Ленарт Ронэн: другие произведения.

Встань, зверь, на две ноги - черновик

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В мире, где Высший Разум - единственный и непоколебимый закон, где материализм и рациональность убивают человеческие чувства, что ещё остаётся душе, кроме как оскалиться и выпустить когти? Уже погребённая, но ещё живая, в отчаянной борьбе за право быть, она поднимает из самых своих недр всё природное, фундаментальное, животное... Но опасен зверь, отпущенный на волю. Не успеешь вовремя набросить поводок - исход может оказаться ужасным. Ибо иные, давно забытые силы затаились и ждут своего часа.

Ронэн Ленарт
ВСТАНЬ, ЗВЕРЬ, НА ДВЕ НОГИ
(рабочее название)
роман

...чтобы в такой обстановке остаться
человеком, надо озвереть.
А. и Б. Стругацкие

Мы - червь, что гложет ваш ствол,
Мы - гниль, что корни гноит,
Мы - шип, что в стопу вошёл,
Мы - яд, что в крови горит.
Р. Киплинг

Часть первая
Безликий враг
Глава 1,
о не совсем научных экспериментах и судном дне, а также о том, что бывает, когда всё идёт наперекосяк.

Когда начали осыпаться стены и колонны храма, а в горах взвыло, захлёбываясь, торжествующее эхо, старый Урт с наслаждением прикрыл глаза и привалился спиной к холодному валуну. Он сидел у каменных ступеней, ведущих в базилику, всю увитую лозой, и впервые за долгие годы не проклинал свой фантастический нюх. Наконец-то! Наконец-то запах разложения, много лет преследующий его по пятам, развеялся прозрачным и морозным духом близкой смерти. Да ещё ароматом цветущего винограда.
Хорошо...
Отсюда, с холма, было прекрасно видно всполошившуюся, охваченную ужасом деревню - поселение ссыльных, осуждённых правительством Золотой Колпты за любого рода преступления против закона. Убийцы, насильники, аферисты, девицы лёгкого поведения, конокрады, грабители с лихих лесных и горных троп или просто оклеветанные бедолаги, не сумевшие очистить своё имя, - вот из кого состояло население деревни и окрестных земель, со всех сторон окружённых отвесными скалами. Бесовской Котёл...
Обитателей здешних ещё называли в народе Не Дождавшимися.
Что ж, теперь дождались...
В храме что-то с грохотом обрушилось, сдавленно вскрикнул один из служителей - он тоже когда-то преступил закон, и вот расплата; другие, словно ничего не заметив, упрямо продолжали читать спасительные молитвы. Но Урт не пошевелился. И даже не вздрогнул, когда снова пронёсся над Бесовским Котлом лютый, леденящий кровь вой. Только вот это было уже не эхо.
Урт знал, да и каждый в Котле знал, что в этот самый момент где-то среди северных скал открылся проход, и ринулось оттуда в долину чёрное, клыкастое, всклокоченное и очень голодное возмездие (или правильней назвать это правосудием?) - живая смерть в обличье стаи хищников. Похожих одновременно на волка и снежного барса, только лошадиных размеров. Во всяком случае, так любил рассказывать глава воздушного конвоя, под которым в долину постоянно прибывали новенькие, а зачем ему обманывать? Да и слушать-то больше было некого: после того, как тварей спускали с цепей, живых в Котле не оставалось.
Даже тут, на холме, у ступеней храма, хорошо было слышно, как закричали люди в деревне, а в ответ разразился громоподобный ликующий рык.
Воистину судный день.
Причитая и заламывая руки, на холм взбежали трое мужчин и две женщины. Все они были ещё молоды. Все они рухнули на колени перед храмом, не решившись зайти внутрь, потому что оттуда снова послышался крик придавленного чем-то служителя. Раздался треск, угрюмые арки боковых проходов дружно выплюнули в лица людей облака жёлтой пыли. А Урт сидел, где сидел, и безразлично наблюдал за тем, как пятеро обречённых на смерть припадают губами к земле и плачут.
- Не может быть! Я не верю!
- Я ещё слишком молода, чтобы умирать!
- Почему так быстро? Не прошло ведь и восемнадцати лет!
О, да! Обычно спокойная Белая эпоха длилась около шести десятилетий, а бывало, что затишье наступало на три четверти века, а то и на целый век. За это время для большинства ссыльных Котёл становился домом, роднее отчего; здесь работали, возделывали землю, даже женились; разве что детей не решались заводить, чтобы не обрекать невинных на страшную участь. И каждый надеялся, что будет жить долго, но так и не доживёт до Красного года, не доживёт до воя с гор и эха, вторящего ему. И ведь по большей части не доживали. И голодные монстры находили в полупустом котле лишь глубоких стариков, которым смерть чуть ли не в радость, да самых безрассудных преступников, не побоявшихся пойти на злодеяние, когда Красный год уже на носу.
Но теперь всё было иначе.
Судя по звукам, кровавое пиршество переместилось ближе, и вскоре к пятерым молящимся на глазах у Урта присоединилась весьма разношёрстная толпа.
Они бежали. Бежали со всех сторон, выхватывая из лап неумолимой судьбы крупицы времени, бежали сюда, ища укрытия и поддержки, потому что больше бежать было некуда.
А храм рушился... Впрочем, так происходит каждый раз. Так угодно Высшему Разуму. Рушились стены, рушился потолок, рушился священный алтарь, и сок раздавленного винограда струился по жертвеннику, что кровь... Но это ничего, через год храм во всём былом великолепии отстроят заново, для будущих партий ссыльных, потому что в этом диком месте без него никак, потому что только он ещё оставляет заключённым здесь людям надежду на чудо...
'О, небо и горы, холодные и далёкие в своём равнодушии, - думал Урт, - вы видите теперь, вы видите: в час отчаяния эти люди даже не вспоминают о Высшем Разуме. Они бегут в храм, они ищут спасения в вере, у вечных Корней, и так будет всегда'.
- Урт!
Старик поморгал глазами, которые уже заволокло белёсой пеленой, и обнаружил подле себя Легавого - немного хмурого и как всегда собранного. Собственно, и сам Урт когда-то был Легавым, но как иначе называть этого молодого человека, не знал. Вернее, не помнил. Вонь, его неизменная спутница, под конец жизни отбила Урту память о прошлом, бывшем до заключения в Бесовском Котле. Ну, почти.
А жаль... В свой последний день старику хотелось бы назвать парня по имени.
- Вставай, надо торопиться, - сказал Легавый.
Он наклонился, схватил старика за плечи и рывком поставил на ноги. Но Урт, блаженно улыбнувшись, покачал головой и опустился на валун. Неуместная здесь и сейчас радость охватила его, да так, что хотелось напевать себе под нос что-нибудь такое... бессмысленное. Раньше он никогда не замечал за собой такого.
- Ты чего? - Легавый нахмурился. - Урт, дружище, ты ведь помнишь, что нам сказали Корни? Помнишь? - В голосе проскользнули нотки сомнения. 'Эх, сынок, старенький я, очень старенький, что с меня взять?' - Урт, только через тот проход, откуда выпускают монстров, можно выбраться из долины. Мы ждали этот день почти десять лет.
- Ты ждал, - возразил с грустью в голосе старик. - И те двое наших братьев, что умерли от чумы в прошлом году, не дотянув совсем немного. Вы ждали. - Урт склонился к своим ногам, у которых лежал чёрный тканевый свёрток. Поднял. Выпрямился, покряхтывая. - А я ждал для вас, не для себя. Я уже слишком стар.
Легавый опустился на колени и, выхватив из-за пояса длинный, искусно выкованный кинжал (да, в долине нашлись даже кузнецы), быстрым движением вонзил его в землю. Тёмные раскосые глаза, похожие на угли, готовые вот-вот разгореться, смотрели прямо и твёрдо.
- Тогда и я останусь. Ты последний человек в этом мире, на кого мне не наплевать.
- Сынок, - сказал Урт, развязывая стягивающие свёрток шнурки. - Не дело это - так просто сдаваться в руки смерти. Ведь ты не трус и далеко не слабак. Так живи, пока живётся.
С этими словами он наконец-то развернул свёрток, оказавшийся на самом деле длиннополым плащом с капюшоном, и протянул Легавому то, что было внутри, - стальную посеребрённую маску в виде ощерившейся собачьей морды.
- Одна-единственная осталась, - сказал Урт. - Чудом сберёг от конвоиров. Возьми. И плащ тоже.
Легавый мешкал. Но кинжал свой из земли выдернул, и Урт решил, что это хороший знак.
- Говорю тебе, бери! А то пропадёт ведь здесь. Жалко...
Он чуть ли не насильно сунул маску и скомканный плащ в руки Легавому, и тут совсем рядом раздался утробный рык, слившийся с криками людей: трое - нет, уже четверо монстров добрались до холма и скалили ненасытные пасти. Те из ссыльных, что не успели вовремя убежать, повторяли участь тех, чьи растерзанные в клочья тела уже усеяли северную часть Бесовского Котла. А некоторым уже просто не хватало храбрости убегать: припав к ещё уцелевшим ступеням храма, они молились и смиренно ждали, когда их настигнет смерть. Впрочем, звери не торопились, словно хотели растянуть удовольствие.
Один из монстров заметил выпрямившегося Легавого и, обнажив отсвечивающие багровым клыки, мягкой кошачьей поступью двинулся вперёд. Прыжок, второй, третий...
В последний миг чудовище остановилось, словно запутавшись в собственных кривоватых лапах, и воззрилось на человека с явным недоумением в маленьких чёрных глазках. Влажный нос дёрнулся, принюхиваясь, а в рычании заметно поубавилось ярости и уверенности.
- Да, зверь, - рассмеялся Урт. - Мы - падаль. Мы прогнили изнутри. - И уже Легавому: - Иди, пока он не очухался.
- Урт...
- Иди, я сказал! Я всё равно вот-вот умру, - повысил голос старик.
И посмотрел в глаза зверя, уже примерявшегося для нового прыжка.

***

Лорд Одар Роурек, ведущий профессор Института Законов Высшего Разума Глеурда, закрыл глаза в надежде, что спит.
Уже давно запала кнопка с надписью 'Включить' на главном пульте управления, а со всех экранов, которых в зале было не менее десятка, всё ещё мигало: 'Внимание! Сбой системы!' - жирными красными буквами. Молчали сбитые с толку лаборанты, ещё не понимающие происходящего и не знающие, плохо это или очень плохо. Молчали люди - и вопила сирена.
- Профессор! - Кажется, это Морф встал за плечом Роурека и сумел перекричать истошный вопль. - Профессор, вас там просят... в диспетчерскую!
- Что им нужно? - гаркнул лорд Роурек, не оборачиваясь.
Его разозлило, что громкий, срывающийся голос ассистента не только не прогнал якобы сновидение, но и заставил открыть глаза - и взгляд снова оказался прикованным к проклятой надписи на головном экране.
- У диспетчера телефон разрывается! Позвонили уже с двенадцати станций, и все хотят говорить с...
- И что? - раздражённо перебил Роурек.
- Похоже, что по всей Золотой Колпте пропала наша сеть.
- Чёрт возьми, как будто я сам этого не вижу!
Ругательство, сорвавшееся с языка и столь не характерное для ведущего профессора ИЗВРГ, оказалось сродни отрезвляющему удару как для самого Одара, так и для всей команды. Оцепенение спало, и работники института, один за другим, бросились к компьютерам в попытке сделать хоть что-то, а лорд Роурек провёл руками по лицу и глубоко вдохнул. 'Успокойся, - сказал он себе. - Это ещё не катастрофа, это ещё вовсе не означает катастрофу. Это означает всего-навсего, что очередная стадия эксперимента запущена раньше срока. А эксперимент до сих пор был удачным...'
Эксперимент под названием 'Красный год', суть которого заключалась во временном отключении сети Высшего Разума по Золотой Колпте - колонии Глеурда, действительно до сих пор проходил как нельзя удачнее. И всё-таки - успокаивай себя, не успокаивай - ситуация была пренеприятной. Перестали работать сетевые вышки, паутиной охватывающие Золотую Колпту и воздействовавшие на подсознание колптинцев, и, судя по всему, полетело программное обеспечение всей системы. Словом, всё основное оборудование вышло из строя по совершенно неизвестным причинам.
А у профессора даже предположений никаких не было. Вирус? Нет, невозможно, надёжность всегда была у них на первом месте, он самолично контролировал работу службы безопасности, перепроверяя всё на несколько раз, и тут - на тебе...
- Морф! - позвал Роурек - и вздрогнул, только сейчас осознав, что сирена замолчала и что воцарившаяся тишина ему нравится ничуть не больше её визга.
Ассистент его замешательства, казалось, не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
- Да, профессор?
- Диспетчеру скажи, пусть передаст всем станциям: ничего не предпринимать. - Роурек старательно пытался придать голосу спокойную уверенность. - Совет профессоров будет разбираться, с чем связана эта... авария.
Он уже собирался покинуть зал, но внимание его привлёк один из экранов: красная надпись исчезла с него, и на сером фоне теперь метались изломанные линии шумов. Молодой парень, сидящий за пультом, даже подпрыгнул, но почти сразу вынужден был вновь опуститься на стул: тяжёлая рука лорда Одара легла ему на плечо.
- Что тут у тебя?
- По идее это должна быть трансляция с восьмой камеры. Сейчас попытаюсь снизить уровень помех.
Ох, лучше бы он не пытался! Потому что, забив голову главной стороной проблемы, профессор напрочь забыл о другой её стороне. Забыл - но восьмая камера, проявившая воистину чудеса жизнеспособности, любезно ему напомнила. И на воскресшем экране проявилась очень красноречивая картина - огромный и совершенно пустой грот, где держали так называемую 'карающую стаю'. И пугающее бельмо открывшегося без всякой команды прохода недвусмысленно указывало, куда именно делась эта стая.
Через секунду изображение снова пропало.
- Высший Разум, - выдавил потрясённый Морф, подошедший и упавший на стул рядом с не менее потрясённым лаборантом. - И Бесовской Котёл вычистили...
- Ну так... Красный год пошёл по полной программе, - мрачно изрёк профессор. И тут же внутри него взорвалась настоящая буря нервов. Дав волю эмоциям, он воскликнул: - Проклятие, ситуация вышла из-под контроля в самый неподходящий для этого день!
- А что сегодня за день, профессор? - спросил Морф, наконец-то оторвав взгляд от погасшего экрана.
- Завтра должен прибыть сын, которого я собирался приобщить к делам института, - неожиданно для себя признался Роурек. - Я хочу произвести на него впечатление, но согласись, случившееся не особо подкрепляет мой отцовский авторитет.
На минуту Морф оживился.
- Вы заказали себе сына?
Роурек кивнул.
- Это превосходный молодой человек - преданный слуга Высшего Разума с хорошим образованием. Его обещали прислать завтра, но сегодня ещё должен быть контрольный звонок. Жду с минуты на минуту.
Удивительно, но именно в этот момент, словно в подтверждение последних слов, а может, в насмешку, задребезжал мобильный телефон, и профессор поспешил выйти в коридор.
- Слушаю.
- Лорд Роурек?
Женский голос из трубки показался напряжённым. Нет, не хватало ещё новых сложностей...
- Да, это я. Полагаю, мой сын уже готов?
Короткое молчание. Может быть, перегружена телефонная сеть?
- Видите ли, милорд... В работе Службы распределения наших выпускников не бывает сбоев, но произошло непредвиденное. К сожалению, молодой человек, которого вы выбрали, вчера погиб.
И - тишина. Как будто говорившая в страхе задержала дыхание.
Думая, что ослышался, Роурек попытался улыбнуться.
- Что, простите?
- Он погиб, - безжалостно, но по-прежнему напряжённо повторила трубка.
- Вы... так шутите?
- Увы, его сбила машина. Но не волнуйтесь, пожалуйста, мы готовы предоставить достойную замену. Юноша уже посвящён и готовится к встрече с вами.
- Погодите... - Нехорошее предчувствие прочно засело в груди и, невзирая на доводы рассудка, не желало сдавать позиции. - Разве я не имею права приехать к вам в центр снова, чтоб выбрать замену самому?
Секундная заминка на другой стороне сети...
- Конечно же, имеете, милорд. Но дело в том, что в этом сезоне все юноши уже распределены. Если только вы согласитесь на дочь вместо сына... Или мы можем вернуть вам деньги, и через год...
'Через год, - ухнуло эхо в его сознании, и внезапно накатилась какая-то смертельная усталость. - Нет, я не могу ждать так долго, у меня нет времени'.
- Вы надо мной смеётесь? - холодно спросил Роурек в трубку. - Я привык осуществлять задуманное без каких-либо отсрочек.
- В таком случае доверьтесь нам, милорд. Этот молодой человек хоть и не имеет столь блестящего образования, зато является образцом послушания и верности сыновнему долгу.
Эх, как завернула... Сразу заметно: долго готовилась. Лорд Одар прочистил горло.
- Да, вынужден признать: это очень ценное качество.
- Так присылать его завтра?
- Присылайте.
Не благодаря и не прощаясь, Роурек нажал 'Разъединить'. Всё. Ему и на работе хватит проблем.
На сегодня уж точно.


Пастух
- Лорд Норд, лорд Норд... Смешно, - похихикивал Рэйн, развалившись на моей кровати подобно моржу на лежбище и блаженно глядя в потолок. - Кто бы мог подумать, наш чудаковатый тихоня станет большой шишкой!
Он пошарил рукой по стоящей рядом тумбе и нащупал ламинированную табличку с номером договора и моими данными - её я должен буду предъявить при встрече своему будущему отцу.
Или уже настоящему?
- А тут у нас что такое?.. Ну и мина! Ты на этом фото явно не получился.
Я молча выдернул табличку из рук Рэйна и сунул её во внутренний карман портфеля. Если потеряю, члены администрации нашего центра поотрывают мне по очереди все конечности, а директриса, пожалуй, и голову. Но при таком соседе подобные мысли лучше не озвучивать - не то долго потом придётся выслушивать его пошлости касательно того, что ещё мне могли бы оторвать.
Закончив паковать вещи и документы, я потеснил Рэйна и сел на кровать. Этой ночью я буду спать на ней в последний раз. И это мои последние четырнадцать с половиной часов в стенах ЦВЛ-5.
Центра Воспитания Личности пятой категории.
Скорей бы...
Ещё вчера я был убеждён, что всю оставшуюся жизнь проведу здесь и никогда не вырвусь из тесного и душного мирка, где каждый воспитатель, преподаватель, тренер и даже уборщица упорно и методично фарширует сознание старшекурсника канонами Высшего Разума и идеального рационализма, маячащего в 'светлом будущем' Глеурда; где каждый старшекурсник покладисто глотает и переваривает это всё, как робот переваривает заданный алгоритм.
Ещё вчера был жив Зот, один из лучших, по мнению директрисы, выпускников - а сегодня утром его равнодушное ко всему тело уже предали столь же равнодушной земле. Я ещё вспомнил, что читал в одном запрещённом историческом пособии: много лет назад покойника хоронили только на третий день после смерти, и всё это время над ним совершались священные обряды. Но теперь этого нет. Теперь труп - это просто труп, и до него никому уже нет дела. Когда гроб начали засыпать землёй, я оглядел безучастные лица студентов и подумал: как же они ничтожны... Они - и я вместе с ними. Можно быть лучшим на курсе, можно блистать на научных конференциях и отвечать всем без исключения стандартам молодого человека - но чёрный внедорожник с пьяным парнем за рулём в самый неожиданный момент может перечеркнуть всё. И какая разница, сколько готов заплатить такой-то лорд за право быть твоим отцом?
Тогда я ещё не знал, что в нашей администрации меня уже прочили на место Зота. А узнав, не нашёл в себе желания и смелости порадоваться случившемуся, хоть и мечтал поскорее сбежать.
Рэйн резко сел и ткнул меня локтём в бок. Кажется, я слишком задумался...
- Лорд Норд. Лорд Норд, - заладил он опять. - Слушай, а что так много шума-то из-за этого Роурека? Директриса перед ним как по струночке ходила.
- Он профессор ИЗВРГ. Сам понимаешь, как они там зациклены на Высшем Разуме и какие у него требования к сыну.
Рэйн вылупил на меня глаза, похлопал длиннющими ресницами, а потом, снова обрушившись на бедную кровать, откровенно расхохотался. Даже слёзы выступили.
- Тогда ты на эту роль явно не подходишь, друг! Кто угодно, только не ты... Нет, ну надо же! О чём только в Службе распределения думают?
Он смеялся долго, минут пять. Я молчал. Я и сам не знаю, о чём они все думают.
- Не, я тебе не завидую, - сказал Рэйн, наконец успокоившись. - Такой папаша все мозги проест. Вы же с ним будете как небо и земля!
'Всё лучше, чем здесь', - чуть не сорвалось с языка. И сорвалось бы, но тут как раз приоткрылась дверь, и в комнату заглянула Дана. Некстати мне вспомнилось, что она была подружкой Зота - тоже вчера. А сегодня как ни в чём не бывало расхаживает по двору, в трёх метрах от места, где его закопали, и строит глазки чуть ли не всем подряд.
- Норд, - сказала Дана, - тебя к директору вызывают.
Я бросил быстрый взгляд на Рэйна, чья физиономия медленно расплывалась в хитрющей улыбке. Кот. Наглый ленивый кот - осталось только усы отрастить.
- Иду.


'Мы оба знаем, что до Зота тебе далеко: ты никогда не признавал общепринятых идеалов, не хотел совершенствовать свой разум и вырос в этакого тихого бунтаря. Но при этом всегда почитал старших, и я надеюсь... В общем, постарайся угодить лорду Роуреку. Я сказала ему, что ты - достойная замена. Что поделать? Так сложились обстоятельства'.
Только теперь, сидя на пассажирском сидении в служебной машине и тупо глядя в окно, я начинал осознавать всю фальшивость вчерашних слов директрисы. 'Сложились обстоятельства...' Да уж. Вероятно, профессор не в курсе, что некоторые выпускники пока ещё никуда не распределены. Тот же Рэйн, к примеру... Но их-то разберут, сезон в самом разгаре! А вот я... Внезапная смерть Зота явно открыла перед Центром последнюю возможность пристроить самого безнадёжного студента - да не просто куда-то, а в дом одного из самых уважаемых людей страны. И возможность эту, ох, как не хотели упускать.
'О чём только в Службе распределения думают?' - вспомнился вчерашний смех моего соседа.
Там-то как раз надумали...
За окном проносились люди, дома, огни светофоров. Вдоль тротуара через каждые сто метров стояли огромные баннеры с каноническими изречениями типа: 'Высший Разум есть единственная сила, которой нужно и должно поклоняться и следовать'. Или: 'Необъяснимые волнения, возникающие в груди слабого и называемые порой чувствами, не приносят никакой пользы - один лишь вред, потому как всё необъяснимое ложно. Уничтожь их в себе и стань сильным'. Солнечные блики кружились на стёклах теснящихся на дороге машин. Славный день. И я еду к своему отцу...
Хотелось обрадоваться, ведь вот же оно - исполнение мечты, прощание с опостылевшим ЦВЛ-5 - не выходило. И дело было даже не в том, что профессор ИЗВРГ стоит целого полчища воспитателей из Центра. Просто до того, как сделать реальный шаг навстречу новой жизни и новому человеку в ней, то есть сесть в машину и прям вот так сразу поехать к лорду Роуреку, я не задумывался о том, что отца у меня на самом деле нет. Как ни крути.
Тот, который зачинал... он просто сделал своё дело, прибыл по повестке в центр воспроизводства, отбыл 'мужскую повинность', расписался где надо, и ушёл. Он - всего лишь имя, стоящее в моих документах в специальной графе 'Биологические родители', пустое и бессмысленное имя, за которым нет ни тени человека. В детстве я мечтал разыскать его. Теперь - нет.
А этот... Да что тут говорить? Не погибни Зот, мы бы, скорее всего, не узнали о существовании друг друга.
Голос водителя вырвал меня из размышлений:
- Ты там не усни, парень. Скоро будем на месте - должен быть бодренький, как огурчик.
Водитель был ещё совсем молодой, круглощёкий и вообще весь какой-то раздутый - вероятно, от осознания собственной значимости. И уж наверняка он невероятно гордился своей формой со строгой вышивкой на нагрудном кармане: 'ЦВЛ-5. Служба распределения выпускников'. Такому надо, чтобы всё прошло идеально. Не дай бог какая-нибудь заминка - по гроб жизни будет вспоминать и винить нерадивого пассажира, что поставил пятнышко на его безупречной репутации. И это всего лишь водитель!
Ворота дома оказались распахнуты, и машина беспрепятственно въехала во двор. 'Огромный', - без всяких эмоций отметил я про себя. По обеим сторонам дороги раскинулся сад, испещрённый правильным, геометрическим узором из тропинок, клумб и чересчур пафосных скульптур. 'Ясно. Значит, он из тех, что любят блистать и жить красиво. Я, мол, ценитель...'
Мысль моя оборвалась и потерялась. Я увидел 'дом'.
Торжественно возвышающееся крыльцо-паперть, стены из мрамора и высоко в небе - блестящие на солнце купола с венчающими их сакральными символами. Вернее, бывшими символами.
Три тысячи лет назад это грандиозное сооружение назвали бы церковью. Но теперь, если снаружи оно и сохранило первозданный вид, то внутренние изменения, я не сомневался, повергли бы в неописуемый ужас любого священнослужителя, если бы тому вздумалось вдруг на свою беду явиться из прошлого.
- Это его дом?!
Вопрос прозвучал громче, чем хотелось бы. Водитель, не разделявший моего удивления и возмущения, посмотрел в ответ, как на полного дебила.
Встречала нас женщина преклонных лет, подтянутая и строгая, как солдат на посту. Должно быть, домоправительница. Хотя нельзя с полной уверенностью сказать, что она нас именно встречала. Во всяком случае, выражение сухого лица с острыми чертами было таким, как если бы женщина вышла на крыльцо подышать свежим воздухом и смотрела на вышедших из машины людей исключительно по той причине, что глазам её вздумалось смотреть в эту и ни в какую другую сторону.
Только мы приблизились, как оказалось, что я был почти прав.
- Лорд Роурек ждёт вас в другом месте, - бесцветным голосом сообщила домоправительница. - Он звонил ночью из института и сказал, что его не будет дома по крайней мере до сегодняшнего вечера. Просил передать, чтобы вы ехали в ИЗВРГ. Ваши вещи оставьте здесь.
- Спасибо, - машинально обронил я и с неловкой улыбкой попрощался, хоть и не успел ещё поздороваться.
Водитель, уже приготовивший было свой курьерский планшет, кашлянул, передал женщине мой багаж и молча зашагал обратно к машине.
...Я ждал чего-то ещё более кричащего и кощунственного, чем здание бывшей церкви, используемое как жилой дом, и почувствовал даже облегчение, когда передо мной вырос самый обыкновенный, банальный небоскрёб, весь из чёрного стекла. Флаг Глеурда и огромная, сплетённая из металлических прутьев сфера, символ Высшего Разума, на аккуратном зелёном газоне - ну, это предсказуемо...
И всё равно, даже несмотря на неожиданную заурядность главного здания ИЗВРГ, я был как в тумане - привычная моя реакция на всё, напоминающее о Высшем Разуме и твердящее без умолку: Он - прежде всего. Крыльцо, вход, просторный вестибюль, поворот, прозрачный цилиндрический лифт и - наверх, наверх сквозь десять, двадцать, пятьдесят этажей... Это здесь. Этот мир, который я пронзаю, как вошедшая в тело пуля, - вот где родилось всё. Всё, составляющее суть нынешней жизни, и всё, что я так ненавижу.
- Выходим, - буркнул мой спутник, о существовании которого я успел уже позабыть.
Я вышел - и тут же столкнулся лицом к лицу с лордом Одаром Роуреком.
Жалкой замене великолепного Зота, от которой только и желали поскорее избавиться, не удосужились показать фотографию заказчика, и вообще - он почему-то представлялся другим. Мягкотелым, круглолицым, с волнистой линией губ и лёгкими залысинами. Каким-то таким... Но передо мной стоял человек, без сомнения, твёрдый и решительный. Это было видно по осанке, по выдвинутому вперёд подбородку... да по всему. (Чем-то он напоминал свою домоправительницу. Может, она - старшая сестра?)
И всё же я сразу понял: вот он. Понял по тому, как изменилось выражение глаз - с напряжённо-сосредоточенного на изучающе-любопытное. 'Так вот что чувствует новое изобретение, когда его на выставке разглядывают учёные...'
И ещё одну вещь я понял. Окончательно, неотвратимо, глядя прямо в стеклянные серые глаза этого человека, я понял: чужой. Фиктивный отец, которому я стану фиктивным сыном.
Небо и земля. Прав был Рэйн. А я дурак. Неужели надеялся когда-нибудь полюбить его?.. Полюбить? Здесь, в Глеурде, где 'чувства' - ругательное слово? И тем более - в ИЗВРГ?!
Очнулся я, когда осознал, что уже протягиваю профессору свою карточку.
- Номер договора верный, - сказал Роурек. - Так значит, Норд... Что ж, пусть будет Норд.
От последней фразы меня покоробило.
- Но я не видел твоих документов. Из-за внезапной смерти...
- Возьмите.
Он взял и пробежался глазами. По диагонали. Я удивился: профессор ИЗВРГ торопится в таком важном деле? С чего бы?
- Прекрасно. - Вернув бумаги, Роурек обратился к водителю, сопящему за моим плечом: - Где расписаться?
- Вот здесь.
Длинная замысловатая подпись засветилась на экране курьерского планшета, и довольный сотрудник Службы распределения выпускников, получив наконец то, что хотел, убрался восвояси. И слава богу.
Нет, действительно. Я верил. В бога.
- Теперь ты Роурек, - сказал профессор. - Норд Роурек.
Нужно поклониться и ответить...
- Да, отец.
Последнее слово, непривычное и неправильное, слишком легко слетело с языка, но оставило противный терпкий привкус. Я заранее знал, что буду должен произносить его, но всё равно не мог взять в толк: почему?
Потому что меня купили?


