Lanskih Lira: другие произведения.

"..Und wir tanzten"

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В VI итерациях.NC!!
    Юстас Хейвуд - известный адвокат в провинциальном городишке в Восточном Йоркшире. Его дела спорятся, а сделки с совестью и Фемидой лишь прибыльное ремесло, лишенное и малой толики чести и порядочности. Но успех и внешний лоск молодого адвоката с легкостью позволяют ему скрывать от общественности чудовищную правду: смерть - его единственная и истинная религия. На одном из приемов Юстас знакомится с племянницей мэра, Аделайн Торнби, и с этого момента в его жизни начинают происходить события, которые непременно грозят обернуться катастрофой для них обоих.
    Ost
    ASP - Und wir tanzten-Ungeschickte Liebesbriefe
    Abney Park - Love
    Les Friction - Dark Matter
    Les Friction - World On Fire

"Необходимость на грани фетиша.

Любопытный вид игры"

Добрый вечер, дорогой друг.

Разумеется, за вашим окном может оказаться совсем не вечер, да и друзьями мы можем вовсе не стать, но я полагаю приветствие своим долгом. В любом случае нам предстоит скоротать вместе некоторое время, и знакомство стоит начать располагающе к мирной беседе.

Итак, за моим окном сегодня 21 ноября 1872 года, мы находимся в небольшом городишке под названием Бридлингтон, расположенном в Восточном Йоркшире на берегу Северного Моря. Что такое Бридлингтон, спросите вы? В зимние месяцы это забытое богом место, и если бы вы избрали целью своего маршрута Бридлингтон, я без лишней драмы советовал вам бежать отсюда как можно дальше. Паровозы в городке останавливаются редко, но в наших местах вы без препятствий сможете отыскать конный экипаж, и возница доставит вас в любую точку Бридлингтона.

Город находится на расстоянии мили от берега, и, по моему разумению, наличие выхода к морю могло бы обеспечить ему процветание. Но Бридлингтон, сколько я себя помню, всегда оставался мелким рыбным портом, а город за порогом моего дома - это тесные, грязные улочки, застроенные неприглядными домишками и кишащие хмурыми людьми, такими же, как их аскетичные деревянные клетки. Но прошу простить, я немного увлекся и, кажется, забыл представиться.

Мое имя Юстас Хейвуд. Я являюсь владельцем небольшой, но достаточно именитой юридической конторы "Haywood & Cooper, Ltd.", расположенной неподалеку от перекрестка Квинсгейт и Сент-Джон стрит. Контора досталась мне по наследству от отца. Мы, европейцы, так любим семейный бизнес...

Несмотря на то, что название подразумевает наличие еще одного действующего лица, я не был бы мастером своего нехитрого ремесла, не обеспечив себе уверенные позиции. Правовое поле пестрит возможностями, главное - уразуметь степень дозволенности, а остальное бюрократическая машина сделает за тебя. А посему Эрнест Купер боле не представляет для меня интереса. Пополнив мою коллекцию историй, он остался лишь воспоминанием в виде белых букв на дверной вывеске и безликой фамилией на оттиске печати. Но мне не стоит утомлять дорогого читателя нудными рассказами о суетной жизни адвоката, скажу лишь, что сделка с собственной совестью во многом облегчает жизнь.

А уж для своей совести я сумел отыскать разменную монету.

Как я упоминал ранее, Бридлингтон - небольшой город. И вести разносятся здесь быстрее, чем вы успеете чихнуть и достать из кармана носовой платок. На другом конце города уже будут знать, что некий джентльмен не здоров и справиться в ближайшее время об его здоровье крайне необходимо, наведавшись с визитом вежливости. В особенности, если этот джентльмен прежде оказывал услуги кулуарного толка и рылся в вашем грязном белье. А я повидал его столько, что мои вежливые визитеры, скорее всего, с сочувствующей улыбкой желали бы мне поскорее преставиться от тяжелого недуга, чтобы я унес их дурно пахнущие тайны в могилу.

К слову, сегодня мне предстоял как раз один из подобных вечеров в доме давнего друга моего отца, а теперь и моего близкого знакомца - Трэвиса Марлоу. Позавчера я получил приглашение, в котором значилось, что мне надлежит прибыть двадцать первого ноября к нему домой, где состоится встреча по случаю его повышения по службе. На прошлой неделе Трэвис был избран мэром нашего провинциального городка, и я, разумеется, обязан пожелать ему успеха на его новом поприще.

Но вернемся к вечеру 21 ноября 1872 года.

Я позволил себе незамысловатое лирическое отступление, дабы познакомить моего читателя с местом, где начиналась моя история. А теперь, позвольте мне провести вас дорогой событий, необратимо изменивших мою жизнь. Событий, превративших пресловутую сделку с совестью в мой личный контракт с Дьяволом.


Итерация I

Миссис Трэвис Марлоу была веселой дурнушкой, однако считала себя светской дамой. Как и полагалось в негласных дамских правилах, миссис Марлоу приветливо улыбались, восторгаясь дороговизной ее туалетов, однако стоило супруге новоиспеченного мэра Бридлингтона отвернуться, как ее подруги в мгновение ока из весело щебечущих пташек превращались в язвительных мегер. А особенно желчные леди явно обладали способностью обращать в камень взглядом!

Право, даже издалека наблюдать за ними было опасно...

- Хейвуд! - Услышал я позади знакомый бодрый голос. Подхватив с подноса пробегавшего мимо официанта бокал шампанского, я обернулся, чтобы встретиться, едва не лицом к лицу, с моим давним другом - Гамильтоном Греем.

Гамильтон, в моем понимании, являлся одним из чудеснейших представителей своей древней профессии, к которым, увы, люди попадают слишком поздно. Я бы назвал его Моцартом мортуария, поскольку считал Грея поистине виртуозом своего дела. Несмотря на зловещую самодеятельность, он в равной степени был приветлив как с живыми людьми, так и с теми, кто уже порядком поостыл и окоченел, лежа на металлических столах городского морга с биркой на ноге. Общение с покойниками нисколько не отразилось на его душевном здравии, даже напротив вселяло в Гамильтона Грея некий экзистенциальный оптимизм.

- Давненько ты не заглядывал ко мне, - Гамильтон улыбнулся, дружески пожимая мою руку. - Все больше затягивает тебя мир исков и сделок... Бумажная трясина.

- За то, что я тону в этой бумажной трясине, неплохо платят. - Я понимающе улыбнулся ему в ответ, пригубив бокал, - но твоих клиентов по моей части становится все меньше, этому стоит порадоваться!

- Вот они, чертовы пройдохи! - Подле нас возник невысокий, тучный джентльмен с круглым лицом и пышными седыми усами, пытливо вздернутыми вверх. Он по-отечески добро хлопнул меня по плечу и расплылся в улыбке, отчего его и без того узкие мышиные глазки превратились в щелочки.

- Наш виновник торжества, - я в вежливом почтении склонил голову, приветствуя нового градоначальника, но Трэвис лишь довольно отмахнулся пухлой рукой.

- Вас можно поздравить, мистер Марлоу, - Гамильтон сделал глоток из своего бокала, - уверен, в вашу смену Бридлингтон сможет спать спокойно.

- Полно! Этот захудалый городишко не проснется, даже если муштровать королевскую гвардию перед ратушей! Ах, черт с ним, с Бридлингтоном, сегодня вечером, - Трэвис вцепился пальцами в атласный лацкан сюртука темного торфяного цвета, - отдыхайте и веселитесь, молодежь! Пожалуй, - мэр окинул гостиную внимательным взглядом, ища кого-то среди гостей, - я вас еще не представил... Долг заботливого дядюшки обязывает, сами понимаете. Моя племянница, мисс Торнби, прибыла из Лондона вчера вечером.

Я проследил направление его взгляда и заметил у камина невысокую, довольно хрупкую, но миловидную девушку. Светлые русые волосы были убраны в несложную прическу, и локонами струились по ее обнаженным плечам. Когда Марлоу окликнул племянницу, та обернулась, и я различил приятные черты ее лица с выразительными серыми глазами. Девушка улыбнулась своему дяде и, что-то сказав дочери шефа полиции, с которой беседовала ранее, направилась к нам.

Невольно мой взгляд метнулся к ее правой руке. Должно быть, моя ухмылка вышла непристойно заметной, потому что белокурая красавица в сомнении остановилась позади своего дяди.

- Аделайн, позволь представить сих достопочтенных джентльменов, - Марлоу гордо выпятил грудь и шумно втянул носом воздух, - это сын Герберта Хейвуда, Юстас, - он указал в мою сторону, и девушка сделала сдержанный книксен, - ты должна помнить его, мой старый друг. Он вел дела нашей семьи... Невосполнимая утрата для Бридлингтона. Кхм...

Я не слушал, как старина Трэвис тщетно пытался представить пригляднее деятельность Грея. Чудесным невинным созданиям вроде Аделайн претит нагромождение малопонятных терминов, поэтому бедолагу Гамильтона оставалось только пожалеть. Юная мисс Торнби отвернулась от него спустя пару минут монотонной болтовни своего дядюшки.

- Значит, вы адвокат, мистер Хейвуд, - голос Аделайн раздался совсем близко с моим ухом, когда Трэвис Марлоу присоединился к компании джентльменов из совета, и я невольно вздрогнул. - Продолжаете дело своего отца? Наверное, вам пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить положение?

Я сдержанно улыбнулся, окинув светловолосый колокольчик внимательным взглядом. Аделайн с интересом ожидала моего участия в беседе, а я лишь, нарочно оттягивая момент ответа, изучал черты ее лица и лениво размышлял, стоит ли игра свеч. Гамильтон хмуро стоял рядом, потягивая шампанское. Но я уже знал, кому из нас двоих было отдано предпочтение, и мне положение вещей виделось немного затруднительным.

- У меня была обширная практика, пока конторой заправлял мой отец. - Когда я склонился к лицу Аделайн, наблюдая за ее реакцией, девушка невольно замерла, - мне не пришлось начинать все с нуля. Видите ли, мисс Торнби, - я нескромно улыбнулся, но так, чтобы заметить это могла лишь Аделайн, - в отличие от многих наших коллег, моя семья умеет грамотно зарабатывать.

- А еще скромно превозносить собственные успехи... - хмыкнул Гамильтон.

Я знал, что завладел ее вниманием безраздельно. Златовласый колокольчик, как я назвал Аделайн про себя, не сводила с меня любопытствующих глаз. Несколько раз за вечер я нарочно ловил ее смущенный взгляд, пока мой друг не отметил недовольство мистера Марлоу.

Аделайн было не больше двадцати. Об этом призывно и затаенно нашептывали мне нежные черты ее хрупкого силуэта. Бело-лазурное шифоновое платье делало Аделайн похожей на глоток свежего воздуха в летний день. Не было смысла отрицать, я невольно увлекся ей. Возможно, виной тому были давно опостылевшие мне постные лица дочек завсегдатаев местных светских приемов, частенько норовивших урвать для них удачную партию. А быть может, я позволил себе выпить лишнего, поскольку Аделайн Торнби едва ли отвечала моим трезвым предпочтениям.

- Как давно ты садился за рояль? - Поинтересовался я у Гамильтона, когда тот дошел до кондиции ближе к полуночи.

- Что ты задумал?

- Сыграй для меня, - я подбадривающе хлопнул приятеля по плечу, и пока он пытался осмыслить мою просьбу, направился в холл, чтобы отыскать Аделайн.

- Ты спятил? Я не отличу сейчас бемоль от диеза...

Вялое возмущение Грея потонуло в гуле голосов. Казалось, гостей прибыло. Мне приходилось едва ли не проталкиваться между снующими то тут, то там людьми; внутри дома стало тесновато.

Тщетно обыскав холл, я не обнаружил Аделайн даже в малой гостиной. Остановившись на пороге, я вновь оглядел людей вокруг, и на этот раз удача мне улыбнулась.

Аделайн о чем-то беседовала с Фредериком Лешером. И судя по ее равнодушному виду, я мог не беспокоиться насчет того, что златовласый колокольчик окажется ветреной кокеткой, привыкшей блистать на столичных приемах в окружении богемных лондонских щеголей.

Но расплавленное серебро ее глаз сегодня играло со мной злую шутку...

- Хейвуд. - Пресно отметил мое появление Лешер, когда я оказался подле них.

Знаете, бывают такие лица, которые вопиюще требуют, чтобы к ним хорошенько приложились. Лицо Фредерика Лешера относилось именно к этой категории человеческих физиономий. И не будь я скован по рукам и ногам внушительным списком своих клиентов, то непременно бы поддался желаниям и придал его холеному облику толику первобытного очарования.

- Я тоже рад тебя видеть, Лешер. Смотрю, ты как всегда весел и приветлив. - Я нарочито небрежно вскинул голову, снисходительно улыбаясь, - кажется, ты уморил мисс Торнби своим занудством... К твоему счастью, воспитание не позволяет ей сказать об этом прямо.

Аделайн отвернулась, легко прикрыв рот рукой, и попыталась скрыть улыбку. Окрыленный ее вниманием, я уже не мог остановиться:

- Позвольте ненадолго украсть вас, мисс Торнби? Мой друг намеревается усладить слух гостей игрой на рояле... - меня понесло, я чувствовал, что мой собственный язык взбунтовался и несет нечто невообразимое, игнорируя голос разума.

- Ваш друг? Мистер Грей?

- Верно. Прежде он весьма неплохо управлялся с инструментом. В общем-то, с любым инструментом... - поймав недоумевающий взгляд Лешера, я решил уточнить, - рояль или скальпель - не имеет значения.

Аделайн лучисто засмеялась и спустя мгновение деланного раздумья согласно кивнула, позволив мне увести ее в просторную бальную залу.

Когда мы пробирались сквозь толпу, я почувствовал, как она легко, будто спрашивая разрешения, ухватилась за мой рукав. Не знаю, что заставило меня ответить и сделать то, что я сделал, но Аделайн следовала за мной достаточно близко, чтобы я смог незаметно для присутствующих найти ее руку совсем не в безобидном жесте. О времена, о нравы, как говорится... Невозможно открыто оказывать знаки внимания в свете, чтобы это впоследствии не обернулось гневными причитаниями крикливых матушек об опороченной чести и достоинстве очередной наивной девицы. Но к счастью старик Марлоу не успел заметить мою вольность, а посему кощунственный акт остался для меня безнаказанным.

Как я и думал, Гамильтон ожидал моего возвращения. Приметив в моем обществе Аделайн, он нахмурился, но препятствовать воплощению задуманного мной не стал. Он подошел к роялю и свободно обратился к присутствующим:

- Друзья мои, - Грей нетвердо стоял на ногах, но его обаяние привычно подкупало. Он умел привлекать внимание людей, несмотря на то, что большую часть своего времени проводил среди покойников, а они, как повелось, не слишком уж разговорчивые.

- Прошу минуточку внимания. Давненько я не делал этого... Кхм... Мистер Марлоу, если позволите, я хотел бы сыграть кое-что из последнего, написанного мной. Вечер удался на славу, и я убежден, что выразить вам благодарность является моим долгом.

