# Проповедь о православном и пастырях души его, попами именуемыми

Александр Валентинович Ледащёв

Проповедь о православном и пастырях души его, попами именуемыми.

В прошлых "сказах" своих я все больше о брюхе русского лемминга толковал, оно доходчивее и очевиднее. А теперича поведу речь о его душе. А вернее сказать, об оной души пастырях.

Кто на Руси, опосля Крещения, взялся души мирские пасти, ведомо всем. Святые отцы, а в просторечии, те, кто с народишком непосредственную связь имел и души их, значит, пас, попы.

Народ русский завсегда к попам мирволил, относился с большим уважением, называл породой жеребячьей, сиводушьей, колуханами долгогривыми и безобидные поговорки про них сочинял, навроде вот этой, что первая на ум пришла: "А поповская порода на чужое добро завистлива, за чужим угощеньем обосраться рада". А также в сказках поминать не забывал, да и песенок-побасенок на их счет сочинено немало было. Очень всегда русский народ попа своего любил, кликал "батюшками". Ну и попы, натурально, к народу всегда были оченно близки, с рождения и до смерти самой каждую душу сопровождаючи, за грехи укорявшие, за добрые дела хвалившие.

Тут опять, конечно, загадка русского народу, счету им нет - то поп у них "порода жеребячья", алчная, корыстолюбивая и на женский пол падкая, а то "батюшка" и со всеми почти сомнениями своими (за которые лоб не заклеймят) к попу народ шел. С другой-то стороны, идти-то им, собственно говоря, больше особо-то и некуда было, но про то сказ отдельный.

Зря наговаривать не стану, поп попу рознь. Сам видал батюшек, которых "попом" как-то и язык назвать не повернется, но куда чаще попов иного рода.

А вообще, братцы, сказ я этот повести хотел о жалости. О простой жалости человечьей, что и в мое сердце порой стучится. Хотя и редко.

Вся жизнь христианина, каковой ей быть должно, расписана в "Новом Завете", все там предельно ясно, понятно и доступно. И что такое грех, и как отвечать придется, и чем вся эта свистопляска на планете Земля кончится, доходчиво в "Откровении Иоанна Богослова" прописано. А чтобы народ берегов не терял, на самое себя полагаясь в сложном деле христианской жизни, к ним, натурально, приставлены были пастыри. Овечек мирских пасти, вести прямиком на тучные пажити.

Стоит в поселке Боголюбово, что в Суздальском районе Владимирской области, женский монастырь. Дело хорошее. И стоит прямо у дороги его колокольня - высокая и издаля приметная. А известна она в народе больше тем, что в девяностых годах повесилась на самом верху послушница монастыря. Грех незамолимый, а причина простая - заставляли девушку, что прибыла издалека откуда-то, ходить на панель. Чуть опосля хотели на его территории сауну ставить, но вот поставили или нет, точно не скажу, но идея такая озвучена была. О ту пору новость эта как-то не прогремела, не до того в девяностые было, да и попов, надо сказать, слегка опасались, одному знакомому моему в то смутное время некий поп предлагал с должника нерадивого крупный долг выбить. А что нерадивый должник в Германии спасался, нимало попа не смутило. Но процент запросил такой, что не сговорились они.

О ту же пору епископом в одной такой епархии, была попытка предпринята, весьма своевременная, о чем выше писал. Попытался он подчиненных своих ввести в рамки церковные, с мирскими, а тем паче, криминальными и обогащению способствующим делами, не связанными. А в ответ, дело кулуарное, конечно, посулили батюшки епископу "братву" прислать, если в дела их, что вне церкви, лезть не перестанет. Само собой, широкой огласки делу не было, оно и понятно, такой сор из избы мести - юродивым надо быть. Это так, в качества примера и факта.

Что есмь поп, братие? Или, во всяком случае, каким должно быть попу? Это, в русского лемминга, представлении, дородный, в летах, мужчина, в бороде во всю грудь, рясе, клобуке и с крестом на груди. А должен он, о чем задумываться русским вечно недосуг, помимо статей завидных, являть собой абсолютный пример христианских добродетелей. Во всем. Непросто, понятно, ой, как непросто, ан надо. Или неча в попах делать. Это ж насколько надо рисковым человеком быть и циничным, чтобы в попы податься устранения от мирских тревог и обогащения для?

Понятное дело, что попроще тем попам, вроде того, с которым дружок мой в больнице познакомился. А попал туда пастырь, да не простой поп, а монастырский, то есть, по идее, образцовый поп, следующим образом. Сказ свой батюшка начал незатейливо, по-простецки: "Выхожу я из "Ветерка...". А "Ветерок" у нас, чтоб вы знали, забегаловка привокзальная, то есть, откуда батюшка при всем параде вышел, а пред тем взошел, представляете. А шел он с похорон, уже, по его словам, изрядно поддавши, в "Ветерке", плоти слабой поддавшись, накушался уже должным образом и, на выходе, разъехались ноженьки и пал батюшка головой об грунт. Народ сердобольный, попа павшего завидя, вызвал "скорую помощь", свезли батюшку в "Красный крест". Через пару дней батюшка там накидался так, что вопиял на весь свет белый, что отказывается от церкви и идет в мир. Кое-как его дружок мой урезонил и уговорил церкви не покидать, с тем батюшка и уснул. А на вопрос, что ему, в организации его, будет, отвечал поп спокойно, бестрепетно: "Отмолю как-нибудь. От служб отлучат на время, на проходную посадят, да, в общем, невелика беда. А ты, сын мой, рек поп дружку моему, как выпишешься, заходи ко мне туда в гости. С водкой и с бабами". Вот вам, братие, и весь сказ.