Новоиспечённый родитель ушёл на собрание разбираться с какой-то аварией, а меня отдал в распоряжение своего ассистента Морфа, высоченного и жутко сутулого мужчины лет тридцати с небольшим, чьи обожжённые местами волосы наводили на мысли о не совсем удавшихся экспериментах. Морф был тем ещё болтуном. То ли это Роурек надоумил, то ли он сам посчитал, что мне будет интересно, но ассистент с первой же минуты знакомства усадил меня на стул в своём кабинете и начал вещать о том, чем, собственно, они тут занимаются.
Впрочем, о чём это я? Конечно же, профессор не стал рассказывать Морфу, что выбранного первоначально 'сына' пришлось заменить невесть кем. А уж Зоту-то явно было бы интересно...
- Ты, разумеется, знаешь, что около тысячи лет назад Золотая Колпта стала колонией Глеурда, - важно и завлекательно начал Морф.
Я кивнул.
- До того времени колптинцы жили суеверными дикарями, - он поморщился. - Они строили храмы и в них молились некой вымышленной священной силе, названия которой и вспоминать не стоит. Но глеурдины принесли в Золотую Колпту Высший Разум. Правда, переубедить целый народ не так-то просто, а заставлять силой - бессмысленно, поэтому храмы по большей части не были снесены. Колонизаторы ограничились тем, что запретили писать религиозные книги. Да их и раньше почти не писали. Отсталое племя...
Зачем он это говорит? Хочет оправдать глеурдинов-захватчиков? Дескать, мы великодушные, оставили порабощённым утешение, не стали применять силу к заблудшим, а могли бы...
- Зато учёные ИЗВРГ, наши замечательные предшественники, создали целую систему постепенного и ненавязчивого воздействия на подсознание колптинцев. Они построили по Золотой Колпте семь станций - сейчас их уже намного больше - и множество соединённых со станциями сетевых вышек, излучающих правильный образ мыслей. Эта сеть внушала и внушает людям почтение к законам Высшего Разума. Учёные прошлого стремились таким образом создать мир, где почти не бывает преступлений, - такой же, как наш Глеурд. Всем известно, что разумный, рациональный человек никогда не пойдёт на преступление. Даже если, так сказать, совсем прижмёт, он всегда найдёт альтернативный выход. Так вот... результаты появились очень скоро. Колптинцы отказались от своей глупой веры, и на их землях стало гораздо спокойнее. Колония расцвела.
'Расцвела... Да, конечно. Роботы загипнотизировали людей, чтобы те думали так же, как роботы'.
- Через несколько лет ИЗВРГ решился на эксперимент. Он называется 'Красный год' и продолжается по сей день. Этим экспериментом мы хотим доказать, что если длительное время - скажем, восемьдесят лет - правильно воздействовать на образ мыслей колптинцев, то при выключении сети, то есть снятии этого воздействия, люди всё равно будут верны Высшему Разуму и просто не захотят преступать закон. И гипотеза подтвердилась! Она подтверждается каждый раз. Красный год, конечно, проходит не так спокойно, как Белая эпоха, но различие незначительное.
- И вы следите за всеми этими процессами? - спросил я.
- Да. Ведь сеть нужно постоянно держать исправной.
Тут Морф почему-то вздохнул, и я вспомнил про упомянутую аварию.
- А почему Золотая Колпта по-прежнему остаётся такой отсталой страной? Как будто её в древности заморозили. Почему мы не двигаем колонию вперёд?
Ассистент потёр лоб и начал бормотать что-то об особенностях культуры, о нескольких достижениях прогресса, которыми Глеурд с Золотой Колптой всё-таки поделился - но не всё же может прижиться, да и вообще... Он говорил ещё что-то о технических нюансах, но я уже не слушал. Образ его как-то незаметно слился с образом водителя из Службы распределения, монотонная бубня отошла на второй план, и чей-то навязчивый мерзкий голосок подобно червяку разъедал мой мозг, повторяя одно и то же: 'Из-вэ-эр-гэ, из-вэ-эр-гэ... изверги...'
И ведь самое страшное - они уверены, что не угнетают, а спасают. Вот и ассистент этот говорит: мир, где почти не бывает преступлений... А это даёт какие-нибудь гарантии, что мир будет хорош?
Вернулся Роурек, подозвал к себе Морфа.
- Ты посвятил его в курс дела? - услышал я.
И мне это не понравилось.


Вечером, когда мы приехали в дом профессора (не думаю, что осмелюсь назвать это своим домом), лорд Одар сразу заявил, что у него ко мне серьёзный разговор.
Ну, прямо семейная жизнь.
- Норд, ты теперь мой сын и должен знать правду.
'Как по-книжному звучит, - сказал я про себя. - Но нескольких бумажек и вашей подписи не достаточно, чтобы сделать нас отцом и сыном'.
- Ты мне нужен, Норд. Очень нужен. В нашем роду все до десятого колена работали в ИЗВРГ над программой, о которой тебе уже рассказал Морф. Кто-то на скромных должностях, а кто-то на высоких - но все. И я хочу, чтобы после меня остался сын, который продолжит моё дело.
'Чтобы люди почитали имя лорда Одара Роурека, когда вы станете стариком? Вы так этого хотите...'
- Я умираю, Норд.
Я вскинул на него глаза.
- Вы... умираете?
Не знаю, зачем переспросил. Ведь и без того заметил. Нет, уверенная осанка осталась прежней, а лицо не стало бледнее, и никаких видимых признаков болезни я не нашёл, но во всём облике профессора чувствовалась пугающая обречённость. Как будто вокруг него сгустились чернильные тучи.
- Очень редкий вирус. Не так давно появился, так что врачи бессильны. Мне осталось не больше года, и я спешу...
'Так вы поэтому не особенно придирались к моей сомнительной кандидатуре?' - спросил я - снова про себя.
И вдруг стало страшно. До холода в сердце.
Стало страшно, что я начну его жалеть. А когда я испытываю жалость, то становлюсь ничтожеством.
- Теперь понимаешь? Я хочу, чтобы, когда меня не станет, ты занимался Золотой Колптой и Красным годом.
'Нет!' - чуть не вырвалось у меня.
Нет, нет, нет и снова нет. Как я буду строить то, что хочется разрушить?
Роурек, не дожидаясь моего ответа, вышел из комнаты и крикнул кому-то накрывать ужин. Я сидел, глядя в одну точку перед собой.
- Если у меня есть душа, если в этой ненормальной стране я смог сберечь хоть что-то от неё, то здесь её могила.
Зачем я здесь? Зачем я Роуреку?
Хорошо, поверим прозвучавшим высоким словам и допустим, что я на самом деле ему нужен. Хоть это и ложь, потому что ему нужен сын, продолжатель дела, но не я, не конкретно, не именно я сам. Нужен тот, чьё имя можно будет записать в родословную лордов Роуреков - только и всего. И всё-таки допустим...
Но зачем он мне? Или так: зачем любому парню, который мог бы оказаться на моём месте, незнакомый, чужой человек в качестве так называемого отца - этот или какой-нибудь другой? Вот если бы всё было, как три тысячи лет назад... Без ЦВЛ всех категорий, без Служб обеспечения воспроизводства населения, когда слово 'мать' считалось святым, а не обозначало профессию, когда не существовало ещё понятия 'рынок детей', потому что их просто рожали - для себя.
Я всегда знал, что одинок, но теперь вдруг ощутил это особенно остро, впервые задумался и впервые понял: абсолютное одиночество - это не тогда, когда ты никому не нужен и не на кого опереться в трудный час. Это когда никто не нужен тебе.

Глава 2,
о последствиях непослушания говорящим деревьям и о том, что пора взрослеть, в которой внезапно выясняется, что всё намного хуже, чем казалось поначалу.

Скорпион
В неровных бороздах разбитой колеи хлюпала вода. Повозки уныло скрипели, увязая колёсами в рыхлой земле, и обречённо мотали головами измученные волы. Я ничем не мог им помочь: до Данланга три дня пути, а по такой дороге, скорее всего, и того больше, а ведь надо чем-то кормить людей, надо везти за собой, по осеннему месиву, мешки с уцелевшими запасами провизии...
Одна телега застряла, встала. Возница сдуру замахнулся и щедро угостил спины бедных животных кнутом. Дождался - треснула напополам одна оглобля, и телега завалилась на переднюю сторону. Лихач чертыхнулся, но поймал мой взгляд и состроил виноватую мину.
- Не взыщите, господин. Погорячился.
Глухо заворчал кто-то из мужчин, женщина за моей спиной не выдержала напряжения и всхлипнула. Зря это они... Потому что тут же пошло-поехало: взрослые завздыхали, дети закапризничали, даже собаки заскулили. Какой-то мальчонка позвал своего отца и сразу же разревелся, но скрипучий старушечий окрик оборвал его. Нет больше отца, так зачем его звать?.. А у меня вспотела ладонь, в которой были зажаты поводья. Я глянул вверх, на мать, сидящую в седле, - держится. Губы поджимает, чтоб не дрожали, смаргивает слёзы - но держится.
Высший Разум слёз не признаёт, ибо слезами, как известно, горю не поможешь.
Времени терять не стали - перегрузили мешки на другую повозку, освободившихся волов навьючили мелкой поклажей. Поехали дальше. Вернее, кто поехал, кто пешком пошёл. В голове мрачной процессии погорельцев шли мужчины - те, что выносливей и зорче. Пастухи, привыкшие к ходьбе, погнали вперёд уцелевших коров и овец - истошно блеющих, словно и без них уныния мало. Раненых и больных оставили на попечение целительниц, они брели позади всех, вместе со стариками, и только небольшой отряд воинов следовал за ними, в самом арьергарде.
Совсем небольшой. Мало осталось бойцов.
Вокруг меня были в основном женщины и дети. Одни причитали, другие молились, третьи просто плакали. Но тяжелее всего было смотреть на тех, которые молчали. Молчали - и словно нехотя переставляли ноги, спотыкаясь на неровной дороге.
Шли. Всё-таки - шли.
Я поневоле оглянулся. Чёрный дым всё ещё поднимался в небо, разрезая струями багровый закат и сплетаясь с клубящимися над землёй тучами. Внезапно поймал себя на том, что чуть ли не рычу от гнева, и злые слёзы клокочут в горле. Что ж ты так хмуришься-то, небо? Напугать хочешь? Так поздно уже.
И чем нас теперь пугать?
Старушку, воющую по погибшему сыну - чем? Молодую вдову, только месяц назад ходившую в девушках, или искалеченного до конца жизни воина - чем?
Меня - чем?
Страх во мне умер вместе с отцом и братом и остался лежать у ворот нашей родовой крепости, на скользкой от крови мостовой.
Проклятые варвары! Даже не дали похоронить родных по-человечески! Сожгли. Всё сожгли. И саму крепость, и крестьянские поля вокруг неё... Но это уже не так важно.
Когда люди из Дикого Народа подошли к крепостным стенам - а то случилось вчера около полудня - небо было ясным, и доспехи часовых на башнях подмигивали солнцу. Дикари-южане даже и не собирались сначала нападать. Упали на колени перед воротами, умоляли защитить, пустить через границу на север - мол, погибнет скоро их южная земля, вода её поглотит. Знамения были, шаманка старая сказала, а она не обманывает и не ошибается никогда... и так далее в том же духе.
Суеверные они, всего подряд боятся.
Я стоял на передней галерее, рядом с Рудрайгом, и в какой-то момент мне даже жаль стало этих неотёсанных людишек - лохматых, полуобнажённых, без доспехов и с примитивными копьями да топорами вместо мечей - готовых целовать камни под стенами нашей твердыни. Брат словно почуял. Выплюнул с презрением, очень тихо:
- Трусы.
Больше я дикарей не жалел.
Да и причём тут жалость, когда у отца - благородного Форка из ветви Регаста Курчавого, коменданта Крепости Куницы - приказ от самого правителя держать границу, оборонять от Дикого Народа мечом и кровью. Приказ, подкреплённый королевской печатью, с оттиском в виде герба. А на груди у отца гордо красуется золотой значок, изображающий летящего дракона, - награда за храбрость и преданность государю. И это держит крепче любой печати.
Откровенно говоря, в отличие от отца, я никогда раньше не принимал участия в настоящих боях. На Колпте и прилегающих к ней мелких островах вовсю шёл восемнадцатый год очередной Белой эпохи, а в такое время только безумец над всеми безумцами решится пролить кровь человека или совершить какое-нибудь иное злодеяние. Таков закон Высшего Разума: сидит в тебе злоба, ненависть, зависть или ещё что недоброе и тёмное, изволь подождать до Красного года. А не дотерпишь - кара будет воистину ужасной!
Но Дикий Народ, он потому и дикий, что не признаёт силу Высшего Разума, а верит в свои древние сказки и легенды. И Закон не для его тёмных людей писан. Они и убить могут, и украсть, и вообще посеять хаос и смуту среди мирных колптинцев. И понесётся с ветром над островом кровавая хмарь... Прощай тогда, счастливая Белая эпоха!
Нет, никак нельзя ворота открывать. Нельзя.
Нельзя было...
Я стиснул зубы и крепче сжал поводья материнской лошади в кулаке. О, Высший Разум, да что же творится? Дикари с топорами и копьями, толпа необученная, несобранная - и одержали верх над настоящим гарнизоном! Безумие им, что ли, помогло? Страх?
Да, их было больше. Так ведь не в чистом поле встретились, и крепость... эх... ещё века могла простоять. Ведь ни один камешек трещинки не дал! А что с ней теперь, с моей родной крепостью? Вспоминать горько, только не вспоминать не получается.
И хоть ветер дул от нас, стремился на юг, будто хотел посмотреть, как вода пожрёт землю - ему, ветру, бояться-то нечего - всё равно в носу у меня стоял запах дыма. До сих пор. Как вживую.
Погрузившись в невесёлые раздумья, я даже не сразу заметил, что меня догнала шедшая позади, на некотором расстоянии, Монха, личная служанка матери и моя милая кормилица. Кажется, она уже довольно давно шла рядом, отставая лишь на полшага, но только теперь осмелилась тронуть за локоть.
- Сиге...
А в глазах у Монхи - мягкость летнего дождя, сбережённое тепло домашнего очага и увядающая зелень колптинских полей... Я попытался улыбнуться ей. Надеюсь, вышел не слишком хищный оскал.
- Всё в порядке, кормилица.
- Я беспокоюсь за тебя, Сиге.
- Сказал же: всё в порядке.
Кажется, это прозвучало жёстче, чем хотелось сначала, но, странно, я не чувствовал раскаяния или хотя бы неловкости. Наверное, слишком велики были напряжение и раздражение, скопившиеся во мне и грозящиеся обернуться чем-то гадким. И Монха это поняла. Ей вообще часто хватало одного взгляда, чтобы раскусить меня: уж больно похожи мы были характерами - так, во всяком случае, говорил старший брат Кайер. Да и немудрено - всё-таки не кто-то, а молочная мать, а в народе недаром говорят: с молоком младенец перенимает у своей кормилицы многие, порой самые неожиданные черты.
Только в этот раз никакое понимание Монху не остановило, как и резкие слова. А я-то, дурак, надеялся...
- Я всё вижу, - сказала она и положила руку мне на плечо. - И, зная тебя, боюсь, как бы ты не стал винить во всём случившемся...
- Ты не знаешь, что я чувствую.
Уж если быть жестоким и закрываться от самых близких - так до конца. Почему-то тогда показалось, что нужно просто отрешиться от всех и вся, просто остудить голову, взять себя в руки, чтобы идти дальше. И не вешать на других гнетущие душу сомнения и предчувствия. Нести самому. И быть сильным.
Пора бы уже, Сиге... Самое время.
Но кормилица не сдалась.
- Я по глазам вижу, - вздохнула она, и от моей решимости превратиться в этакое подобие ходячей бесстрастной статуи камня на камне не осталось.
- Отец говорил: семья превыше всего. И долг сына - быть рядом с семьёй до конца. А я приказал отступать.
Монха бросила взгляд назад и вверх, мимо меня, на мать, но та смотрела прямо перед собой так, словно ничего не видела и не слышала. Вернее, нет: видела и слышала - до сих пор, много, много раз подряд - как умирали защитники крепости, среди которых были её муж и средний сын... И мне всё казалось: стоит подойти чуть ближе, взяться рукой за высокую переднюю луку материнского седла, жёсткого и неприспособленного для женщины, - увидишь тоже. Бурую пыль, взметнувшуюся в проёме ворот. Воина с пробитым стрелой горлом, из последних сил цепляющегося за зубец ограждения... В её глазах, где застыли слёзы, упрямо не желающие сбегать по щекам.
То были глаза вдовы, и мне не стыдно признаться: смотреть на них было выше моих сил.
- Долг сына, - тихо сказала Монха. - А о матери ты подумал? Что бы стало с леди Овейной, если б и ты...? - Нужного слова она не подобрала, но... в общем, и без того ясно. - Я понимаю: Кайер далеко, и все эти люди - на твоём попечении, а ты к такому не готов. Но ты... ты потерпи, Сиге. И не думай, что струсил и выбрал лёгкий путь: придётся тяжело, уж поверь. Тем более крестьяне говорят...
Монха вдруг осеклась, хлопнув себя по губам, а я не удержался и спросил:
- Что говорят?
- Что все эти беды свалились на нас... - Она явно колебалась: стоит ли... Но всё же решилась: - из-за того, что младший сын коменданта не прошёл, как полагается, обряд Путепроложения. И теперь он... он... - тут Монха наклонилась в мою сторону и вовсе понизила голос до шёпота. - Проклят. Крепись, мой мальчик.
Я молчал.
В самом деле, что тут можно сказать? Кроме родителей и братьев, только Монха и знала мою тайну. Да, вот уж правда, что обсуждать, роптать и подозревать неладное в народе начинают только тогда, когда приходят беды, а в светлое время на всё наплевать. Неделю назад кто допустил бы подобную мысль, а допустив, осмелился заикнуться о том, что Сиге, сын Форка из ветви Регаста Курчавого, когда-то давно не прошёл обряд, обязательный для всех благородных господ в Золотой Колпте?
Интересно, кто начал этот разговор? И откуда узнал? Просто так догадался?
Волей-неволей я снова, уже не знаю, в какой раз, вспомнил тот день...
Чуть больше десяти лет назад горящий нетерпением мальчишка по имени Сиге вместе со своим лучшим другом-ровесником Дианом и ещё несколькими отпрысками благородных семей того же возраста (ну, тех, что жили в Крепости Куницы или неподалёку) наконец-то вошёл в Янтарный лес для совершения обряда Путепроложения. Так уж повелось в нашей стране испокон веков. Если знатен - значит, особое предназначение у тебя, ступай-ка, дружок, в лес, чтобы его узнать, а то ведь не узнаешь - всю жизнь впустую потратишь.
Глеурдины, установив над нами свою сеть, не сочли нужным отменять традицию. 'Это не лишнее, это вполне разумно, - говорили они. - Знатный человек - лидер, а у лидера должна быть цель'.
В общем, каждому из нас, одиннадцатилетних мальцов, предстояло найти особое, 'своё' дерево, а потом просидеть полдня, обнявшись с ним и смешав его смолу со своей кровью. Отцы и матери, оставшиеся за пределами леса, долго-долго наставляли своих чад и уверяли: 'Ты сразу поймёшь, куда идти - оно тебя позовёт'. Но только мы с Дианом углубились в чащу и отделились от группы остальных ребят, как я услышал зов, который не мог, не должен был слышать!
И почти сразу же увидел Его.
То есть Её. Тихую, нежную и скорбную. На берегу реки.
- Это же янтарная ива! - хотел воскликнуть я, но получился только восхищённый шёпот. - Меня позвала янтарная...
- Но, Сиге, это ведь запрещено! - тут же перебил встревоженный Диан, увидевший, куда я показываю, и дёрнул меня за руку.
- Почему? Потому что толстопузые наместники в городах хотят подороже продать её смолу? Или, может, они сами её едят?
Диан совсем растерялся.
- Но раньше никого... никогда... правда, никого...
Я его уже не слушал. Ведь зов был? Был. Всё, как говорил отец.
А Диан пусть дальше идёт, своё дерево искать.
В общем, маленький Сиге уселся рядом с ивой, обхватив её ствол ногами, достал нож и сделал по одному неглубокому надрезу на ладонях. Да, было больно и ужасно противно резать самого себя, но воодушевлённый мальчишка перетерпел и, высунув от усердия язык, крепче ухватил нож - и на коре проступила золотая кровь. Вязкие, тягучие слёзы янтарной ивы. Я приложил изрезанные руки к стволу, прямо к сочащимся смолой ранкам, и боль в ладонях утихла. Оставалось только прижаться лбом к дереву и закрыть глаза, что я и проделал, но тут вдруг стало невозможно холодно, по спине проползли мурашки, и откуда ни возьмись в сердце закрался страх.
Что-то происходило. Рядом со мной.
- Сиге! - позвал сильный и чистый юношеский голос.
И тут же, из недр янтарной ивы: 'Нет, Сиге! Это обман, не слушай его! Не прерывай связь, ты не знаешь последствий...'
Ах, чёрт меня дёрнул не послушаться дерева! Глупый, пустоголовый мальчишка! Я всё-таки не выдержал и, подскочив, огляделся... До сих пор помню, как ухнуло сердце в груди при виде этого всадника.
Не раз потом этот образ являлся мне во снах. Шагах в пятнадцати от меня, на плоской прибрежной глыбе, стоял широкогрудый и тонконогий гнедой конь, яростно бьющий копытом и высекающий подковой искры из камня. Пар валил из его раздутых ноздрей, и звенела тяжёлая сбруя от каждого движения могучих мускулов. А на спине коня совершенно недвижно сидел человек, весь укутанный в чёрный плащ. Даже руки его, сжимающие поводья, спрятаны были в кожаные перчатки, а голову укрывал большой капюшон. И из густой тени от этого самого капюшона выглядывала наружу стальная собачья морда.
Помню, ноги мои будто приросли к земле. Словно корни старой янтарной ивы вылезли из сырой почвы и держали меня, овиваясь вокруг сапог душащими змеями. Поэтому мне ничего не оставалось делать, кроме как смотреть на всадника, а потом... потом он медленно поднял руку - и были произнесены слова...
Я разобрал только одну фразу, и то - как будто издалека.
- И принесёт он много беды и горя, и туча скорпионов будет следовать за ним по пятам.
Не успел я опомниться, как руки в перчатках рванули поводья, конь взметнулся на дыбы, развернулся и с диким ржанием ускакал прочь, унося своего седока вниз по течению реки.
'Что же ты натворил, Сиге...' - только и сказало на прощание дерево.
- Нет, не уходи, - прошептал я, снова кладя руки на ствол и закрывая глаза.
Но, увы, обряд был прерван. Насовсем.
Унимая мелкую дрожь, чувствуя себя опустошённым и совершенно бессмысленным, я зачем-то - не помню, зачем - побрёл прямо к реке и у самой кромки воды споткнулся о камешек. Был бы я тогда чуть постарше, точно начал бы ругаться, но одиннадцатилетний Сиге только сжал зубы, выкорчевал злополучный камешек носком сапога из рыхлой земли, потом наклонился и от нечего делать поднял его. Хотел швырнуть с досады, чтобы добросить до другого берега. Не швырнул: силы иссякли, пальцы безвольно разжались, и камень плюхнулся в воду, разбив отражение. Пошёл кругами и в конце концов совсем потерял очертания зыбкий мальчишеский силуэт, а когда поверхность воды успокоилась...
По голенищу сапога смотрящего из реки Сиге полз скорпион. Тронутое рябью тёмное тельце его было настолько омерзительно, что я, поморщившись, тряхнул ногой - раз, и ещё раз, сильнее - но твари всё было нипочём. Она застыла на несколько мгновений, переждала и упорно поползла выше, к колену. И только тогда я заметил второго скорпиона, сидящего на бедре.
И третьего, и четвёртого... на плечах.
Ещё один был на груди, подбирался к горлу.
И хоть вместо крика вышел негромкий, натужный хрип, это дало силы оторвать глаза от отражения и окинуть взглядом себя самого.
На мне никто не сидел. Но как же? Ведь там, в реке... Они всё ещё оставались там! И я чувствовал, как что-то мерзкое ползло по спине. Только не по рубашке.
Под рубашкой.
Вот тогда стало по-настоящему страшно.
- Господин!
Не сразу до меня дошло, что этот голос, равно как и стук конских копыт за спиной, прозвучали уже здесь, в этом времени. Но когда дошло, из груди сам по себе вырвался вздох облегчения. Вот и славно: вынырнули из смутного и пугающего прошлого, вдохнули поглубже... Нечего понапрасну оглядываться и придумывать. Всё произошедшее не имеет никакого отношения к моей ошибке десятилетней давности. И плевать, что там говорило это глупое дерево! Ведь дерево... А оно вообще что-нибудь говорило?
Я выпрямился, осторожно отстранил Монху, и поглядел на спешившегося рядом Лорна. Это был, насколько я мог судить, лучший друг отца - самый верный уж точно. Нынешней ночью именно он оттаскивал меня от отцовского тела. А утром присягнул мне на верность.
Лорн почтительно склонил седеющую голову и молча указал на троих воинов, уже приближающихся к нам. Двое из них концами алебард толкали вперёд связанного по рукам человека дикого племени - тощего, полуголого и разукрашенного, если не ошибаюсь, специально для устрашения врагов. Третий тащил за собой ещё более разукрашенную девушку, тоже со связанными руками. И если на лице первого пленника застыло чуть ли не мёртвое спокойствие, лишь в глазах плавящееся от варварского огня, то девушка упиралась, шипела от злости и всё пыталась вырваться. Впрочем, было видно: с моим воином ей не справиться.
Я поймал себя на мысли, что уже думаю об этих солдатах, как о своих, а не отцовских, и... и - ничего.
Привыкаю, чёрт возьми.
- Они крались за нами, - сказал Лорн, уже успевший отвязать от седла что-то завёрнутое в плащ. - Вот их оружие.
Содержимое протянутого мне свёртка меня интересовало мало, тем более что и без того было понятно: скудненько. Несколько длинных кинжалов, и только. Поэтому, небрежно махнув рукой, я перешёл сразу к делу, подумывая, что в такой ситуации говорил бы отец.
Впрочем, для начала я передал поводья материнской лошади в руки Монхе, и кормилица тут же зашептала моей матери что-то ласковое, напевное и успокаивающее. А я, отвернувшись от них, заметил, что пленников уже поставили передо мной на колени. Что ж, пусть будет так.
- Зачем вы преследуете нас? - спросил я, прочистив горло.
- А зачем ты убегаешь, граурхен? - хрипло отозвался дикарь, и надо сказать, этим он несколько сбил меня с толку.
Эх, плохо, что я раньше никогда не присутствовал при допросе пленных! Да и кого было допрашивать? Как уже было сказано, на Колпте царил спокойный мирный век... А этот наглец, хоть и смотрел в землю, прекрасно понимая своё положение, говорил прямо и дерзко, да ещё умудрился ответить вопросом на вопрос.
Древним словом 'граурхен' - иначе: 'вышедший из Корней' - в нашей стране уже мало кто пользовался: придумали его наши далёкие-далёкие предки, верящие в божественную силу и власть вечных Корней, дарующих жизнь, свет и соединяющих весь род человеческий в одно целое. Верю ли в них я? Даже не знаю.
В общем, в те времена, когда колптинцы называли себя граурхенами, ещё не было известно ни о каком Высшем Разуме, и люди Золотой Колпты жили в мире - ну, относительном - с Диким Народом. Выходит, дикари о том времени ещё помнят, раз бросаются такими словами...
- Вы вторглись в наши земли, - я постарался произнести это как можно жёстче. - Вы захватили нашу крепость и сожгли поля. Вы несёте разорение в тихий и светлый край, а мой долг - спасти своих людей и предупредить других о вас. И ты ещё спрашиваешь, варвар, зачем мы уходим прочь?!
- Я не говорил слова 'уходить', - усмехнулся дикарь. - Я сказал, что ты бежишь. Ты и твои люди - вы убегаете от того, что всё равно скоро придётся признать и встретить. Вы не хотите верить, и это погубит вас. Так сказала Холодная Выдра, а она всегда говорит только правду.
- Это во что же мы, по-твоему, не хотим верить?
- В то, о чём вождь говорил вчера коменданту. Скоро вода наступит на землю, а небо отторгнет человеческие души. И когда сгниют Корни, то, что вы называете Высшим Разумом, не спасёт вас.
Признаюсь: иногда мне не хватает твёрдости. Кайер и Рудрайг в умении стоять на своём всегда превосходили младшего братца и очень походили этим на отца, мать утверждала, что мне и ни к чему быть таким же, как они, ну, а я предпочитал с ней соглашаться. И теперь, как ни бередила душу недавняя смерть отца и Рудрайга, я пригляделся к пленнику повнимательней. И любопытство, которое не раз доводило меня до неприятностей, но никак не желало униматься, взяло верх над желанием отомстить.
Я подумал, что надо бы побольше узнать о пророчествах этой Холодной Выдры. Но - потом.
- Как тебя зовут? - спросил я.
- Волчий Клык, - по-прежнему глядя в землю, ответил дикарь. - Со мной моя сестра, Кошачий Коготь.
- Вы пойдёте с нами, - на тот момент я не придумал решения лучше. - В первые дни будете связаны, а там посмотрим. Вставайте.
Волчий Клык поднялся и бросил косой взгляд на девушку, которую сопровождающий её воин снова схватил за локоть. Дикарка зарычала, за что тут же поплатилась: воин обеими руками вцепился ей в плечи и весьма ощутимо встряхнул, отчего брат девушки яростно сверкнул глазами.
Мне было видно это даже через падающие на его лицо волосы.
- Скажи своим людям, - тихо процедил дикарь, - я убью любого, кто посмеет обойтись с Кошачьим Когтем не по-мужски.
Я сотворил пренебрежительную усмешку и сказал совершенно расслабленным тоном:
- Среди моих воинов нет выживших из ума, Волчий Клык. Пока идёт Белая эпоха, никто не осмелится коснуться твоей сестры даже пальцем. Хоть закон и разрешает нам воевать с Диким Народом, она всё-таки женщина. А до Красного года ещё далеко.
Волчий Клык дёрнул щекой и впервые за весь разговор посмотрел мне в глаза.
- Ты так уверен в этом, граурхен?