- Разумеется, - Трэвис приглашающим жестом указал на рояль, и в зале зазвучали требовательные аплодисменты. - Прошу, Гамильтон. Музыканты в твоем распоряжении.

Гамильтон опустился на банкетку. Присутствующие в зале гости в ожидании затаили дыхание, когда его тонкие - хирургически стерильные - пальцы коснулись белых клавиш. Инструмент издал затаенный звук, легкий, почти невесомый, как вдруг, на краткий миг, звучание оборвалось. Грей едва заметно кивнул мне, и я расценил его жест как сигнал.

- Вы позволите?.. - Скользнув рукой по спине Аделайн, я аккуратно, но довольно настойчиво увлек ее за собой, пресекая малейшую возможность отказа.

Гамильтон вновь начал играть, и люди вокруг нас расступились, позволив нам остаться вдвоем посреди светлой бальной залы. И к собственному удовольствию я обнаружил, что моя партнерша пребывала в смятении, вероятно, смутившись неожиданной близостью между нами.

К мягким переливам звуков рояля присоединилась плачущая скрипка.

- Вы опасный человек, мистер Хейвуд... - произнесла Аделайн, и я ощутил, как дрогнула ее рука на моем плече.

- Отчего же? Невинный танец под аккомпанемент моего друга заставил вас усомниться в безобидности моих намерений?

- Пусть мы знакомы всего несколько часов, но когда вы находитесь так близко, мне становится не по себе. А я привыкла доверять своим ощущениям.

Я невольно улыбнулся. Что могла знать о подобном милая девушка из светлой золоченой клетки, вроде нее?

- И сколько бы я не пыталась, мне не удается вас разгадать.

- Быть может, не стоит пытаться отгадывать непосильные для вашего понимания тайны, мисс Торнби? Как подсказывает мой опыт, люди редко хранят в закоулках своей души что-то достойное.

- Вы сейчас оскорбили меня?..

- Как я мог?

Глаза цвета расплавленного серебра безжалостно меня терзали. Неужели они видели меня насквозь? По силам ли юной девчонке сложить воедино головоломку?

Впервые меня охватил ужас! Что она могла обнаружить, случайно петляя в коридорах моей души в поисках ответов на свои вопросы? И все же, какая-то часть меня, из бесстыдного и эгоистичного любопытства, желала дать ей ответы и посмотреть, что из того получится.

Мы кружились в медленном вальсе, и я был убежден, что приглушенные перешептывания, доносившиеся со всех сторон, грозили мне жестокой расправой при любом удобном случае. Они удивлены? Оказывается, меня может заинтересовать женщина.

Вопреки впечатлению, которое могло сложиться у моего дорогого читателя, я непримиримо разборчив. В моем возрасте преобладающее большинство знакомых и приятелей уже давно обзавелись семьями, я же, по моему сугубо личному убеждению, не был готов растратить свою жизнь на непривлекательного для меня человека даже ради того, чтобы приумножить свои активы. И как следствие, часто становился предметом провинциальных светских сплетен и пересудов. Вам знакома великая мощь провинциальных сплетен?.. Очень надеюсь, что нет.

Гамильтон перестал играть, и мы остановились в центре залы. Я не торопился выпускать Аделайн из объятий, но и она не спешила выпорхнуть прочь. Я позволил себе беззастенчиво улыбнуться, чувствуя, как трепетно вздымается ее грудь. Шифон приятно холодил пальцы, позволяя моим рукам ненавязчиво скользить в нужном мне направлении ее тела, и впервые мне не хотелось знать, что скрывалось под этими переливами лазурно-серебристой ткани. Разумеется, подсознательно я того желал, но в привычном понимании доступности - не хотел.

Настойчивые аплодисменты Трэвиса Марлоу привели меня в чувства. Нехотя, но зал подхватил его намерение сгладить щекотливую ситуацию, и Аделайн, в смущении, резко отстранилась. Предвосхитив действия девушки, я не позволил ей сразу высвободить руку и вновь заставил приблизиться.

- Что вы делаете? - Аделайн улыбалась аплодисментам, но я видел ее тревогу.

- Как сильно вы способны увлечься, в попытке отыскать ответы?

- Что? Вы ставите меня в неловкое положение...

- Продолжайте улыбаться, и никто не заметит. - Внутри меня зародилось приятное чувство предвкушения долгой и захватывающей игры. Что-то подсказывало мне, будто девушка, позволившая держать ее руку посреди многолюдного зала, принимала негласные правила. Напоминание о приличиях прозвучало из ее уст лишь дежурным предупреждением, но никак не обеспокоенностью осуждающей молвой.

И эта затаенная дерзость распаляла во мне нездоровый интерес.


Итерация II

Иногда внутренний голос стоит слушать только ради того, чтобы попасть в некий тайный кармический круговорот вселенной. Я глубоко убежден: наши души способны находить друг друга спустя века, и если между людьми существует незримая нить, она непременно свяжет их судьбы вновь. Свои люди узнаются с полувзгляда.

К слову, моего давнего друга - Гамильтона Грея, я всегда считал одним из таковых людей. Могла ли наша с ним дружба оказаться неким искуплением кармы? Я вполне допускаю, что в прошлой жизни Грей служил палачом у какого-нибудь влиятельного лорда и, казнив меня, был живьем сожран беспросветными муками совести. А теперь мы переродились и стали душевными друзьями...

Почему я полагаю палачом именно его? Потому что искренне добродушные люди подобны неграненому алмазу, им предопределено родиться с одухотворенной печалью на челе.

По моим подсчетам шел третий час ночи. Я и мой друг коротали время в морге, расположенном неподалеку от Бессингби Хилл. Под кабинетом Грея, в просторных подвалах находились секционные, но я был готов поклясться, что временами слышал доносившиеся оттуда разговоры.

Мысли беспорядочно роились у меня в голове. Но, несмотря на позднее время, я совершенно не чувствовал усталости.

- Юст, - голос Гамильтона прозвучал откуда-то издалека, - мне кажется, я на грани просветленного открытия...

Грей развалился в кресле за своим рабочим столом и, не моргая, рассматривал лепнину на потолке. Или я думал, что он рассматривал потолок, потому что перед глазами моего друга вполне могли оживать самые беспорядочные мыслеформы.

Вокруг него валялись груды потрепанных книг по медицине, схемы и рисунки. Внушительных размеров шкаф был заставлен колбами и пробирками, в которых плескалось что-то не известное мне, но довольно сомнительно вида. В углу, наблюдая за нами с широкой улыбкой, стоял человеческий скелет в помятом цилиндре. Повинуясь безумной задумке моего друга, скелет сжимал в костлявой руке монокль. И я невольно старался избегать взгляда его пустых глазниц...

- А я думаю, ты немного переборщил...

Гамильтон умолчал, откуда он сумел достать свой "расширитель сознания", произрастающий в Перуанских Андах, но я и не особо настаивал. Сейчас меня гораздо больше увлекал уплотненный в калейдоскопе движимых частиц воздух в кабинете моего друга, чем далекие истории об индейцах из-за океана. И наблюдая за их упорядоченным танцем соединений, я ощущал - попеременно, как гнетущую тоску сменяла беспричинная радость и наоборот.

Меня неотвратимо охватывало деятельное возбуждение.

Я попытался сфокусировать взгляд.

Грей был моим другом на протяжении многих лет. И, оставляя его в кабинете в компании зверо-мыслеформ, я не забыл запереть дверь на ключ, чтобы он ненароком не отправился меня искать. То, о чем мой друг не узнает, ему не повредит.

Кроме нас в морге никого не было. Я знал, что на верхних этажах, в больничных палатах, находились люди, но они едва ли могли меня побеспокоить в столь поздний час. Действие пейота усиливалось, и я чувствовал, как каждый мой шаг отдается в теле мелкой судорогой. А меж тем, уплотненный воздух вокруг начинал приобретать замысловатые, неожиданно яркие и объемные очертания. Ориентироваться в пространстве становилось все труднее, поэтому я двигался по стенке. Из-за тусклого освещения и без того вытянутый в моем сознании коридор казался мне чудовищно длинным. Но мною двигал инстинкт, и я упрямо следовал за ним к дальней двери.

Быть может, на пороге сумрачного подвала мне следовало остановиться и, пользуясь случаем просветления, осознать тлетворность потакания богомерзким желаниям, вспомнить, что я - довольно известный и уважаемый адвокат, и моя репутация может быть безвозвратно испорчена, если люди прознают о моих небезобидных увлечениях. И не только репутация...

Наверное, я должен был это обдумать, но мускусный запах тлена и бальзама доводил меня до дрожи исступления.

Воображение рисовало в моей голове бесстыдные фантазии о том, что я могу сделать с моими безмолвными друзьями. Никто из них не будет против, если я увижу их обнаженными, никто не запретит мне, ссылаясь на аскетичные и лживые нормы религиозной морали, воплотить в жизнь мои самые смелые желания. Я был готов выть от болезненного вожделения, когда передо мной, на металлическом столе, раскрылся невинный цветок, посмертно жаждущий ласки и любви.

Добро пожаловать в мой мир.

Я всегда знал, что был красив. Еще в детстве я отличался от своих неказистых и угловатых сверстников, а в юности, вопреки моим страхам, тело приобрело андрогинные черты. Я мог часами разглядывать собственное отражение в зеркале, касаясь тонкими пальцами бледной кожи, следуя за паутинкой вен к острым плечам или узким худым бедрам. Я беззаветно любил свое тело, и малейшие изменения воспринимались мной крайне болезненно. Разумеется, к двадцати семи годам я смирился с тем, что черты моего лица огрубели, а юношескую изнеженность давно сменили щетина и понимание того, что мне следует взглянуть на возраст иначе.

Должно быть, вы подумали, о том, что я, в некотором роде, неполноценен и трудности с прекрасным полом заставили меня ступить на тернистый путь богохульных удовольствий. Но нет, моя профессия и статус семьи позволяли мне выглядеть респектабельно в глазах женщин, и очень скоро пришло пресыщение. Меня слишком рано разочаровывала их ограниченность, их одинаковая уродливая испорченность.

Несмотря на свою разборчивость, после каждой из них я чувствовал себя грязным. А со временем я начал практиковать связывание, чтобы их ищущие влажные руки не касались меня вовсе. Для меня это было необходимостью на грани фетиша, для них - любопытным видом игры.

Думаю, вы уже поняли, чем меня привлекают мои неподвижные, молчаливые любовники? Каждый из них уже слишком мертв, чтобы испачкать мое тело. Покойник - это символ чистоты, поскольку, умирая, смрадное человеческое тело высвобождает душу.

Понаблюдав за ними, вы сможете увидеть, как их лица вытягиваются, становятся гладкими, будто омолаживаясь до состояния детской невинности. Их лица одинаково умиротворенные; они не требуют и не указывают, что мне нужно делать, я могу не беспокоиться об их удовольствии. Мне достаточно чувства их беспрекословного подчинения и молчаливого преклонения. Застывшие во времени, они прекрасны и подобны хладным мраморным ангелам. Конечно, понятие "застывший во времени" для каждого из них свое, но в большинстве случаев мне хватает пары часов, чтобы утолить ненасытную жажду причащения к прекрасному, пылающую ледяным огнем внутри меня.

Я лежал на холодном столе и руки мои лениво ласкали внутреннюю сторону бедра юной женщины, скользя вверх по впалому животу и обратно. Ее горло ровной полосой рассек еще один алый рот, но на мертвенно-бледной изящной шее рана не выглядела безобразной. От волос моей новой знакомой исходил едва ощутимый, тонкий аромат шалфея и ванили, и, судя по отсутствию очевидного запаха гниения плоти, Беатрис Флемминг, как поведала мне бирка, почтила своим присутствием скорбную обитель мрака и металлических столов сравнительно недавно. Но достаточно для того, чтобы тело вновь обрело необходимую для меня гибкость.

Не имело значения, кто и за что вскрыл горло моей милой Беатрис. Но тот факт, что, находясь сейчас в моих руках, она уже была мертва, казался мне крайне удобным и пробуждал во мне инстинкт падальщика, нашедшего желанную добычу. Разумеется, ритуальный каннибализм не входил в число моих предпочтений, и я не стал бы есть Беатрис Флемминг даже ради того, чтобы навсегда соединиться с ней и воздать дань последнего уважения.

Возможно Грей еще не успел прикоснуться к ней, и после трагичной смерти Беатрис я стану первым и последним мужчиной в ее жизни. Без лишней скромности, Беатрис была счастливицей. Более благодарного и чувственного любовника сложно отыскать при жизни, особенно, если тебя содержат в условиях сомнительной религиозной строгости и запретов. А меж тем, шалфей и ваниль способны рассказать о многом из того, что непорочная Беатрис пыталась похоронить в своей душе.

На моих губах заиграла самозабвенная ухмылка, и я склонился к ее безмятежному лицу. Вдыхая землистый запах мертвой плоти, совершенной и бездвижной, я невольно провел языком по шее Беатрис, оставляя влажную дорожку. Мои пальцы жадно исследовали холодное тело, выискивая затаенные ямки, отмечая плавные изгибы, скользя по тонким рукам, плечам, небольшой девичьей груди. Я чувствовал, что еще немного, и я задохнусь, оглохну от шума собственной крови в ушах.

Невинность бывает одурманивающей.

В ее молчаливом отсутствии мне было хорошо.

Дело близилось к утру, и мне стоило бы поторопиться с завершением прелюдии до того, как оклемается Гамильтон, запертый у себя в кабинете. Я не мог позволить его досадному пробуждению лишить меня удовольствия, о котором я грезил в долгих поисках совершенного - чистого, девственного тела. Как редко встречаются эти удивительные жемчужины в болоте смрада и грязи...

Где-то на задворках моего разомлевшего подсознания все еще билась в ритме сердцебиения запоздалая мысль, что до полудня у меня было назначено несколько встреч. Увы, я не располагал достаточным временем, чтобы слиться с моей непорочной лилией в неторопливом, ленивом соитии и впервые открыть для нее - тактильно - мир сокровенных наслаждений. Поэтому, отринув прочь неуместные мысли о работе, я навалился сверху на мою очаровательную Беатрис и в нетерпении широко раздвинул ей ноги.


Итерация III

- Хочу, чтобы вы живьем закопали этого грязного мошенника! Он должен объявить о банкротстве. Натравите на него налоговиков, в конце концов, Хейвуд!.. С вашими-то связями это не составит большого труда.

Я без особого интереса слушал, как Филлсгейт разорялся по поводу своих конкурентов. А висок то и дело пронзала боль, стоило моему гостю взять в разговоре ноту повыше.

- Я готов платить вам сверхурочные, чтобы вы соизволили, наконец, оторвать задницу от своего чертового кожаного кресла! Боже, Герберт сумел бы поставить тебя на место... Мир его праху... - Джонатан Филлсгейт забормотал себе под нос, и я различил нечто, созвучное с "манерный ублюдок", "беспринципный аферист" и что-то особенно красноречивое о набивании цены на пустом месте.