Нет, лемминг ты мой русский, я не жареные факты собираю, специально беру, что постарее, для сказа оно в самый раз, а за жареным пущай щелкоперы бегают. Вопрос простой у меня, грешного - с такого попа мирянину пример брать? А почему бы и нет, коль сей поп со своим житием тако ко народу близок? Ответа вопрос не требует, а имеет он отношение к жалости, о коей я упоминал и о которой чуть позже речь поведу.

О "мерседесных" попах говорить не стану, уже оскомину набили. Предвижу, что и с остальным уже оскомина, и что хороших попов не перечесть, да речь моя, повторю, не о том. Ты, лемминг мой, терпением слегка запасись, о жалости речь пойдет чуток опосля.

А сейчас о часах, что с руки чудесным образом исчезли, да на столе отражаться остались, речь пойдет. Весь интернет тогда этим пестрел, надоело всем это смаковать до смерти - какие часы многотысячные на руке патриарха нашего, Кирилла, были, как потом исчезли с фото, да на столе в отражении остались, а потом и там пропали - надоело. Меня в нем, кроме того подвига, что он на себя весь позор церковный принял, с акцизами да льготами, табачным митрополитом ставши с легкой руки какого-то журналиста, иное заботит. И даже не столько его стремление к единению с католиками и прочими, которых в русских церковных трудах еретиками зовут, и общаться с ними не велят - по церковному, кстати, уставу, грозит такое дело отлучением. Что-то вдруг вспомнилось мне из фильма выражение: "Да кто же его посадит - он же памятник!". Вот и патриарха особо-то не отлучишь. Интересно мне другое. Каждый раз, как я его кортеж вижу, которому и президентский позавидует, приходит мне, братие, крамольная вещь в голову. А верует ли патриарх наш в Бога и в защиту Его, если с такой оравой по своей же земле ездит? Кого же он так, бедный, убоялся-то, а главное, почему? В конце концов, жизнь человеческая, прахотная, хоть даже и патриарха, дело, по сравнению с душой бессмертной, вторичное. Простой вопрос, братцы. Совсем простой. А вот и ответ. В Сербии был патриарх, Царство ему Небесное, Павел. С ним, поди, тоже фотки видали? Ходил себе в черной рясе с клобуком, да посошком, пешком, да на городском транспорте, сам себе обувку чинил и ни пожертвований не принимал, ни подарков. В Сербии, особенно в те же девяностые, поопаснее было, чем у нас. Тут тебе и война, и хорваты, и мусульмане, в общем, думаю, желающих его убить, хватило бы. А он не боялся. Значит, и в Бога верил, и в защиту его, что и обрел. А наш почему не так? Почему, вместо примера нестяжательства, такая броская реклама богатой мирской жизни? Как там, в Библии? "Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в царствие небесное". Коротко и ясно. Это даже не просьба и не совет. Это, для любого попа, хоть для главпопа всея Руси, хоть для самого, что ни на есть, захудалого попа из глухомани какой, прямой указ. Приказ. А нашего патриарха он, видать, не касается. Да и не его одного.

Вот только не надо, лемминг, о человеческой слабости, о вопросах престижа (перед кем? Перед мирянами, что ли?), о традициях (чьих? Кем и для чего заведенных?!) и о прочем. Идеала я взыскую, братие. Примера. Верного и в вере твердого. А уж коли в попы идти с целью пожить хорошо, то в Бога одновременно верить нельзя - не получится. Голова такой двойственности не выдержит. А если выдержит, то о вере говорить, пожалуй, что и рановато. А вот о цинизме и лицемерии - в самый раз.

Да, братец ты мой лемминг, максималист я. Да, требую я от попов житья скромного, трудного, сложного, с одолением соблазнов мирских да искушений бесовских. Да и не я этого требую. Бог этого от пастырей требует.

А у пастырей на сей предмет свое представление. Было мне как-то на душе тягостно, пошел я с другом в собор, самый большой во всем городе. Днем пришли, ни экскурсий там не было о ту пору, ничего. И заперт он был изнутри. Худо мне было настолько, что, обнаглевши, стучать я стал, думал войти, свечей поставить, да и идти своей дорогой. Открыла нам дверь какая-то старица, что вечно при церквах обретаются и молвила, что у них перерыв на обед, с чем велела идти вон и дверку сызнова заперла. И стою я, братие, перед собором, да мыслю. Ну, ладно, я. Я, как-никак, не в полном горе и беде, стерплю, хоть и тяжко было, повторю. А вот ну, как у меня в одном кармане мыло, в другом вервие, напоследок в церковь побежал, может, наставят на путь-то, может, присоветуют отцы духовные что такого, отчего легче дышаться мне станет, и греха смертного не сотворю? И попадаю я, с мылом и веревкой, на обед. В соборе. Где мое, по всем правилам, место спасения. Утешения. Вразумления. Ан нет, милок. Обед. Вешайся.