Наместник Данланга, благородный Дил, приходился моей матери то ли троюродным братом, то ли двоюродным дядей - полностью захваченный событиями последних дней, я успел запутаться, кем именно, хотя давно был с ним знаком, а спросить маму постеснялся. Вдруг обидится? Этого самого Дила родители безмерно уважали, к тому же дочь его, леди Барда, почти что с самого своего рождения считалась невестой Рудрайга. Свадьбу должны были играть как раз грядущей весной.
Эх...
Только-только рассвело, и ещё прощалась с мягкими ласковыми облаками бледная луна, а солнце лениво, словно не желая заступать на пост в этакую рань, выглядывало из-за горизонта, как из-под тёплого одеяла. А мы уже потревожили покой полусонного города - уставшие, грязные и мрачные. Люди мужественно терпели всю дорогу, все четыре дня, и половину прошедшей ночи провели на ногах, едва узнали, что до Данланга осталось - почти рукой подать. И теперь, Высший Разум, какое же облегчение испытал я, в один прекрасный момент осознав: пришли! Пусть это не дом, а лишь временное убежище - всё хорошо.
Вместе с тем, когда глупая юношеская радость чуть поостыла, мне вдруг стало совестно, что мы вот так внезапно ворвались в вязко-томное спокойствие и тишину этого города, столь бесцеремонно растормошив его своим кричащим неблагополучием. Только слепой (ну, или безнадёжный нахал) не заметил бы, как встревоженно поглядывали на нас, толпу серых и сирых, сытые горожане, когда высовывались из окон - поглядеть, что там за шум на центральной улице. И мало кто со спокойным видом исчезал в сумрачном проёме: на юге нашей страны любят пообсуждать Дикий Народ и его редкие, но иногда случающиеся выходки. Тем паче, что двое образчиков сего племени заметно выделялись на фоне остальных пришлых и притягивали к себе взоры. Нет, я всё-таки заставил Волчьего Клыка и Кошачьего Когтя (или правильно - заставил Кошачий Коготь? тьфу ты, не поймёшь, как быть с их женскими именами!) - да, заставил их смыть с себя краску, но смуглый цвет кожи и манеру двигаться никто не отменял. Да и одежды приличной для наших отнюдь не стыдливых южан, увы, не нашлось.
Перед тем, как меня вместе с матерью и Монхой, чьей прямой обязанностью было везде следовать за своей госпожой, увлекли в дом наместника, я успел шепнуть Волчьему Клыку: 'Постарайтесь не высовываться', - но не знаю, поможет ли это... И всё же искренне надеюсь, что никаких казусов не произойдёт, ибо я не успел ещё толком расспросить дикарей о пророчествах их старой шаманки. А они не давали мне покоя.
Интересно, почему?
Наместник Дил, дородный и видный мужчина, только-только начинающий стареть, лично встречал нас на крыльце своего дома в компании нескольких слуг и ещё какого-то рыжего сморчка, вертящегося под его правой рукой - не то камердинера, не то казначея, не то ещё кого. Сморчок был отчего-то бос и при этом простужено шмыгал носом, слуги позёвывали, вежливо прикрывая рты, да и сам наместник вид имел довольно растрёпанный. В общем, заметно было, что наш визит всех обитателей дома застал врасплох. Хотя... слухи о вторжении Дикого Народа уже успели влететь им в уши. Небось, иначе не подскочили бы так.
- Во имя Высшего Разума! - всплеснул руками Дил, и я вдруг понял, что до сего восклицания господин Данланга сам не верил своим глазам. Только вот якобы видение после громких слов никуда не делось, и пришлось поверить. - Овейна, вы ли это? Измотанная, похудевшая... и дорожная грязь на платье... Что приключилось? Неужели и правда - дикари?
- Да, господин мой, - сухо ответила мать, словно подтверждала нечто совершенно будничное и привычное.
Наместник сбежал с крыльца и участливо взял мать под руку, успев коротко мне кивнуть в знак приветствия.
- Где же ваш муж, моя дорогая? - спросил он. - Где благородный Форк? Остался отстаивать крепость, пока женщины и...
- Остался стеречь то, во что превратилась наша крепость, - сказала мать чуть ниже и тише, тоном, который нельзя было не понять. - Так будет правильней, мой господин.
Наместник потемнел лицом. Взгляд его выцветших глаз снова коснулся меня, потом скользнул дальше. И, не увидев никого, кроме Монхи да толпы зевак, окружившей нас полукольцом, Дил сокрушённо покачал головой. Видимо, пришёл к нужному выводу.
- А... Рудрайг? - спросил он на всякий случай.
Тихо так. Осторожничая.
- И он тоже, - на этот раз голос мамы всё же дрогнул, но оттого она только выше вздёрнула подбородок, и я восхитился этой стойкостью.
Правильно. Лучше гордись, мама. Лучше гордись ими - только не плачь.
Дил развернулся ко мне и по-отечески потрепал меня по плечу. А ведь раньше я никогда не замечал за ним особого расположения...
- Сиге, Сиге, - вздохнул наместник, снова качая головой, но что именно он этим хотел сказать, я так и не понял. - Что ж, давайте пройдём в дом. Вы устали. А по поводу ваших людей я распоряжусь.
Вопрос о внезапном нападении Дикого Народа и о более чем странных заявлениях его вождя и старой шаманки предстояло обсудить за общей трапезой. Однако прежде я успел наконец-то искупаться и, смыв с себя не только пыль осенних дорог, но и гнетущее мрачное отчаяние, вздремнуть в отведённых мне покоях. И хорошо, что успел, потому что, проснувшись, понял, как на самом деле мешает нормально соображать самая обыкновенная усталость.
Когда нас с матерью провели в трапезный зал, там уже находились наместник Дил, его почтеннейшая супруга и леди Барда. И у меня на пару мгновений перехватило дух - так прекрасна была дочь наместника. Нет, я знал это и раньше, но думал, что после всего случившегося ничем больше не смогу восхищаться так, как прежде, и что в моём сердце навсегда обосновалась зима. Но, видно, я недооценил ни безграничное очарование наследницы Дила, ни свои давние, хоть и запретные чувства к ней. Один вид этого точёного ухоженного личика, обрамлённого золотыми локонами, уже согрел душу. А какие глаза... ясно-голубые и глубокие, всегда улыбающиеся - но с затаённой в тени от густых ресниц грустью.
Для трапезы леди Барда облачилась в чёрное траурное платье, перехваченное широким поясом под грудью, с узкими длинными рукавами и высоким воротом под горло, а волосы собрала в строгую причёску, оставив свободными лишь две пряди у висков. Она казалась настолько бледной, тонкой и хрупкой, что у любого мужчины, даже не влюблённого в неё, обязательно возникло бы желание поддержать, защитить, оградить от опасностей и горя...
От волнения у меня даже немного ускорилось сердцебиение, но тут же внутренний голос строго напомнил: 'Остановись, Сиге. Влюбляться вредно - влюблённость иногда переходит в нечто большее'.
А повар меж тем подошёл к своему делу со всей ответственностью: стол так и ломился яствами. Но ни хозяева, ни мы с матерью почти ничего не ели.
- То, что вы говорите, очень странно, - задумчиво пробормотал Дил, водя пальцем по ободу своей тарелки. - Я не склонен верить в сказки дикарей, но если они решились напасть на Крепость Куницы, которая много лет держала их в страхе...
Он не договорил, и я поймал его встревоженный взгляд.
- Что вы имеете в виду?
- Насколько я могу судить, мой дорогой Сиге, даже суеверный дикарь больше боится чего-то реального, уже увиденного и пережитого - как, например, гарнизон колптинской крепости - чем смутного и далёкого, пусть даже трижды подтверждённого знаменитой... как там её... Холодной Выдрой. Значит, у тех, кто напал на вас, был повод. Значит, они видели... ммм...
Тут Дил снова сделал паузу, словно боялся показаться глупым.
- Видели... что? - не вытерпела моя мать.
- Не знаю. Некое подтверждение пророчеств шаманки. Предзнаменование. Что-то, что могло напугать их столь сильно, что они не побоялись пойти грудью на прекрасно вооружённое и обученное войско. Только вот...
И снова наместник не закончил мысли. Но на этот раз его попросту бессовестно прервали: дверь в трапезный зал распахнулась, и в проёме возник тот самый рыжий человечек, который встречал нас на крыльце. Дил вскочил с места, напрягшись, словно увидел не собственного приближённого, а злейшего врага, но рыжий, будучи напуганным и, видимо, лишённым на время дара речи, наплевав на все правила, вломился в зал. Он бросился к окну, толкнул ставни. Тут же прохладный осенний ветер всколыхнул занавески и сунул в комнату свой невидимый длинный язык, говорящий шумом уличной толпы, постукиванием колёс по булыжной мостовой, отдалёнными криками птиц и ещё...
- Слышите? - обратился ко всем нам пошедший пятнами рыжик, при этом тыча пальцем в окно. - Вы слышите?
Да, мы слышали. Низкий и раскатистый голос поющего рога, похожий на мычание целого стада измученных жаждой гаялов. Разве что шёл он откуда-то сверху - и это, если не ошибаюсь, могло означать лишь одно.
- Не паникуй, это ещё не конец света, - сказал рыжику благородный Дил, но вид у наместника при этом был озабоченный и мрачный.
Он нахмурился, опустился обратно на стул, жена и дочь одновременно прильнули к нему с двух сторон, а я встал и, не обращая внимания на мать, пытавшуюся меня остановить, подошёл к рыжему и высунулся в окно. Это всё то же злополучное любопытство... Но что я мог против него? В прошлый раз, когда случалось подобное, мне было всего лишь три года. Такой малец и не запомнит ничего толком, зато теперь...
То, что я увидел, по идее должно было повергнуть любого в ужас, но, как ни странно, от вида сей высокоорганизованной, причём во всех смыслах, конструкции меня переполнил глупый мальчишеский восторг.
Небо над городом плавно и неспешно рассекало самое настоящее воздушное судно. Чудо из чудес. Оно напоминало огромный баклажан, только правильной формы и цвета стали, или здоровенную рыбину с множественными глазами-окнами, одно из которых было открыто, и крутящимся хвостом в виде восьмилучевой звезды. Никому доподлинно не было известно, как людям из Глеурда удалось сотворить такие... даже не знаю, как их назвать. Но к этому воистину дару с небес явно был причастен Высший Разум. Настоящее название такой вот штуковины (а было их всего несколько на всю Золотую Колпту) записано где-то в старых документах, хранящихся в столице, в Канцелярии Высшего Разума, но, говорят, что уж больно диковинное оно, больше подходящее для глеурдинского странного языка, оттого и именуют это средство передвижения просто судном воздушного конвоя.
Собственно, для конвоиров и приговорённых к ссылке в Бесовской Котёл оно как раз и предназначалось, поскольку у долины-тюрьмы не было известных входов и выходов. Судно спускалось в Котёл, выгружало ссыльных - вариться в бульоне ожидания среди себе подобных - и опять поднималось в объятия невпечатлительного неба. Ходили слухи, что солдаты воздушного конвоя бессмертны, и потому захватить корабль и сбежать было просто невозможно...
Снова замычал рог, возвращая к себе мои уклонившиеся в сторону мысли, и они вновь завертелись вокруг последних событий, вокруг предостережений Волчьего Клыка, вокруг сегодняшнего дня и известного всем (или почти всем) факта, что судно воздушного конвоя имеет и второе предназначение. Только для этого оно используется куда реже. А между тем воздушное чудо пропало из виду - оказалось точно над крышей дома наместника - и я, наконец-то ощутив смутную тревогу, положенную каждому колптинцу, хотел было вернуться к столу, но внимание моё привлекли люди на улице.
Люди, конечно же, не потеряли голову, но явно пребывали в растерянности. Топтались там, где застали их первые звуки рога, и то смотрели в небо, то обеспокоенно переглядывались.
- Уже? Так скоро?
- Да нет... это, наверно, какая-то ошибка...
- Но ведь это ничего? Правда ведь - ничего?
- Ой, что будет!
- Красный год! - обрывая лишние разговоры, торжественно возвестил кто-то сверху. Очевидно, капитан воздушного судна. - Вчера в полдень учёные в Глеурде отключили свою систему, и был вычищен Бесовской Котёл! Наступил Красный год!
Да. Красный год. Время, когда в Золотой Колпте не действуют никакие законы Высшего Разума. И тебе позволено всё. Всё, что пожелаешь. Хочешь - возьми, если сможешь. Богатство или власть того, кому завидуешь, или желанную женщину, или кровь ненавистного человека. Высший Разум, который сам по себе и есть Закон, который сдерживал тебя много лет, ушёл на заслуженный отдых. Но ведь остаётся что-то ещё! След, оставленный сетью глеурдинских учёных где-то внутри человека, который мешает рыжему сморчку, например, убить своего господина, дабы узурпировать его власть, мешает мне просто подойти к леди Барде и обнять её.
Мешает. Да не всем.
Под окном, у которого я стоял, засуетились женщины, заторопились кто куда, но скорее всего, домой, в укрытие. Мужчины в большинстве своём тоже поспешили убраться подобру-поздорову. Говорят, Красный год - не такая катастрофа, как думают некоторые, но вдруг?.. Мало ли кому ты за последние семнадцать с лишком лет не угодил, а меры предосторожности - это святое.
Один парень зазевался... и я слишком поздно увидел, как какой-то крепко сбитый детина лет двадцати перехватил поудобнее конские вожжи, по воле судьбы случившиеся в руках, и без всякого предупреждения набросился на него.
Ремень захлестнул шею несчастного, от них шарахнулись, грубо ругаясь, трое мужчин, оказавшихся рядом. А убийца смотрел на предсмертные муки бедного парня с лицом, перекошенным от выпущенных на волю чёрных чувств. Долго ли он их сдерживал?
И мне стало жутко.
Потому что жертва тряпичной куклой упала к ногам зверя, а безнаказанный зверь, бросив вожжи на тело и смачно сплюнув, исчез в тёмном переулке. Потому что над головой моей совершенно спокойно и безучастно прожужжал звездообразный хвост судна воздушного конвоя.
Не такая уж катастрофа?!
- Сиге, - позвала мать. - Сиге, милый, отойди от окна.
Но я не отошёл. И смотрел на всполошившихся после страшного зрелища воинов, стоящих прямо подо мной, у самой стены дома, - на наших воинов. Моих. И на Волчьего Клыка, которого прижали спиной к каменной кладке и успели уже наградить несколькими ударами плети. По лицу и груди.
- Что, готов заплатить за наших отцов и братьев, варвар? - крикнул один из солдат. - Теперь можно!
- Стой! - воскликнул я бездумно. - Не сметь!
Они услышали. Половина из них посмотрели на меня, да... Но ни один не повиновался. Только верный Лорн попытался утихомирить молодых, но что он мог?
- Не сметь, я сказал!
- Они не послушают тебя, - раздался за плечом какой-то уставший голос наместника Дила. Оказывается, он тоже подошёл к окну, взглянуть. - Это теперь их право - бить того, кого будет угодно. И они возьмут своё.
- Но как же так? - еле слышно выдавил я.
- Думаю, твои солдаты затаили на дикарей слишком много злобы.
Ещё один удар плети. Брызнула кровь.
И первобытная, даже звериная ярость вскинулась во мне, и нутро словно опалило огнём, обожгло раскалённым металлом, и остро захотелось взять нож и метнуть его туда, в самую сумятицу, ненависть и насилие. И неважно, в кого я попаду.
Во имя памяти отца! Опомнись, Сиге! Так ты только сильнее раздуешь пламя, и покатится следом за тобой кровавый клубок, который уже невозможно будет остановить.
Я на пару мгновений зажмурился, успокаиваясь, и пропустил тот момент, когда Кошачий Коготь, эта дикая бестия, чудом извернулась, вырвалась из плена держащих её рук и успела выхватить из-за чьего-то пояса длинный кинжал. Нет, сразу два. Она набросилась на обидчиков брата с рычанием бешеной львицы. Уклонилась от одного удара, второй приняла на клинок, потом третий... - и вот остриё, казалось бы, нежно чиркает по горлу воина с плетью в кулаке, но этого хватает, этого вполне хватает, чтобы оборвать его жизнь.
Снова кровь. Убитый падает на руки стоящих позади товарищей, а Кошачий Коготь издаёт пронзительный победоносный клич и бросает один кинжал брату.
Но дикарей всего лишь двое. И силы не равны.
В итоге Волчьего Клыка всё равно забили до полусмерти и связали, чтобы вернуться к истязаниям позже, а Кошачий Коготь оказалась прижата к стене особо рьяными воинами, которых я уже не хочу, не могу называть своими, - и я в ужасе отвернулся.
Наместник захлопнул ставни.


Теперь было небезопасно выходить на улицу без оружия и сопровождения или хотя бы чего-то одного из двух. Я выбрал первое: вояка из меня ещё тот, но невзгоды прошедших четырёх дней, наполненных будто сбывающимися наяву давними кошмарами, как-то незаметно приучили ладонь ложиться на шершавую рукоять - легко и уверенно, и ножны с мечом уже не так отягощали пояс, как перед осадой нашей крепости. И вообще - скоро я перестану ужасаться и даже удивляться льющейся крови, хаосу и нечеловеческой злобе, перестану называть это неправильным, свыкнусь, как свыкся с мыслью о смерти отца и брата, как свыклись многие до меня... Вот что страшно.
Выспавшееся наконец, но бледное солнце ползло по небоскату, ясному не в пример гнетущей атмосфере города, и вместе с ним ползла к своему завершению третья дневная стража. Эх, как же изменилось всё вокруг за каких-то семь ничтожно кратких часов! Ещё утром я сам себе казался обтрёпанным грачом, невесть как оказавшимся в благоухающей цветами голубятне, а теперь голубки или попрятались, или тоже стали грачами, причём тощими и с ободранными в некоторых местах перьями. В воздухе стоял отчётливый запах страха - металлический и кислый. Он просачивался в ноздри, в лёгкие, оставлял неприятный едкий привкус на языке, и мне всё время хотелось плеваться; он лип к стенам, дверям и крышам домов, кичащихся своей фальшивой приветливостью и уютом. И утреннее благополучие медленно плавилось на мостовой, под прикосновениями солнечных лучей... Плавилось - и просачивалось в щели, трещины и выбоины.
Люди, осмелившиеся выйти из укрытий, в основном держались маленькими стайками, хотя встречались и одиночки вроде меня. Невооружённых среди них я не заметил. Даже женщины и подростки имели при себе хоть что-то, чем при случае можно было защититься. Все они, проходящие мимо меня, двигались теперь не степенно, как раньше, а быстро и рвано, то и дело оглядываясь по сторонам, и настороженность в человеческих глазах придавала им нечто хищное. Так озирается выскочивший на опушку леса подранок.
Откуда у меня такие мысли?
А мне-то хорошо: я в Данланге, пусть и бывал много раз, но всё же гость. Вряд ли кто-то из простых горожан точит зуб на сына бывшего коменданта бывшей Крепости Куницы. Впрочем, случается ведь всякое...
Поплутав немного по городу, я наконец-то добрался до своей цели. Это было сложенное из обожжённого кирпича, очень высокое и при этом очень узенькое здание, словно соседние дома, теснясь и толкаясь, сплющили его с двух боков. Глядя со стороны фасада, можно было вполне принять его за башню, по недоразумению построенную прямо посреди города, но я-то знал, насколько далеко тянется это сооружение туда, вглубь, и сколько всего в себя вмещает. А было это не что иное, как Данлангское книгохранилище, одно из самых больших в Золотой Колпте, а может, даже самое большое после столичного.
У двери, над которой гордо красовался щит с изображением головы филина, меня уже дожидался Диан. Тот самый, мой лучший друг, который четыре года назад по воле своего родителя поступил в гвардейский корпус, существующий в каждом крупном городе. Ещё издалека я приметил его подчёркнуто строгую осанку, тёмно-синюю форму и белые перчатки. Оружие при нём, конечно же, имелось - один меч в ножнах на поясе, второй выглядывает рукоятью из-за плеча - и причиной тому был вовсе не начавшийся Красный год, а просто не пристало гвардейцу разгуливать без оружия даже в мирное время. Не к лицу.
Ну, красавец, нечего сказать... Мне вдруг стало смешно: просто никак не вязались серьёзность и внешний лоск одеяния с портретом того Диана, которого я прекрасно знал - тихого, преданного и легко смущающегося. Эх, так бы сейчас и взлохматил его шевелюру! Хотя волосы и без моего вмешательства, как всегда, торчали в разные стороны, немного портя впечатление.
Шагнув вперёд с простодушной улыбкой, Диан хлопнул меня по плечу - и тут же нахмурился. Гвардейский блеск слетел с него, и, признаюсь, так мне нравилось гораздо больше.
- Мне передали записку от тебя, - сказал Диан, хоть в этих словах не было необходимости. - Ты думаешь, всё это не совпадение?
- Пошли. - Вместо ответа я взял его за локоть и потянул в дверь книгохранилища. А потом уже бросил через плечо: - Ты о Диком Народе и начале Красного года? Думаю, нет. Не совпадение.
- Странно то, что Белая эпоха длилась совсем недолго, - задумчиво пробормотал Диан, и мне ничего не оставалось, кроме как согласиться с ним. Молча.
Идя сюда, я рассчитывал на пару с другом обложиться книгами по древней истории, восходящей ещё к той эре, когда люди Колпты поклонялись Корням. Всё-таки не давали мне покоя слова Волчьего Клыка: 'когда сгниют Корни, то, что вы называете Высшим Разумом, не спасёт вас', - слишком велика была ледяная уверенность в его голосе и глазах. Но планы мои внезапным образом не просто рухнули, но ещё и оказались по правде совсем глупыми: старичок, которого мы обнаружили за приставной лестницей в самом дальнем и пыльном архиве и который постоянно мучительно чихал, выслушав мою просьбу, только руками развёл.
- Я понимаю ваш интерес, молодые люди, - сказал он. - Сам отдал бы полжизни, лишь бы подержать в руках настоящий томик о золотой эре Корней, но увы... Первая книга в истории была написана девятьсот девяносто восемь лет назад, как раз в тот год, когда на острове установились законы Высшего Разума, а вера в силу Корней сошла на нет. А от более ранних эпох остались лишь немногочисленные глиняные скрижали и пергаментные свитки, но, сами понимаете, сохранились они плохо. Что-то украли, что-то просто стёрлось от времени. Знаете ли, в старину чернила были не те, что сейчас...
- Что же, совсем ничего нет? - Я не скрывал разочарования. - Даже пары строк?
- Ну, почему же... - старик неловко улыбнулся. - Что-то мы сберегли, конечно. Вот погодите-ка...
Он снова чихнул, отчего подпрыгнули его седые кудряшки, извинился и в задумчивости почесал кончик носа. Потом, словно вспомнив о чём-то, издал короткий радостный вскрик и с поразительной для своего возраста лёгкостью упорхнул к лестнице. Мы с Дианом только-только начали соображать, что стоило бы помочь, перетащить тяжесть в нужное место, а этот милый старичок уже исчез в проёме между двумя стеллажами.
- Сейчас-сейчас, подождите, - донёсся до нас его голос, приглушённый толщей расставленных на полках фолиантов и просто кипами каких-то отдельных жёлтых листков. - Где-то здесь была табличка...
Вернулся он к нам, неся на вытянутых руках, как самое драгоценное сокровище (впрочем, наверное, так оно и было) небольшую глиняную табличку, поверх которой лежал истончившийся от старости лист пергамента.
- Очень, очень древние тексты, - доверительно сообщил старичок.
Я поднял лист двумя руками и взглянул на местами стёршийся текст. Немного, но всё же есть что почитать и над чем подумать. Диан взял скрижаль.
- Вы не будете возражать, если мы возьмём это на время? - спросил я. - Переписать.
- Мы обязательно вернём, - поспешно заверил старика Диан.
- О, конечно, - был ответ. - Конечно, перепишите. Понимаете, я... я верю... в Них. В Корни. И я безмерно рад, что молодёжь, оказывается, проявляет интерес к почти забытому культу.
У меня не получилось сдержать горькой усмешки.
- Поздно начали проявлять интерес.
- О чём это вы? - моргнул старичок.
- Да так... Ни о чём. Спасибо большое.
Когда мы уже выбрались из архива в полутёмный холл, я вдруг понял, отчего наш запылившийся армариус вызвал у меня симпатию. В городе, как и по всей Золотой Колпте, сейчас бьют в набаты, и кто-то сходит с ума от опьянения вседозволенностью; люди впускают в сердца страх и с подозрением смотрят на соседей, с которыми ещё вчера мирно беседовали; самые тёмные, самые животные желания вырываются наружу и носятся над землёй, нашёптывая в податливые уши: 'Красный год! Красный год!' - а этот маленький уютный старичок сидит в своём подземном царстве увековеченной на бумаге старины, умиротворённый и чему-то радующийся, словно и не слышал нынче утром стенаний небесных гаялов, словно ничего не знал про судно воздушного конвоя. Сидит себе - и верит. Ему хорошо.
Уже у самого выхода из здания книгохранилища я придержал идущего впереди Диана за плечо, и мы остановились.
- Слушай, мне вечером помощь твоя пригодится, - начал я. - Не против?
- Он ещё спрашивает! - ворчливо обратился Диан к барельефу какого-то мыслителя на внутренней стороне двери. Но мыслитель, пребывая в глубочайшем поиске идеи, ничего не ответил, и друг с интересом посмотрел мне в глаза. - Говори, что задумал.
А задумал я, в общем-то, вытащить Волчьего Клыка и Кошачьего Когтя из их плачевного положения - если они ещё живы. На что я надеялся? Наверное, на то, что воины успели утолить свою ненависть, а меня им ненавидеть вроде бы не было повода. И тем не менее мы решили, что лучше действовать, когда стемнеет - скорее всего, к тому времени они будут спать в отведённых наместником казармах. Благо кто-то из слуг Дила видел в окно, куда затащили дикарей.
Нисколько не стесняясь, пользуясь радушием хозяина, я повёл Диана в дом наместника, и мы засели во временно моей комнате, углубившись в чтение. Первым на очереди был пергамент, поскольку текста на нём оказалось всё-таки побольше.
- И посреди бескрайнего неба родилась вода, прозрачная и чистая, - проговаривал я вслух. - И небо отразилось в ней и увидело себя, и полюбился небу свой лик. И мир жил в гармонии двуединства... Так, тут не разобрать, что написано... Но появилась земля на границе воды и неба. И была она столь твёрдой, уродливой и грубой, что взъярилась вода, дотоле целомудренная, огибая её, порочную, а небо хмурилось, ибо не могло больше видеть себя полностью, и появились в нём, прежде чистейшем, облака ненастные и неприветливые. И дожди пролились на землю из неба, а вода пронзила ненавистную твердь реками и... не пойму... но, в общем, ясно. Но оттого не погибла земля, и проросла на ней трава, и родились диковинные звери. Так-так... И последними появились люди, которых теперь мы зовём удаурнами, 'иначе рождёнными', потому что не Корни дали им жизнь, как дали нам, но были удаурны за много лет до нашего прихода. И, глядя на род людской, весёлый и гордый, небо разгневалось, ударили... молнии, наверно... Шесть островов, друг от друга отдельных... разнесло водой в разные стороны. Дабы не стало единства в народе людей, дабы разлучить их, как земля разлучила небо и море. Но удаурны научились... корабли... И тогда обезумел мир и перестроил себя. И возник... Нет, дальше уже совсем ничего не понятно. До конца.
Я замолчал и поглядел на Диана.
- Что думаешь?
- Похоже на легенду о сотворении мира, - сказал он. - Только правдивую ли? Никогда не слышал, что существуют другие острова, кроме Колпты. Ну, я имею в виду крупные острова.
- Эх ты... ничего не слышал, - пожурил я, хотя и для меня прочитанное стало откровением. - А ведь если это правда, пророчества Холодной Выдры обретают смысл. Небо и море, ополчившиеся на землю и людей... Только вот я так и не понял, что было потом и как появились Корни. - Аккуратно отложив листок пергамента в сторону, я кивнул Диану на глиняную скрижаль. - Ладно, давай посмотрим, что там.
- Хм... А тут написано: 'Имя моё Икэри, и нет у меня отца, но будут сыновья. Поднимется ввысь мой род, и символ его - янтарная ива'.
Я вздрогнул, а Диан замолчал, не проговорив до конца последнего слова, будто поперхнулся им. Посмотрел на меня. О, он тоже помнил день обряда Путепроложения и запрет, который я вынужденно нарушил! Не так, как я, и далеко не всё, но - хорошо помнил.
- Читай дальше.
И Диан продолжил:
- 'Внемлите, будущие сыновья мои, что скажу вам: не найти во всей поднебесной ничего столь же великого, как Корни, коим я поклоняюсь. Они дали мне жизнь, и в них мой дух уйдёт после смерти. От Корней есть у меня Три слова. Первое - слово Меняющее, чтобы творить заклятия и создавать иллюзии. Второе - слово Зрячее, чтобы видеть далёкое, незримое и сокрытое. Третье же - слово Тяжёлое, чтобы проклинать и благословлять. И есть у меня Ошейник на все Три слова, дабы сдерживал меня в любых делах и не позволил возомнить себя богом'. Всё, больше ничего не написано.
Я встал с места и, заложив руки за спину, стал мерить шагами комнату.
Я не понимал главного, не мог уловить то призрачное, ускользающее, но необходимое, морочащее мне голову древними легендами. Ладно, допустим, есть связь между Корнями и этой сказочной историей 'сотворения мира'. Допустим, понятно, отчего Корни могут сгнить. Но чем это грозит нам, людям? И грозит ли хоть чем-нибудь?
И как быть, если я не хочу просто сидеть и ждать конца света? Пусть даже сам верю в весь этот бред лишь наполовину.
А вот о том, как связан мальчишка, десять лет назад выбранный янтарной ивой, но не прошедший обряд до конца, с человеком по имени Икэри, почти что богом, да не совсем, - об этом я старался вообще не думать.