Возможно, ради встреч с этим человеком мне следовало позаимствовать у моего друга чудодейственных растений, в противном случае я был опасно близок к самому чудовищному фиаско в моей карьере. Филлсгейт оказался зазорно изобретательным по части бредовых идей о нелегальной наживе, и для меня оставалось неразрешимой загадкой, как он умудрялся держаться на своей должности такое продолжительное время. Хотя стоило признать, что не в последнюю очередь он держался благодаря моему отцу, а теперь - моему личному участию.

Откинувшись на спинку обозначенного банкиром кресла, я - снисходительно и терпеливо для моего похмелья - предложил Филлсгейту вернуться на свое место и прекратить расхаживать по моему кабинету.

Я невольно бросил взгляд на часы. Время близилось к обеду.

Джонатан подошел к высокому круглому столику у окна и, не утруждая себя необходимостью справиться о разрешении, от души налил себе виски.

- Необходимо время, чтобы прояснить его платежеспособность в перспективе, - сдержанно заговорил я, когда Джонатан вновь занял кресло напротив и поставил бокал на стол передо мной. - Вам, как никому другому известно, в какую волокиту это выльется. Желаете искусственным путем запустить процедуру банкротства? Ваше право за ваши деньги, но в конце вы только феерично взбрыкнетесь, добавив работы мне и полиции... - я развел руками в миролюбивом жесте, - не в моих интересах идти против вас, мистер Филлсгейт, но в моих силах оградить вас от необдуманных и крайне нездоровых авантюр.

Джонатан Филлсгейт принялся нетерпеливо настукивать пальцами по столу. Он сверлил меня пристальным взглядом, очевидно пытаясь прийти к некоему нетривиальному умозаключению. Но я с вежливым интересом ожидал его ответа и не торопил события, позволяя моим словам осесть в мозгу банкира шелестом купюр. Филлсгейт молча протянул руку и, подняв бокал с виски, коротко кивнул:

- Черт с тобой, Хейвуд... - он залпом осушил бокал и, громко поставив его перед собой, угрожающе сменил тон, - ты все еще мой адвокат, и если ты задумал пойти против меня, я заставлю тебя пожалеть об этом. Я тебя уничтожу. Уничтожу... Ты понял?

Джонатан поднялся и на несколько секунд задержался у моего стола, чтобы я сумел прочувствовать натуральность его угрозы. Я буднично, с улыбкой помахал ему рукой, прощаясь.

Филлсгейт зло фыркнул и стремительно направился к выходу.

Когда дверь за ним закрылась, я невольно издал страдальческий стон и откинулся на спинку кресла. Из всех моих клиентов этот был самым проблемным. Иногда меня посещала кощунственная мысль о том, что, случись Джонатану Филлсгейту перейти дорогу более влиятельным людям, я мог бы неплохо подзаработать на его наследниках. Семейные тяжбы среди людей вроде них - всегда грязные и доходные.

А ради паскудного чувства удовлетворения я даже был готов подсобить.

Остаток дня я провел за рутинными делами, и когда дверной колокольчик вновь оповестил меня о посетителе и издал мелодичное "дзынь", я был немного озадачен. Кого принесло под вечер?

Передо мной на столе были разложены бумаги. Я тщетно пытался сосредоточиться на сметах, что доставил курьер Филлсгейта, и чужой нос в этих документах был бы весьма некстати. Поэтому, когда в коридоре раздались торопливые шаги, я поспешно сгрудил бумаги в одну кучу и положил сверху внушительный налоговый сборник. И пустую чайную чашку. И блюдце.

Ко мне заглянул Гамильтон Грей. Приметив на нем новый черный фрак, я в молчаливом вопросе, недоверчиво вскинул левую бровь, но Гамильтон не заметил моего жеста. Стоя посреди кабинета, он выглядел взволнованным и нервно теребил ворот плаща.

- Не ожидал увидеть тебя сегодня.

- У тебя есть какие-то планы? - Начал издалека Грей, но я уже знал наперед, что последует за его, на первый взгляд, невинным интересом.

Я поднялся из-за стола:

- Хм... Мой ответ будет зависеть от того, насколько захватывающим окажется твое предложение.

- В доме Рейнолдсов сегодня званый вечер.

Я не поверил собственным глазам, когда лицо моего друга озарило выражение, преисполненное поистине щенячьей надежды. Давненько я не видел подобного, и невольно меня охватило любопытство.

Стоило отметить, что вечера, которые проводила миссис Генри Рейнолдс, с большой натяжкой можно назвать светским приемом. Скорее в стенах ее дома собирались богемные сливки нашего провинциального общества, и получить туда приглашение, не будучи представленным кем-то из "своих" с наличествующей карточкой, было практически невозможно.

- Скука. - Мой ответ прозвучал категорично.

- Юст...

- Ты намереваешься использовать меня в качестве пригласительного билета, - я прислонился к краю стола, спрятав руки в карманы, и спокойно улыбнулся, - по-твоему, я должен быть счастлив?

- Тебе ничего не стоит составить мне компанию! К тому же, у тебя будет возможность заполучить себе парочку новых клиентов. Ты же знаешь, чем обычно заканчиваются подобные встречи...

- Кто она? - я усмехнулся, вскинув голову и внимательно изучая своего друга с ног до головы, - едва ли ты стараешься попасть на закрытый прием ради увеселений.

Гамильтон недовольно скривился. Пока он придумывал, чем достойно парировать мои подозрения, я понаблюдал, как он поправлял несколько раз бабочку, одергивал фрак и приглаживал волосы. И как довершение нелепой картины, Грей принял нарочито небрежную позу, встав ко мне вполоборота, отчего половина его лица оказалась сокрыта тенью:

- С чего ты взял, будто речь идет о женщине?

- Скажи, что я не прав. - Подойдя к приятелю, я нарочито дружелюбно приобнял его, сочувствующе похлопав по плечу, - так, как ее имя? Быть может, я сумею помочь тебе советом до того, как дело примет скверный оборот. Не дай бог, ты надумаешь жениться...

- Ох, - Гамильтон обреченно закатил глаза, - ты отвратителен. Я говорил тебе об этом?

- Кажется, да.

- Почти все мое свободное время занимают покойники! Знаешь, насколько молчаливыми они могут быть? Иногда мне кажется, я готов лезть на стену от той тишины!

О-о-о, я знаю об этом, мой друг. Знаю, возможно, даже лучше, чем ты можешь себе представить. Их молчание хранит немало тайн, о которых тебе знать вовсе необязательно. Можешь считать себя счастливчиком: тягостное для тебя молчание твоих хладных друзей позволяет нашей дружбе существовать, а тебе - дает шанс оставаться единственным живым в подвалах царства мертвых.

- Неужели, - Гамильтон продолжал негодовать, - я не могу позволить себе общество людей, которые не лежат передо мной на столе окоченевшими?

Я не сводил с него насмешливого, испытывающего взгляда, продолжая ухмыляться.

- Черт тебя дери, Юстас... - казалось, Грей был готов сдаться, и я в ликовании хлопнул в ладоши.

- Я покажу ее тебе, когда мы прибудем на место.

- Вероломный ты... - остаток ругательства потонул в довольном смехе моего друга, и я вынужденно уступил.

Фонари призрачно сияли в сумерках. Погода не располагала для вечерних прогулок, дороги и тротуары были пустынными. Экипаж мчался по туманным улицам, и я едва различал безликие вывески и постройки, проносившиеся за окном. Лишь по памяти я мог сказать, что минутой ранее мы проехали отделение почты. Дом Рейнолдсов находился на Карлтон-стрит, и, к счастью, от моей конторы мы довольно скоро ехали по прямой.

- Как думаешь, - заговорил Гамильтон, скрестив руки на груди, когда экипаж повернул на Суиндон, - там будет много людей, которых ты знаешь?

Я безразлично пожал плечами:

- Это ты откуда-то прознал о приеме у Рейнолдсов, не я. Может случиться, что твоя затея провалится, если миссис Рейнолдс действительно устраивает званый вечер. Никто нас не ждет.

Гамильтон хмуро вздохнул.

- С чего ты взял, что твоя зазноба сегодня там?

- Знаю, и все.

Я примирительно поднял руки и больше не задавал другу вопросов до конца поездки.

Мы в молчании высадились у дома Рейнолдсов, и, пока я расплачивался с возницей, Гамильтон переминался у невысокой парадной лестницы. Пару раз он попытался заглянуть в окно первого этажа, но плотные антрацитовые портьеры почти полностью закрывали обзор с улицы, и мой друг вновь обернулся ко мне:

- Почему даже на пороге дома ты выглядишь лучше меня, Хейвуд? - он досадливо прицокнул языком, качнув головой, - признайся, ты вампир?

- Кхм... Ты читаешь бульварные ужасы на досуге? Кому-то вроде тебя должно быть отлично известно, что живых мертвецов не существует, - я поравнялся с ним на лестнице, - иначе это доставило бы кому-то вроде меня немало хлопот.

- Ах, завещания, завещания, - пробормотал Гамильтон, - наследство... Похоронили почтенного лорда, скорбящие родственники в печали делят нажитое непосильным безучастием, а он внезапно воскрес?

Мне не хотелось обсуждать с Греем, какими именно неприятностями чревато для меня неожиданное воскрешение, поэтому я позволил ему думать о бумажной волоките и скорбящих родственниках. Но согласитесь? Экий конфуз... Воскресший под тобой мертвец. Думаю, после подобного у меня точно возникли бы некоторые трудности.

- Вроде того, - я уклончиво кивнул. - Но ты желаешь провести вечер здесь, ведя незамысловатую беседу о покойниках, или мы войдем внутрь?

Гамильтон продолжал недоверчиво поглядывать на дверь. Я подтолкнул друга вперед, удивляясь его внезапной нерешительности:

- Не то чтобы я очень хотел войти, но мы пришли за этим, верно?

Не став дожидаться ответа, я взялся за акантовый дверной молоток и пару раз громко стукнул им в дверь. Спустя несколько минут дверь перед нами открылась, и на пороге возник дворецкий, чопорно и безразлично взирая на нас, незваных гостей:

- Могу я поинтересоваться о цели вашего прибытия, джентльмены?

Гамильтон тактично шагнул назад, с рыцарским благородством оставив меня объясняться с дворецким в отсутствии приглашений:

- Прошу простить за беспокойство, мы немного припозднились, - начал я, на ходу пытаясь сочинить складную легенду о нашем появлении на пороге дома Рейнолдсов в столь поздний час. - Миссис Рейнолдс любезно пригласила меня и моего друга нанести визит ей и ее супругу сегодня вечером.

- Позвольте, в таком случае, увидеть ваши пригласительные, господа?

Должно быть, мы с Греем одновременно поменялись в лице, потому что дворецкий издал едкий смешок. Следуя за неведомым инстинктом самосохранения, я по наитию сунул руку во внутренний карман своего плаща и любезно улыбнулся:

- Минуту. Ах, - из горла вырвался нервный смешок, - должно быть, оно в другом кармане...

- В чем дело, Альберт?

Я был уверен: дворецкий слышал мой вздох облегчения, когда за его спиной раздался знакомый скрипучий голос Генри Рейнолдса, а после - звук его приближающихся тяжелых шагов.

- Сэр, - Альберт обернулся, вежливо склонив голову, - эти джентльмены настаивают, будто приглашены сегодня вечером миссис Рейнолдс. Но я не видел их...

- Бог ты мой! - резко перебив безучастный доклад, воскликнул мистер Рейнолдс и в мгновение оказался на пороге, - Юстас Хейвуд! Сколько лет, сколько зим! - он радушно затряс мою руку, продолжая приветливо улыбаться.

Генри Рейнолдс был высок и довольно худ, однако это не лишало его ладный облик добродушия и располагающей харизмы. В былые времена, когда нашей конторой заправлял мой отец, я невольно удивлялся тому, как Рейнолдс вел дела. Отчего-то мне казалось, будто неискоренимо приветливые и порядочные люди не способны заниматься торговлей. Однако Генри не только преуспел в своем ремесле, но и заработал добрую репутацию. Люди к нему тянулись, и я, признаться, был рад нашему с ним душевному знакомству.

- Добрый вечер, - я невольно подумал, что моя рука вскоре отвалится, если Рейнолдс ее не отпустит. - Кажется, прошло четыре года с нашей последней встречи? Рад вас видеть...

- О-о-о, заходите внутрь. - Рейнолдс отодвинул в сторону молчаливого дворецкого и жестом пригласил нас пройти в дом, - должно быть, ваш друг?

- Здравствуйте, сэр. - Гамильтон вежливо кивнул.

- Моя жена сегодня устраивает званый вечер, так что вы не единственные наши гости. Но когда она успела пригласить вас, - я не знал, право...

Повисла неловкая пауза. Я негромко кашлянул, тщетно обдумывая способ сгладить возникшее недоразумение. Взглянув на Гамильтона, я успел заметить, как тот резко побледнел, а потом - сконфуженно залился краской, чем удивил меня в очередной раз за вечер.

- Приносим извинения за вторжение. - Пробормотал он, переступив на месте, и я больно ткнул его локтем в бок. - Кхах...

Мистер Рейнолдс окинул нас обоих удивленным взглядом, однако продолжать тему нежданного визита боле не стал.

Мы проследовали за ним в просторную залу.

Давно мне не доводилось бывать в этом доме. Но попав в светлую гостиную, я невольно испытал тоскливое чувство ностальгии по тому времени, когда приезжал к мистеру и миссис Рейнолдс вместе с отцом. Стены гостиной были обтянуты шелком - серебристым с тонкими вкраплениями селадонового цвета. И будто повинуясь смелой задумке, интерьер вокруг казался помещенным в жемчужину удивительной красоты.

- Дражайшая моя миссис Рейнолдс! - позвал Генри свою супругу, - вы только посмотрите, кто наведался к нам с визитом. Юстас Хейвуд и его друг!

Сдержанно встретив восторг своего мужа, миссис Рейнолдс неторопливо направилась к нам. И после того, как она присоединилась к нашей небольшой компании, ее супруг не проронил и пары слов. Я достойно выдержал испытание монотонными соболезнованиями о смерти отца, но речи миссис Рейнолдс действовали похлеще любого снотворного лекарства. Разумеется, мне было любопытно узнать, что за годы отсутствия в Англии мистер Рейнолдс неплохо подзаработал за границей. От всей души я мысленно пожелал ему процветания, поскольку бороться со сном становилось все труднее. И когда разговор принял дежурное русло, я боле не утруждал себя активным участием в беседе.

Наконец с приветствиями было покончено, и миссис Рейнолдс позволила нам присоединиться к гостям. Я обнаружил Гамильтона у столика с закусками в компании нескольких пустых фужеров. Мой друг выглядел хмурым. И как я верно подозревал, уже был нетрезв.

- Ради этого ты вытащил меня из дома? - Даже не пытаясь скрыть разочарование в голосе, осведомился я, подойдя к столику.