В том же соборе какого-то служителя я чуть пострадавшим за веру не сделал. Подлез я, грешный, под канатик, которым рака со святым моим от народа огорожена, что, в общем, тоже дело странное, ну, да ладно. Кому бы от того моего пролезания убыло, коли в церкви не было никого?! Тут набежал на меня некто, иначе не скажешь. Бороды нет, волос по плечи нет, креста на груди нет, только значок к рясе приколот, крестик. Навроде, как адвентисты носят, или баптисты. Зашипел на меня, аки змий, плечи расправил, речь повел гордую, да смелую и повелел с ним из церкви святой на улицу идти. И тако мне, лемминг, горько на душе стало, что совсем я почти озверел. Вот тебе, думаю, и приложился к раке, что из церкви какое-то существо загадочное вывело. Ну, думаю, если в том же тоне продолжишь - будет твоя фамилия "горе", а имя - "беда". Ан нет. Спас его Господь. Подувял гонитель мой, на воздухе, посвежел, в ум вошел и попытался мне о соблазне речь повести. Кого я мог ввести в соблазн в пустой церкви? Это раз. К раке приложиться, даже если бы не пуста церковь была, тоже соблазн, что ли?! Ан нет, братцы. Соблазн, что я под канатик пролез. А что меня на то сподвигло, его, братие, не волновало ни капельки. Не тронул я его и с тем прочь пошел.

Вот с тех двух историй в том соборе меня и видали. И сколько раз слышал, что переставали люди в церковь ходить, к нерадивому пастырю угодивши. А подчас все еще проще - чтоб паству привлечь, и венчают, кого ни попадя, и разводят даже. Так приятелю моему сюрприз в епархии его преподнесли, что разведен он с венчаной женой своей по ее требованию, бо он человек плохой и много, чего еще жена его наговорила. А был он постоянным прихожанином, оглашен был, крещен, само собой, постов держался да венчался, но - развенчали, его не вызываючи и не спросясь. Учитывая то, что развода церковь вообще не дает, разве что в самокрайнем случае. И то не допросишься. От така от, лемминг мой, история с ним вышла. Мучил его вопрос простой: "Как?!", а ответ был один токмо: "А вот так".

Что, лемминг ты мой, скажешь, слишком уж гротескно? Ан нет. Обычное дело. О попах таких и прочих служителях писать можно долго, эта тема больная со времен Крещения Руси, о них еще Булгаков-писатель в "Белой гвардии" сказал просто: "Срам, а не попы". А на вопрос человека Жилина к Господу, что же он их не уволит, отвечал Господь, по словам Булгакова: "Жалко, Жилин".

Вот и мне жалко. И добрались мы, наконец, через тернии проблем поповых, к жалости, которая меня и писать-то третий "Сказ" и сподвигла. Если я, человек грешный, в виде нынешнем, ну, никак, полагаю, на Царствие Небесное претендовать не могу, грехов у меня несчитано, не хвалюсь, а по факту, так мне на том свете достанется. Все верно. Я согласен с этим. Как мне жить было Господом велено и как я это сделал - мой грех, мой и ответ. Но мне страшно, братие, представить, каково отвечать придется на Страшном Суде митрополитам табашным, попам мерседесным, растлителям чад своих духовных и преступникам в рясах. И тут я уже не шучу. Если я, паршивая овца, которую в стадо загнать надо, то пастырь должен быть зело умел для сего действа. Настоящим должен быть, а не просто нацепил тулуп пастуший, кнут взял и в чисто поле. У такого все стадо разбежится по нивам, да пажитям. Где конец свой, грешный, конечно, и сыщет. От которого конца нас, овец заблудших, пастырь и должен был, живота не щадя, отводить.

И не суть важно, братие, что проблемы во всех церквях есть с начала времен. Про походы крестовые, да инквизицию, да прочее говорить сейчас не станем. Говорим о том, о чем есть.

А ты, лемминг мой, челом в пол, "грешен, батюшка", да и домой. Вот и все. Есть у тебя, чем головушку-то занять, есть. В стране этой завсегда леммингу предоставлен весь спектр забот о дне сегодняшнем, не то, что завтрашнем каком. А ты выбери, милок, минут пять, да и подумай. Кто тебя, кто душу твою единственную, окромя тебя, естественно, спасает, спасает ли, на что он сам похож и кем вся Церковь нынче руководствуется. К мощам-то стоять в очереди, да к иконам чудотворным прикладываться дело нужное, ничуть не иронизирую. Но тебя, лемминга грешного, да и меня, шута злого, к Царствию Небесному вести должен пастырь. А не тот поп, о котором я в начале сказа в поговорке упомянул.

Жалко мне их, братие. Если уж овцам кнута не миновать, то о пастырях нерадивых, сребролюбивых, лицемерных да неверующих, и помыслить боязно.