Дикарей затащили в подвал неказистого одноэтажного домика, что стоял как раз напротив дома наместника. Разрешения у хозяйки, разумеется, не спросили. Как узнал я от слуг Дила, обитала там тихонькая старушечка, всеми родными забытая и одинокая, кормящаяся тем, что сдавала комнаты своего жилища редким, но порой совершенно неожиданным гостям. Про Красный год она, конечно же, не могла не слышать и, скорее всего, благоразумно решила не выходить без надобности из дома, а потому вряд ли знала, что творилось у неё в подвале, дверь в который запиралась лишь на хлипкий засовчик.
Нам таки повезло: у этой самой двери не было никого, кроме одного единственного солдатика, оставленного сторожить пленных. Да и он, как оказалось при ближайшем рассмотрении, самым беззастенчивым образом дрых, привалившись спиной к косяку и уронив отяжелевшую голову на грудь.
Молодой. Всё ясно: Красный год ему в новинку, как и мне. Не привык ещё, что надо всегда быть начеку. Или просто вина перебрал - только не такого, который из винограда, а горячего, липкого и сладкого хмеля жестокости.
Диан рядом со мной тяжело вздохнул, явно не горя желанием делать то, что было надо, а потом без лишних слов ударил спящего в бок шеи. Кулаком. А кулак у моего друга - ого-го какой... И бил умело, не зря ж Диан четыре года числится в элитном подразделении. В общем, нерадивый страж даже не охнул и тихо так потерял сознание.
Я толкнул дверь и, наклонившись, чтобы не удариться головой о низенькую притолоку, ступил внутрь. Так... ступеньки... вниз, в темноту... Воняло мышами и ещё чем-то крайне неприятным, но это я отметил лишь походя, краем сознания, потому что едва ноги мои ступили на неровный земляной пол, как чьи-то длинные сильные пальцы вцепились в горло. В одно мгновение я был повален и от неожиданности даже не сразу сообразил, что надо сопротивляться, надо разжать сомкнувшиеся на шее руки, оттолкнуть нападающего...
- Кошачий Коготь, нет! - крик вышел хриплым и слабым, но можно было узнать голос Волчьего Клыка. - Это сын коменданта. Отпусти.
Девушка послушалась и тут же отскочила в сторону, поджав под себя ноги. Глаза её в голубом лунном свете, просачивающемся в подвал у меня из-за спины, горели безумным огнём, и не думаю, что она в этот миг ощущала хотя бы некое подобие чувства вины или неловкости. Ну да, Кошачий Коготь пряталась за лестницей, нападала сзади и просто-напросто не могла видеть лица вошедшего. А натерпелась она сегодня сполна.
Откуда только столько сил взялось?
Откашлявшись, я поднялся на ноги и коротко скомандовал:
- Уходим.
Волчий Клык - теперь я разглядел его, лежащего на боку шагах в пяти от входа, - издал невесёлый смешок.
- Ты уж прости, граурхен, но мне сейчас не под силу даже встать.
- Брат, надо идти, я помогу тебе. - Кошачий Коготь вскочила, пошатнулась и доковыляла до Волчьего Клыка, но я к тому времени уже поднырнул под его правую руку и с горем пополам помог дикарю подняться. Он повис на мне всей тяжестью своего тела, совсем не соответствующей худому, даже костлявому сложению.
Я глянул на Кошачьего Когтя.
- Ты сама еле как идёшь. Давай вперёд, мы следом. И ещё: у входа стоит мой друг, так что не надо его сразу душить.
Диан за это время уже успел оттащить оглушённого паренька за угол дома, подальше от недобрых или любопытных взоров, и это пришлось ох как кстати, потому что Кошачий Коготь, очутившись на свободе, без устали цедила сквозь зубы одно и то же слово:
- Убью. Убью. Убью.
- Кого убьёшь? - спросил я, и она замолчала.
Мы уже двинулись прочь, когда над нами скрипнули ставни, и из окна высунулась сначала растрёпанная женская голова, а после узенькие плечи и обнажённая рука. Нет, это была отнюдь не старуха - скорее, её нынешняя постоялица. Огрызок свечи на подоконнике плохо освещал лицо, и почему-то казалось, что женщина эта страшна. Не уродлива, а просто... просто мне стало не по себе.
- Сиге! - Диан ощутимо хлопнул меня между лопатками из-за спины повисшего на нас Волчьего Клыка. - Идём.
И мы пошли.
- Звери! - воскликнула вдруг женщина в окне. - Кругом звери, звери - и нет людей! Красный год... слишком быстро... нельзя, нельзя... слишком много злобы... и звери вокруг. Волки дикие, стервятники, шакалы, змеи...
- Юродивая, - недовольно буркнул Диан.
- Скорпион! - раздалось в ответ, и меня словно ледяной водой окатило: это предназначалось явно не Диану. Мороз пробежал по коже мохнатыми лапками и закрался в сердце. - Ты! Ты - мерзкий, жалкий, ядовитый скорпион! И у тебя в груди черным-черно! Я всё, всё вижу...
'Сумасшедшая', - произнёс я про себя, чтобы успокоиться, и, кажется, против воли ускорил шаг.
Слава богам, не считая этого происшествия, мы вернулись в дом наместника, обойдясь без неприятностей. Только вот кого или что я имею в виду, когда думаю: 'слава богам'? Высший Разум - он вроде как не бог, об этом и в законах написано. Тогда что же?

Глава 3,
об общественных свалках, запрещённых книгах и внезапных решениях, а также о первой крови, обагрившей скорпионье жало.

Пастух
Чего ни капли не жалел лорд Одар для своего 'сына', так это денег. В этом отношении щедрость его оказалась настолько необъятной, что я боялся предположить, какие богатства таят в себе многочисленные комнаты обители Роуреков. Утром, убегая на очередное совещание, профессор всучил мне плотненький конверт с поразившей меня фразой 'на карманные расходы'. Я отказывался, держа в уме то, какие суммы уже были профессором уплачены, но потом кое о чём вспомнил и таки взял.
Пусть. Пора смириться с мнением абсолютного большинства: в Глеурде всё решают деньги. Да и профессора стало настораживать моё поведение. Так что я притворился глубоко польщённым и сразу же отправился в самый восточный и самый грязный квартал столицы.
Грязный и в прямом, и в переносном смысле.
По сути это был район, созданный для развлечений, напичканный кабаками, клубами и другими, уж совсем неприличными заведениями. А развлекаться-то в Глеурде, тем более в столице, умели ещё как... Правда, в основном молодёжь, по большей части сынки богачей вроде Роурека и только во время законных трёх выходных в неделю. А в будние дни работали, как одержимые, или занимались совершенствованием разума. Рационализировали свою жизнь.
Сейчас был не выходной, но мусор по всей улице, оставшийся ещё с позавчера, говорил о том, что гуляния здесь прошли по полной программе. С оглушительной музыкой, дорогими машинами, пьяными неопасными драками и женским визгом...
'Синдром зависимости от внешнего шика' - по классификации самых распространённых болезней Глеурда, составленной 'тихим бунтарём'.
Словом, это была большая свалка для всяческого шлака. И я сейчас имею в виду не хозяйственные отбросы и даже не отбросы общества. Сюда приезжали что называется 'отвести душу' - и выбросить в общую кучу ненужный перед рабочей неделей мусор ощущений, желаний, эмоций - всего, что ещё осталось от недопустимых, преступных чувств.
Прямо передо мной через проезжую часть перекочевала стайка разодетых и разукрашенных девушек - из одного магазина в другой. Этих здесь можно встретить всегда... Со слов одного моего соседа по комнате, великого, по его же мнению, знатока женщин, такие барышни всегда имели за своими гордыми спинами по меньшей мере одного, а лучше двух покровителей. Их осыпали комплиментами, обожающими взглядами, но главное, разумеется, деньгами - и им ничего не оставалось делать, кроме как шляться круглые сутки по городу в компании себе подобных.
'Синдром зацикливания на материальном благе' - по той же классификации.
Они считали себя феями, королевами, богинями, но, похоже, успешно забывали об этом, когда с негромкого хихиканья внезапно ударялись в утробный, совсем не 'фейский' хохот.
Когда возле крыльца, куда направлялась компания венценосных подруг, возникла очень плохо и очень нескромно одетая девушка, божественные носы скривились, будто от вони.
Королевы жизни заприметили отброс.
Интересно, они знают, что, наскучив своим покровителям, вполне могут стать такими же?
Наконец они прошествовали мимо. Девушка у крыльца, нисколько не смутившаяся, подошла ко мне и взяла под локоть.
- Дай угадаю, - хитро улыбнулась она. - Ты пришёл ко мне?
- Не угадали. Прошу прощения. - Я поспешил высвободиться и убраться подальше.
Сюда я приходил с одной целью...
- Кого мы видим! - наигранно всплеснул руками Нгарг, когда я забрался в подвал небольшого и, пожалуй, самого неприметного клуба, и предстал его глазам. - Ну, проходи, проходи. Чего вам будет угодно, милорд?
Я нахмурился. Откуда он знает?
- Знаю-знаю, - сказал Нгарг, словно прочитал немой вопрос по сошедшимся бровям. - По нашему райончику сплетни быстро разлетаются. И парни из вашего ЦВЛ здесь бывать любят...
Рэйн. Можно было и раньше додуматься.
- Так чего хочешь-то?
Я бросил Нгаргу конверт с деньгами.
- Догадайся с одного раза.
Он посмотрел с весёлыми бесами в глазах.
- Понял. Сейчас, - и нырнул в пыльную расселину меж многочисленных ящиков и коробок.
Нгарг торговал запрещёнными товарами почти всю свою жизнь и половину этого периода - здесь, в столице. Хвастался (только при клиентах, конечно), что за деньги может откопать что угодно и откуда угодно. Мы познакомились с ним случайно, пять лет назад, когда по случаю перехода из ЦВЛ-4 в ЦВЛ-5 сокурсники потащили меня в этот клуб. Я был тогда ещё глупее, чем сейчас - надеялся, что пламенная речь способна изменить направление хоть одной извилины в мозгах слушателей. Жалкий шестнадцатилетний идиот, опьяневший от одной рюмки...
Я говорил долго, не обращая внимания на усмешки. Говорил о том, что для меня человек, говорил о душе и духовном, о забытом боге, в конце концов. Я зачем-то вопрошал пьяную аудиторию, куда делись глубина и сила чувств, доходящих до страсти... Тщетно. При слове 'страсть' они стали открыто смеяться - видимо, знали только одно значение этого слова и подумали о чём-то непристойном.
Нгарг тогда тоже посмеялся, а после затащил меня к себе в каморку и просветил насчёт своей подпольной деятельности. Он, конечно, отнюдь не разделял моих идей и интересовался лишь деньгами, но первую книжонку по древней культуре всё-таки подарил. Поразительная щедрость!
Проблема была в том, что запрещённое стоит дороже легального, а большими деньгами я никогда не располагал. И всё же за четыре года удалость накопить столько, что хватило ещё на два небольших пособия. Я радовался, как ребёнок. Однако полгода назад Нгарг раздобыл где-то книгу с простым названием 'История Золотой Колпты' и запросил за неё... В общем, я немного сторговался (пришлось открыть в себе вот такое качество), но всё равно приготовился долго ждать.
А сегодня... Если уж брать деньги у лорда Одара, то только на книги.
Уронив по пути один из ящиков и грязно при этом выругавшись, Нгарг подошёл и сунул мне в руки тоненькую книгу в полутвёрдом переплёте. Не совсем, конечно, новую, но пригодную для чтения куда больше тех, предыдущих. Я провёл ладонью по обложке и по шершавому торцу.
- Спасибо. Пойду.
- Погоди-ка, Норд, - остановил меня Нгарг, когда пальцы уже нащупали прохладную ручку двери.
Я обернулся, вопросительно глядя на торговца. Странно, обычно после того, как покупатель забрал товар и заплатил, ему уже ничего не интересно.
- Ты не подумай, что мне прям так важно... Дело это, конечно, не моё. Но у тебя не возникало мыслей, что твоего Зота специально сбили?
Неприятное ощущение...
- Не возникало, - сказал я. - И тебе не советую об этом думать.
- А зря. Не верю в такие вот совпадения. Ты знаешь, несчастные случаи сейчас - вообще редкость. А чтоб именно за два дня до усыновления... Два дня! Даже меньше, как я понял.
- Это никому не было нужно. Во всяком случае, настолько, чтобы пойти на убийство.
- Да? - во взгляде Нгарга снова заплясали бесенята, и я понял, о чём он сейчас будет говорить. Он кивнул на 'Историю Золотой Колпты' в моих руках. - А кто, интересно, кроме тебя, полоумного, у меня книги покупает? Вот! Эти вонючие сектанты спят и видят, как бы изгадить жизнь ведущему профессору ИЗВРГ... или кто там теперь твой папа, - Нгарг мрачно хохотнул. - Хорошо, что ты, в отличие от Зота, для него совершенно бесполезен, а то бы и тебя...
Я видел сектантов четыре раза в жизни, причём первый раз случился уже очень давно. А вот в память врезался прочно. Маленького мальчика, вышедшего погулять во двор ЦВЛ-2, до смерти напугал полуголый, весь измазанный в грязи мужчина, прилипший к решётчатой ограде. Спутанные волосы, всклокоченная борода, чья-то шкура вместо набедренной повязки - словом, он напоминал чучело первобытного человека из музея. Только глаза горели совсем не как у чучела. 'Вы убиваете детей! - кричал он во всё горло. - Посмотрите, что вы сделали с нами! И среди них будут такие же! Вы ещё пожалеете!'
Они были дикие. Как бы я ни ненавидел мир, построенный Высшим Разумом, но совсем без разума, сознательности и логики страна погрузилась бы в хаос и была в конечном итоге уничтожена изнутри. Они считали иначе. Они хотели анархию и абсолютную свободу без всяких ограничений. Общество, в котором каждый - вольный охотник и каждый - потенциальная жертва.
Они были дикие, но и хитрые тоже. Сектанту вполне хватило бы ума побриться, нормально одеться, сесть в машину и, притворившись пьяным, сбить выпускника ЦВЛ-5. Просто ради того, чтобы кому-то 'изгадить жизнь'.
Я долго размышлял над тем, откуда могли появиться сектанты, и не придумал версии лучше и вразумительней, чем 'вследствие неправильного воспитания некоторых детей с самого младенчества'. Возможно, воспитатели что-то упустили или, наоборот, где-то переусердствовали, а результат... Категорическое отрицание Высшего Разума и искорёженный огрызок души. Увы, но в сектантах (вонючих, по мнению Нгарга, который никогда не упускал случая присовокупить к ним сей эпитет) человеческого было ещё меньше, чем во всех остальных. Мне так казалось.
- Я не думаю, Нгарг, что...
- Ещё как думаешь, - Нгарг хмыкнул, а потом, видимо, вспомнил про упавший ящик с чем-то ценным и махнул рукой. - Ну да ладно. Вали уже.


Едва я вернулся и закрылся в комнате, как был потревожен деликатным стуком в дверь. Впрочем, каким бы деликатным он ни казался, дверь тут же отворилась, так что это была чистая формальность - очередная формальность, из которых, как из кирпичей, сложена наша жизнь.
- Господин вас просит к телефону, - сказала домоправительница, возникшая в проёме.
Она всё-таки оказалась домоправительницей, а никакой не старшей сестрой лорда Одара. Нет, на самом деле бывали случаи, когда человек одновременно содержал двоих 'детей'. Иногда они даже оказывались выпускниками одного и того же ЦВЛ, а через какое-то время становились - подумать только! - похожи друг на друга. Как настоящие или почти настоящие братья или сёстры. Бывало... Может быть, раз в сто лет.
Но это был не тот случай. А я уж размечтался.
Ну, мне стать братом уж точно не дано.
- Норд, - сказал в трубку лорд Одар с уже знакомыми мне прямотой и напористостью, - я уже начал рассказывать тебе о нашей проблеме. По всей Золотой Колпте пропала сеть, и у них там начался внеплановый Красный год. Совет профессоров не думает, что это критично: эксперимент всегда проходил гладко. Но любые неполадки необходимо устранить. Поэтому завтра утром я с небольшой командой помощников выезжаю в Золотую Колпту, чтобы проверить состояние станций и вышек на местах. И я хочу, чтобы ты поехал с нами.
Он замолчал в ожидании моей реакции, и я почти физически чувствовал, как энергия его просачивается через трубку, подавляя мою.
Не стану описывать, какое отвращение вызывала во мне мысль о возможном участии в этом безумии с сетью и подсознательным воздействием. Подсознательным... Учёные ИЗВРГ, видно, считают, что оно правильней и мягче прямого влияния на сознание человека. Им и в голову не приходит, что второе - по крайней мере честно.
'Нет, нет, нет', - снова, как дятел по черепу.
Но всплыли недавние заискивающие до мерзости слова директрисы: 'Ты всегда почитал старших, и я надеюсь... В общем, постарайся угодить лорду Роуреку'.
И потом ещё: 'Я умираю, Норд'.
Была и другая сторона. Мне давно уже хотелось побывать в Золотой Колпте, ещё с раннего детства, со времён ЦВЛ-2, расположенного неподалёку от границы. В ту пору я каждое утро открывал окно в надежде, что день ясный и далеко на горизонте можно увидеть горы, в сравнении с которыми искусственные прямые линии глеурдинских городов казались жалким нагромождением металла и пластика. Величественные, живые горы, до которых не дотянуться ни одному небоскрёбу... Я мечтал однажды увидеть этих исполинов вблизи, ощутить под пальцами шершавость природного камня. Мне снилось небо - пронзительно-синее небо, а не блёклая серая хмарь, навалившаяся на крыши безликих высоток. И ещё мне снился очаг, а вокруг него - чья-то семья.
Теперь рассказы Морфа о работе системы ИЗВРГ на территории Золотой Колпты разбили мой воображаемый рай, как стеклянный витраж на окне. И, наверное, поэтому мне особенно остро хотелось, чтобы система эта исчезла навсегда.
И всё же воздействие на колптинцев было прекращено, а это значило, что у меня появилась возможность увидеть наконец, как живут люди, над которыми не довлеет закон Высшего Разума.
Я спохватился, поняв, что слишком долго молчу.
- Конечно, отец, - чёрт, опять это слово и опять этот тон послушного мальчика! - Я еду.

***

'Эту книгу около девятисот пятидесяти лет назад написал один учёный-естествоиспытатель, сотрудник ИЗВРГ, который за всю свою профессиональную карьеру участвовал в семнадцати колптинских экспедициях и известен тем, что жил в семьях колптинцев, разделяя с ними их быт. Работа была запрещена к издательству и продаже за излишнее внимание автора к культу Корней, признанному глупым и разлагающим умы. Самого же автора отлучили от работы в ИЗВРГ, и дальнейшая судьба его неизвестна. Несмотря на это, книга несколько раз нелегально перепечатывалась, и в настоящей редакции первоначальный текст практически не изменён. Однако предупреждаем вас: всё, что будет изложено ниже, - точка зрения автора, которую мы не разделяем и за которую ответственности не несём'.
'История Золотой Колпты начинается с того дня, когда Корни (священная сила, которой колптинцы поклоняются, как мы в древности поклонялись богу. Прим. автора) создали новое, принципиально отличающееся от нашего, племя людей. Сами себя они зовут граурхенами, что в переводе со старо-колптинского означает 'вышедшие из корней'. А для обозначения глеурдинов и диких народов юга используют они одно общее слово 'удаурн', то есть 'иначе рождённый'.
Изначально граурхены были весьма немногочисленны. Первые из них - но только мужчины - по свидетельству нынешних колптинцев, с которыми я имел возможность беседовать, обладали сверхъестественной силой, идущей от Корней. Поэтому, скорее всего, их и называли 'стволами'. Женщины же становились для них жёнами и рожали детей. Так народ граурхенов множился и постепенно осваивал земли к югу от Глеурда. Иными словами, 'вышедшие из корней' заселили центральную часть острова Колпта и образованное вскоре государство стали называть Золотой Колптой.
Добавлю, что в то время почти вся территория острова южнее гор Сийенд и севернее реки Сегды была покрыта лесами, а главной ценностью граурхенов, используемой как в производстве украшений и декоративных изделий, так и в медицине, считалась смола янтарной ивы. Потому слово 'золотая' нельзя считать случайным...'
'...Несмотря на то, что численность населения росла с каждым годом, количество 'стволов' не изменялось, поскольку дар Корней передавался от отца к старшему сыну. Младшие же сыновья образовывали так называемые 'ветви', иначе говоря - роды. В свою очередь 'ветви' также делились...'
'...'Стволы' помогали простым людям и заботились о них, в народе их почитали, любили и хорошо знали. Поэтому можно себе представить, как поражены и напуганы были граурхены, когда все 'стволы' одновременно пропали неизвестно куда.
Это случилось через сорок шесть лет после того, как Золотая Колпта стала колонией Глеурда, то есть всего два года назад...'
...Колонна из трёх машин неслась по трассе на юг, в сторону гор. На сумасшедшей скорости они разрывали сырое пространство, и взбесившийся ветер размазывал по стёклам частые капли дождя, как по щекам - слёзы. Опустилось небо, словно желая надвинуться, прижать, не пустить дальше. Где-то грохотал гром.
Но люди в просторных и тёплых салонах были веселы и не обращали внимания на разыгравшуюся стихию. Они не сомневались, что смогут исправить всё.