- Мэр Марлоу не приехал сегодня, - жалобно отозвался Гамильтон и потянулся за новым фужером.

- Мэр Марлоу? Да не может быть... Подожди, - я невольно подался вперед, - ты говорил про его племянницу? Аделайн Торнби?

Картинка в моей голове вмиг сложилась воедино. Признаться, после торжества по случаю назначения Трэвиса Марлоу я не вспоминал об Аделайн. Для нее в моих мыслях попросту не оказалось места, и, видимо, я не был достаточно заинтересован в том, чтобы это место ей предоставить. Мы неплохо провели вечер за танцами, но я никогда бы не подумал, что мой друг пожелает перенять инициативу ввиду отсутствия явного интереса с моей стороны. По крайней мере, он никогда не делал этого прежде.

Гамильтон молчал. А я, тем временем, пытался разобраться в собственных ощущениях.

- Но она здесь. - Нарочито буднично сообщил я, - вместе с дочерью шефа полиции. - Коротким кивком я указал в сторону небольшой гостиной, расположенной за залом, и Гамильтон озадаченно замер. Пригубив свой бокал, я понимающе усмехнулся.

- Желаешь ее поприветствовать?

- Нет!..

Мой удивленный взгляд, по всей видимости, оказался красноречивее не высказанных слов.

- То есть, да, - взволнованно поправился Гамильтон, выглядывая из-за моего плеча и силясь увидеть людей в малой гостиной, - но... Будет ли это уместно? Мы едва знакомы, ее положение выше моего.

- Откуда эти несуразные предрассудки? - я искренне попытался подбодрить друга вопреки собственному неожиданному желанию убедить его в обратном, - ничто не мешает нам поприветствовать ее. Идем.

Я был уверен в собственных намерениях. Желая совершить благое дело, я даже примерил на себя роль провинциальной свахи, если бы мой друг, наконец, смог обрести живую, а главное - теплую, в отличие от постояльцев подвалов больницы, спутницу жизни. Совершенно бескорыстно я желал ему счастья. Так я думал ровно до той минуты, пока мы не перешагнули порог малой гостиной, и я не увидел юную мисс Аделайн Торнби в компании двух девушек на софе подле камина.

Сегодня на ней было летящее платье цвета магии шартреза. Светлые локоны мягко струились по ее спине, благо девушка сидела вполоборота, и я мог беззастенчиво и незаметно рассматривать изящный силуэт. Высокие белые перчатки скрывали ее руки, и чуть выше запястья левой руки я приметил широкий смарагдовый браслет из серебра или белого золота. Даже если камни не были драгоценными, то на тонкой ручке Аделайн они играли глубиной красок, и браслет выглядел достаточно дорого. Очевидно, ее семья владела немалым состоянием, либо у юной мисс Торнби уже имелся влиятельный поклонник. Впервые я задумался, а не помолвлена ли, случаем, Аделайн?

К чему возникла эта мысль? Боже, о чем я думал?

Я не сразу заметил, что остановился, и теперь Гамильтон, с немым укором во взгляде, дожидался меня впереди. Невольно оттянув ворот рубашки, я улыбнулся другу, и прежде, чем я успел что-то придумать в собственное оправдание, звонкий голос Колокольчика подписал мне смертный приговор:

- Мистер Хейвуд! - Аделайн заметила нас и теперь махала мне рукой, облокотившись на спинку софы.

- Наверное, тебе стоит исповедаться перед смертью. - Замогильным голосом произнес Гамильтон, - и начинать молиться, чтобы твое мертвое тело не попало в мои руки...

- Рад вновь встретить вас, мисс Торнби. - Я вымученно улыбнулся.

Когда мы подошли ближе, чтобы поприветствовать девушек, внимание Аделайн, как и в прошлый раз, безраздельно принадлежало мне. И сегодня я был совершенно не в силах что-либо изменить, потому что юная мисс Торнби оказалась удивительно смышленой и неведомым образом умудрялась интересоваться моим мнением даже в тех случаях, когда моего участия вовсе не предполагалось.

- Скажите, мистер Хейвуд, - ее голос привычно звучал звонкими переливами колокольчика, - вам доводилось уже участвовать в каком-нибудь страшном деле?

- Да, - я решил отшутиться, - сегодня днем ко мне на ланч - замечательный ланч бочковой крепости, - заглядывал мистер Филлсгейт. Полагаю, он встречался вам на приеме у вашего дяди. - Я трагично коснулся пальцами переносицы, - вы не представляете, что я пережил...

- А призраки? Как, например, в лондонском Тауэре? - Фелиция Браун переглянулась с подругой.

- Призраки по части моего друга, - я указал в сторону Гамильтона, едва заметно призывая его, наконец, вступить в беседу, - думаю, он видит их каждый день. Они вместе слоняются по подвалам больницы, завывают и бренчат цепями...

- Боже мой, мистер Грей, - Аделайн весело прикрыла рот рукой, немного подскочив на софе, - вы можете видеть призраков?

- До сих пор не могу определить - достоинство это или недостаток моей работы, - в ответ улыбнулся Гамильтон, - но я уверен, мистер Хейвуд завидует моим клиентам.

- С чего бы мне им завидовать, мистер Грей?

- С ними меньше мороки.

Но я завидовал. Без ремарок и уточнений об аморальности. Завидовал по-черному, как только может завидовать безнадежно зависимый человек. Человек - страстно желающий что-то, но не имеющий возможности этим обладать. За редким исключением. Возможно, мне действительно следовало поступить на медицинский и работать где-нибудь в провинциальной больнице, как мой друг. Семейное дело порядком усложнило мне жизнь, несмотря на то, что в бытности юристом имелась масса достоинств. К примеру, я мог получить доступ к любому месту в нашем городке. К любому месту, к любому нужному мне телу...

Меня невольно охватила дрожь.

Должно быть, я слишком увлекся размышлениями и не заметил, как Аделайн настойчиво пыталась поймать мой взгляд, пока Фелиция рассказывала моему другу о модных местах Лондона. Ее рука незаметно скользнула к моей, привлекая мое внимание.

- Вы бывали прежде в этом доме, Юстас? - окончательно разрушив между нами стену приличий, обратилась ко мне Аделайн.

- Да, - едва различимо кивнув на лукавый жест, я свободно расправил плечи, - прежде мы часто бывали здесь с отцом, пока мистер Рейнолдс не отбыл во Францию.

- Я слышала, у него собрана отличная коллекция картин в галерее, - Аделайн протянула мне руку, - но, боюсь, заблужусь одна в таком большом доме. Вы не покажете мне их?

Я старался не смотреть на своего несчастного друга, когда помогал ей подняться с софы. Гамильтон даже перестал отвечать Фелиции, чем немало ее расстроил. Я понимал, что, возможно, совершаю одну из самых неразумных ошибок в моей жизни, но остановиться уже не мог. Магия шартреза на поверку оказалась пьянящим дурманом абсента, порочным и соблазнительным, и я чувствовал, что с удовольствием готов утонуть в его малахитовой огненной бездне.

Мы ускользнули из зала незамеченными. Пожалуй, только Гамильтон видел нас вдвоем, но, даже несмотря на его обиду, я был уверен в собственной безнаказанности. Это чувство сильно развязывает руки, знаете ли.

Впервые я чувствовал себя преступником, передвигаясь небольшими перебежками по особняку. Стараясь избегать открытых пространств, мы переходили сумеречными коридорами, прячась от посторонних глаз в тени колонн. Аделайн легко бежала впереди, то и дело оглядываясь на меня, но именно я направлял ее в сторону западного крыла, дальше от шумного зала и веселящихся гостей.

Сейчас я пытаюсь вспомнить это непривычное чувство ее хрупкого, нежного тела в моих руках, но в памяти всплывают лишь неясные очертания и движения, в которых я едва ли помню самого себя. Я не знаю, как попал домой. Что я делал после того, как уехал из дома Рейнолдсов, с кем я был? Видел ли меня кто-нибудь? Я пытаюсь вспомнить, но память предательски меня подводит... Обрывки неразборчивых фраз, какие-то нелепые вопросы, неуместные и никому не нужные. Ее сбивчивое дыхание - живое дыхание, горячие губы, что не менее жадно и ищуще отвечали на поцелуи, разметавшиеся светлые волосы по обнаженным плечам... Скользящая ткань платья, безжалостно смятого.

Почему я пытаюсь восстановить в памяти события той ночи?

Потому что мое следующее утро началось с того, что я обнаружил самый настоящий труп в собственной постели. Замечательный, упоительно пахнущий, хладно мраморный труп. И что было самым ужасным: я не знал, откуда он мог взяться.


Итерация IV

Я спрятал тело. Вопреки любым соображениям здравого смысла я перетащил его в подвал моего дома и выделил своей гостье комнату, больше походившую на склеп. Воздух здесь был сухим и холодным, поэтому я предвкушал приятное времяпрепровождение. Ее было важно сохранить ровно столько, сколько она сможет удовлетворять мои гедонистические изыскания. До того, как процесс гниения безнадежно испортит ее миловидные черты, а внутри что-нибудь заведется. Разложение трупов претило моему пониманию прекрасного, поэтому я никогда не привозил тела домой. Прислуга обязательно что-то заподозрит. Да и в моем доме, как правило, бывает слишком много посетителей, чтобы я мог позволить себе богохульную дерзость...

Расположив свою гостью на подготовленной заранее кровати, я отошел назад, внимательно изучая ее лицо. Моей незнакомке было более двух суток. Повращав в руке массивные портняжные ножницы, я мысленно прикинул, как будет легче избавиться от немногочисленной одежды.

Откуда же она появилась?..

Единственный вариант, приходивший мне в голову, касался места обитания моего друга Гамильтона. Если бы мне пришлось, к примеру, раскапывать могилу, то мои туфли были перепачканы в земле, как и одежда, и руки имели характерные следы... Нет, я не был на кладбище. Но в таком случае, каким образом я попал в больницу, если прошлым вечером я находился в доме Рейнолдсов? Что я упустил?

Подойдя к кровати, я разрезал остатки ее одежды. Лезвие ножниц в моей руке медленно скользило по ее животу вверх, поднимаясь к груди и шее, пока я внимательно изучал обнаженное тело на предмет нежелательных для меня симптомов. При наличии именитого родового древа было бы крайне неудобно умереть, например, от срамной болезни. Лучше написать завещание и пустить себе пулю в голову.

Но я отвлекся.

Ей было чуть больше тридцати. И, скорее всего, причиной смерти стало удушье. На ее шее виднелись явные следы. Неужели оговорила пьяного мужа, вернувшегося под утро?.. Окоченение понемногу ослабевало. Сейчас ее тело было наиболее удобным для моих игр, однако я был не в настроении.

Немного побродив возле кровати, я невольно схватился за голову:

- Дьявол!.. Что же делать? - Мои пальцы до боли сжали волосы. Казалось, еще немного, и из глаз брызнули бы слезы.

Я был настолько раздосадован провалом в памяти, что не испытывал никакой радости от неожиданной находки. Сколько бы я не куражился прежде над госпожой Фортуной, усыпляя своего приятеля лекарствами или наркотиками в его кабинете, я никогда не переходил черту.

От беспомощности я в молчании лег на кровать рядом с телом. Как я дотащил ее до дома? Вдруг меня кто-нибудь заметил?

Я знал, что находился в доме один. Горничная придет только завтра, и я мог не выходить на улицу весь день и предаваться утехам с моей очаровательной незнакомкой с каштановыми волосами.

Меня внезапно осенило. Ах, да... Аделайн. Любопытно, на каком моменте окончился наш незамысловатый менуэт? Я перевернулся на спину. В неторопливом раздумье я накручивал на палец каштановый локон женщины, лежа чуть выше нее и наблюдая за собственной рукой. Аделайн Торнби.

Что с ней было не так?

Не то чтобы я был сильно поражен ее свободомыслием. Мне доводилось встречаться с разными женщинами, и если они были не прочь скоротать время за пределами супружеского ложа или отчего дома, последствия их выбора едва ли меня беспокоили. Привилегии, состояние, любые права, владения, имущество - все принадлежало их мужьям. В наше время женщины бесправны. Никто не воспринимал слова женщины всерьез, даже если она говорила правду.

Но то ли была легкомысленность, то ли увлеченность, но я отчетливо помнил лицо Аделайн напротив своего... И в ней не было ни малой толики опостылевшей мне грязной пошлости, как не было меж нами в ту ночь вульгарной игры с громкими криками и глупыми хихиканьями. Не уверен, что знаю правильное слово, но это была... Искренность?

Я должен привести себя в чувства. Любой ценой. Подобные размышления об Аделайн не приведут ни к чему хорошему. Прийти в себя... В конце концов, я - наследник рода, Юстас, черт дери, Хейвуд. Не считая сестры, живущей в Уэльсе, я и только я - лицо нашей семьи, от которой почти ничего не осталось.

Какая ответственность. Меня сейчас разорвет от гордости.

Далеко, в тишине сумрачного холла, раздался настойчивый глухой стук. Кто-то упрямо желал попасть ко мне в дом.

Резко сев на постели, я замер. Я в ужасе смотрел на дверь подвала, ведущую наверх, и, кажется, почти не дышал. В моей голове тотчас же замелькали кровавые картины расправы надо мной, когда констебли обнаружат исчезнувшее тело в моем подвале. Череда громких скандалов и разбирательств уничтожит мою репутацию! Я больше никогда не смогу насладиться упоительной чистотой моих хладных любовников...

Я надеялся, что, не получив ответа, нежданный гость уйдет. На лбу проступила испарина, я не сразу это заметил из-за сковавшего мое тело животного страха. Но посетитель продолжал громко стучать в дверь, и я был вынужден признать: мне придется выйти к незваному гостю, чтобы поприветствовать и отправить его восвояси лично.

Поднявшись с постели, я скинул с себя халат, оставшись лишь в сорочке и брюках, и прикрыл им обнаженное тело. Я понимал, это не сильно поможет, если констебли заявились ко мне с ордером на обыск, но, в то же время, на задворках моего трепещущего подсознания теплилась надежда, что я достойно вел себя в свете все эти годы, и подозревать меня в совершении грязных делишек нет причин.

Дверь с моим сокровищем я закрыл на замок. На всякий случай.

На деревянных ногах я заставил себя подняться по лестнице наверх и пройти сквозь темный коридор. Тот, кто настукивал в мою дверь, очевидно, был уверен, что я сегодня дома, либо упорно не желал признавать моего отсутствия и отчаянно ожидал ответа. Проходя мимо зеркала, я невольно бросил взгляд на свое отражение и немного пригладил взлохмаченные волосы. Сегодня я был непотребно далек от привычного образа и больше напоминал завсегдатаев пабов, да, да, тех самых, печально не бритых, помятых, с синяками под глазами. Надеюсь, хотя бы пах я немного иначе.

Наконец я добрался до двери. Зимнее утро застало меня промозглым туманом и моросью, ударившей в мое лицо вместе с порывом сильного ветра. Когда я перестал щуриться, то увидел на пороге бледную женщину в промокшем насквозь темно-сером плаще.