Скорпион
Данланг спал. Или только притворялся, что спит, в страхе и неведении ожидая близкого рассвета. Постороннему наблюдателю, наверное, трудно было бы представить, что всего лишь сутки назад этот храм глухого безмолвия был не менее оживлённым, чем кипящий от работы муравейник. С улицы не доносилось ни звука. Ветер пригнал со стороны центрального водного канала ошмётки утреннего тумана, и теперь они парили над землёй - белая вата, плотно набитая в уши угрюмого города.
Я стоял возле окна, подпирая плечом стену, и через щель меж неплотно закрытыми ставнями видел угол соседнего дома и кусочек мостовой, серой, как и всё вокруг. Я никак не мог избавиться от ощущения, будто смотрю на город, вымерший от внезапной эпидемии чумы.
На этот раз у чумы было особое имя - Красный год.
- Ваш вождь ведь не остановится на одной только Крепости Куницы, верно? - спросил я у Волчьего Клыка.
Он и его сестра всю ночь провели на полу возле моей кровати, которой, кстати, упорно пренебрегали, несмотря на то, что оба были едва живы. Пришлось попросить одного из слуг принести несколько пуховых одеял. Слуга бросил в сторону дикарей неодобрительный взгляд, но просьбу мою всё же выполнил.
Теперь же Волчий Клык и Кошачий Коготь сидели рядышком, привалившись к стене, и смотрели на меня с одинаковым и каким-то странным выражением.
- Я не могу отвечать за вождя, - сказал Волчий Клык. - Но возможно, что он уже сейчас готовится выступить дальше на север. На севере безопаснее.
- Мне только почудилось, граурхен, или в твоих словах на самом деле было обвинение? - прямо спросила Кошачий Коготь.
Я отвёл взгляд. Ей не почудилось: мой вопрос и впрямь прозвучал довольно холодно и жёстко. Они такого не заслужили.
Непростая, однако, сложилась ситуация... Я понимал: люди из Дикого Народа в самую последнюю очередь виноваты в том, что учёные-глеурдины на противоположном конце острова так рано запустили свой Красный год. И в том, что мы, колптинцы, пусть и не все, но пользуемся предоставленной нам свободой - в этом нельзя винить ни Кошачьего Когтя, ни её брата, ни даже их вождя. Это наш рок и наша собственная слабость. А они... Что им сеть, сплетённая учёными пауками из Глеурда? От неё они не становятся ни более, ни менее жестокими.
Я хотел бы им помочь. Золотая Колпта большая, и дикарям нашлось бы место. Но...
Слишком горячей и опьяняющей была ненависть колптинцев к Дикому Народу. Волчьему Клыку достаточно просто выйти на улицу, просто появиться в поле зрения какого-нибудь солдата, и тот превратится в зверя. Как это случилось вчера.
- Мне жаль, - сказал я негромко. - Я ни в чём не виню вас, но поймите: вы здесь, в нашей стране, можете стать искрой, от которой вспыхнут сухие ветви. Красный год даёт дорогу ненависти, и чем больше её будет, тем больше прольётся крови.
- Мы понимаем это, - так же тихо отозвался Волчий Клык. - Мы были готовы к сопротивлению граурхенов с самого начала. Но наш вождь просто хочет защитить своё племя. Увести подальше от...
- Пророчества шаманки настолько серьёзны? - перебил я.
Он молча посмотрел мне в глаза, и иного ответа не потребовалось.
Кошачий Коготь, видя моё смятение, кажется, смягчилась.
- Ты не обязан нам помогать, - сказала она. - Думай о своих родных.
Помолчали. Рассвет уже занялся, и улица под моими окнами наконец-то оживилась. Послышался цокот лошадиных копыт, потом скрип открываемых ставень, плеск воды, выливаемой в сточную канаву, чьи-то голоса...
- Эй, Сиге! - резкий мужской окрик заставил меня вздрогнуть. - Ты слышишь?
Не услышать, когда прямо под твоим окном так горланят, мог бы только глухой.
- Совсем сдурел?! - крикнул кто-то следом, и я узнал строгий голос Лорна. - Ты как обращаешься к сыну коменданта?
- Какого ещё коменданта? - теперь было слышно, что обладатель первого голоса пьян. - Форка, что ли?
- Именно. Так что изволь быть почтительней.
- Так ведь Форк давно на том свете!
Я настежь распахнул ставни и успел увидеть, как Лорн влепил наглому парню такую пощёчину, что тот еле устоял на ногах. Даже со второго этажа было отлично видно, как покраснела его скула, но лицо Лорна покраснело ещё сильней - от гнева.
- Ты... да ты...
- Отец, но я ведь...
- Как ты смеешь?
- Как я смею?! - воин пришёл в себя и гордо выпрямился. - Я?!
Их окружила толпа солдат, и у меня неприятно сжалось сердце от того, как это было похоже на вчерашнюю картину. 'Сейчас будет драка, - мелькнула мысль без оттенка и смысла. - Лорн давеча не справился с ними и теперь не справится. Но оскорбления погибшего друга и господина не простит'.
Я ошибся: никакой драки не последовало. Вот только не верилось, что молодой задира вдруг вспомнил о почтении к сединам, и, наверное, поэтому сердце снова замерло в страхе и ожидании чего-то непоправимого. Сердце знало, что беда близко, и если это не обычная драка, значит... значит, это хуже.
А мне всё казалось, что измотанный рассудок упустил одну деталь, одно коротенькое слово...
- Ты меня спрашиваешь, да? - на этот раз голос воина почти спокоен и только дрожит. - Лучше бы спросил своего нового господина. Как смеет он пригревать у себя на груди дикарей, убивших его отца? Это он попрал память Форка, не я!
- Замолчи, - сквозь зубы процедил Лорн, но он не послушал - поднял взгляд, встретился со мной глазами.
- Это ведь ты их освободил? Ты, не отрицай. Слышал, ночью кричала женщина... - он неприятно усмехнулся. - Скорпион! Это было про тебя?
Меня передёрнуло. Горло свело судорогой. Пальцы до боли впились во внутренний выступ подоконника - только чтобы не дрожать.
- Замолчи, - едва слышно выдохнул я, не сразу даже заметив, что повторяю интонации Лорна.
'У тебя в груди черным-черно! Я всё, всё вижу...'
Оно поднималось во мне - то самое, чёрное, о котором она говорила, подобное гнили, разъедающей ствол дерева. Не знаю, откуда, из каких глубин, да и не хочу знать. Оно расплывалось, растекалось, как жирная клякса по жёлтому пергаменту, отравляло разум и душу. Смертельный яд нечеловеческого гнева, помутивший сознание. Я был весь наполнен им и чувствовал: ещё немного - и захлебнусь. Если не выплесну гнев наружу.
Во мне бесновалось чудовище. Жертва! Нужна жертва, нужно податливое, мягкое тело, в которое так сладко впрыснуть жгущий изнутри яд.
- О да, это было про тебя, - злорадно говорил кто-то внизу. - Все говорят, что ты с детства проклят. И что ты принесёшь одни только беды!
Жертва.
- Ты предал своего отца! Знаешь, кто ты после этого?
Я тряхнул головой. 'Не надо этого делать, Сиге, - сказал сам себе. - Не...'
Всё случилось слишком быстро. Слишком мерзким оказалось выплюнутое жертвой слово, слишком рядом что-то прохладное и шершавое, слишком легко замахнуться...
Очнулся я, когда было уже поздно.
Воин, из-за которого всё началось, оставался на том же месте. Он больше не смотрел на меня. Его глаза, почерневшие от ужаса и боли остановились на Лорне.
Глаз Лорна я не видел: он стоял спиной ко мне, обеими руками цепляясь за плечи воина. И из его шеи, чуть повыше края кожаного доспеха, торчала рукоять кинжала.
'Нет! - закричал кто-то внутри. - Он предназначался не Лорну!'
Но почему? Зачем?
- Отец, - выдавил воин, когда Лорн всё-таки упал ему на руки.
'Отец, - понял я запоздало. И снова схватился за подоконник, потому что предательски подкосились ноги. - Отец! Он закрывал собой сына'.
Когда сын Лорна снова поднял на меня глаза - другие глаза, совсем не те, злые и пьяные, что были прежде - тогда я понял: всё. Надежды нет.
Я ждал от этого взгляда ненависти, ждал ответного гнева и желания уничтожить. В тот миг мир вокруг казался настолько безумным, что мне даже хотелось, чтобы этот несчастный взял кинжал и вернул мне долг. Но он... просто смотрел. И из мёртвых глаз текли слёзы.
Его боль оказалась острее клинка и ненависти, и мне мучительно хотелось отвести взгляд, но я знал, что не имею на это права. Что, если отведу, всю жизнь буду презирать себя за трусость.
Потом он поднял тело Лорна, сразу ставшее каким-то маленьким и высохшим, и понёс куда-то. За ним последовала процессия из солдат, за всё время так и не проронивших ни слова.
- Что со мной? - прошептал я и закрыл глаза. - Что это только что было?
Я ни к кому не обращался. Да и кто мог бы дать ответ?
Неужели так - у всех, всегда, пока идёт Красный год? Не верю. Это не было похоже на обыкновенную вспышку гнева. Это была... как будто чья-то тёмная, но могущественная воля, завладевшая мной.
Но, может, так я просто пытаюсь себя оправдать?
Может, я всё-таки трус? Слабый, жалкий...
- Волчий Клык! - крикнул я и не узнал собственного голоса.- Я хочу встретиться с Холодной Выдрой. Отведёте?
- Да, - просто ответили из глубины комнаты.
Нужно успокоиться. Нужно хотя бы унять дрожь - но не выходит.
Я с трудом распрямил скрючившиеся пальцы и отпустил многострадальный подоконник. Выпрямился и поднял голову, чтобы вдохнуть полной грудью...
На меня смотрели огромные зелёные глаза.
Я сразу узнал её, хоть ночью она стояла у другого окна. Теперь, при дневном свете, ей можно было дать лет тридцать, не больше. Густые и спутанные чёрные волосы падали на смуглое лицо, обветренные губы потрескались, и местами проступала кровь, под немигающими выпуклыми глазами пролегли тёмные круги. Она была одета во что-то грязное и мешковатое, но этот наряд не скрывал страшной, почти неестественной худобы.
В вытянутых вперёд руках женщина держала маленький кухонный нож, и остриё его было направлено прямо мне в грудь.
Нас разделяла вся улица, но мне всё равно стало не по себе. Из-за её взгляда - не из-за ножа. Тем более тот заметно ходил ходуном в слабых пальцах.
Потом она не выдержала и швырнула его. Неумело, с каким-то злым отчаянием и безнадёжностью. Нож перелетел через улицу, ударился рукоятью о мой подоконник, неудовлетворённо звякнул и, кувыркнувшись в воздухе, упал вниз, прямо в сточную канаву. Я зачем-то проследил за ним, а когда вновь поднял глаза на окно, ставни уже были захлопнуты.

Глава 4,
в которой сны становятся явью и в которой размышляют о том, что прекраснее всего на свете, а вызов, брошенный Высшим Разумом, оказывается принят.

Пастух
Несмотря на то, что последние три часа приходилось ехать по гористой местности, мы добрались до места быстрее, чем я предполагал, проведя в дороге всего один неполный день. Почти сразу после границы, на северном склоне Сийенд расположилась небольшая колптинская деревенька, а чуть в стороне от неё, у самой каёмки извилистого тракта - постоялый двор. Где мы и собирались заночевать, если я правильно понял.
Это было небольшое двухэтажное здание в форме буквы 'П', сложенное из толстых тёмных бревён и обнесённое низким заборчиком. К одному из трёх его крыльев примыкала коновязь, ко второму - нечто вроде сарая с покосившейся крышей. Через весь двор были протянуты толстые верёвки, вероятно, для развешивания белья, но из-за сегодняшней непогоды они пустовали и только трепыхались от ветра. Непрекращающийся дождь наплакал во дворе целую лужу и пускал по поверхности коричневой воды пузыри, за чем с видимым интересом наблюдал пёс неизвестной породы, разлёгшийся прямо в вязкой грязи. Мы его явно не волновали.
Место ночёвки определённо не вдохновляло ни лорда Одара, ни наших спутников, во всём привыкших к комфорту и внешней красоте, но это я отметил лишь мельком, как и невзрачность постоялого двора. Потому что, едва я вышел из машины и огляделся, вниманием моим полностью завладели серые громады, заслоняющие полнеба. Выстроившиеся в хищном оскале острые вершины, очертания выположенных склонов, мягкие изгибы долов между ними, - всё это не стало тусклым за дождевой завесой, и туман, что поднялся из долины горной реки, не смог скрыть ни грана природного великолепия. Лишь придал загадочности, будто гиганты, снисходительно глядящие на нас сверху вниз, вдруг задумались о чём-то своём.
Я не знал и не хотел угадывать, о чём именно. Не мне с моей душонкой подниматься к вершинам мироздания.
- Норд, вставай под зонт, промокнешь весь, - окликнул лорд Одар.
Только тогда я заметил, что он и вся его команда уже стоят у калитки. Калитка оказалась заперта, и, кажется, некоторые из группы уже начинали терять терпение, а хозяева всё не появлялись.
Наконец дверь в дом отворилась, и навстречу нам выбежала невысокая женщина лет сорока с небольшим. Она торопливо вытерла руки о передник и убрала под белый платок на голове выбившиеся пряди. Я смотрел на неё, пока она торопливо шлёпала через слякотный двор к забору, явно взволнованная появлением гостей, и невольно сравнивал с домоправительницей лорда Роурека, стоящей на бывшей паперти с выправкой, которой позавидовал бы любой солдат. Я смотрел и ловил себя на дурацкой... не мысли даже... на дурацком ощущении, будто передо мной - представитель какого-то совершенно иного биологического вида, и я вижу его впервые. Его ещё только предстоит открыть...
Знаю, это всё от моих же нескромных ожиданий. Что здесь будут другие люди. Живые. Которые научат жить меня.
- Чего же так долго, сударыня? - холодно, но без откровенного неудовольствия спросил лорд Одар.
- Простите, господин, - виновато начала хозяйка, - просто мой муж... он немного не в настроении... впрочем, неважно. Проходите, господа из Глеурда, прошу вас. Вы, наверное, учёные?
- Да, вы всё правильно поняли.
Говоря это, лорд Роурек уже шествовал по двору к крыльцу, с которого как раз спускались двое: девочка лет восьми и юная девушка. Недолго думая, Морф и все остальные члены команды двинулись за профессором - толпа невесть зачем явившихся мрачных и совершенно чужих мужчин в странных одеждах и под чёрными зонтами... Представляю, как мы выглядели со стороны, и могу понять, отчего маленькая девочка смотрела на нас так испуганно.
- Лайнхва, что ты застыла? Поприветствуй гостей! Видишь, они из Глеурда, - обратилась хозяйка к девушке - очевидно, к своей дочери.
Та, не поднимая глаз, поклонилась, и мне отчего-то показалось, что людей из Глеурда она никогда раньше не видела. По крайней мере, так много сразу.
- А ты беги домой, милая. Родители, верно, заждались, - хозяйка погладила маленькую девочку по голове и тут же вновь переключилась на важную персону в лице лорда Одара.
Девочка пришла в себя и бегом бросилась мимо нас к калитке. Но до того безучастная беспородная псина наконец-то встала на все четыре ноги и подскочила к ребёнку с явным намерением поиграть. От неожиданности бедняжка поскользнулась и упала всего в трёх шагах от меня. Глупая псина тут же ретировалась, только куцым хвостом махнула. А я, не подумав, что могу напугать девочку ещё сильней, бросился к ней и поставил на ноги.
- Ой! - вырвалось у неё. - Простите.
Она стала поспешно стряхивать грязные капли с подола своего платьица, но то и дело украдкой посматривала на меня, склонившегося над ней, - так, словно я был какой-то диковинной зверюшкой.
Ей любопытно?..
- За что простить? - я улыбнулся, когда девочка подняла глаза.
- Я, кажется, прямо вам в ноги свалилась, - пробормотала она и трогательно втянула голову в худенькие плечи.
- Ничего подобного. Больно ударилась?
- Нет, совсем не больно, - девочка неловко попереминалась с ноги на ногу, а потом добавила: - Спасибо вам. Но можно я пойду? Папа будет ругать.
- Конечно, иди.
Девочка прошмыгнула к забору, и тогда до меня дошло, что лорд Одар и его спутники уже скрылись в доме, а во дворе осталась только хозяйская дочь. Маленькая и хрупкая, она явно мёрзла в своём лёгком платье под промозглым осенним дождём и безрезультатно кутала плечи в шерстяную шаль. Но стояла. В паре шагов от меня - наверное, тоже хотела помочь девочке подняться и удивилась, когда её опередили. По крайней мере, именно удивление почудилось мне в её больших голубых глазах. Потом девушка зачем-то опять поклонилась и тихо проговорила:
- Проходите в дом, молодой господин, согрейтесь у очага.
По-моему, это ей не мешало бы согреться... Но эту мысль внезапно перебила другая.
- Девочка в деревне живёт? - спросил я, не двигаясь с места.
- Да. Вон там, где виднеются огни. Она иногда приносит отцу лекарства.
- И вот так одна ходит? Родители не встречают? Смеркается ведь уже.
Хозяйская дочь смутилась.
- Не встречают... Но если прикажете, я её догоню и провожу.
- Как я могу тебе приказать? - я нахмурился, не вполне понимая, почему она ведёт себя, как бесправная служанка.
- Но вы же из Глеурда, - бесхитростно ответила девушка и зябко передёрнула плечами.
А дождь всё не кончался... И как это небо до сих пор не высохло?
- Я сам провожу. Иди в дом, а то простудишься.
Второй взгляд, брошенный на меня, оказался ещё более удивлённым, чем первый. И напуганным к тому же.
- Да вы что, молодой господин? Я же не леди, чтоб о себе беспокоиться. А вы на обратном пути можете заблудиться: в темноте наш постоялый двор непросто найти.
Скрипнула дверь дома. Кудлатая голова Морфа высунулась в образовавшуюся щель.
- Норд! Ты чего мокнешь? - обратился он ко мне, как будто совсем не замечал присутствие во дворе второго человека. - Заходи уже. Ты профессору срочно нужен.
Пока я соображал, что ответить и для чего я понадобился лорду Одару, голова уже скрылась.
Впрочем, и девушки след простыл.
В тёмном коридорчике я натолкнулся на хозяйку. Лицо её было чем-то недовольно, но при виде меня прямо-таки осветилось гостеприимной улыбкой. Женщина наклонила голову и приглашающе повела рукой в сторону полуоткрытой двери, из-за которой лился мягкий жёлтый свет.
- Прошу, проходите.
Потом она выглянула на крыльцо и изменившимся голосом, суровым и властным, позвала:
- Лайнхва! Лайнхва! Куда она запропастилась?
- Она пошла проводить ту маленькую девочку, - сообщил я.
- Вот негодница! Кто отпускал?
У меня возникла устойчивая уверенность, что бедной Лайнхве по возвращении несдобровать. С такой-то мамой.
- Не волнуйтесь, это я её отправил.
- Вы, молодой господин? - голос хозяйки снова поменялся на сладко-масляный.
- Ну да.
Женщина улыбнулась во второй раз.
- Ох, ну, тогда всё в порядке! Но что же вы стоите? Пойдёмте-пойдёмте...
Первым, что увидел я, зайдя в просторный общий зал, был очаг напротив двери. Очаг из моих сновидений. Во всяком случае, очень похожий. Большой, аркообразный, обложенный кирпичом и отгороженный от комнаты невысокой решёткой. Казалось, даже языки пламени движутся точно так, как мне снилось.
Возле огня, в высоком плетёном кресле сидел угрюмый мужчина с маленьким стареющим лицом и невероятно косматыми бровями. По тому, как сошлись к переносице эти брови, ясно было, что обладатель их гостям отнюдь не рад. Над мужчиной стоял, заложив руки за спину, лорд Одар, и надо сказать, вид у него в скупых отсветах очага был весьма представительный. Но хозяина постоялого двора (а в том, что в кресле сидит именно хозяин, я не сомневался) ничуть не впечатляли ни элегантный профессорский костюм, ни горделивая осанка, ни аккуратно зачёсанные назад лакированные волосы. Вообще ничего. Казалось, он делал вид, что вовсе не видит Роурека.
Тем не менее, только я сделал шаг от порога, как хозяин резко повернул ко мне голову и окинул внимательным взглядом с ног до головы. Глаза у него были подвижные и подозрительные.
- Ещё один заявился, - проворчал он. - И сколько вас там ещё? Может, всем Глеурдом нагрянули?
- Он последний, - вполне серьёзно сказал лорд Одар. - Почтенный господин Труфи, позвольте представить вам моего сына Норда. Надеюсь, вы запомните его, поскольку когда-нибудь - обязательно! - эксперимент 'Красный год' перейдёт под его контроль.
- О, так я вижу перед собой будущего мучителя?
На это лорд Одар кашлянул и ничего не сказал. Только посмотрел на 'почтенного господина Труфи' так, что я удивился, как у того в макушке не образовалась дырка.
Помощники профессора в свободном порядке расположились на стульях и скамьях - кто за столами, а кто по периметру зала, вдоль стен. Все они с интересом следили за происходящим, и лишь время от времени кто-то отвлекался на кружку чая у себя в руках. Но продолжения не последовало: профессор молчал. Я подумал и сел рядом с Морфом.
Неужели я был 'срочно нужен' Роуреку всего лишь для этого глупого представления? Причём представления - сразу в двух смыслах.
- Мучители, мучители, - тем не менее не прекращал ворчать хозяин. - Этот Красный год... Вы с нами - как кошка с мышью. Пригвоздит лапой хвост к полу, потом отпустит, - он сделал соответствующее движение ногой. - Пригвоздит, отпустит, пригвоздит...
- Ну что ты заладил? - ласково перебила его супруга и улыбнулась, кажется, всем гостям по очереди. Она вообще почти всё время улыбалась, но сгладить обстановку у неё не вполне выходило. - Гости устали, отдохнуть хотят с дороги, а ты...
- А я имею право говорить всё, что пожелаю, - Труфи наконец-то задрал голову и посмотрел на профессора. - Ну, не хотим мы быть такими, как вы! Понял, удаурн? Не хотим душу продавать за мир и покой. Мир и покой в могиле будут, а мы... - он постучал по груди, - мы же живые люди...
Мне было очень интересно, что ответит на это лорд Одар. Очень. Но он не ответил. Перевёл совершенно невозмутимый взгляд на хозяйку.
- У вас хватит места, чтобы разместить нас?
- О, конечно, господин! Дом почти пустует, комнат много, мы всех разместим.
- Отлично. Признаюсь, хотел бы отдохнуть и собраться с мыслями. Завтра снова в путь.
Через полчаса уставшие учёные разошлись по спальням.
- А что же вы не идёте отдыхать, молодой господин? - запыхавшаяся хозяйка села рядом со мной с вязанием в руках, и теперь уже я улыбнулся ей.
- Успею ещё, спасибо.
- Вы, молодой господин, не думайте, что мы тут, в Золотой Колпте, все такие непокорные. Это только муж мой. И вообще, в отдалённых от столицы деревнях ваша сеть послабее, так что вы уж не судите строго. Вот в Оттну приедете - там точно довольны будете. Король наш... вот чем-то на батюшку вашего похож. Честно.
- А вы сами тоже Высший Разум не признаёте?
- А что я? Я женщина всего лишь. И потом - как можно Высший Разум не признавать, когда ваша сеть существует? Хочешь, не хочешь, а подчиняешься ей. Даже муж подчиняется, хоть и ворчит. Она-то сильнее.
'Сильнее, - прозвучало эхо в моих мыслях. - Бедные люди... Хотят сохранить человеческое, но ничего не могут сделать'.
- Я, конечно, неучёная и ничего толком не понимаю, - продолжала хозяйка, - но кажется мне, что через несколько поколений мы всё-таки такими же, как вы, станем.
'Не дай то бог', - подумал я.
- А если не брать в расчёт Высший Разум - хорошо вам живётся?
- Да не жалуемся, молодой господин. Мы народ простой, нам многого не надо.
- Ох, жена, да что ты слушаешь его? Удаурна этого.
А я уже успел подумать, что Труфи благополучно уснул в своём любимом кресле...
Хозяйка покачала головой.
- Ну, как ты так можешь говорить? Видишь, молодой господин интересуется.
- Ага, чтобы лучше знать, что у тебя в голове и как на тебя правильно надавить потом. У него чисто научный интерес. Вот точно тебе говорю: были бы мы не люди, а дождевые черви, он бы взял лупу и не меньше бы, как ты говоришь, интересовался.
Несмотря на эти слова, хозяйка взялась рассказывать мне о жизни в Золотой Колпте - той жизни, которую видела и которой жила. Разумеется, она не говорила о городах, о правителе, наместниках и комендантах военных крепостей - но об административном устройстве страны я и так уже узнал из купленной книги. Зато с удовольствием послушал, как ведут хозяйство в деревнях (в Глеурде деревень давно уже не было), как по нескольку селений сразу собираются на большие праздники; послушал о том, что климат в последние годы отчего-то стал более влажным, а урожай - скудным.
Я просидел в зале, наверное, часа три. Со второго этажа спустился какой-то постоялец, сел в противоположном углу. Хозяйка налила ему чаю и вернулась к рассказу. Труфи всё-таки заснул, убаюканный треском поленьев, но подскочил, когда вернулась дочь, и высказал нечто ядовитое в адрес дождя.
Гость из дальнего угла встал, сделал два шага и неожиданно схватил проходящую мимо девушку за запястье. Она вся дрожала и стучала зубами, но его это, кажется, не беспокоило.
- Хорошенькая у тебя дочурка, Труфи, - протянул гость, не стесняясь её разглядывать. - Может быть...
- Губу закатай, - грубо оборвал наглеца хозяин. - Мы люди порядочные.
- Да ладно тебе пыхтеть, старик! Порядочные... Красный год же!
- Да начхать мне, красный или ещё какой! Я дочку свою не продаю. - Труфи помолчал и, окинув постояльца недружелюбным взглядом, пробурчал: - Только руками трогать разрешаю.
Лайнхва встрепенулась, вскинула глаза.
- Отец, пожалуйста, нет...
- Бесплатно, - жёстко закончил Труфи и отвернулся.
Гость из дальнего угла хищно оскалился, обхватил бедную девушку за талию и рванул на себя.
Я оторопело глянул на хозяйку, но та как-то особенно рьяно вернулась к вязанию, путаясь в спицах и стежках. Всё с ней ясно. Воля мужа есть воля мужа.
- Зачем вы так? - обратился я к Труфи. - Она же просила...
- А это не твоё дело, удаурн, - хозяин зло сверкнул глазами. - Знаю я вас... как вы у себя в Глеурде девиц портите, а замуж не берёте. Да и девицы ваши... Тьфу! Совсем бесстыжие.
- Вы, молодой господин, не обращайте внимания, - поспешила вклиниться в разговор хозяйка. И снова заулыбалась. - Муж всегда выражается немножко... грубовато. Шутит он так, понимаете? А дочку любит очень. Она у нас в прошлый Красный год родилась, а это для ребёночка хорошее время. Можно его теплом окружить, да так, что на всю жизнь потом хватит. Вот Лайнхва у нас потому такая ласковая.
Так всё же... Красный год - хорошее время? Или плохое?
Запутаться можно.
- Муж даже имя особое выбрал, - продолжала меж тем хозяйка. - Означает...
- Самое прекрасное, что ещё пока осталось у нас, и чего давно нет у вас, - перебил жену Труфи.
- Что это, по-вашему? - спросил я.
- А это не твоё дело, удаурн, - второй раз за разговор огрызнулся хозяин.
Хозяйка виновато посмотрела мне в глаза, но промолчала. И только когда я собрался идти наверх, крикнула:
- Лайнхва!
Девушка с радостной готовностью отскочила от приставшего к ней гостя.
- Проводи молодого господина в комнату.
Она кивнула и чуть ли не бегом бросилась вверх по скрипучей лестнице.
В комнате оказалось на удивление уютно и хорошо протоплено. Успокаивающе трещали дрова за каминной решёткой, рыжие блики от огня плясали по полу. Всё убранство составляли грубо сколоченная деревянная кровать, плательный шкаф в углу и тумба, на которой стояли три горящие свечи. Трогательная простота. Готов спорить, что здесь спать намного приятнее, чем под крышей осквернённого дома божьего, где я провёл две последние ночи.
- Не сердитесь на отца, молодой господин, - подала голос Лайнхва, прежде чем оставить меня одного. - Он просто не думает, что говорит.
- И говорит то, что думает?
Она неуверенно кивнула.
- А я и не сержусь на него. Он хороший человек. - Ох, не знаю, кто меня тянул за язык, только я неосторожно брякнул: - Но не понимаю, как может отец позволять гостям распускать руки с...
Договорить я не успел и тут же пожалел, что поднял эту тему. Потому что Лайнхва вспыхнула - именно вспыхнула, а не просто покраснела - и бросилась вон из комнаты, как будто увидела за моей спиной клыкастое чудовище.
А я-то, дурак, уже полагал, что нашёл в её лице добровольного и благодарного слушателя...
Но, видимо, давно пора признать, что оратор из меня никакой.
Из коридора послышался тихий шорох, как будто что-то сползло по двери на пол. Я прислушался: за шорохом последовал судорожный вздох.
Может, девушке вдруг стало плохо? Она, должно быть, весь день на ногах, да ещё до деревни и обратно, по скользкой грязи... Из-за меня, между прочим.
Я уже собирался постучаться и спросить, всё ли в порядке, но в этот момент услышал приглушённый голос Труфи:
- Лайнхва, дружочек мой, ты чего плачешь? Ещё и отворачиваешься... Обиделась, что ли? На меня обиделась, да? Ну, ничего же плохого не случилось, да и раньше ты всегда молчала, терпела. Я думал, привыкла уже. Разве что-то изменилось сегодня?
Ответила она или нет, но тут я вспомнил, что подслушивать нехорошо (даже если и вышло случайно), потушил свет и лёг спать.