- Прошу прощения, - начала она, спустя минуты неловкого молчания и моего хмурого взгляда, - я, наверное, ошиблась адресом... Мне сказали, здесь находится офис хорошего адвоката.

Я невольно закатил глаза. Или не знаю, на что это было похоже, но я попытался закатить глаза. На лице женщины отразилось непонимание, однако она не уходила, бросив мне в лицо свои несуразные извинения.

- У меня сегодня немного не приемный день, знаете ли, - я изо всех сил пытался заставить свой голос звучать спокойнее, - но судя по тому, как долго вы ломились в мою дверь, у вас что-то срочное, миссис..?

- Такер. Мое имя Аманда Такер. - Женщина с силой сцепила перед собой бледные руки, и я успел заметить следы порезов на ее ладонях, уходящих куда-то под узкие рукава платья. - Вы - мистер Хейвуд?

Все еще обдумывая ее странные порезы и труп в моем подвале, я шумно выдохнул, жестом пригласив ее пройти в холл:

- Собственной персоной. Прошу вас, - смутное чувство тревоги подсказывало мне, будто впереди меня ожидал долгий разговор, - или вы намерены говорить на пороге моего дома?

Мы прошли в мой кабинет. Я предложил ей присесть, сам же принялся зажигать лампы. Пока я размышлял над своей жизнью в подвале, за окном начало смеркаться. И когда мягкий свет озарил сумеречный кабинет, а в камине приветливо загудело пламя, я позволил миссис Такер переместиться ближе к огню. В сыром плаще она выглядела совсем несчастной.

- Прошу прощения за мое гостеприимство, - начал я, попытавшись сгладить осадок от мрачного приветствия ранее и усаживаясь за свой стол, - но моя домоправительница сегодня взяла выходной, и я не могу предложить вам чай. Попросту не знаю, где подобные вещи водятся в моем доме.

- Нет, нет, право, я не хочу слишком обременять вас, мистер Хейвуд, - негромко заговорила Аманда Такер, грея озябшие руки у камина, - спасибо, что приняли меня... В Бридлингтоне хвалят вас, как именитого барристера, а я не знала, к кому мне обратиться! Я заплачу за визит! - Порывшись в складках своего платья, женщина извлекла оттуда черный мешочек и положила его на стол передо мной.

Я бросил молчаливый взгляд на предложенные деньги. Этого было недостаточно, чтобы мне захотелось взяться за дело, но миссис Такер стояла передо мной, и я понимал бедственность ее положения. Женщина была готова рухнуть на колени и молить о помощи.

- Заберите деньги. - Опустив голову и устало потерев переносицу, я вздохнул, - судя по вашему виду, вам они сейчас нужнее. Что у вас случилось? Быть может, вам нужен врач, а не адвокат?

- Прошу вас, мистер Хейвуд, помогите мне!

- Чтобы вам помочь, мне нужно узнать, что с вами произошло. Для начала.

Я был прав. Быстро завершить разговор не удастся. А внизу меня дожидалась моя прекрасная хладная незнакомка. И я очень надеялся, что несколько часов моего отсутствия не сыграют со мной злую шутку и не лишат меня возможности насладиться ее телом в одиночестве.

- Я убила собственного мужа.

Ее голос прервал мои похотливые размышления о предстоящих утехах, и я растерялся.

- Вы - что?

- Господь всемилостивый! Я не могла этого больше выносить, мистер Хейвуд! - как я предполагал, она упала на колени и зарыдала, принявшись раскачиваться из стороны в сторону, - Чарльз был очень жестоким человеком... Он много лет избивал нашу дочь!.. Он ненавидел ее всей душой! Чудовищно избивал ее, и меня, когда я пыталась его остановить...

- Вы заявляли об этом в полицию?

- Кто станет меня слушать?..

- Увы, - негромко отметил я, чем вызвал взгляд, преисполненный праведного гнева со стороны женщины, - кхм... Прошу прощения. Продолжайте.

- В последние годы все стало еще хуже. Боже, как мне говорить об этом... Он спутался с ростовщиками, и когда его дело перестало приносить доход, он... Он... - миссис Такер начала заикаться.

Поднявшись со своего места, я подошел к высокому столику, где прежде стоял графин с виски, и налил женщине воды. Как бы между прочим, виски я припрятал подальше, на случай, если Джонатан Филлсгейт вновь решит нагрянуть ко мне с очередной идеей мирового господства. Я отлично найду ему применение самостоятельно.

- Я так понимаю, он покрывал долги с помощью вашей дочери?

Миссис Такер кивнула.

Я помог ей вновь подняться на ноги и вернуться в кресло у камина. Женщину колотила дрожь. Обычно мое благородство и степень порядочности в делах имеют свою цену, но сегодня я увлекся благотворительностью. И вовсе не потому, что во мне взыграла жалость к ее скверному положению. Не в моих правилах обирать тех, кто априори бесправен в глазах общества, но сегодня, видимо не выспавшись, я особенно остро проникся ее горем. Теперь мне предстояло показать бедной миссис Такер, что ожидало ее в недалеком будущем, и самый лучший адвокат окажется не в силах ее спасти. А именно спасения и чуда ожидала от меня эта перепуганная женщина.

- Миссис Такер, - медленно начал я и опустился в кресло напротив. Я выдержал паузу, пытаясь подобрать необходимые слова, но в голову, как назло, лезли сухие и безжалостные факты. Я был мастером своего ремесла, если дело касалось бумажных афер, но пойти против устоявшихся обычаев я, к сожалению, не мог.

Миссис Такер ждала продолжения моей речи.

- Для начала вы должны понять, пусть это будет непросто, но вам не доказать в суде, что муж спровоцировал ваши действия. Имелась масса прецедентов, и, увы, дело разрешалось не в пользу таких как вы. И причина вовсе не в том, что вы предложили недостаточную сумму за мои услуги... - поспешно сообщил я, заметив, как серая женщина медленно менялась в лице, а ее пальцы с такой силой сжали носовой платок, что на руках проступили красные пятна. - При всем моем сочувствии вашему горю, юридически, как замужняя женщина, вы даже не имели бы права на собственных детей, к примеру, вознамерившись развестись с вашим мужем вместо того, чтобы его убивать. Ваши дети были законнорожденными?

- Боже правый! Какое бесстыдство! - возмутилась миссис Такер, всплеснув руками, - вы хотите сказать, это животное могло преспокойно отдавать на растерзание ростовщикам нашу дочь? Неслыханно!

- Если бы вы подали на развод, ваши дела сейчас не обстояли столь плачевно. Доказать факт насилия немного проще, чем постфактум рассуждать об убийстве.

- Вы отказываетесь мне помочь?

- Вы можете обратиться к любому другому адвокату, это не изменит исход дела. - Я откинулся на спинку кресла, - выторговать в суде свободу вам не сможет никто.

Миссис Такер резко поднялась из кресла. Я замолчал. Ее ноздри широко раздувались, и я видел, что женщина едва сдерживалась, чтобы не устроить скандал. Блеклые глаза ее превратились в узкие темные щелки, она с силой, в гневе, поджала побледневшие губы. И я предположил, что Аманда Такер изо всех сил пыталась подобрать подходящие слова, дабы подвести черту нашему разговору.

- Теперь я понимаю, - часто дыша, начала она, - слава идет впереди вас, мистер Хейвуд! Вы ничем не отличаетесь от тех, кто пишет эти глупые законы! Настолько же жестоки и бесчувственны! Вам нет дела до чужого горя!..

Развернувшись на каблуках, женщина резко схватила свою накидку со спинки кресла и направилась к выходу. Я не стал ее останавливать. Признаться, в какой-то момент, я ожидал, что она дойдет до рукоприкладства, и резонно предполагал, что не без моего участия. Но для нее будет гораздо лучше узнать о положении вещей сейчас, нежели оказаться позорно уличенной в собственном бесправии в зале суда.

Возможно, мои суждения были плодом всеобщего заблуждения. Я всего лишь герой своего времени. К тому же, не самый положительный герой. А эпоха просвещения непременно сменит темную самобытность наших дней, и у таких несчастных людей, как миссис Такер, появится шанс, пусть не избежать наказания и порицания, но хотя бы доказать вопиющую безысходность случая. Быть может, я и правда слишком циничен?..

После ее ухода кабинет вновь погрузился в тишину. Кажется, за окном пошел дождь. Тяжелые капли барабанили в стекла, и отчего-то я представил, как миссис Такер пробиралась сквозь непогоду домой. Я перевел взгляд на лампу, закрепленную на стене, и немного понаблюдал за трепещущим огоньком внутри стеклянного плафона.

Было что-то сокровенное в едкой тишине. Меня окружали родные стены моего дома, кабинета, некогда принадлежавшего моему отцу. Но теперь на столе передо мной лежали мои документы, удобные для меня чернильные ручки, наконец, печать тоже имела мое имя. Но я по-прежнему растворялся в упоительном запахе старинных книг, стоявших на полках. Мебель тоже хранила свои запахи, подобно старым фотопластинкам. Сотни судеб решались за столом этого кабинета. Десятки из них уже стали историей.

Я прикрыл глаза, все еще размышляя о случившемся. И чем глубже я погружался в пучину бессмысленности происходящего, тем сильнее меня одолевало тошнотворное чувство собственного бессилия. Как же легко люди взваливают груз своих жизней на плечи адвоката. Беззастенчиво требуют совершить для них невозможное. И один из десятка обязательно обличит тебя в том, что ты не всесилен.

Я не силен в религиозных канонах. Моя профессия имеет мало общего с богоугодным делом, не говоря уже о том, что явление подобного мне перед ликами святых претило бы самому пониманию морали. Любопытно, поразит ли меня молния, вздумай я предстать перед ликом Господним посреди его обители?.. Но я вновь отвлекся. Кто-то из мудрецов сказал: уверовав, что не имеем греха, мы обманываем себя, поскольку само предположение подобного есть грех. К чему я веду мысль?

Одна неприметная женщина сегодня убила собственного мужа, потому что он прожил жизнь, будучи грязным скотом, и мой грех, как и грех всего нашего общества, - в молчании. И наше молчаливое бездействие и согласие преступны.

Выдвинув нижний ящик стола, я достал оттуда припрятанную бутылку скотча. Пожалуй, этой ночи не хватало его терпкого дымного вкуса.

И спустя несколько часов ночь застала меня пьяным возле церкви Св.Марии.

Я толком не знал, что привело меня в ливень к этому месту. Но вот он я - стою посреди пустынной Черч-Грин с початой бутылкой спиртного, к слову, уже второй, и в немом благоговении смотрю на высокие стрельчатые витражи старинной церкви.

Неподалеку располагался старый погост, и каменные кресты неясными силуэтами отражались в тусклом свете фонарей. Я сделал большой глоток из бутылки, и виски обжег мне горло. Такое неожиданно необходимое чувство, как будто кто-то запалил внутри погребальный костер. Я пошатнулся и, не удержав равновесие, завалился назад и упал на дорогу. Громада церкви нависла надо мной, и мне казалось, будто небеса разверзлись громогласным хоралом из самой Преисподней.

Треклятый дождь заливал глаза. Мне было холодно. Я чувствовал, как тело сковывала дрожь, но неведомая, непостижимая сила не позволяла мне подняться с дороги и вернуться к себе домой. Я не сразу понял, но из моих глаз текли слезы.

Я плакал, лежа пьяным у ворот церкви. Что за вероломное откровение снизошло на меня в тот момент? Но боль в груди была настолько невыносимой, что я невольно подумал о скорой смерти. Неужели некие высшие силы привели меня в обитель скорби в надежде на покаяние? Я громко засмеялся, и впервые мой смех звучал так тревожно:

- Черта с два вы меня заберете!.. - громко заорал я, подняв руку с зажатой в ней бутылкой к небу, - я... Я!.. Юстас Хейвуд!.. Мое имя станет легендой!.. И если мне гореть, то гореть в аду!.. И вы горите! Все горите!.. - ливень разошелся сильнее, и мои вопли были едва различимы за его шумом. Ледяные капли больно жалили лицо, не позволяя открыть глаза, но я радовался новому животворящему чувству боли.

Я все еще жив.

Я все еще существую.

Сжавшись в луже на дороге, я отвернулся от церкви. Огни в ее окнах обещали мне надежду, но я знал - лживая благодетельная надежда не принесет мне покоя.

И тогда я вспомнил единственное, что на краткий миг смогло приручить огонь безумия, бушующий внутри меня. Я воззвал к ней, будто раненый зверь. Снова и снова. Задыхаясь в постыдных рыданиях от собственного бессилия, я кричал ее имя и бился на земле, пока мой голос не сорвался на хрип. Я звал ее, жаждая тепла. Проклятого тепла, что она имела неосторожность мне подарить.

Неужели я желал быть спасенным?

- Аделайн... Помоги мне...

Или был просто сильно пьян.

- Аделайн...


Итерация V

Неясные блики танцевали перед моими глазами. Черные точки перемещались в незримом сумрачном пространстве, увлекая мой сонный разум угловатостью метаморфоз. Я неровно вздохнул, и воздух показался мне удивительно чистым. Так пахнет накрахмаленное свежее постельное белье, когда только им застилают кровать. Принюхавшись, я попытался различить остальные нотки, и то был стерильный запах лекарств.

Неужели я в госпитале?

Рядом кто-то говорил, но я не узнавал голосов. Я решил сделать вид, будто сплю и немного понаблюдать за происходящим. Если я действительно попал в больницу, кто-то из врачей непременно должен прийти справиться о моем самочувствии или хотя бы прояснить причину моего пребывания здесь. Но мой замысел обернулся крахом, как только я запоздало ощутил прикосновение теплой руки к моей. Удивительно знакомое прикосновение женской руки. Резко открыв глаза, я в удивлении увидел перед собой Аделайн Торнби.

- Юстас? - Ее глаза, цвета расплавленного серебра, беспокойно изучали мое лицо. И судя по тому, с какой тревогой Аделайн сильнее сжала мою руку, увиденное не слишком ее воодушевило.

- Что ты здесь делаешь?

Тут же осознав ошибочность своего вопроса, я тихо выругался. Мысли в голове носились лихорадочным роем, но я никак не мог заставить себя сосредоточиться на происходящем. Высвободив свою руку, я коснулся переносицы.

- Гамильтон Грей сообщил утром, что ты в больнице.

- Только это? - Я старался, но скрыть предательскую надежду в голосе не сумел.

- Ты всю ночь пролежал под дождем у церкви, а утром тебя обнаружил пастор. - Аделайн опустила голову, старательно изучая носа своих туфель. - У тебя был сильный жар, доктор говорил, ты тяжело бредил...

Мои дела обстояли скверно. Стоило поговорить с доктором прежде, чем я покину больницу. Но присутствие Аделайн стесняло мое положение. Созданный мной образ рушился на глазах, и от ее неожиданного проявления заботы и беспокойства мне было не по себе. В конце концов, я привык ловить на себе восхищенные взгляды! И искреннее сочувствие этой женщины сейчас воспринималось мной крайне болезненно. Будто пятнадцатилетний мальчишка, я упрямо не хотел выглядеть слабым рядом с ней.