А утром оказалось, что у нас проблема... Если быть точным - целых три больших проблемы.
Нам - особенно главному механику группы - было трудно в это поверить, но все три машины, на которых планировалось объездить Золотую Колпту вдоль и поперёк, разом сломались. Перспектива топать пешком до ближайшей станции, расположенной где-то высоко в горах, никого не устраивала (да и сколько их ещё будет - этих станций?), поэтому двое механиков всё утро копались в деталях, что-то разбирали и снова собирали, но в итоге так и не смогли ничего исправить. Когда лорд Одар, не дождавшись результата, сам вышел посмотреть, что и как, они как раз перешли от действий к словам. И с таким остервенением костерили 'проклятую страну дикарей', что профессор только поморщился.
- Вы хотя бы причину установили? - спросил он, пока механики переводили дух.
- В том-то и дело, что нет, - проворчал главный механик, тут же приходя в себя и вытягиваясь перед лордом Одаром, как рядовой перед военачальником. - Все детали в исправном состоянии, всё в порядке - и в то же время, ничего не работает.
- Ну, прямо как с нашими вышками, - задумчиво протянул Морф, который наблюдал за потугами механиков вместе со мной. - И с оборудованием в лаборатории, и вообще...
Лорд Одар сжал кулаки.
- Вы меня извините, если болтаю лишнее, - вдруг подала голос хозяйка, невесть откуда взявшаяся, - но, если ваши... способы не действуют, может быть, спросите, как быть, у местного знахаря?
- Знахаря? - профессор обернулся к ней с таким выражением лица, как будто она предлагала ему крысу вместо кролика на завтрак.
- Ну да, - тихо пробормотала женщина, совсем стушевавшись под скептическим взглядом. - Он живёт отшельником в горах, в одном дне пути отсюда, и, говорят, может дать ответ на любой вопрос. Никогда не ошибается.
- Экстрасенс, что ли? - пренебрежительно хмыкнул кто-то из команды.
- Боюсь, что я не верю в подобные глупые россказни, - холодно обронил лорд Одар.
Хозяйка кивнула и отошла в сторонку.
Однако меня, в отличие от профессора, её слова заинтересовали. Не то чтобы я верил в ясновидящих и в чудеса, но, если поломку машин нельзя объяснить никакими 'нашими', научными законами, то почему бы не предположить, что на территории Золотой Колпты действуют законы немного видоизменённые? Допустим, здесь какое-то особое магнитное поле или ещё что-то в этом роде... Даже если так называемый знахарь не сможет помочь и не сотворит чудо, что вероятнее всего, он может хотя бы указать, в чём причина. Возможно, подобное случалось с путешественниками из Глеурда и раньше.
Я встал возле лорда Одара и, немного помявшись, прокашлялся.
Он вопросительно посмотрел на меня.
- Что-то хочешь сказать?
- Отец... - я выговорил это странное слово, и дальше пошло проще. - Я считаю, что было бы разумнее всё-таки... встретиться с этим отшельником. Мы сейчас не в том положении, чтобы... Я хочу сказать, ведь нужно как можно скорее добраться до станции, поэтому стоит перепробовать все возможные способы. Пока механики работают, нам всё равно нечем себя занять, так что это не будет лишним.
Я сказал и не узнал сам себя. У кого ты позаимствовал на время манеру речи, Норд? У покойного Зота, наверное...
'Ну, вот можешь же, когда хочешь!' - произнёс у меня в голове сухой голосок самого старого и самого строгого воспитателя из ЦВЛ-5.
Но я не хотел. Не хотел строить из себя хорошего сынка и ревностного защитника принципов Высшего Разума, коим меня желал бы видеть профессор. И к чёрту последние наставления директрисы! Зачем мне притворяться тем, кем я не являюсь?
И всё же когда ты слишком привык угождать, ожидаемые слова всегда вырываются сами собой.
Лорд Одар смотрел в глаза с одобрением.
- А ведь ты прав, Норд. Я об этом как-то не подумал. Упущение с моей стороны. Старею. - Он повернулся к Морфу, указывая на меня. - Вот что значит молодость.
Морф старательно закивал, и пришлось быстро спрятать глаза.
Никогда не любил, когда хвалили за то, чего я не заслужил. Тем более, если я этого заслуживать и не собирался.
- Хорошо, мы с тобой вдвоём отправимся к отшельнику, - это слово лорду Одару явно было больше по душе, чем 'знахарь', - а остальные пока будут тут и постараются всё-таки разобраться с поломкой, - профессор со значением посмотрел на главного механика. - Заодно поглядим на местную достопримечательность.
Несмотря на оставшееся в его голосе недоверие к способностям знахаря, мне почудилась ещё и тень любопытства. И я с удивлением посмотрел на лорда Одара, который, кажется, совсем не прочь был прогуляться по горам в компании сына. Подумать только...
Хозяйка, донельзя обрадованная тем, что смогла помочь, тут же велела дочери отвести 'господ' к хижине знахаря, а сама бросилась собирать еду и питьё на два дня пути, и через полчаса мы уже покинули постоялый двор.
Я взял с собой старый затасканный портфель, в котором лежала 'История Золотой Колпты'. Правда, теперь название было скрыто под плотной чёрной обложкой, чтобы не дай бог не попасться на глаза профессору или кому-нибудь ещё из команды. Неприметная обложка дело своё сделала: пока я читал в дороге, никто не поинтересовался, что именно я читаю.
А вот лорд Одар взял в дорогу пистолет на двадцать патронов с глушителем.
- Лишняя осторожность никогда не помешает, - сказал он, когда поймал мой вопросительный взгляд на оружии. - Надеюсь, Красный год пройдёт спокойно, но всё же... Когда я воспитывался в ЦВЛ-5, умению стрелять и вообще обеспечивать свою безопасность уделяли большое внимание. Ты хорошо стреляешь?
- К сожалению, не очень. К тому же у меня не идеальное зрение.
- Вероятно, ты читал слишком много книг, - едва заметно усмехнулся профессор.
'Да, но не тех, о которых вы подумали', - сказал я в мыслях.
- Я убеждён, что есть много других дисциплин, в которых ты преуспел, - продолжил лорд Одар, вероятно, считая, что таким образом сделал мне приятное.
'О, да вы мастер неосознанной манипуляции людьми, профессор!' - подумал я, а вслух произнёс:
- Видели бы вы Зота... уверен, что оценили бы его меткость.
Олух. Не стоило упоминать это имя. Реакция на него профессора мне совсем не понравилась: он нахмурился и заморгал, словно припоминая что-то.
- Зота?
- Да, - сказал я, понимая, что теперь уже придётся говорить, как есть. - Того, которого вы выбрали и которого я заменил.
- Ах да, его ведь звали Зот, - вспомнил наконец-то лорд Одар. - Я видел его документы лишь раз и потому быстро забыл имя.
Неловкости он не чувствовал абсолютно.
Я подавил вздох. Появилось предчувствие, что этот человек всегда будет то приятно удивлять меня, то безнадёжно разочаровывать. Хотя, возможно, второе он будет делать чаще.
Проводница наша всю дорогу молчала и шла впереди, съёжившись от напряжения. По-моему, она боялась лорда Одара ещё больше, чем её мать. И лишь вечером, когда румяная ягода осеннего солнца давно уже укатилась в зубастую пасть Сийенд, как сказал бы поэт, чей род вымер тысячелетия два назад, Лайнхва замедлила шаг, а после и вовсе остановилась. Мы тут же догнали её.
- Вот его дом, - сказала девушка и сошла с тропы, давая дорогу.
Метрах в пятидесяти от нас действительно маячила маленькая деревянная хижина. Пожалуй, если б не слабый огонёк в окне, её бы невозможно было разглядеть, настолько сливалась она в темноте со скалой, с небом и с кривыми соснами, обступающими её со всех сторон. Не знаю, кто и когда построил сие сооружение, но выглядело оно плачевно: крыша покосилась и, скорее всего, давно уже прохудилась, стены были откровенно кривыми, между дверью и косяком виднелись солидные щели.
Интересно, как долго нужно искать, чтобы найти в Глеурде хоть одну такую же лачужку? И о чём сейчас думает лорд Одар? Ведь правильный глеурдин не может спокойно смотреть на что-то явно некомфортное и не приспособленное худо-бедно к насущным нуждам человеческим. Да что там смотреть? Даже мириться с мыслью о существовании, не говоря уже о том, чтобы войти внутрь.
Поэтому я решил, что надо самому делать первый шаг. И облегчённо вздохнул, когда профессор тут же пошёл следом.
Что касается, Лайнхвы, то она благоразумно осталась стоять, где стояла.
Хижина встретила нас мучительным скрипом. Скрипело всё: дверь, не привыкшая часто открываться, половицы, не готовые к тяжести двух незваных гостей, и даже густой воздух, в который мы бесцеремонно вторглись. Хотя про воздух - это мои личные смутные ощущения.
В полумраке единственной комнаты можно было разглядеть стол, табурет и низкое подобие ложа, застеленное звериными шкурами. С этого ложа как раз поднимался худой старик. Знахарь и отшельник. Тёмное лицо его было изрыто морщинами, оспинками и мелкими пятнами, а через лоб, левый глаз и левую скулу змеился шрам, судя по всему, грубо и наскоро зашитый когда-то давно, отчего старик казался совсем кривым и убогим. В довершение ко всему он был горбат и настолько тощ, что я не мог смотреть на него без жалости.
Сколько же ему лет?
Одет он был в бесформенный балахон из нескольких кусочков грубой ткани, подпоясанный обыкновенной витой верёвкой.
- Добрый вечер, - как ни в чём не бывало поприветствовал хозяина профессор. И начал докладывать совершенно без эмоций, прямо с порога: - Мы из Глеурда. Я лорд Одар Роурек, а это мой сын Норд. Мы приехали в вашу страну по неотложным делам чрезвычайной важности, но, к сожалению, наши машины сломались, а починить их мы не можем. Нам посоветовали обратиться к вам за советом, господин...
- Моё имя Ируди, - сказал старик.
Голос у него оказался не дребезжащий, как я почему-то ожидал, а гортанный и хриплый. И моложе своего хозяина лет на тридцать.
- Вероятно, такое уже случалось раньше, - продолжал профессор. - И, вероятно, есть некое объяснение того, что техника глеурдинов не работает на...
- Такого раньше никогда не случалось, лорд Роурек, - перебил его старый Ируди.
- И вы не знаете, с чем может быть связана наша проблема?
- Почему же? Знаю. Но ещё я знаю, что ваши машины уже нельзя починить никаким способом, они безнадёжны, так что какой толк от первого знания? И для меня, и для вас.
Лорд Одар тяжело выпустил из себя воздух. Не нужно хорошо знать этого человека, чтобы понять, как он недоволен и раздражён. Однако профессор держал себя в руках.
- То есть вы хотите сказать...
- Что ничем не могу вам помочь, - снова, уже резче перебил Ируди.
Казалось, он делает всё, лишь бы мы поскорее убрались прочь. Впрочем, и лорд Одар не горел желанием здесь задерживаться. Он только ещё раз тяжело выпустил из себя воздух и, бросив на старика царственный взгляд, произнёс:
- Что ж, я так и предполагал. Тогда прощайте.
Толкая дверь, он беззлобно, но устало пробормотал себе под нос: 'Шарлатан'. Я не спешил за ним: у меня было стойкое ощущение, что мы уходим слишком быстро, что ещё не всё сказано, что было надо, что эта поспешность ещё аукнется...
- Прошу прощения! - окликнул нас отшельник, когда лорд Одар уже сделал первый шаг за порог. - С тобой, юноша, я хотел бы поговорить наедине.
Профессор посмотрел на него без всякого выражения, потом пожал плечами и вышел, прикрыв дверь снаружи. Только тогда я огляделся внимательней. Нет, конечно, ничего нового в простейшем интерьере заметить было невозможно, но изменилось эмоциональное восприятие этого тесного пространства, заключённого в плен тёмных стен, кривого пола и низкого потолка. Оно надвигалось и сжималось вокруг меня - и тяжесть невидимых рук ложилась на плечи.
Было в этом крохотном домике, как и в его хозяине, что-то такое... мрачно-тоскливое.
Пока я пытался поймать и определить свои ощущения, Ируди подошёл так близко, что я невольно отшатнулся.
- Ты не бойся меня, мой мальчик, не надо, - неожиданно мягко сказал старик, поднял руки и принялся осторожно ощупывать моё лицо, потом уши, волосы и снова лицо...
Внезапно он пошатнулся и с коротким тихим стоном схватился за грудь. Я поспешно поддержал его.
- Вам плохо?
- Ох, что-то с сердцем... Но это ничего, это у меня бывает часто. Видишь, какой я дряхлый? - старик выпрямился и издал невесёлый смешок. - Хоть мне всего шестьдесят шесть, уверен, ты дал бы мне все девяносто девять, а то и больше. Посмотри-ка туда.
Он мучительным движением головы указал в угол, где стоял стол. На одной половине столешницы были разложены сухие травы неизвестных мне видов. Ируди откашлялся и сказал:
- Готовлю себе зелье. Не хочу долго мучиться.
Внутри меня всё похолодело. Впервые я видел человека, который хочет убить сам себя.
- То есть вы...
- Да-да, скоро отправлюсь к праотцам. Но я ведь что-то хотел тебе сказать. До приступа-то... - он на пару мгновений задумался. - Ах да! Твои волосы. Они слишком короткие и выдают в тебе удаурна. Мужчины Золотой Колпты никогда не открывают полностью уши, это считается неприличным. И ещё это знак шпионов и соглядатаев. А тебе... если ты вдруг разлучишься со своим отцом и останешься один среди граурхенов, тебе следует притвориться, что ты граурхен. Вот увидишь - целее будешь.
С этими словами Ируди чуть приподнял одну руку и пробормотал что-то непонятное. Я уже подумал было, что он не в себе, что снова какой-нибудь приступ, но тут замер от невероятного ощущения. Волосы, которые ещё утром были совсем короткими, теперь защекотали мне виски и верхнюю часть ушей...
Я запустил в них пальцы, не веря происходящему. Ируди смотрел удовлетворённо.
- Что вы... как вы... - нужные слова потерялись в изумлении и никак не желали находиться, но тут в памяти всплыл текст из 'Истории Золотой Колпты'. - Так вы - ствол?
- А ты, оказывается, многое знаешь о граурхенах, - немного удивившись, заметил Ируди. - Да, я ствол. Но, увы, я жалок и способен лишь на такой пустяк. Надеюсь, ты не станешь рассказывать об этом отцу.
- Да он и не поверит, - пробормотал я, всё ещё пребывая в полузабытьи. - Но... это невероятно! Я читал, что все стволы много лет назад...
- Тем лучше, - не совсем понятно перебил Ируди, снова потянулся к моим волосам и на этот раз уже гораздо смелее подёргал их. - Вот теперь ты похож на граурхена. Только и имя тебе нужно будет другое, если один останешься.
- Какое - другое?
- Колптинское, разумеется. Ну, вот например... Итгри. По-моему, очень хорошее имя. Давным-давно жил такой человек. Воистину святой человек.
Старик определённо не хотел развивать тему стволов, несмотря на то, что сам так легко признался, что, собственно, стволом и является.
- Э-э-э... - я тряхнул головой и, вроде бы, очнулся. - Спасибо, что вы... проявляете такое участие.
- Просто я чувствую, что тебе это пригодится, - сказав так, Ируди вернулся к своей кровати и медленно сел, держась за спину. - Ты, кстати, ничего не хочешь спросить? Из того, что действительно волнует тебя.
Он сделал ударение на слове 'тебя' и похлопал ладонью рядом с собой, приглашая присоединиться. Я помедлил - уж больно хлипким и ненадёжным казалось ложе и уже веяло от него чем-то потусторонним - но предложение всё же принял.
Действительно, был один вопрос, которым я задавался в последние годы, в те нередкие ночи, когда нападала бессонница. Ещё не зная толком, как сформулировать мысль, я начал довольно пространно:
- Люди в Глеурде во всём стремятся к рациональности и максимальному комфорту и хотят весь мир подчинить законам логики. Они не признают ничего, что нельзя увидеть, потрогать или посчитать, как будто полностью отсекли от себя духовность. И говорят, что этим самым расширяют горизонты человеческих возможностей, не отвлекаясь на мелочи жизни...
Ируди слушал очень внимательно, не перебивая. Казалось, временами он даже забывал дышать.
- Я всю сознательную жизнь осуждал их в мыслях. За то, что они поверхностны и материалистичны, за то, что не испытывают никаких чувств, кроме самых примитивных эмоций. Но иногда мне становится стыдно за своё отношение к ним. Ведь я ничуть не лучше. Я пустой и тоже, как и все, никогда не знал сильных чувств - таких сильных, чтобы рядом с ними материальный мир казался ничтожным и жалким. Никогда. Моё отличие от остальных лишь в том, что я хочу этого. Хочу хоть раз испытать Чувство, которое поднимет меня выше моей телесной оболочки и природных потребностей, потому что... потому что только тогда смогу назвать себя человеком. Потому что не понимаю, зачем иначе жить! - К лицу прилила кровь, а сердце застучало чаще. Этот умирающий старик, отшельник из горной лачуги, стал первым человеком, с которым я говорил открыто и честно. - Вот только не знаю, способен ли я - простой глеурдин, которому столько лет вбивали в голову законы Высшего Разума - способен ли я... на Чувство?
Ируди долго смотрел на меня. Тяжело смотрел. И в то же время с печальным одобрением.
- Я понял твой вопрос. Посиди здесь.
Сам он встал и отошёл к столу. Тихо покряхтывая, отодвинул несколько сухих листьев и стеблей, чтоб не мешались. Они зашуршали, и меня передёрнуло. Вспомнилось будущее смертельное зелье, избавление от долгих бессмысленных мук...
Ируди выдвинул из-под столешницы ящик и что-то достал оттуда. Мне не было видно - он загораживал спиной - но, кажется, какие-то бумаги. Я убедился в этом, когда на столе появилась массивная чернильница, а в руке старика - длинное перо. Он дунул на него, и в воздух вспорхнуло облачко пыли. Он сел на табурет и начал что-то писать...
Когда Ируди встал, в его руках был плотный белый лист, сложенный вдвоё, а внутри него - несколько жёлтых листков, настолько старых, что казалось, вот-вот рассыплются в прах.
- Вот, - сказал старик и протянул мне бумаги. - Положи к себе в сумку и не доставай. Прочтёшь через месяц.
- Здесь ваш ответ?
- Можно и так сказать. - Ируди снова сел рядом со мной. - Но... только через месяц, понял? Не раньше ни в коем случае! Ты ещё не готов.
- Хорошо, - кивнул я, пряча бумаги в портфель, как и было велено. - Могу я задать ещё один вопрос? Это касается колптинцев.
Ируди моргнул, должно быть, в знак согласия и молча ждал.
- Что самое прекрасное, что ещё пока осталось у них и чего уже нет у глеурдинов?
Старик вдруг сухо рассмеялся, обнажив жёлтые, но на удивление ровные и целые зубы. Шрам его при этом неприятно скукожился.
- А-а-а... понимаю. Вредный Труфи загадал загадку, да? И на что ты подумал?
- Я перебрал много вариантов, но не знаю, какой из них лучше остальных.
- Ну, назови несколько, - в единственном целом глазе загорелись огоньки интереса.
- Материнская ласка, отцовская защита, тепло домашнего очага, родные дети...
Ируди слабо усмехнулся.
- Всё это варианты одного и того же, - сказал он.
- Ну, тогда... семья? Глеурдины не создают семей.
- Это тоже один из вариантов, - помолчав, произнёс Ируди и положил руку мне на плечо. - Подумай, юноша. Подумай.
Не знаю почему, но мне тяжело было оставаться долее под давящей крышей этой одинокой и обречённой хижины. И, оказавшись за порогом, я задышал часто и глубоко, как будто только что вынырнул на поверхность из толщи вязкого умирающего болота.
Мы заночевали под открытым небом, а рано утром двинулись в обратный путь.


Всю дорогу, то есть практически весь следующий день я не мог выкинуть из головы умирающего отшельника по имени Ируди. Вокруг него, как назойливые мошки, вились разрозненные мысли, а я всё пытался накинуть на них паутину, которая связала бы их в одно, нечто структурированное и более-менее понятное. Но, увы, плохой из меня вышел паук - и мошки разлетались в разные стороны.
Нужно сказать местным колптинцам, что знахарь умирает. Пусть заберут его из этой полуразвалившейся лачуги, пусть хоть попытаются что-нибудь сделать... Нет-нет, вряд ли это понравилось бы старику, так что лучше молчать. Или всё-таки сказать - а дальше пускай разбираются сами? Мы всё равно надолго здесь не задержимся... А в Глеурде старику было бы лучше: там медицина на совсем другом уровне... Здесь красиво. Безумно красиво. Если бы я мог выбирать, где встретить старость и где умереть, то... Нет, в Глеурде Ируди точно долго не протянет.
И почему меня так волнует его судьба? Он стар, слаб, увечен... Может быть, смерть для таких - в самом деле благо?
Он стар и слаб. И он - ствол.
Он - ствол, и я чувствовал его силу до сих пор. Она тянулась за мной невидимым колышущимся шлейфом. Да, он говорил, что жалок, и не было в нём мощи и энергии, способных открыть второе дыхание на пороге смерти. Эта сила была иной. Сила человека, готового к тому, что второго дыхания не будет и придётся обходиться без него.
Наверное, именно из-за этого я с такой лёгкостью открылся старику, которого видел первый и, пожалуй, единственный раз в жизни. Опомниться не успел, а он уже вынул душу и спокойно, очень внимательно разглядывал её своим уцелевшим мутным глазом, а у меня тогда даже удивления не возникло. Только сейчас...
И только сейчас подумалось, что так просто нарушить запрет, сунуть руку в портфель и прочесть ответ на свой вчерашний вопрос. Но нет, сила держала крепко, и когда на привале я всё же достал из сумки аккуратно сложенные листы, невероятное волнение овладело мной, чаще забилось сердце, вспотели ладони, и я просто понял: не смогу.
Я действительно был ещё не готов. И, не разворачивая, вложил листки в 'Историю Золотой Колпты' - чтобы не помялись.
Лицо лорда Одара, шагающего рядом, как всегда, было непроницаемо, хотя временами казалось, что он разглядывает местную природу с удовольствием и даже с некой толикой восхищения. И надежда неуверенно шевелилась во мне... Только теперь надежда боялась жить из страха тут же умереть. Как уже бывало.
- Будем оптимистично полагать, что машины всё же починили, - бесцветно сказал профессор, когда мы уже подходили к постоялому двору. Если я правильно помнил, оставалось только обогнуть вместе с извивающейся тропой последний выступ скалы и спуститься по склону. - В любом случае, откладывать со станциями дальше некуда. И если уж придётся идти пешком...
Профессор не договорил и нахмурился, потому что чуть не натолкнулся на Лайнхву. Она, как обычно, молча шла впереди весь день, но теперь замерла у поворота дороги и упёрлась рукой в скалу, словно искала опоры. Произошло это так резко, что лорд Одар едва не сбил её с ног.
- Что такое?
Он бросил взгляд поверх её головы и нахмурился ещё больше.
- Пожар...
Я понял не сразу. Я только-только начал соображать, что там, внизу за поворотом, лишь одно здание, которое может гореть, а Лайнхва уже сорвалась с места и бросилась вперёд, и на несколько секунд я перестал её видеть.
- Стой, глупая! - крикнул лорд Одар, и только после этого мы оба побежали следом.
Профессор догнал Лайнхву почти сразу и схватил за локти, не пуская дальше, а я увидел огонь - таким, каким никогда раньше не видел. Это был зверь. Огромное многорукое и многоногое чудовище, способное менять размеры и форму, и даже издалека было слышно, как трещат брёвна и балки в его ненасытной пасти. Резко стемнело, и чёрное небо было расцвечено ржавыми отсветами. Пламя метнулось через хлипкую ограду, не выдержавшую даже первого натиска, и подобралось к машинам, брошенным где-то сбоку и никому уже не нужным...
Обрушилась часть крыши, по ушам резанул пронзительный женский крик, и я впервые понял - по-настоящему понял - что значат слова 'кровь стынет в жилах'. И каково чувствовать себя жалким человечишкой перед стихией.
Стихия безжалостней любого другого врага.
Лайнхва рванулась из рук лорда Одара, но вырваться не сумела. Когда она повернула голову, во взгляде её читалась мольба.
- Пустите.
- Это глупо, - резко ответил профессор. - Ты погибнешь.
- Пожалуйста, пустите...
Дом уже догорал. Какие-то люди с факелами - шестеро или семеро, времени и желания считать у меня не было - яростно потрясали воздетыми к небу руками и топали ногами, отчего выглядели совершенно дико и жутко.
Первобытные пляски охотников вокруг загнанной в яму жертвы... От этого образа, вставшего в сознании так ясно, будто я видел подобную картину своими глазами, неприятно пробрало, а в ноздри набился почему-то запах сырого мяса.
- Проклятие, - тихо сказал лорд Одар.
А Лайнхва всё-таки вырвалась и побежала. Растрёпанная, с безумными испуганными глазами, побежала вниз по склону, и мне казалось: ещё немного и кубарем покатится прямо в ноги поджигателям.
Профессор, разумеется, не торопился следом и только устало вздохнул.
Каким-то чудом мне удалось догнать Лайнхву до того, как её заметили те, дикие и свирепые... не знаю даже, каким словом их назвать. И каким-то чудом мы оба не свернули себе шеи на столь крутом спуске.
- С ума сошла! Тебя убьют!
- Мне нужно... к ним...
- Нельзя. Не сейчас.
- Но потом будет поздно!
- Сейчас тоже - поздно.
Не знаю, откуда в моём голосе появилась эта жёсткость и как я умудрялся ещё соображать холодной головой (по крайней мере, хочется думать, что голова действительно была холодной), но Лайнхва неожиданно сникла, глаза её потухли, и, возвращаясь туда, где остался стоять лорд Одар, я поймал себя на ощущении, что тяну за собой безвольную куклу.
Уже на безопасном расстоянии, в укрытии могучих сосен, она упала на колени и почему-то потянулась руками к горлу. Судорожно глотнула ртом ночной воздух, зажмурилась... Быть может, это неудачное и слишком грубое сравнение, но так или почти так выглядит человек, которого очень тошнит, но стошнить никак не может.
- Нет... уходи... прочь... - бормотала она невнятно, остервенело мотая головой. - Не хочу тебя слушать... отпусти...
Её колотила крупная дрожь, она задыхалась и жмурилась, словно от сильной боли, кусала губы и, кажется, плакала - только слёз не было. А именно их, застрявших где-то в горле, она пыталась из себя выдавить. И я это видел. Потом она уткнулась лбом в землю и зашептала, будто в горячке:
- Замолчи... замолчи...
Я уже начал опасаться, что бедняжка сошла с ума, но тут подал голос лорд Одар.
- Не надо так убиваться, - сказал он, и Лайнхва подняла на него такой ясный, но такой ледяной взгляд, что я вздрогнул и отказался от своих последних мыслей. И понял, как сильно меняет людей настоящее горе.
- Ты всё равно ничего уже не изменишь, - невозмутимо добавил лорд Одар и присел на корточки напротив девушки.
Лайнхва выпрямилась, но осталась стоять на коленях.
- Хотите взять на себя роль Высшего Разума, пока ваша сеть исчезла, господин? - последнее слово она, уже не скрываясь, произнесла с холодным презрением. - Боитесь, что, если её нет, значит, я не слышу его голоса? Думаете, всё так просто? Что мы станем свободными? Будем благодарить вас за глоток свежего воздуха - только потому, что вы переключили какие-то рычаги? Конечно, ведь вам же ничего не стоит просто нажать на кнопку.
- Послушай...
- Вы противоречите себе. Вы хотели доказать, что в Красный год мы не будем нарушать ваши законы? Да, Красный год - это всего лишь год, а Белая эпоха... Одного года не хватит, чтобы исправить то, что вы делаете с нами в Белую эпоху! Вы это хотели доказать? - она болезненно поморщилась. - Радуйтесь, вы доказали это. Видите, я не плачу... просто не могу. Вы знали, куда лезть, и не спросили разрешения. А мы - как дети, которых с младенчества неправильно научили дышать. Научиться заново уже невозможно, - она снова схватилась за горло. - Восемнадцать лет - это вся моя жизнь. И я... я до сих пор, даже сейчас, слышу этот голос и подчиняюсь... Он идёт изнутри и говорит, что любить и горевать об умерших бессмысленно, он говорит то же, что и вы: 'Ты всё равно ничего не изменишь' - и не даёт мне просто оплакать моих родителей! Как будто я должна пожать плечами и сделать вид, что ничего не произошло. А я не хочу... уже не могу спокойно его слушать...
- Забыв о том, что такое любовь, ты забудешь и о боли, - сказал лорд Одар.
Лайнхва закрыла ладонями уши, отчаянно замотала головой.
- Пожалуйста, замолчите, - зашептала она. - Вы не знаете, каково это... Замолчите...
- Не понимаешь, что мы всего лишь хотим помочь?
Казалось, профессору уже надоело её убеждать. В голосе его проскользнула усталость.
- Вы уже помогли, - глухо сказала Лайнхва. И дрожащей рукой указала на пламя, уже заканчивающее свою страшную трапезу на месте бывшего постоялого двора. - Вот что на самом деле освобождается с наступлением Красного года. Убийства и пожары. Вы этого не ожидали, верно? А следовало ожидать. Потому что вы убеждаете нас, что любить и прощать бессмысленно, но вы никогда не говорите, что бессмысленно есть, или спать, или бить того, кто убивает тебя.
Лорд Одар отвернулся, ничего не сказав, и Лайнхва, как боец, выдержавший битву, в которой не было победителя, снова легла на землю.
А ведь она, очень даже может быть, в чём-то права. Высший Разум, сам того не осознав, бросил вызов животным инстинктам, и вызов был принят.
А истощённая человеческая душа осталась скромно стоять в сторонке...
Мне кажется, ещё немного - и я пойму наконец, из-за чего начался Красный год.