Не желая слушать о себе в бреду из ее уст, я резко перебил Аделайн:

- Могу я попросить тебя позвать Грея?

- Конечно. - Аделайн растерялась от моей неожиданной просьбы, однако поспешно поднялась со стула и направилась к двери.

Мне было необходимо подумать. Ночью меня лихорадило из-за простуды. Но мне хотелось надеяться, что доктора не продержат меня привязанным к больничной койке слишком долго, потому что в подвале моего дома находился труп. Какая расточительность... Я не успел вкусить запретный плод. И к несчастью, труп не просто находился дома, а, скорее всего, уже начал разлагаться и, в прямом смысле слова, сногсшибательно вонять. И это было чревато проблемами. Миссис Харпер с присущей ей дотошностью докопается до истины и обнаружит источник вони за запертой дверью в подвале. Моя леность, похоже, стала для меня роковой ошибкой, поскольку я безучастно позволял этой женщине залезать в каждый угол своего дома.

Итак, мне необходимо попасть домой. Но я был уверен, что начинать день с побега из больницы не стоило. С побега? О чем я думал?

Поспешные шаги и звук каблуков оповестил меня о возвращении Аделайн. Я подложил под спину подушку, чтобы сесть на кровати, и когда девушка показалась на пороге палаты вместе с моим другом, я невольно отметил его хмурый вид. Гамильтон окинул меня придирчивым взглядом, будто выискивал знакомые симптомы известных ему недугов, и я не удержался от колкости:

- Мне кажется, или я еще слишком живой для осмотра патологоанатомом?

- Веселишься, Хейвуд? - Гамильтон остановился у моей кровати и уперся ладонями в металлическую спинку. - А мне было совсем не весело, когда тебя привезли в больницу утром. Ты перепугал всю округу! Держу пари, ты займешь первую полосу газет. - Он шумно выдохнул, опустив голову, - что у тебя случилось ночью?

- Мне было нечем заняться. - Нарочито беззаботно солгал я.

- Тебе окончательно голову снесло? - не получив ответа, Гамильтон обратился к Аделайн, - могу я поговорить с ним наедине?

Мы оба проводили ее взглядом до двери, и когда девушка скрылась из виду, Гамильтон присел рядом со мной на кровать:

- Ничего не хочешь мне рассказать?

- Что она здесь делает? - В свою очередь поинтересовался я, избрав для защиты - нападение.

Гамильтон многозначительно усмехнулся:

- Действительно?

Я промолчал.

- Ты что-то принимал? Помимо виски, конечно. Я спрашиваю не как врач, но как твой близкий друг.

- Нет. Я всего лишь немного выпил.

- Немного? - Гамильтон недобро посмеялся, в неверии вскинув руки, - по-твоему, все в порядке? И валяться в грязи у церкви для тебя самое подходящее? Не ты ли постоянно изводил меня своим честолюбием? А теперь я должен уговаривать доктора Дейвиса не делать записей в твоей истории болезни?

- Хорошо, что мой отец не узнает об этом. - Неожиданно тихо произнес я.

Гамильтон раздосадовано молчал, я знал, что он беспокоился за меня. Признаться, я и сам ощущал некоторое неудобство от того, что происходило в моей жизни в последнее время. Но после ночной прогулки к церкви предчувствие надвигающейся беды только усилилось.

- Верно, - наконец согласился мой друг, - однако, и мне начинает казаться, что я совсем тебя не знаю.

- Я могу сегодня уйти домой?

У меня чертов труп в подвале. Я бы ушел, даже если доктор Дейвис запретил мне покидать больницу.

- Думаю, да. После того, как тебя осмотрит доктор. И, Юст, - Гамильтон заметно стушевался, будто сомневаясь в правильности того, что он собирался мне сообщить, - это не мое дело, но я бы хотел, чтобы ты оставил Аделайн Торнби в покое. Пастор сказал, ты звал ее в бреду, и я поступил так, потому что между вами явно что-то происходит. Но пока не поздно, прошу тебя, хоть раз в жизни прояви благоразумие.

Я не нашелся, что ответить. Сообщать другу о том, что говорить о благоразумии сейчас - не самый подходящий момент, я не спешил. Но и разубеждать его у меня не было сил. В конце концов, случившееся между мной и Аделайн касалось только нас двоих до тех пор, пока не возымело последствий более серьезных, чем парочка глупых сплетен.

- Я скажу Аделайн, что тебе нужен отдых. Думаю, ты не захочешь ничего ей передать.

Резко, как удар в спину. Подобного я не ожидал. И Гамильтон заметил это, потому что я не сразу смог совладать с собой, услышав несвойственную моему другу стальную ноту в его голосе.

- Тебе нужна помощь, Юстас. Дождись доктора Дейвиса.

И в минуту, когда Гамильтон уходил из моей палаты, я прозрел.


Следующую пару недель я провел, будто в бесконечном кошмаре. Но я редко пребывал в трезвой памяти и сказать, что я не получал от него удовольствия было бы кощунством. Я отменил все встречи, что были назначены на недели вперед, сославшись на срочные дела, требующие моего безотлагательного присутствия. К счастью, мне не предстояли разбирательства в суде, а посему - я без зазрения совести занимался тем, чему неплохо обучился с ранних лет и освоил теперь в совершенстве.

Сколько, по-вашему, стоит растление собственной души?

Наверное, моя душа стенает в агонии, ютясь искалеченной и израненной внутри тела. Истекает кровью, скорбно корчась от боли в смоле, заменившей кровь. Временами мне даже казалось, что я видел ее в отражении в зеркале вместо собственного бледного лица. Она была черна, и глаза ее горели, будто у демона Преисподней.

Прежде я уже упоминал о своей религии. Мое тело - мой храм. Удовольствие - мой культ. Но виной моим видениям - алкоголь и опиум.

Несколько дней подряд я занимался тем, что выбирался ночами на кладбище и раскапывал свежие могилы. Войти в доверие к глуповатому привратнику было проще простого: я лишь вручил ему поддельную бумагу о проведении частного расследования, и получил свободный вход на кладбище в любое время суток. Быть может, он и начал что-то подозревать, когда к назначенному времени подъезжал почтовый экипаж, но я щедро приплачивал ему за молчание, и старик охотно желал мне здравия и процветания. Немного жаль, но позже придется избавиться от него. Как и от возницы экипажа. Снова траты...

Но именно в плену дурмана опиума и алкоголя мои развлечения вышли на новый, более смелый и провокационный уровень безнаказанности.

Я возвращался домой в компании малознакомых людей из заведений, о которых было не принято говорить вслух. Их обсуждали в закрытых клубах, тайком передавали членские карточки, но никогда - никогда не злоупотребляли гласностью. Двуличие морали как оно есть, поскольку эти люди позже ходили на исповеди и с выражением непоколебимого раскаяния желали отпущения грехов. А после мы вновь встречались с ними за закрытыми дверями, где, за пеленой ароматов афродизиаков, звона монет, порочной игры света и шифона и мебели, впитавшей в себя мускусный запах бесконечного безумия и оргий, эти тошнотворно благочестивые при свете дня люди заживо сдирали с лиц свои маски.

Но когда мы добирались до моего дома, начиналась еще более интересная игра.

И я бы назвал ее игрой на выживание.

Ох, первобытный ужас, что рождался на лицах моих гостей в первые минуты, доводил меня до восторженного экстаза. Ужас и отвращение - вот, что они испытывали, пытаясь отрицать происходящее. Но наркотики и переизбыток алкоголя в крови очень скоро брали свое, и вот я уже демонстрировал своим новым единомышленникам прелести моей религии.

На долгие часы я мог позволить себе забыться, раствориться среди окружавших меня хладных тел. И совершенно не бояться быть раскрытым.

Я нарочно неторопливо двигался внутри златовласой Изабель - ее имя я отчего-то запомнил. Мои глаза были закрыты, но я все равно уткнул ее лицом в каменный выступ в стене, потому что мой разомлевший разум упрямо изводил меня навязчивыми видениями. И только землистый запах помогал мне увериться в том, что женщина подо мной была действительно мертва.

И Аделайн Торнби не смела оживать в чертах ее лица.

Все верно. Все так, как и должно быть. Ровный вдох, толчок в леденящее нутро. Только я и мои совершенные любовники, в молчании боготворившие мое тело. Еще. И еще. Я был слишком испорчен, до костей пропитан ядом сквернейшего эгоизма, чтобы принять любовь.

Все верно. Мой правильный друг сумеет о ней позаботиться.

"Будем иногда встречаться на воскресных проповедях..." - ядовитая ухмылка.

Именно так.

Иногда кто-то присоединялся ко мне, если оказывался в силах стоять на ногах. Но я не нуждался в компании. Я знал, что за мной наблюдали, внимательно, в сальном вожделении изучали мое тело. Я приметил этого человека пару вечеров назад, он жадно ловил каждое мое движение среди покойников, будто отчаянно пытался запечатлеть меня, потрясающее божество, в собственной памяти. Но я не придал значения его интересу. И очень скоро я понял, что этот джентльмен питал ко мне опасную симпатию. Почему опасную? Потому что я предпочитал доминировать, а не подчиняться, и в число моих интересов не входили последовали шедевра Иеронима Босха** - любители посторонних предметов в заднем проходе. Даже если кто-то вознамерится превратить меня в цветочную клумбу.

В один из вечеров он осмелел, и я узнал, что его зовут Август Крейдл. Он был владельцем антикварного магазина на Шафтсберри-роуд, но не слишком известного, чтобы спешить к открытию утром. И на четвертый его визит я позволил ему прикоснуться к себе, пока был занят снятием пробы с нового тела.

И очень скоро я понял свою ошибку.

Я кончил быстрее, чем ожидал. Его руки настойчиво блуждали по моему телу, оставляя красные следы на бледной коже. Я едва следил за действиями Августа, перед глазами все расплывалось, но когда его губы сомкнулись на моем члене, я невольно застонал. Скорее инстинктивно, я сжал его волосы в кулаке, задавая нужный темп. И Крейдл принял навязанные ему правила. Или позволил мне думать, что он безропотно подчинился своему идолу.

Я откинулся назад, спиной чувствуя холод мертвого тела позади. Ледяные губы женщины касались моего позвоночника. Но чертов рот антиквара безжалостно выпотрошил мой мозг, будто он оттачивал свои умения столетиями. И как только я растерял остатки бдительности, Крейдл грубо развернул меня к себе спиной и ткнул лицом между ног женщины, лежавшей на столе. В любой другой ситуации я был бы рад подобному повороту событий. Но пока я пытался сообразить, как выйти из затруднительного положения, я ощутил его огромный член между своих ягодиц.

- Тебе все равно это нравится... - рыкнул он, до боли кусая мою шею.

Ситуация переменилась так стремительно, что я едва успел осознать собственные действия. И когда картинка перед моими глазами стала более ясной, я увидел на полу Августа Крейдла, и в его горло был воткнут огромный разделочный нож. Крейдл стоял на коленях и пытался что-то сказать, но издавал лишь невразумительные булькающие звуки.

- И это мне тоже нравится, - паскудно ухмыльнувшись, сообщил я, медленно, со смачным чавкающим звуком вынимая из горла мужчины нож, - я узнал об этом совсем недавно...

В углу подвала проснулась парочка голубков, прикорнувших пьяным сном после шумной вакханалии борделя. И как только молодой паренек, перемазанный помадой, попытался выскочить за дверь, я с силой метнул ему в спину нож. Он так и рухнул на пороге подвала. Проститутка, а это была именно она, завизжала в углу. И чтобы она, наконец, заткнулась, я в несколько ударов размозжил ей череп.

Воздух пропитался кровью, перебив упоительный мускусный запах моего Аида. Моя сокровищница была осквернена грязью убийства. Я стоял обнаженным посреди подвала в окружении мертвых тел и чувствовал, как остывала кровь на моих руках. Тишина звенела в ушах, а на виске нервно билась жилка. Кап-кап. В углу, из разбитой головы проститутки стекала кровь. Кап-кап...

Вдох. Мое сердце билось ровно, как никогда прежде. Я не испытывал чувства вины за отнятые жизни. В конце концов, эти жизни стоили не так много, чтобы мир скорбел о вопиющей утрате. Наркоман, гомосексуалист и проститутка. Звучит совсем дешево, верно?..

Мой ледяной Коцит погрузился в кровавое безмолвие.

Я был спокоен. Я знал, от тел нужно избавиться как можно скорее, даже замыть следы на случай, если кто-то направит констеблей в мой дом по следу исчезнувших людей. Или раскопанных могил.

Еще двое - привратник на кладбище и возница экипажа.

Кажется, пришел тот день, когда я буду вынужден прибегнуть к собственной неприглядной практике. Я все еще оставался собой, и мой мозг четко работал, пункт за пунктом продумывая тактику спасения моей собственной жизни.

Но для начала следовало одеться.


Я потерял счет времени. В подвале не было окон, но я предполагал, что на улице давно рассвело, и утро встречало зимний Бридлингтон привычным ненастьем и сыростью. Я не спал всю ночь. Отыскав среди кухонной утвари топор для рубки мяса - даже не думал, что подобное можно найти в моем доме, - я занимался тем, что старательно расчленял мертвые тела и сваливал многочисленные руки-ноги-головы-и-прочее-и-прочее в большие ящики.

Звук металла, рассекавшего плоть, эхом затихал где-то в глубине сумрачных коридоров. Никто не зажигал ламп, а тяжелые антрацитовые шторы были плотно закрыты и не пропускали дневной свет. Я уволил домоправительницу, и теперь мог не утруждать себя закрывать двери между комнатами и лестничными пролетами. Дверь, ведущая в подвал, также осталась открытой со вчерашнего вечера, когда я вернулся домой в компании Крейдла и двоих горе-гуляк.

Тело болело. Я чувствовал, что в скором времени свалюсь с ног от усталости. К тому же, несколько дней я почти ничего не ел, зато алкоголя в моей крови должно хватить на целую фабрику. Моя одежда была забрызгана кровью. Лицо, руки, грудь, я весь оказался перемазан в этой темной густой жидкости. Но когда дело дошло до более старых трупов, которые я привез с кладбища, оказалось, что мои неприятности только начинались. Теперь к запаху крови добавилась тошнотворная гнилостная вонь.

К тому времени, когда я заполнил три ящика, меня сильно тошнило. Перед глазами взрывались, гноились, брызгали в разные стороны, разлетаясь тухлыми ошметками, разлагающиеся внутренности моих некогда прекрасных лилий, русалок и жемчужин. Теперь они превратились в зловонную жижу и растекались внутри ящиков между другими частями разрубленных тел.

Мне был нужен отдых. Топор выпал из моих рук и звонко ударился о каменный пол, выбив кровавые брызги. Пальцы едва сгибались, а ладони болезненно саднили. Все же, я слишком аристократ, чтобы работать руками.

Я опустился на пол и ногой толкнул ближайший ящик, закрыв крышку.

Я был на пределе.

Видимо я провалился в сон, потому что не слышал звука приближающихся шагов. Из липкого забытья морока меня вырвал дрожащий женский голос, что звал меня по имени сквозь слезы. И чья-то хрупкая рука изо всех сил трясла мое плечо.

- Юстас... Господи... Юстас!..

Я едва очнулся. Свет керосиновой лампы, оставленной на закрытом ящике, больно резал по воспаленным глазам. В теплом ореоле света ее волосы сияли золотом. Аделайн... Нет, она не могла оказаться в моем доме. Ей не место среди зловонной горы трупов, она должна оставаться чистой.

Или мне явился ангел?

- Ты слышишь меня, Юстас? - Теплая ладонь легла на лицо, и моя рука жадно метнулась к ее руке, но замерла в нескольких дюймах - нельзя, нельзя прикасаться этому свету.

- Поднимайся, - меня потянули за плечи, заставляя сесть, - пожалуйста, вставай...

- Аделайн?.. - Мой голос звучал хрипло. Во рту пересохло, и я чувствовал горький привкус желчи.

- Это я, - ее удивительно красивое лицо напротив моего, - ты узнаешь меня? Юстас?..

- Аделайн...

- Ты должен встать, давай.

Я не понимал, куда мы идем, но подняться по лестнице в холл стоило мне немалых усилий. Аделайн оставила лампу в подвале, и нам пришлось идти в полной темноте. Ей было тяжело, но я едва держался на ногах, и то и дело оступался на ступеньках. Мы прошли длинный холодный коридор. Скрипнула дверь, Аделайн подвела меня к стене, чтобы я мог прислониться к ней спиной, и отошла зажечь лампы.

Я стоял у стены, закрыв глаза, и мысленно молил бога, чтобы она не исчезла. Я не должен ждать его помощи - слишком много зла на меня одного, но вновь остаться в тишине я боялся сейчас больше всего на свете. Меня била сильная дрожь. Но я был готов упасть к ее ногам и умолять не оставлять меня в этом доме, насквозь провонявшем запахом тлена и крови.

Шум воды позволил мне немного разобраться в происходящем. Я медленно сполз по стене. Приоткрыв глаза, я увидел Аделайн рядом с ванной. Оставив воду включенной, она направилась к противоположной двери, что вела в спальни, и вскоре вернулась оттуда с чистой одеждой.

- Что ты делаешь? - поинтересовался, наконец, я, - разве тебе не следует вызвать полицию? Или бежать как можно дальше?

- Пожалуйста, молчи. - Аделайн вновь подошла ко мне, заставив меня подняться. - Не говори ничего. - Ее голос прозвучал тихо, и я не стал спорить.

Когда мы остановились у ванной, она принялась расстегивать на мне рубашку. Я невольно перехватил ее руку. Понемногу я начинал приходить в себя, и в голове запоздало разродилась мысль, что я смогу принять ванну без посторонней помощи.

- Прекрати. Ты едва стоишь на ногах.

- Тебе так нравится снимать с меня одежду?

Аделайн опустила руки:

- Дальше справишься сам.

Я слепо дернулся за ней, когда девушка направилась к двери. Но от резкого движения меня повело в сторону и, промахнувшись рукой мимо умывальника, я рухнул на пол. В голове звенело после удара о бортик ванны. Меня снова затошнило, и, сквозь мельтешащие перед глазами черные точки, я различил перепуганное лицо Аделайн.

Мягкие золотистые волосы скользнули по моей щеке, Аделайн всем телом прильнула ко мне. Я застыл, не решаясь ответить на объятья, чтобы не спугнуть ее, но в тот момент мне казалось, я забыл, как дышать.

Впервые мне было по-настоящему страшно. От ее неожиданной близости. Обезоруживающей искренности. Ее исцеляющего тепла, о котором я не дерзнул бы даже мечтать. Мне было страшно от ощущения ее трепещущего сердца, будто оно билось в моей груди. Будто оно билось, истекая кровью, в моих бледных руках.

Маленькая беззащитная птичка.

Мой златовласый Колокольчик, Аделайн.

- Ты должна уйти.

Она усиленно замотала головой и лишь крепче сжала объятья.

Помните ли вы? Иногда внутренний голос стоит слушать только ради того, чтобы попасть в некий тайный кармический круговорот вселенной. Если между людьми существует незримая нить, она непременно свяжет их судьбы вновь. Даже много жизней спустя вы непременно отыщете кого-то нужного с полуслова, полувзгляда.

Во что я превратил собственную жизнь, встретив ее? Ради чего?

Потому что теперь я был ее чудовищно не достоин.


Итерация VI.Sehnsucht

- Черт же тебя дери, Хейвуд. Черт же тебя дери...

Гамильтон стоял в коридоре подвала, не решаясь войти внутрь сумрачной комнаты. Дрожащий свет лампы выхватывал страшные краски побоища внутри, а гнилостная, тошнотворная вонь сбивала с ног. Склизкие ошметки устилали каменные плиты; стены были забрызганы кровью, у дальней стены свалены мертвые тела, до которых я не успел добраться разделочным топором, и в довершении картины - посередине стояли три раскрытых ящика, доверху забитых рублеными частями тел.

Пару часов спустя после чудесного спасения мое сознание прояснилось. Не то чтобы я пребывал в полном здравии, меня по-прежнему мутило, а в голове гудело так, будто кто-то бил внутри отбойным молотом по наковальне. И, несмотря на горячую ванну, принятую ранее, выглядел я свежее, но не менее помято.

Гамильтон вновь тихо выругался. Коснувшись переносицы, он покачал головой, будто в неверии, и неожиданно усмехнулся. Кажется, у моего друга должен случиться срыв.

Я наблюдал за ним молча. Мне совершенно не хотелось предаваться радости повествования о случившемся. Я не был готов произнести это вслух. Сильный удар в челюсть настиг меня так же внезапно, как разъяренное лицо моего друга возникло перед моим. Гамильтон зло схватил меня за грудки и с силой встряхнул, ударив о стену спиной:

- Ну как же так, Юст?.. Откуда здесь все это дерьмо? Ты уважаемый адвокат, твой отец так гордился тобой! - он вновь замахнулся, и на этот раз удар пришелся в живот, заставив меня согнуться пополам, - скажи, ты что-то принимаешь? Что? Все это невозможно совершить в здравии...

- Сильнее... - вдруг я захохотал.

- Что?

Во рту ощущался солоноватый привкус крови. Содранная кожа на скуле болезненно саднила, но я продолжал хохотать, будто безумный:

- Давай же, ударь сильнее!

- Прекратите! - крик Аделайн донесся до нас сверху, и быстрые шаги стуком каблуков зазвучали на каменной лестнице. - Пожалуйста, не трогай его...

Она подбежала к нам и попыталась оттолкнуть прочь Гамильтона, но торопливо втиснулась между нами, когда поняла, что ей не справиться с Греем в одиночку. Ощутив ее трепетное дыхание и теплые руки сначала на своей груди, а потом на плече, я лишь запрокинул голову и паскудно ухмыльнулся, с удовольствием наблюдая за бессильной яростью, охватившей моего бедного друга.

- Ты понимаешь, что натворил? - указав рукой в проем, ведущий в сумрачную комнату, громко обратился ко мне Гамильтон.

Я не ответил. Заметив мою ухмылку, он вновь бессильно дернулся в мою сторону. И я уже приготовился к очередной порции отрезвляющей боли, зажмурившись, но кулак Гамильтона замер в паре дюймов от моего лица.

- Как ты оказалась здесь? - неожиданно обратился к девушке Гамильтон, и меня в тот же миг будто поразило молнией озарения.

И верно! Мне самому следовало бы задаться подобным вопросом еще несколько часов назад. Благоразумие Грея казалось возмутительным! А я лишний раз убедился в том, что в последние дни едва мог похвастаться здравостью собственного рассудка, если появление в подвале Аделайн не породило во мне сомнений.

- Что привело тебя сюда в столь поздний час? Ведь именно ты отправила за мной мальчишку-посыльного.

Но Аделайн молча стояла между нами. Приличествующий тон был неуместен. Я отчетливо различил смятение, в секунды промелькнувшее в милых чертах ее бледного лица, и когда Гамильтон в молчаливом требовании заставил ее посмотреть на себя, Аделайн испуганно отпрянула прочь. И вправду, будто маленькая птичка.

- Я беспокоилась... - наконец заговорила Аделайн, виновато понурив голову, - до меня доходило много грязных слухов, а позавчера к дяде приходил инспектор полиции... Я не хотела верить этому! - с укором воскликнула девушка, - и решила убедиться сама, что все совсем не так... Что Юстас не может... Не может...

- Юстас?.. - Гамильтон Грей зло выдохнул и, выдержав паузу, отошел в тень арки, подальше от нас. - Я должен был догадаться еще в госпитале. Я просто слепец... Боже, вы знакомы всего пару недель, как это могло произойти... - неразборчиво бормотал он, будто ни к кому конкретно не обращаясь, - это очень печально...

- Послушай, - решив прервать поток его маловразумительного самобичевания, обратился я к другу и вышел вперед, тем самым, не позволив Аделайн боле вмешиваться в разговор, - я пойму, если ты все расскажешь полиции. В конце концов, именно так тебе велит поступить долг... Но не вмешивай в это Аделайн. Слышишь? Ей не было известно...

- Заткнись, наконец, Хейвуд. - Вспылил Гамильтон и, в секунду преодолев отделявшее нас расстояние, вновь возник передо мной, свирепо вперившись в мое лицо, - просто заткнись... - он медленно и нарочито грубо пригрозил мне пальцем, часто дыша, - ни черта не меняется! С самого детства ты заставляешь меня искать оправдания твоим выходкам... Но на этот раз, - он указал в сторону распахнутой двери комнаты, откуда лился дрожащий ламповый свет и удушливо тянуло мертвечиной, - ты превзошел сам себя! Чего тебе не хватало? У тебя в жизни было абсолютно все!.. Или виной тому скука? - я не нашелся, что ответить, и Гамильтон тихо добавил, - если да, ты чудовищно испорчен и явно болен... Ты болен!..

Мой друг замолчал. Я стоял подле него и не знал, должен ли я сказать хоть что-то в свое оправдание. Мог ли я вообще помыслить об оправдании, если был не в силах даже найти благоразумного объяснения содеянному мной. Перед моим бедным другом и милым златовласым Колокольчиком разверзлась сама тьма Преисподней - в истлевших телах; забрызганных кровью и рваными ошметками стенах комнаты подвала; в беспомощно устремленных к небу хладных руках, потревоженных мной покойников, в их пустых, черных глазницах... И я был тем, кто тянул их, неожиданно самых близких мне людей, все глубже в смердящую бездну.

- Вот как мы поступим, - я остановился в дверном проеме, оглядывая чудовищную бойню в подвале. - Вы, двое, сейчас уйдете отсюда, а мне нужно избавиться от тел. А если появится полиция или сунется кто-то из местных, я возьму всю вину на себя, вам не стоит вмешиваться...

Аделайн замерла позади меня, испуганно прикрыв рот руками. Но Гамильтон поравнялся со мной и, серьезно и внимательно выслушав мое предложение, едва различимо кивнул:

- Да, верно, - я с облегчением выдохнул, услышав слова моего друга, и на секунду даже уверился в том, что мы сумели, наконец, прийти к общему знаменателю, и надобность бездумно махать кулаками отпала. - Нужно закопать ящики, а еще лучше - сжечь. После - вычистим здесь все... И, - Грей коротко взглянул на меня, - ты должен уехать из города. Я помню, у вас был дом в Хаунслоу, быть может, тебе стоит какое-то время пожить там, пока все не уляжется. В Лондоне проще затеряться.

- Ты понимаешь, что подставляешь себя? Это не шутки! Объединение ради общей преступной цели, воспрепятствование преследованию...

- Как раз я понимаю, Хейвуд, - Гамильтон повернулся ко мне лицом, и в бессильной ярости его рука сжала ткань моей рубашки, будто в предупреждении, - понимаю! Но я не смогу спокойно жить, зная, что подвел тебя под эшафот... Ты же знаешь, тебе не отделаться тюремным заключением! И она, - мой друг кивком указал в сторону девушки, молчаливо стоящей позади нас, - это тоже знает... - он шумно выдохнул, - боже, надеюсь, однажды я смогу забыть этот кошмар...

Я молчал. Не в силах подобрать нужных слов, возможно впервые будучи столь искренне обескуражен, я молчал. Все слова в один треклятый миг попросту иссякли в моей голове, словно я потерял способность мыслить и существовать одновременно. А Гамильтон все хлопал и хлопал меня по плечу...

Сегодня ночью мы втроем совершили еще более чудовищное зло, зло, которое вовеки веков не искупить и не оправдать никакими доводами сомнительного рассудка и братской дружбой, кою испытывал ко мне Гамильтон Грей.

Или я бездумно полагал, что испытывал.


Гамильтон отыскал ночной кэб неподалеку от моего дома, и за несимволическую плату кучер согласился отвезти нас на кладбище. Мероприятие предстояло рискованное, и от скупости за лишний шиллинг благоразумно пришлось отступиться.

Мы с моим добрым другом настойчиво пожелали мисс Торнби поскорее возвращаться домой, но девица оказалась неожиданно строптивой.

В конце концов, юная мисс Торнби расположилась на сидении напротив.

За первую вылазку мы решили отвезти два наполненных доверху ящика, и чтобы кэбмен не задавал лишних вопросов, ему вновь пришлось заплатить. Оба ящика источали нестерпимое зловоние, и всю дорогу до Сьюэрби-роуд мы провели, будто сидя на иголках. Аделайн хмуро молчала, тень скрывала ее лицо. Гамильтон отвернулся к окну и, подперев рукой подбородок, то и дело грузно вздыхал своим мыслям.

Мимо проплывали безликие двухэтажные домики. Время давно перевалило за полночь. Свет в маленьких окнах давно не горел, а честные мистеры и миссис, должно быть, преспокойно отошли ко сну и думать не думали, что мимо их уютного мирка, в эту самую секунду, несется экипаж, будто колесница из Преисподней в самых худших кошмарах, наполненная рублеными частями тел.

Стук по крыше кэба возвестил нашу трагическую компанию о начавшемся сильном дожде. Я недовольно цыкнул, наблюдая, как грязные подтеки воды - серые от пыли и сажи - скользят вереницей потоков по засаленному стеклу. Ливень грозил нам досадными затруднениями в случае его продолжительности; это мы представляли более отчетливо, чем, например, то, что нам предстояло сделать с ящиками. И когда впереди показались высокие шпили кладбищенской часовни, я невольно ощутил тленный привкус во рту: не-содеянное, но неизбежное преступление, словно кара небесная, явилось мне во всей неотвратимой чудовищности, стоило моим воспаленным глазам выхватить остроконечный флюгер.