Глава 5,
о ночных кошмарах, о новых ошибках и их страшных последствиях, в которой досказываются недосказанные легенды.

Скорпион
Это была уже третья ночь с того страшного утра, когда погиб Лорн. Вернее, когда я его убил.
Третий раз мне снился этот сон...
Он неизменно начинался с доброго и ласкового: будто я лежу, свернувшись в клубок, и мне тепло... нет, даже горячо. И мягко. Вокруг темно, и совершенно ничего не видно, но зачем мне свет? Закрываю глаза и чувствую дыхание этого маленького уютного мира, оно обволакивает меня, обнимает, гладит по лицу. И ещё я чувствую рядом что-то, похожее на сгусток энергии. Оно прижимается так тесно, словно всем смыслом своего существования видит лишь возможность быть со мной одним целым. Я не знаю, что это, но Оно сильнее меня - и по-своему слабее. И мне спокойно.
Но внезапно - словно взрыв. Горячие тёмные стены разбиваются на мириады осколков, и свет, жестокий, холодный и в то же время обжигающий, вонзается иглами в кожу. Того, что было рядом и трогательно прижималось, больше нет, и от осознания этой потери сердце словно покрывается ледяной коркой. Я понимаю, что надо встать, подняться на ноги. Просто надо. Неважно зачем. Надо открыть глаза и распрямить плечи. Посмотреть в лицо этому миру - огромному и чужому миру, в котором я отныне одинок, ибо в нём ничто не может быть так близко, как было Оно...
И тогда я вижу напротив, совсем рядом, своего отца. Долго-долго смотрю в его глаза, изучая каждую ресничку и каждую прожилку, пока не понимаю с ужасом, что это не его, не отцовские добрые и улыбающиеся глаза - это глаза Лорнова сына. Два омута, в которых плескается безудержная мука, а не дне их - толстый слой ила из безмолвного обвинения и чувства собственной вины. Я падаю в эти омуты, и эхо провожает меня: 'Ты предал своего отца! Знаешь, кто ты после этого?' Потом я вижу самого Лорна. Он стоит за плечом отца с чужими глазами, и кинжал торчит из его шеи. По нижней губе и подбородку стекает кровь, но он, мертвец, безостановочно бормочет: 'Клянусь служить вам верой и правдой, как служил благородному Форку. Клянусь служить вам...'
Но самое страшное - за спиной Лорна стоят другие. Люди, люди, люди - с размытыми лицами, которые нельзя узнать. Но в каждом лице есть нечто знакомое, и я уверен: я знаю их или узнаю когда-нибудь - их всех, выстроившихся в ряд. Словно в очередь.
Очередь - за чем? И кто следующий?
Хочу кричать, но не могу...
И две чёрные тучи с обоих концов этого жуткого мира смыкаются над головами обречённых людей, заслоняя стальное небо.
...Я проснулся оттого, что страх сдавил грудь - настолько, что я чуть не задохнулся. В комнате стояла звенящая тишина, и лишь изредка её прерывали глухие, едва различимые звуки - Волчий Клык неровно дышал во сне.
Успокойся, Сиге. Прошло три дня с тех пор, как вы с Дианом вытащили дикарей из подвала; Волчий Клык с Кошачьим Когтем оклемались, подлечили раны и набрались сил, и завтра после полудня вы вчетвером уже отправляетесь навстречу Холодной Выдре. Навстречу ответам.
Впрочем, по словам наших друзей-южан, не так-то просто добиться встречи со старой шаманкой, тем более, если ты граурхен. Так что прежде мне предстоял серьёзный разговор с вождём по имени Гроза Бизонов. Но я не сомневался, что добьюсь желаемого.
И очень не хотел, чтобы сон стал реальностью, а в безликой очереди проявлялись, одно за другим, новые лица.
Нет уж, шаманка, ты от меня не спрячешься.
Я встал с постели, накинул рубашку и, осторожно обойдя спящих дикарей, босиком вышел из комнаты. Хотелось пройтись, проветрить голову. Длинный коридор был весь исполосован голубыми дорожками лунного света, льющегося из маленьких окошек прямо под потолком. В одном из окон устроилась, нахохлившись, какая-то птица. Кажется, ворон.
У поворота коридора я задержался и прислонился лбом к стене. Прохладная... Возвращаться в душную комнату и лезть опять под одеяло, к своим кошмарам, не хотелось, но и расхаживать ночью по дому представлялось нелепым. Кто-нибудь из слуг может увидеть - ещё подумают, что после случившегося с Лорном Сиге сошёл с ума.
Внезапно взгляд выхватил движение на другом конце коридора. Мелькнул и тут же исчез за аркообразным проходом светлый женский силуэт. С нехорошим предчувствием я направился следом.
За аркой обнаружилось небольшое помещение, а у одной из стен - приставная лестница, ведущая на крышу. Стараясь не думать, зачем кому-то из обитателей дома понадобилось забираться туда ночью, я вскарабкался по лестнице наверх, и свежий ветер взъерошил на голове волосы. Ночь была ясной и звёздной.
Я огляделся... и похолодел. Шагах в десяти от меня, почти у самого обрыва стояла леди Барда. На ней была всего лишь ночная сорочка, волосы рассыпались по плечам, она обхватывала себя руками за пояс и, казалось, раскачивалась от ветра и опьяняющего чувства высоты...
- Что вы делаете?!
Она обернулась, когда до неисправимого оставался всего один шаг, и я увидел, как ей страшно. Она обернулась слишком резко, потеряла равновесие, закачалась сильнее... Наверное, в самый последний момент я успел подхватить её, прижать к себе и оттащить подальше от края крыши. Моё сердце колотилось, как бешеное, а по её щекам текли слёзы.
- Сиге, вы... это вы...
- Зачем вы хотели это сделать?
Леди Барда посмотрела мне в глаза.
- Я... не знаю.
- Как это - не знаете?
- Сиге, не оставляйте меня... - она вцепилась в мою рубашку так, словно боялась, что я сейчас толкну её с крыши вниз. - Прошу, не оставляйте меня!
- Вы помните, что произошло? - ласково спросил я.
Она закивала, пытаясь унять дрожь и не плакать.
- Я просто проснулась от непонятного страха. Не знаю, как объяснить... Такое жуткое ощущение... уверенность, что наступила вечная ночь, что мир опустел и, кроме меня, нет больше ни одного живого человека. Было так страшно и так больно, что я... единственным моим желанием было покинуть как можно скорее этот ужасный мир. Я была как в бреду. Не знаю почему... не знаю...
Она спрятала лицо у меня на груди, тихо всхлипывая, и я не мог придумать ничего лучше, чем обнять её ещё крепче. Сердце сжималось так, что было трудно дышать, ладони горели от прикосновений к её спине и плечам. Не соображая, что творю, я закрыл глаза и стал перебирать пальцами её волосы.
Опять, опять что-то противоестественное, необъяснимое и тёмное. Захватывающее контроль над рассудком, толкающее на глупости, жестокости, ошибки. Ну, ладно я, но леди Барда... За что это ей, нежной, светлой, невинной девочке? Что она сделала? Кому нужна её смерть?
Нет. Не позволю.
Леди Барда постепенно успокоилась и подняла голову. Но мне до смерти не хотелось выпускать её из объятий, а сама она не предприняла попыток высвободиться. Улыбнулась.
- Спасибо. Мне теперь совсем не страшно.
Я попытался улыбнуться в ответ.
- Не бойтесь, такого больше никогда не повторится.
- Сиге, помните, как мы с вами танцевали на летнем балу два года назад? - внезапно спросила леди Барда.
Как я мог не помнить?
- Я наступил вам на ногу.
- У меня сейчас такое ощущение, что мы вернулись в тот вечер.
- О, я, должно быть, снова наступил вам на ногу?
Это было до ужаса глупо. Я путался и совсем не понимал, что говорю, но леди Барда улыбнулась снова, тепло и светло, как будто приняла мои дурацкие слова за милую шутку.
- Нет-нет. Просто всё кружится перед глазами, а ваше лицо остаётся на месте. - Она вдруг помрачнела и дотронулась до моих щёк холодными ладошками. - Но у вас такой измотанный вид... Знаю: вы многое пережили за последние дни. Если бы я могла как-то помочь...
'Если бы вы знали, как мне хорошо, оттого что вы обо мне беспокоитесь', - подумал я в тот самый момент, когда неожиданно для себя перехватил её руку и коснулся губами тонкого запястья, в том месте, где билась жилка. И замер в ожидании её реакции. Думал, что теперь-то леди Барда отстранится и уйдёт, но она смотрела в глаза серьёзно и вместе с тем ласково, а потом вдруг обняла меня за шею, и от этого прикосновения я окончательно потерял голову.
Не помню, как мы опустились на поверхность крыши, и не помню, что было потом. Помню только мягкость тёплых губ и нежность бархатистой кожи.
...А второй кошмар оказался ещё хуже первого.
Я снова стоял под шелестящим куполом янтарной ивы, только был уже не мальчишкой, а взрослым, таким, как сейчас. Но и всадник в посеребрённой маске в виде собачьей морды тоже больше не был только-только созревшим юношей, он изменился за десять лет, и, признаться, я боялся его не меньше.
Только теперь я ещё и ненавидел. И страх, мешаясь с ненавистью, заставлял дрожать, как в лихорадке.
Человек в маске поднял раскрытую ладонь - совсем как тогда, во время обряда Путепроложения - но ничего на этот раз не сказал, лишь выпрямил руку и указал двумя пальцами мне за спину.
Я обернулся. Ивовые ветви расступились, приглашая сделать шаг. Послушно легли под подошвы сапог сырые осенние листья. Ветер усилился, разогнал тучи, и лучи солнца упали на землю, освещая что-то... Там, впереди, определённо была вырыта яма. Ветер усилился ещё, подтолкнул в спину, и в его глухой шум вплелись посторонние шорохи. Я опустил взгляд - и увидел их.
Крупных и совсем крошечных, чёрных и белых, шустрых и вялых - два или даже три десятка скорпионов, кишащих возле моих ног. Я хотел раздавить одного, но внезапный приступ брезгливости помешал мне, а потом... я и сам не заметил, как в сопровождении столь отвратительной свиты добрёл до ямы. Скорпионы дружно хлынули в неё, спускаясь по откосам на дно, я сделал последний необходимый шаг и посмотрел вниз.
На дне ямы лежал Рудрайг. Бледный-бледный, с широко раскрытыми застывшими глазами, в которых отражалось небо и гасло солнце. Аккуратно расчёсанные тёмные кудри обрамляли лицо, словно слеплённое из воска, одежда была нарядной, как для бала.
Он лежал недвижно, такой красивый и такой безжизненный, и когда мерзкие скорпионы, сталкиваясь друг с другом, покрыли всё его тело, я дико закричал и отшатнулся.
И сорвался в тёмную бездну, проглотившую мой крик...
Проснувшись, я ясно понял: в той безликой очереди отныне появилось ещё одно лицо.


С рассветом я буквально вломился в здание Данлангского книгохранилища и, пожалуй, чересчур возбуждённым голосом попросил уже знакомого мне армариуса принести 'какую-нибудь книгу с толкованиями древних символов'. Старик не стал задавать лишних вопросов, да и не лишних тоже не стал задавать - он вообще ничего не сказал и отправился на поиски, за что я был от всей души ему благодарен.
Книга оказалась на удивление большой и толстой. С одной стороны, это было хорошо - больше вероятность что-то разузнать, с другой... Заголовки статей, конечно, были распределены по первым буквам, но - как оказалось, когда я открыл том на букве 'С' - не чётко по алфавиту. Я вёл пальцем по страницам, нашёптывая заглавия себе под нос, чтобы ничего не пропустить, и задним умом проклинал неаккуратных составителей. Потому что бесконечными запасами времени я не располагал и...
'Скорпион'.
Все задние мысли мигом пресеклись.
Статья была совсем короткой.
'Скорпион - ядовитая тварь, вся сущность которой есть уничтожение и смерть. Скорпион не может не жалить, ибо не злоба и ненависть, которыми можно управлять, ведут его, но сама его природа, а через природу свою ни одно существо под небом просто так не перешагнёт. Поэтому даже невинный, ничем себя не запятнавший рискует жизнью рядом с ним. Существует древняя притча о том, как скорпион попросил лягушку переправить его на спине на другой берег реки и обещал, что ни за что не ужалит её, ведь тогда они утонут оба. Лягушка согласилась, но на полпути скорпион всё же её ужалил. Перед смертью она воскликнула: 'Зачем ты сделал это? Ведь ты умрёшь вместе со мной!' И ответил скорпион: 'Что я могу, если жалить - моя природа?' У людей Дикого Народа, которые поклоняются духам разных животных, скорпион издревле считался олицетворением сил демонических и тёмных, символом разрушения и предательства'.
Я захлопнул книгу и резко выдохнул.
Уничтожение, смерть, предательство...
'И принесёт он много беды и горя, и туча...'
'Замолчи!' - мысленно крикнул я чёрному всаднику, чей голос вновь зазвучал в сознании. И изо всех сил тряхнул головой.
Через час недоумевающая служанка уже впускала незваного гостя в покои леди Барды. Дверь она закрыла снаружи. Нас оставили одних.
Леди Барда стояла на другом конце комнаты. В скромном утреннем платье и с собранными на затылке волосами она была точно такой же, как раньше. Идеал, которого я посмел коснуться сегодня ночью... Нет, нельзя вовлекать её в этот кошмар. Сила проклятия, сидящего во мне - я уже почти не сомневался, что проклят тем получеловеком-полупсом - эта сила и так уже запятнала её, одурманив страхом и бросив в объятия 'спасителя', так кстати оказавшегося поблизости в нужный момент.
Но дело было даже не в этом. Вернее, не только в желании отгородить леди Барду от сопутствующего мне мрака. Я боялся себя. Боялся, что будет дальше, если пойду на поводу тёмной воли, приму всё, как она того хочет, и ничего не стану предпринимать.
Ведь всё случилось потому, что она так устроила.
'Что же ты ещё задумала, проклятая?'
Леди Барда тем временем подошла ко мне и взяла за руку.
- Доброе утро, - улыбнулась она.
- Я зашёл попрощаться, - сказал я совсем не то, что собирался. - Наместник обещал нам безопасный проезд к городским воротам.
- Да, знаю. Но ведь до полудня ещё есть время.
- И верно. Есть.
Я проговорил нужные слова в мыслях... Высший Разум, как я смогу? За такие слова следовало бы отрезать язык!
- Я буду ждать тебя, - сказала леди Барда, - куда бы ты ни поехал.
Надо, Сиге.
- Не говорите так. Мы должны... всё забыть.
Она отшатнулась, ещё не веря.
- Забыть?
- Простите меня, - я схватил её руку, но тут же отпустил. - Я негодяй, я подлец и трус, я посягнул на вашу честь, а теперь смею говорить подобное, но я не могу. Быть с вами. Не могу.
Она поверила. Отвела взгляд.
- Я думала, вы испытывали ко мне... что-то.
- Испытывал, - согласился я. - Может быть, даже любил. Но ещё я очень любил Рудрайга.
Леди Барда отступила ещё на шаг, её тонкие пальцы нервно терзали ткань платья, на щеках проступили розовые пятна.
- Я поступила ужасно, понимаю, - едва слышно сказала она. - Но, пожалуйста, не думайте обо мне очень плохо. Мы с вашим братом виделись редко и почти не знали друг друга.
- Никто вас не винит, - быстро сказал я. - Дело в другом. И в первую очередь даже не в Рудрайге. То есть в нём... и в то же время не в нём.
- А в чём же?
- Это неважно. Считайте, что вина за случившееся полностью на мне.
- Но ведь я могу узнать, из-за чего вы сейчас меня отвергаете?
Она снова посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.
Я чудовище. Я всё равно сделал больно. Даже убегая от проклятия, напоролся на его тень.
'Что я могу, если жалить - моя природа?' Жалкий скорпион! Это всё, что он мог сказать?
Нет, чёрт возьми, должен быть выход! Только пока его не видно.
- Мне пора идти.
Я поклонился и покинул комнату.
Может быть, я в самом деле любил... или нет. Не знаю. Не представляю, как это должно ощущаться. Высший Разум ничего не говорит о любви - кроме того, что её лучше избегать всеми возможными способами. Теперь я, как никогда, был готов с ним согласиться. Если из-за любви к женщине брат предаёт брата, друг - друга, или даже сын - отца, то будь проклята такая неправильная любовь.
- Глупый мальчишка! - отчётливо сказал кто-то хриплым неприятным голосом, я быстро огляделся, но никого не увидел.
'Наверное, начинаю сходить с ума', - подумал я, но голос вернулся, уже перед самым отъездом.
Волчий Клык и Кошачий Коготь под горящими взглядами горожан и солдат оседлали лошадей, выделенных нам наместником Дилом, Диан, отпросившийся со службы, прискакал на своём любимом сером жеребце. Я прощался с матерью и Монхой, стараясь не смотреть в сторону наместника, его жены и леди Барды.
- Ты так и не скажешь мне, куда вы едете и зачем? - в который раз спросила мама.
- Пока не могу, извини. Я сам мало чего знаю и понимаю.
- Хорошо, Сиге. Хорошо, я не буду спрашивать.
Я поцеловал её в лоб и отвернулся.
Что-то такое было в глазах матери... Что-то, отчего я ощутил себя беспомощным ребёнком, не умеющим плавать и барахтающимся в зловонной топи. Или мухой, безнадёжно бьющейся в липкой паутине. Ничего не изменилось. А может, стало даже хуже?
И тогда этот неприятный голос рассмеялся:
- Думаешь, что спрячешься от меня?
Никто из окружающих его не слышал.


Мы торопились и расположились на привал лишь с наступлением темноты. В стороне от тракта нашлось более-менее сухое место, однако прежде чем мы его обнаружили, пришлось изрядно вымазать в грязи кому сапоги, а кому и босые ноги. Уставших лошадей вели под уздцы.
Предусмотрительный наместник Дил отправил нам в дорогу целую вязанку хвороста. Сложили костёр. Диан достал из походной сумы огниво и разжёг огонь, а я сидел и наблюдал за движениями его рук, чтобы не думать о своих снах, о произошедшем с леди Бардой, о том, правильно ли я поступил или же, напротив, сделал шаг навстречу проклятию...
Не думать!
Получалось плохо, но тут помог Волчий Клык. Он встрепенулся так, что мы с Дианом непроизвольно вскочили, огляделись и схватились за мечи, но потом приложил ладони ко рту и издал громкий пронзительный крик, похожий на клёкот горного орла. Мы не успели удивиться, а крик уже оборвался странным звуком, который я не могу обозначить иначе как точкой. Или запятой. Поскольку, сделав глубокий вдох, Волчий Клык снова закричал, только теперь крик был протяжным и медленно затухающим. Потом всё повторилось. Короткий, резко обрывающийся - длинный. Короткий - длинный. Это продолжалось долго, и я уже прочувствовал ритм, заполнивший всё пространство вокруг, от которого по коже ползли мурашки. И стало вдруг так тоскливо, оттого что я не могу быть просто облаком над дорогой, ручьём, который мы проехали полчаса назад, или растущим вдоль него тростником...
С юга донеслись похожие звуки, разве что последовательность была иной. Волчий Клык затих, послушал, потом что-то ответил.
- Хорошие новости, - сообщила Кошачий Коготь. - Вождь и всё племя уже идут нам навстречу.
Я взял себя в руки и кивнул, что понял.
Обмен посланиями продолжился. Теперь с юга доносился совсем отрывистый и частый клёкот.
- Мы встретимся с ними уже завтра утром, - сказала Кошачий Коготь, и тут же всё закончилось.
Над равниной распласталась тишина.
- Это хорошо, - пробормотал я, больше обращаясь к себе, чем к своим спутникам. - Это хорошо, потому что времени мало.
Брат с сестрой переглянулись. Диан нахмурился, пристально глядя на меня.
- Времени мало - до чего? - спросил он.
Я молчал, снова увязнув в трясине плохого предчувствия. Что-то должно было случиться - и очень скоро.
- Сиге! - Диан подсел ближе и стиснул моё плечо. Лицо его было встревожено и растерянно и оттого казалось лет на пять младше. - Что с тобой такое?
Друг вглядывался в мои глаза так, словно искал в них что-то невероятно важное. Я хотел бы рассказать ему... Он бы понял. Но рядом были Волчий Клык и Кошачий Коготь, и самое главное - я чувствовал, что рядом был незримый обладатель таинственного голоса. За спиной, справа, слева - везде. И я ничего не рассказал.
- Завтра встретимся с Холодной Выдрой. Вот и узнаем, что со мной такое. Давайте отдыхать.
Возражений не было ни у кого.
Ночь под открытым небом прошла на удивление спокойно, и мне всё чудилось, что кто-то стоит надо мной и отгоняет кошмары полой дорожного плаща. А может, это был просто ветер.
Мы проснулись задолго до рассвета и встретились с вождём как раз на полпути от Крепости Куницы до Данланга.
Их было много. Мужчин и женщин, старых, молодых и совсем ещё детей, разукрашенных воинов и увешанных побрякушками шаманов... И все они смотрели на нас с Дианом. Кто-то изучающим взглядом, кто-то настороженно, кто-то с подозрением. И никто - с ненавистью.
Блаженны свободные от власти Красного года...
Гроза Бизонов был высокий жилистый мужчина лет сорока. Во внешности его было нечто птичье, и потому я сразу вспомнил тоскливо-красивое ночное перекликание. Но кроме того, если не брать во внимание одежду, он был совершенно весь облит красной краской. С ног до головы. Должно быть, это была отличительная черта вождя племени, но мне при первом на него взгляде стало не по себе - слишком уж настойчиво этот боевой окрас наводил на мысли о купании в крови врагов.
Маленькие ястребиные глаза смотрели и впрямь грозно.
- Ты сын коменданта крепости? - обратился ко мне вождь, поскольку Диан, поклонившись ему, сразу отошёл чуть в сторону.
- Да.
- Мне жаль, что твой отец погиб.
Это было довольно неожиданное заявление, и, странно, я даже не почувствовал ни злости, ни отчаяния, которые скоро, возможно, станут моей привычкой. И что отвечать на это, я не знал, но Гроза Бизонов удовлетворился моим молчанием.
- Чего ты хочешь?
- Хочу встретиться с Холодной Выдрой.
Он не удивился и приподнял бровь, скорее, из интереса.
- Зачем она тебе?
Вопросы он задавал прямо и смело, явно чувствуя за собой право допрашивать меня, сколько будет угодно. Ну, конечно, нас, граурхенов, здесь только двое, а за его спиной - целый народ. Верный и дикий. Но и это совсем не злило, тем более, будь вождь хоть трижды Грозой Бизонов, тушеваться перед ним я не собирался.
- Я дивлюсь тебе, вождь. Не вы ли со старой шаманкой первыми пришли к нам, чтобы рассказать кое о чём? Я готов слушать.
По его тонким губам лениво проползла усмешка.
- Вам не обязательно знать всё, граурхен. А то, что обязательно, я и сам могу повторить тебе.
А ты не прост, Гроза Бизонов... Ладно, будем прямее и твёрже.
- Я прекрасно помню, что вы уже говорили отцу. И собираюсь помочь твоему народу.
- Помочь? - вождь помолчал, поджав губы. По-моему, он не поверил в мою искренность. - Вот так просто?
- Я знаю, что вы не остановитесь и пойдёте на север. У стен каждого города вы будете встречать сопротивление и потеряете много воинов. Но и колптинцы пострадают. Сейчас Красный год, и вражда с вами распалит их... нас. Прольётся много крови. Так что в моих интересах сделать всё возможное, чтобы вы прошли на север с миром. Я не всемогущ, но из знатного рода, и моё слово что-то да значит.
- Ты хочешь встать на нашу сторону? Поручишься за нас перед наместниками?
- Пока хоть один колптинец не встанет на вашу сторону, вам придётся прорываться дальше с боями, а я не хочу этого.
- Ты так легко протянешь руку убийцам отца?
- Я воспитан Высшим Разумом и пытаюсь мыслить здраво.
- Не все вы так хорошо воспитаны.
- Не все, но многие.
Гроза Бизонов долго не сводил с меня острого и холодного, как заточенная сталь, взгляда. Испытывал. Я держался, сжав зубы. Наконец вождь посмотрел на восток, где вставало солнце, и негромко сказал:
- Мы не заглядываем слишком далеко. Нам не нужны Сийенды и не нужна столица. Вода не поднимается до горных вершин за один лишь день. Нам хватит и ваших южных городов. Даже они стоят намного выше, чем наши земли, и в них будет безопасно.
Я улыбнулся про себя. Вождь крут - а ведь не наглеет.
- Значит, мы заключили договор?
Гроза Бизонов молча кивнул. Мы с Дианом переглянулись и вздохнули с облегчением, не особо беспокоясь, что о нас подумают. Краем глаза я заметил, что Волчий Клык улыбается и даже Кошачий Коготь выглядит довольной - но только краем глаза, потому что дикари за спиной Грозы Бизонов зашумели, завозились, подталкивая друг друга то в спины, то в бока, и вот живая стена разделилась на две части и почти сразу снова сомкнулась, выпустив из своих недр человека. Женщину.
- Мне нравится твоя честность, граурхен, - сказала Холодная Выдра.
Никем другим женщина быть не могла. Особенно учитывая то, с каким благоговейным восторгом косились на неё остальные. Даже вождь от звука её голоса вздрогнул и поклонился, и старуха снисходительным жестом коснулась его лба.
А вообще-то ничего особенного в ней не было. Длинные волосы, ещё густые, но уже совершенно седые, сморщенное от времени лицо и блёклые глаза, крючковатый нос и запавшие губы, мешковатая одежда, обереги и некий бесформенный (по крайней мере с моей точки зрения) знак, нарисованный на лбу. Её никак нельзя было назвать милой уютной старушкой, одной из тех, что вечерами у костра рассказывают сказки маленьким внучатам, но и жутковатым полубезумным существом, одной ногой застрявшим в потустороннем мире духов и тотемов, она отнюдь не казалась. Что не могло меня не радовать. Старуха как старуха.
Она подошла совсем близко и внимательно оглядела сначала меня, а потом и Диана.
- И мне нравится верность твоего друга. Ни слова не скажет, но будет стоять за плечом до конца.
Мне в тот момент не было видно лица друга, но уверен, что он смутился. Даже несмотря на то, что это чистая правда: разве можно быть ещё более верным, чем Диан? Нет, он не предаст никогда и ни за что.
В отличие от некоторых.
- До конца, - повторила Холодная Выдра и с каким-то странным выражением, которое я не смог прочитать, посмотрела мне в глаза. - Пока не отпустишь.
От слов этих на душе стало совсем тяжело.
А шаманка как ни в чём не бывало уселась на грязную землю и поджала под себя ноги. Она двигалась легко - не как двадцатилетняя девушка, конечно, но быстро и ловко, поймала удивлённый взгляд и пояснила:
- В ногах правды нет. Я никогда не обращаюсь к неведомому, стоя, - она приложила ладони к земле и закрыла глаза. - Спрашивайте, что хотели.
Я присел на корточки и вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги с переписанными текстами эры Корней.
- Для начала взгляните на это. Может быть, и не придётся... обращаться сразу к неведомому.
Холодная Выдра приняла лист из моих рук так осторожно, словно это была не недавняя копия, а древний полуразвалившийся оригинал. Её глаза проворно забегали по строкам, и только тогда я подивился двум вещам: тому, что старая дикарка умеет читать, и тому, что я, не зная ещё об этом, вручил ей текст, как будто так и надо.
- Нам здесь не всё понятно, - сказал я, отбросив лишние мысли.
- О, эта легенда мне знакома, - протянула чуть нараспев шаманка, когда закончила читать. - Странно, что мне приходится рассказывать граурхенам о том, как возникли Корни, их породившие, но... Слушайте. После того, как удаурны научились строить корабли и стали плавать от острова к острову, силы неба и воды в гневе перестроили прежний мир, разделив его на шесть частей. Когда-то Вселенная была плоской - теперь же стала кубом. Шесть сторон имеет куб, и шесть миров расположены по его граням, и нельзя с тех пор перебраться из одного в другой. В древности люди ещё пытались сделать это, но ни один корабль не вернулся. Все они, добравшиеся места, где сталкиваются два мира, пропадали в небытии навечно. Но земля не сдалась. И миры пустили Корни вглубь куба, и Корни росли и ветвились с шести сторон до тех пор, пока не встретились внутри и не переплелись. С тех пор они стали считаться символом единства и центром всей Вселенной. Их сила была огромна...
- Была?
- Была. Но в последние годы многое изменилось. Море разволновалось. Небо слишком часто плачет и играет молниями. Стихии оживились, стихии чуют, что Корни ослабли. Может быть, они начали гнить намного раньше, много столетий назад, но теперь... роковой день уже слишком близок. И я боюсь представить, что ещё придумают стихии и что они сделают с кубом, если Корни, что его скрепляют, сгниют окончательно. Сейчас мы бежим на север от наступающей воды, но, возможно, это спасёт нас лишь ненадолго.
Холодная Выдра опустила седую голову себе на грудь, как будто уже скорбела по будущим бесчисленным жертвам.
Так вот, значит, какую роль сыграли Корни в вечном противостоянии неба, воды и земли... И теперь, выходит, на них держится весь мир. Или даже шесть отдельных миров.
Я попытался представить себе, каково это - навсегда исчезнуть в пустоте и небытии - и поёжился.
- А отчего Корни теряют силу? Оттого что люди не верят в них?
- Может быть... Но могут быть и другие причины. Однажды я задала такой же вопрос духам земли, и они показали мне толпу мужчин, бредущих сквозь чёрную чащу. Их было четыре дюжины. Чаща кишела дикими зверями, но люди убивали зверей - а порой и друг друга. Больше я не видела ничего.
- Что это значит?
- Не знаю.
Холодная Выдра сложила листок и вернула мне.
- А что Икэри? - спросил я осторожно.
- Мне мало что известно про него, и эти строки открыли много нового, - призналась шаманка. - Я знаю, что таких, как он, древние граурхены называли стволами. И что у Икэри на самом деле не было родителей, его породили Корни. Как и Фадори, его лучшего друга, тоже ствола. Как и многих других. А главным среди них, праотцев всех колптинцев, был человек по имени Эаган. Но все они давно уже забыты. Теперь Высший Разум у вас правит.
Я спрятал лист обратно за пазуху. Про Икэри, конечно, мало что понятно, но с ним и с его янтарной ивой разберёмся потом. Всё равно обряд Путепроложения завершён не был, и теперь мы, вроде как, даже и не связаны ничем.
- Спасибо вам, - поблагодарил я от чистого сердца. - Не ожидал, что вы так легко согласитесь говорить с нами. И что расскажете так много.
Холодная Выдра растянула губы в неком подобии улыбки и снова прижала ладони к земле.
- А теперь задай свой главный вопрос. Ведь что-то же тебя тревожит?
Я проглотил противную слюну и зачем-то обернулся на Диана. Он смотрел - как подталкивал. Давай, мол, смелее. Так и читалось по нетерпеливым глазам: 'Ну! Говори же! Я тоже хочу послушать. Хочу понять, что с тобой случилось... Да и сам ты разве не за этим сюда ехал? Почему молчишь?'
Не знаю я, почему я молчу.
- Хорошо, - сказала Холодная Выдра. - Я сама.
Она закрыла глаза и стала раскачиваться то из стороны в сторону, то вперёд-назад, не отрывая рук от земли. Из груди её вырывались гулкие мычащие звуки, временами она сильно вздрагивала, и тогда мычание прерывалось, зато брякали талисманы и обереги, пёстрым грузом висящие на тонкой старческой шее. А когда она распахнула глаза, на мгновение показалось, что они стали чёрные-чёрные, а потом снова поблёкли. Одним молниеносным движением она схватила меня за руку, дёрнула на себя, так что я чуть не потерял равновесие, и совсем рядом оказалось её бледное, испуганное лицо.
- Бойся человека с призраками на плечах, - почти неслышно просипела шаманка. - Ибо роковой станет для тебя ваша встреча.