В детстве и юношестве мне довелось прочитать немало книг. Но я всегда был назидательно далек от церковных канонов. Спасение души никогда не занимало меня настолько, чтобы я проникся причитаниями матери. Я ходил с ней в церковь и слушал монотонные проповеди, как и большинство прихожан, но глас пастора Майнинга не сумел достигнуть дна моей души. Полагаю, это было невозможно...

К тому времени я уже достиг его без постороннего участия.

Я уверен, многие испытывали похожие чувства, когда истинное понимание прочитанного, но не осмысленного в меру невинности возраста, его восторженного максимализма и отрицания всего и вся, приходит в значительно более зрелом - определяющем - само-и мироощущении; понимание и осознание того, насколько далеко простой человек, обличенный некой властью, способен зайти в своих заблуждениях.

"Погибели предшествует гордость, и падению - надменность". Эти слова принадлежали кому-то поистине великому. Но оттого я еще больше ощущал себя антагонистом из дурно исковерканных библейских терний...

В нашей библиотеке имелось внушительное собрание религиозных сочинений, и моя дражайшая матушка изо всех пыталась привить мне смиренное понимание и любовь к Божьему Слову. Сейчас, мой друг, я невольно посмеялся...

Судя по тому, что я ехал в экипаже, груженном частями расчлененных тел, а дома меня дожидалась смрадная комната в подвале, также начиненная трупами (среди которых, кстати, до сих пор находились невинно убиенные мной парочка голубков из клуба и содомит-мужеложец), старания матушки прошли почем зря.

Однако сегодняшней ночью я словно прозрел, долгих двадцать семь лет будучи слепцом.

Ослепленный гордыней, ослепленный собственным высокомерием и опьяненный вседозволенностью растленного знанием разума, я оказался на пороге собственной неминуемой гибели.

Я чувствовал ее леденящее дыхание на собственном затылке.

Быть может, то была трещина в деревянной обшивке экипажа, но ощущения не становились от того менее зловещими.

- Чертов дождь... - донесся до моих ушей приглушенный рык Гамильтона.

Кэбмен остановил лошадей неподалеку от часовни. Когда я спешился следом за Греем, под ногами смачно чавкнула грязь. Я невольно позволил благоразумию зреть в моем мозгу, помогая Аделайн спуститься по лестнице на дорогу: я вновь желал отправить ее домой тем же экипажем.

Аделайн, мой прекрасный златовласый Колокольчик. Она была непорочна, безупречна в моих глазах, чтобы я позволил росткам вопиющего безбожия пустить корни в светлой вере хрупкого мирка ее души. Глас рассудка в моей голове визжал от грядущего вероломства!

Не сумев сберечь собственную душу, я еще при жизни распял ее посреди раскаленной пустыни. Я бросил ее на растерзание темным тварям, полюбовно взращенным мною же самим. И теперь я страстно желал первородной чистоты...

Я желал сохранить душу Аделайн нетронутой. Даже если, в определенном смысле, для того уже было слишком поздно.

Мы выгрузили оба ящика у часовни.

Клятый дождь лил, словно стихия выбрала Бридлингтон отправной точкой нового Всемирного потопа. Ледяные капли яростно впивались в лицо, заливали глаза, больно били по макушке, затекали под ворот сюртука; под открытым небом от них некуда было бежать!

- Нужно спешить, - коротко бросил я Гамильтону, на ходу надевая на руки кожаные перчатки, - быть может, нам удастся проскочить мимо привратника. Идти придется без фонаря, слишком велик риск...

- Поднимай, - коротко ответил тот и ухватился за ручку нижнего ящика.

Но сказать оказалось проще, чем сделать. Наши попытки увенчались лишь недолгим десятидюймовым успехом. Мы поставили ящики друг на дружку, вознамерившись справиться сразу с обоими - однако нас подвела собственная интеллигентная конституция. И когда наши потуги едва не окончились полным провалом, Аделайн неожиданно примостилась сбоку и изо всех сил подхватила ящики в центре:

- Поторопитесь!.. Ну же!

Лопаты опасно покачивались на крышке верхнего ящика. Аделайн то и дело изловчалась поправлять их, не позволяя сползти в грязь. Я едва помню, как мы сумели обойти лачугу привратника: с непростой и изрядно воняющей ношей, от тяжести которой ломило руки, мы проявляли завидные чудеса акробатики.

Втроем мы петляли среди каменных крестов, ища свежую могилу.

"Благо, сырую землю будет легче копать", - думал я.

Однако до того нам предстояло долго слоняться в темноте от одного скорбного места к другому, и не прекращавшийся ливень отнюдь не способствовал поискам.

Наконец мы бросили наш гиблый груз у одной из могил. Я помню, как рухнул на землю возле ящика, выбившись из сил. Гамильтон стоял неподалеку, опершись на древко лопаты, его била дрожь. Но стоило признать, из-за ледяного ливня мы все продрогли до мозга костей.

Грей воткнул передо мной лопату:

- Скоро рассвет. Нет времени рассиживаться.

Мы взялись за инструмент. Гамильтон молчал, лишь с усердием откидывал землю. А я, тем временем, никак не мог избавиться от ядовитого ощущения грозящей бедой недосказанности. Слишком уж мирно мой праведный друг раскапывал неизвестную могилу в намерении сокрыть следы моей чудовищной прихоти...

Вдалеке мигал тусклый огонек лампы в окне домишки привратника. Но мы по-прежнему копали в непроглядной тьме. Руки болезненно саднили, от холода я едва чувствовал пальцы; клятый дождь все лил и лил, колючими каплями стекая за ворот пальто, волосы липли к лицу, и когда мы ушли вниз на достаточную глубину, чтобы спрятать оба ящика, и Гамильтон, и я стояли в яме по колено в глине и грязи.

- Спустим их по одному, - хрипло бросил Грей, выкинув наверх свою лопату, - подсоби, Юст...

Я помог моему другу выбраться из ямы, а сам остался принимать ящики. Аделайн стояла неподалеку, но я не мог рассмотреть ее лица. Она лишь зябко куталась в сырой плащ, дрожа на пронизывающем ветру, и молчала. Не из любопытства, но из чувств более скверных и низких, хотел бы я знать, о чем думала Аделайн в то злосчастное мгновение, стоя на темном кладбище и наблюдая, как мы затаскивали в яму зловонные ящики с рублеными частями мертвых тел.

- Достаточно, - сообщил я Гамильтону, когда оба ящика оказались внизу. Я отбросил лопату и взобрался на один из ящиков, чтобы выбраться наверх. На горизонте появилась тонкая светлая полоса. Ночь понемногу отступала, растворяясь в предутреннем мареве кладбищенской тиши, и мы вполне уже могли различать друг друга. И как только я выпрямился, мощный удар тяжелой лопатой пришелся мне в живот. Меня согнуло пополам от боли, и тут же сверху мне на шею обрушился второй удар - ребром.

- Кхах... Черт... Что за... - я рухнул на ящики, но кто-то вновь с силой приложил меня по спине, а потом - резко и с явным остервенением - по затылку. Пусть я и попытался закрыть голову рукой, но перед глазами потемнело. Очертания ящиков подо мной начали расплываться, я почувствовал, что вот-вот провалюсь в холодную липкую темноту... Нет, это сырая земля вокруг... Я не должен отключиться сейчас...

- Остановись! Нет! Что ты делаешь!.. - Крик принадлежал Аделайн.

Я уловил звуки отчаянной борьбы совсем близко. Треск рвущейся ткани. Жалобный всхлип.

- Отпусти!..

- Так будет лучше!.. - неужели этот безумный вопль, преисполненный звериной ярости, издал мой близкий друг?

- Для всех!..

Мой рассудок отказывался верить случившемуся. Часть меня - ядовито и цинично - требовала отмщения, свершения вендетты тотчас же, и чем более жестокие и кровавые помыслы возникали в моей голове, чем громче и надрывнее звучал крик Аделайн, тем безысходнее я погружался в собственную пучину безумия. Внутри клокочущей аспидной тьмы медленно пробуждалось чудовище. Кап-кап. То самое чувство: я стою посреди темного подвала. На моих руках остывает чужая кровь. Еще теплая, но рукоять ножа липнет к ладони...

- Он убийца!.. Чертов психопат!..

Действительно.

- Ты ничем не лучше...

Глухой удар оборвал крик Аделайн. Я медленно поднялся на ящике. Запрокинув голову, я промокнул рукавом пальто кровь из носа. Гамильтон по-прежнему стоял ко мне спиной и не видел, как вероломная улыбка предательской тенью скользнула по моим губам.

Несколько шагов отделяли меня от моего друга. Аделайн заворочалась на земле, заметив мое приближение, но когда Гамильтон беспечно обернулся, я с размаху ударил его лопатой наотмашь. Грея повело в сторону, он завалился на землю, не удержав равновесие.

Бессильные вопли ярости исказили его лицо, когда я вновь и вновь опускал лопату ему на голову. Я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться. Меня охватило возбуждение отвратительнейшего толка: я чувствовал неуемную радость - радость преступного высвобождения... радость, не угнетенную всепожирающим чувством вины. Вакханалия кровавого ликования.

Мои пальцы сжимали липкое древко, но я не замечал боли и продолжал истязать скорбный инструмент.

Я захохотал, будто умалишенный, когда кровь из разбитого черепа брызнула мне на лицо. На мгновение я замер, стоя подле бездыханного тела моего близкого друга детства. Мой дорогой друг был мертв. Оскверненный уродливым убийством, он не станет совершенным. Грязное тело его не высвободит прекрасную душу.

Испорченный.

Непригодный.

Дефективный.

- Мертвый... - Я смаковал эту мысль на языке. И мысль имела солоноватый, стальной привкус.

- Юстас?..

Дрожащий голос Аделайн отвлек меня от размышлений. Признаться, я вовсе позабыл об ее присутствии.

- ..Юстас.

Она звала меня по имени, будто надеялась разбудить от дьявольского морока. Так умоляюще и искренне, что голос ее звучал громогласным реквиемом в моей голове. Я вновь сжал в руке липкое от крови древко.

Я больше не желал просыпаться.

"...".


Февраль, 1898 год
Камберленд,
психиатрическая лечебница "Уэстмер Хилл"

Лес за окном застыл в неподвижном зимнем безмолвии. Молодой человек стоял подле закрытой балконной двери и, сцепив руки за спиной, в тишине наблюдал стылый пейзаж. Видневшиеся вдали холмы белели в сумерках, сизой мглой своей уходя в непреходящее низкое небо. Вечерело, а вместе с тем, угловатые очертания кабинета погружались во мрак.

На широком письменном столе лежали истории болезней, несколько потертых медицинских книг и стопка нераспечатанных писем. Возле газовой лампы мерно тикали часы с лепными херувимами. Молодой человек обернулся. Бледная рука пролистала пожелтевшие страницы старого ежедневника, будто доктор (а это был именно доктор) желал отыскать подтверждение собственным мыслям в витиеватых чернильных строках.

Серые глаза, цвета ледяного ноябрьского неба, будто лезвие скользили от слова к слову; взгляд острый, холодный и равнодушный; но ровный профиль его был красив, даже когда молодой человек едва различимо усмехнулся. Белый халат оттенял с иголочки сидящий костюм, отчего облик молодого человека казался если не стерильным, то лощеным и опрятным.

Сбивчивый, поспешный стук в дверь нарушил молчание кабинета.

Подняв глаза от страниц ежедневника, доктор коротко ответил:

- Войдите.

На пороге показалась взволнованная медсестра. Едва войдя внутрь, она затараторила, принявшись теребить свой мятый халат:

- Доктор Рид, сектор "С", комната 55-F, пациент совершил самоубийство... Сегодня ваше дежурство...

Не произнеся ни слова, доктор стремительно покинул свой кабинет. Медсестра бежала следом. Эхо их быстрых шагов звучало в сумрачных безлюдных коридорах. Сектор "С" находился в западном крыле, и в нем содержались пациенты, не поддающиеся современным методам лечения. Не всегда агрессивные и буйные, но безнадежные и затравленные опиатами сомнабулы, скованные кожаными ремнями рубах и лабиринтами собственного разума.

Не к каждому применялись садистские водные процедуры или передовые методы электротерапии...

- Как это произошло? Он долгое время был устойчив.

- Мы обнаружили его уже мертвым.

Доктор ничего не ответил и лишь ускорил шаг.

Комната 55-F встретила его непривычно ярким светом и суетой. У входа толпились медсестры. Кто-то прикрыл бездыханное тело ширмой, но мужчина по-прежнему сидел у металлической спинки своей кровати, а вокруг шеи его были грубо обмотаны рукава рубахи.

Рид осмотрелся. Ничто в комнате не предвещало беды. Но в углу у стены валялся мусор. Обойдя кровать, доктор поднял с пола один из рваных и мятых клочков исписанной бумаги и, развернув его, обнаружил неровный отрывок письма:

"..мы танцевали, и я больше не желал просыпаться..."

***

"...Мы знали, они придут за нами.

Утро застало нас вдвоем, лежащими на сырой могильной земле. Мы все еще были живы. В последний раз ее холодные руки касались моего лица столь чутко и нежно, а серые глаза -похожие на прозрачные льдинки - глаза смотрели на меня так, будто во всем мире не было для нее никого важнее и необходимее меня.

Я возжелал и растлил невинные души упокоенной плоти, и не подозревал о молчаливой мести моих мертвецов.

Но в крови и грехе, в безумии той зимней ночи, я любил ее, как никого и никогда прежде. Любил и желал,

лишенный права на прощение и спасение".

Доктор Рид отложил в сторону старый ежедневник. Стрелки на часах показывали полночь. Устало потерев переносицу, он задумчиво взглянул на небрежно брошенную поверх остальных историю болезни, и ежедневник медленно раскрылся на титульном листе. Инициалы сверху гласили:

"Юстас Хейвуд, 15 июня, 1882"

Помедлив, молодой человек взял чернильную ручку и занес ее над страницей. Плотная бумага тут же впитала чернила, стоило перу коснуться поверхности, но резковатый росчерк дополнил запись, и теперь надпись гласила следующее:

Юстас Хейвуд, 21 сентября, 1845 - 8 февраля, 1898

"..А мы танцевали"

На круге седьмом*

В память.

Юстас Рид

*Отсылка к "Божественное комедии" Данте Алигъери 1472г., к 7 кругу Ада - "Город Дит, для свершающих насилие"

Речь идет о триптихе голландского художника Иеронима Босха - "Сад радостей земных", созданного им в 1503г.

"Погибели предшествует гордость, и падению - надменность" - Строфа из библейской книги Притчей Соломоновых (глава XVI, стих 18)


Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) И.Громов "Андердог - 2"(Боевое фэнтези) М.Лунёва "К тебе через Туманы"(Любовное фэнтези) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1"(Киберпанк) А.Робский "Охотник 2: Проклятый"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) Р.Прокофьев "Стеллар. Инкарнатор"(Боевая фантастика) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) В.Пылаев "Видящий-4. Путь домой"(ЛитРПГ) А.Емельянов "Последняя петля 4"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"