Острое отчаяние пронзило меня, когда мы уже подходили к Данлангу. В мыслях я не раз и не два обзывал себя паникёром и трусом, но мысли - одно, а чувства или даже тонкие до прозрачности ощущения - совсем другое. Всё было не так. Пепельно-серое небо, чёрная туча, распоровшая брюхо о пики башен, мрачные стены, словно облитые грязью, поднятый надо рвом мост, замершая равнина, ветер, прилёгший на землю...
Это был не тот Данланг, который мы покинули меньше трёх дней назад. Нет, город и тогда был хмурым и тихим - Красный год выпил из него жизнь. Но теперь от него за версту разило могилой.
Дикари разбили лагерь на безопасном расстоянии от крепостных стен и приготовились ждать. К воротам мы отправились втроём: я, Диан и Гроза Бизонов. Ехали верхом и вели за собой ещё трёх лошадей, нагруженных дарами Дикого Народа граурхенам. Чего они только не собрали... Издалека было заметно какое-то оживление на галерее, но всё же опускать нам мост явно не торопились. Подъехав почти к самому краю рва, я крикнул во весь голос:
- Я Сиге, сын Форка из ветви Регаста Курчавого! У меня есть просьба к благородному наместнику Дилу!
Немало времени прошло, прежде чем со стены до нас долетел ответ, и за время это я успел вспомнить и проговорить про себя все проклятия, какие когда-либо знал, потому что ругаться - лучше, чем страшиться.
- Сиге, сын Форка из ветви Регаста Курчавого, - громко чеканил кто-то сверху, - со вчерашнего дня по воле благородного наместника Дила изгнан из Данланга и не может войти в город, как и его спутники, кем бы они ни были!
И я замер, чувствуя, как разом навалилась мне на плечи сотня тяжёлых враждебных взглядов. Могильная тишина стала ещё непроницаемей и глуше, хотя прежде казалось, что дальше уже некуда. Рядом молчали Диан и Гроза Бизонов, первый - ошеломлённо, второй - хмуро. На крепостных стенах да и за стенами отчуждённо, с обвинением молчали жители города.
Я замер - но я почти не был удивлён. Вот оно, значит, как...
- Я хочу знать причину!
Стрела просвистела почти у самого уха, промчалась между мной и вождём и вонзилась в землю в двух шагах позади нас. К наконечнику её была привязана записка. Вернее, как оказалось, когда я спешился и взял стрелу, целых две записки, сшитые между собой тонкой нитью.
- Ничего себе ответ, - тихо сказал Диан.
Первое послание было от матери - я понял это сразу, едва взглянув на аккуратный замысловатый почерк, и на сердце тут же потеплело. Мама, конечно же, всё объяснит, что бы у них там не случилось. От облегчения я даже не сразу вник в смысл и настроение первой строчки. И тем больнее оказался удар.
'Так значит, ты отправился к этим варварам, Сиге... Привёл к стенам родного города твоей матери убийц её мужа, твоего отца? Зачем? Хочешь, чтобы все мы утонули в крови? Или веришь в их сказки? Что ж, достойное продолжение истории с Лорном и леди Бардой... Знаешь, за что Дил изгнал тебя из Данланга? Если нет, прочти её записку'.
Кровь хлынула к голове, застилая взор чёрной пеленой. Пусть бы все отвернулись, мама, пусть бы все смотрели с ненавистью и обвинением - но только не ты. А я-то думал, что уже готов ко всему и злой рок уже не застанет врасплох, что бы ни случилось. Наивный глупец... ты снова получил оплеуху. Да такую, что долго теперь не подняться с земли.
Нет, я отчаянно не хотел читать второе послание - и всё же руки мои сами по себе лихорадочно перелистнули страницу...
'Вы обещали, что этого больше не повторится, но он вернулся, этот неконтролируемый страх. И снова ночь, а вас нет рядом... За то, что я собираюсь сделать, простите меня, Сиге - как и я вас прощаю'.
И снизу, маминой рукой: 'Она была красивой и чистой. И умерла так же. Легла в постель и выпила яд'.
- Сиге!
Диан подскочил и схватил меня за плечи, а перед глазами всё плыло, и ноги стали ватными...
- Сиге, что случилось? Очнись!
Откуда-то со стороны кто-то промямлил моим голосом:
- Это неправда. Такого... не могло случиться.
Диан вырвал из моих трясущихся рук обе записки. Прочитал, отшвырнул в сторону. А я вцепился в его одежду так, как будто от этого зависело, провалюсь ли окончательно в зловонное болото своего рока или выберусь на твёрдую землю.
- Это неправда, Диан, неправда...
- Пойдём, Сиге, не надо прямо здесь...
- Нет!
Он потащил меня прочь от городских стен. Не знаю зачем, но я упирался, уткнувшись носом ему в плечо, а он всё равно тащил. Я кричал что-то, не помня себя от отчаяния и бессилия. Почему?! Почему так всё вышло, ведь я же хотел... наоборот... Проклятие моё! Это снова ты? Это твоих рук дело?
Ледяной смех...
'Ты хотел сбежать и был наказан. И так будет всегда, пока ты не смиришься со мной'.
Я изо всех сил ударил Диана кулаком в грудь, как будто он был в чём-то виноват.
- Этого не может быть! Откуда у неё был яд? Где она могла достать его? Так быстро, посреди ночи... Нет, это случилось не из-за её страха. Страх нахлынул внезапно, но она уже, уже была готова! Она решилась ещё раньше. Из-за меня! Из-за того, что я с ней сделал.
Диан молчал, но я чувствовал его внутреннюю дрожь. А сам был уже на грани помешательства.
- Я просто хотел избежать новых бед. А она... Неужели она любила меня? Нет, она не могла! Она ведь была послушна Высшему Разуму...
- Сиге, я уверен: ты ни в чём...
- Нет, ты не понимаешь. Я ведь ничего толком не объяснил ей. Думал, она не поверит. Или не примет. Не предполагал, что она может подумать - а она подумала, что я воспользовался её доверчивостью, обесчестил и бросил. Что я сказал ей? Я даже не помню толком, что я сказал ей, потому что слова были пустыми. Так мог бы сказать любой. Почему тогда мне не пришло это в голову? Почему я не рассказал о всаднике и проклятии, о том, что, похоже, обречён предавать, убивать и причинять только боль?
Диан замер, затаил дыхание, и я повис на нём, как последняя грязная тряпка.
- Так вот что с тобой происходит...
Тянущая боль в груди вдруг прекратилась. Как будто натянутые до предела вибрирующие струны внутри меня наконец-то порвались - и за последним взвизгом их наступила тишина. Абсолютная, мёртвая и пустая. Неожиданно ровным голосом я выговорил:
- Это я её убил, Диан. Это я.
Потом мы сидели у костра, и озябшие руки тянулись к огню, но никакое пламя не могло бы сейчас умалить внутреннюю дрожь и заполнить пустоту в груди. Холодная Выдра сидела рядом и молчала, но смотрела так, как будто знала и понимала всё. И то и дело скорбно качала головой.
'И снова ночь, а вас нет рядом...'
'Она была красивой и чистой. И умерла так же. Легла в постель и выпила яд'.
Почему яд? Почему не крыша, как в прошлый раз, не кинжал, не верёвка?..
Почему именно Яд?
- Холодная Выдра, - сказал я тихо и хрипло, - человек с призраками на плечах... он носит маску в виде собачьей морды, да?
Шаманка закрыла глаза и мучительно замотала головой, словно от боли.
- Не знаю. Не вижу его лица. Будь осторожен.
- Значит, и вы тоже - не видите...
Мне кажется, я готов был отдать жизнь за одно только знание - по чьей воле со мной происходит всё это? И как это связано с надвигающейся опасностью, с внезапным Красным годом? И связано ли?.. В том, что меня преследует нечто чёрное и страшное, сомнений уже не осталось. Перешёптывание крестьян, острые, как клинок, слова Лорнова сына, ночные кошмары, голос из ниоткуда и жуткие глаза юродивой в окне напротив - этого было достаточно.
Отец учил меня сражаться с врагом, которого видишь в лицо. Не бить в спину и самому не поворачиваться спиной. А тут... Он был всюду, и я не представлял, откуда ждать удара.
Тот всадник - в лесу, у реки, десять лет назад... Хотелось снова сорваться и крикнуть в неизвестность: 'Это ты? Это ведь ты - мой враг?'
Но на этот раз я сдержался.

Часть вторая
Человек с призраками на плечах
Глава 6,
о хороших новостях для не очень хороших людей, в которой нам предстоит вернуться на несколько дней назад и в которой снова мелькают маски с собачьими мордами, а охотник берётся за ошейник и сворку.

- По-о-остроиться! - прогудел над склонёнными головами рабов голос надсмотрщика. И сразу же, с явным нетерпением: - А ну быстро все в строй, хари немытые!
Отбросив лопату, Авагди отлепил от лица мокрые пряди волос, выплюнул зажатый в зубах ус и оглядел собратьев по ярму.
Они знали, что значит 'построиться'. Здешним 'чертям', как назывались на рабском жаргоне надзиратели колонии, наёмники из Дикого Народа (а что, у каждого рожа злая, вечно скалится, а хлыст очень напоминает хвост), самое милое дело лишний раз понаблюдать за мучениями заключённых. Вот и сегодня они с явным удовольствием смотрели, как рабы барахтаются под дождём, в коричневой каше, как месят босыми ногами размякшую землю, пытаясь вырыть ров для водопровода глубиной с человеческий рост, и то и дело поскальзываются, падают... А потому с чего бы 'чертям' останавливать сие замечательное действо? Только если копошащихся в яме людей ждёт нечто посерьёзнее.
Да, рабы знали, что означало это раскатистое 'построиться'.
Один за другим они выбирались изо рва, скользя ногами по его размытым откосам, и становились в ряд перед надсмотрщиками, деловито прохаживающимися то в одну, то в другую сторону. Да, в том мире, что за стеной Янтарного леса, эти дикари - никто и ничто, и даже Высший Разум не всегда карает за их варварскую кровь, но здесь с подачки Отмерших они боги. И смотрят на тебя, как на червяка.
Сосед слева, длинный белобрысый юнец, видимо, попавший в рабство недавно, пихнул Авагди локтём в бок и спросил шёпотом:
- Зачем это они нас строят?
Авагди только поморщился и бросил на сопляка такой злой взгляд, что тот отшатнулся. И правильно. Знал бы ты, дурак, к кому обратиться вздумал, на кого глаза посмел поднять...
- Ясное дело, зачем, - вместо Авагди ответил кто-то рядом. - Ройг придёт. Пёс Отмерших. Выбирать будет, кого сегодня ломать.
- Как это - ломать? Какой такой пёс? - испугался мальчишка, но на него тут же зашикали со всех сторон, и бедняга вполне разумно решил брать пример с более опытных заключённых, то есть просто не высовываться. Как все.
- О, вон уже идут...
В самом деле, из-за стены дождя вынырнули две фигуры. Чуть впереди шёл приземистый широкоплечий мужчина в грубой одежде, какую носили обыкновенно надсмотрщики, разве что плети при нём не было. Был он ещё молод и шёл прямо к выстроившимся в ряд рабам упругим уверенным шагом. Только вот голову опустил и смотрел куда-то в сторону - так прячут изуродованную огнём, камнем или сталью половину лица. Но уж Авагди-то знал, что причина тут вовсе не в лице. А просто чует бывший Легавый вонь душ рабских, тёмных душ, разлагающихся... вот и воротит нос.
Чуть позади Ройга шагал Эшон, один из бессмертных Отмерших, которых Авагди каких-то жалких десять лет назад называл братьями. Рослый бородач с лицом волка и холодными глазами - и бледно-голубое небо, отражённое в них, стыло от дыхания вечности и превращалось в лёд.
Эшон шёл, положив вытянутую руку на плечо Ройга, словно вёл того на коротком поводке. Сразу видно, кто тут главный... Шагах в семи от рабов они остановились, Отмерший коротко кивнул притихшим надзирателям и убрал руку с плеча Ройга. Тот сделал ещё три шага, потом медленно, нехотя поднял голову - и Авагди встретил его затравленный и ненавидящий взгляд.
'Ну так что, щенок? Меня сегодня? Или на другого укажешь? Готов голову отдать на отсечение: твоя бы воля, Ройг, - ломали бы меня каждый день. На остальных и не взглянули бы'.
Ройг оглядел рабов с внешним равнодушием. Затем поморщился (эх, знакомый жест!) и двумя пальцами указал на маленького рыжего раба с крошечными бегающими глазками и дряблым телом. Тотчас же надсмотрщики подхватили избранного под руки и уволокли прочь. Несчастный даже не сопротивлялся и не протестовал, повиснув на их руках безвольным грузом. Жалкое зрелище... Когда его проносили мимо Авагди, тот еле удержался, чтобы не плюнуть себе под ноги.
Разрезала воздух, хлёстко ударила по первой подвернувшейся спине неутомимая плеть, и остальные рабы вернулись к работе. Только Авагди демонстративно остался стоять на месте. Один из наёмников угрожающе двинулся к нему...
- Давненько не было видно вас обоих, - сказал Авагди как можно громче и непринуждённей.
Они замерли, глядя на него. Бывший собрат и бывший подчинённый. Но первый, одарив холодным презирающим взглядом, тут же отвернулся, а второй остановил грозного наёмника движением руки и смотрел долго и тяжело, будто надеялся испепелить глазами. И подрагивала переносица - верно, от сдерживаемой ярости. Горяч ты, Ройг, не в меру, как мальчик. Да ты мальчик и есть. Что твои двадцать восемь лет в сравнении с нашими веками?
- Мы выполняли поручение Тэатала, - ровно бросил Эшон через плечо. - Остальное тебя не касается.
- Вернее, Ройг выполнял, а ты только следил, чтоб не удрал. Нюх-то у него, а не у тебя. Верно я говорю? - Авагди рассмеялся хрипло и злобно. - Каково это - когда один Отмерший другого ставит ниже Легавого? Поделись ощущениями... Что же ты молчишь, Эшон, что же ты, брат, никак не разозлишься? Или не снизойдёшь до раба?
- Возвращаемся, Ройг, - снова через плечо бросил Эшон.
Но бывший Легавый не услышал. Он стоял, напряжённо выпрямившись, только водил головой и шевелил ноздрями. Принюхивался... и вдруг сказал тихо:
- Красный год.
Оба Отмерших - и свободный, и раб - разом вздрогнули. И разом взяли себя в руки.
- Ты ошибся, - уверенно заявил Эшон. - Не время ещё.
Ройг мотнул головой.
- С севера потянуло гнилью. Да так, что голова кругом. Я не мог ошибиться. Красный год.
- Мало времени прошло, - возразил Эшон и повторил с нажимом: - Ты ошибся.
Авагди едва удержался от смеха. Глупый щенок Ройг... Он ничего не понял. Эшону, как и всем Отмершим, крайне нежелательно, чтобы он, Авагди, бывший когда-то одним из них, а теперь надрывающий спину на равных с рабами, знал о наступлении Красного года. Ведь эта новость для него - лишний повод поднять голову и возликовать чёрным ликованием шакала, прознавшего о том, что где-то неподалёку лежит гора трупов. Зачем же ты позволил зверю ощутить запах крови, Ройг? Ох, напрасно...
Наверное, Эшон хотел сказать ещё что-то, дабы убедить Авагди в том, что Легавый именно ошибся - бесполезная затея, но ведь надо же хоть как-то исправить оплошность глупого пса - но тут Ройг пошатнулся и схватился за виски, как будто голову ему стиснула внезапная острая боль; невидимая сила швырнула его на землю, на одно колено; он согнулся в три погибели, и из носа двумя тонкими струйками потекла кровь.
Авагди не умел радоваться. Давно, больше девятисот лет назад, убил он в себе это бесполезное человеческое свойство, но теперь нечто похожее, только гораздо более тёмное - злобное торжество пронзило его. Кому как не ему, бывшему Охотнику, было знать, о чём говорил этот приступ Ройга? Если Легавому, пусть даже сто раз бывшему, плохо, значит, где-то умер другой Легавый, и тяжесть общего проклятия с ушедшего передалась оставшимся...
Выходит, десять лет назад выжил не один только Ройг?
Нет, ну, с ним-то всё понятно: он почти не подчинялся Авагди, он ненавидел своего Охотника даже в ту пору, когда тот ещё не был рабом, и Тэатал милостиво оставил его в живых. Применение новое нашёл, придумал, как нюх его на рабах использовать... А остальные?
До сего дня Авагди был убеждён, что остальных Отмершие убили, но теперь...
- В Бесовской Котёл, значит, отправили моих щенят, - сказал Авагди, глядя прямо в спину Эшона. - Хорош брат Тэатал, ничего не скажешь. Рядом с преступниками жить, среди самого-самого гнилья... Да, хуже наказания для Легавого и не придумать. Уверен, там самые натасканные. Старый Урт, например. Что, прав я?
Ройг с трудом поднялся на ноги и облизнул окровавленные губы. Авагди оскалился ему в лицо.
- Дэбба, конечно, тоже в Котле заточили. Не уберёг ты младшего братца, проморгал тот момент, когда Охотник из юнца безжалостную зверюгу сделал.
Бывший Легавый шагнул к Авагди, весь перекошенный от гнева.
- Закрой пасть, мразь...
- О, это было непросто, - не унимался раб, - ведь у него перед глазами был пример - ты, непокорный и человечный. Это было непросто, но я смог.
Одним ударом Ройг сшиб Авагди на землю. И передёрнул плечами, когда тот поднял перемазанное в грязи лицо и расхохотался безумно и зло.
- Нашёл, нашёл я твоё больное место.
Ройг шагнул к надсмотрщику, всё ещё стоящему рядом, выхватил из рук его плеть и щедро осыпал ударами тело опрокинутого в слякоть человека.
'Впрочем, разве я человек?' - пришла грустная мысль, но хохот прогнал её.
Когда просвистел первый удар, Эшон соизволил посмотреть на Авагди, скривил губы и безучастно обронил в сторону Легавого:
- Я жду у ворот.
И ушёл, по-видимому, считая созерцание корчащегося под ударами плети Отмершего ниже своего достоинства. Ройг даже не посмотрел на него. А Авагди продолжал содрогаться от жарких поцелуев кнута и непрекращающегося смеха.
- Что, скажешь, что не помогал Тэаталу отлавливать Легавых? - Рот наполнился кровью, но он сплёвывал противные алые сгустки в грязь. - Помогал ещё как. Идиот. Их казнили одного за другим, а твой груз становился тяжелее. И вонь становилась гуще, правда? А теперь и за братца своего отдувайся: разодрала его в клочья карающая стая Высшего Разума.
Ройг в очередной раз занёс руку, но снова упал на колени и мучительно закашлял. Глаза его подёрнуло сизой мглой; кулак, сжимающий кнут, задрожал. И всё равно взмыл в воздух. И всё равно хлестнуло кожаной ядовитой змеёй по впалой груди и животу.
- А хорошо по тебе ударило, - злорадно прохрипел Авагди, пьянея от своей и чужой боли. - Вычистили Бесовской Котёл совсем... Последний ты остался, а, Ройг? Отныне в одиночку бремя понесёшь. Давай-давай, бей меня ещё! От телесных побоев, говорит Тэатал, и душа чернеет. Бей, собака, потешь свою ненависть, да не вороти нос от меня! Сам захотел.
Внезапно Ройг прекратил истязать жертву, оттолкнулся рукой от земли и выпрямился. Авагди хорошо видел по его лицу и глазам, как ему уже дурно от запаха гнили.
- Вставай, - тяжело дыша, велел Ройг.
- Не спеши отдавать приказы, щенок, - усмехнулся Авагди, намеренно медленно приподнялся и сел. - Помни: я всё ещё остаюсь Отмершим. Мы устроили передышку?
Он вытер рот бородой, в которой и так уже застряли капли крови вперемешку со слюной, и огляделся. Всё было как обычно. Рабы трудились, наёмники из Дикого Народа прохаживались из стороны в сторону, наблюдая за работой, и только один терпеливо ждал, пока Ройг удовлетворит свою ярость. С неба лил дождь, и земля чавкала под ногами.
Мимо проковылял мальчишка лет десяти с татуировкой в виде чёрного браслета вокруг левой лодыжки. Не имеющий права на личное имя, рождённый рабом - уже здесь, в колонии. Мальчик тащил полное ведро воды, вода расплёскивалась при каждом шаге, и мерно раскачивался на поверхности деревянный ковш.
- Эй, малец! - окликнул Авагди. - Иди-ка сюда.
Мальчишка с недоумением, но без страха поглядел на него, потом покосился на притихшего Ройга. Подошёл.
- Пить дай.
Глоток холодной воды протрезвил разгорячённый рассудок. Взгляд прояснился, и Авагди, блаженно вздохнув, посмотрел на мальчика. Да, не больше десяти лет. Тоненький, смуглый, лохматый. Принял ковш из рук Отмершего и быстро отвёл серые глаза, словно чего-то смутился.
- Храбрый ты пацан. Только чего отворачиваешься? Я противен?
Мальчик почти ткнулся носом в своё плечо.
- Душа у вас чёрная, - сказал хмуро. - Недобрым веет, как будто над затхлым болотом стою.
Авагди вскинулся, как пёс, почуявший дичь.
У сопляка... Нюх! Нюх на гнильцу в человеческих душах. Нечасто встретишь такую особенность среди мальчиков-граурхенов, но уж если встретишь, непростительно будет позволить таланту пропасть.
Ох, как же не повезло, что Ройг в этот момент оказался рядом!
Авагди подобрался, как перед прыжком. Мальчик нахмурился, подхватил ведро и отступил на шаг - нет, на два шага... Авагди поднял руку и растянул губы, хоть прекрасно понимал, что не умеет ладить с детьми, а улыбка делает его лицо ещё более устрашающим.
- Не бойся, парень, дай-ка мне руку.
В детских глазах по-прежнему не было страха.
- Оставь его в покое.
Ройг наконец-то очнулся. О, он не мог не слышать сказанного мальчиком и не мог не понять! Он сам некогда выдал себя точно так же. Легавый поспешно заслонил собой рождённого рабом и толкнул Авагди в грудь каблуком сапога. Отмерший упал на спину, раскинув руки в стороны, и снова пробил его насквозь нездоровый демонический хохот.
- По моей части щенок, - выдавил он сквозь смех. - Не упущу...
- Спустись с небес, - холодно сказал Ройг. - Ты в колонии, и мальчик тебе не достанется. - Он швырнул плеть ждущему надсмотрщику и заявил: - Этот маленький раб пойдёт со мной. И, скорее всего, в колонию уже не вернётся.
Надсмотрщик закивал. Ройг забрал у недоумевающего мальчика ведро, поставил на землю.
- Идём.
- Но мне же надо...
- Ты здесь больше не работаешь. Идём.
Легавый взял мальчишку за плечи и увёл с собой. Уходя, юный раб несколько раз оглядывался на Авагди, и в его глазах - несмотря ни на что - не было страха.
А Авагди глядел им вслед и вспоминал, что десять лет назад, когда всё перевернулось, именно Ройг впервые заговорил о недозволенном: дескать он, Охотник, - есть корень всех бед человеческих, и надо бы этот корень подрубить. Хоть и не хватило тогда вольнодумцу сил и смелости в открытую встать против господина: ждал, пока другие, гораздо более могущественные, закуют того в цепи.
И дождался. Только теперь вон, сам на цепи сидит у этих могущественных, носом туда-сюда водит: куда бы спрятать, так чтоб от вони подальше?
А тогда... да, это Ройг впервые заговорил о том, что крутилось в головах у многих. Негромко, но дерзко.
'Заговорил впервые из всех моих подчинённых, - мысленно поправил себя Авагди. И тут же снова поправился: - Из моих бывших подчинённых'.
Где они теперь - эти всадники, владеющие Тяжёлым словом? Где они, безжалостный чёрный бич для слабых и равнодушная тень для сильных, его личная гордость? В земле гниют.
Но что если не все? События сегодняшнего дня подарили надежду. Да, злую и страшную, но... кто сказал, что злые люди не имеют права надеяться?

***
Десятью годами ранее
Невысокий угловатый человек стоял под падающим снегом и смотрел в окно деревянного дома. Была уже ночь, а он держался как раз на таком расстоянии, что мог беспрепятственно заглядывать внутрь, но слабенький свет, еле как пробивающийся сквозь темноту, не дотягивался и не касался его лица. И хорошо, что не касался: человек этот отнюдь не отличался приятностью черт, особенно когда вот так хмурился, и глаза его были хищными, губы - искусанными, а нос - кривым, и лоб и щёки почти скрыты были сухими, как солома, волосами и торчащей в разные стороны бородой.
- Поглядите-ка! - раздался скрипучий голос из-за спины, и человек вздрогнул, но оборачиваться не стал: он давно уже привык, что там, позади, на самом деле никого нет. Дыхание невидимого говорящего сместилось к правому уху человека, зашелестело совсем рядом: - Братец опять на псарню пришёл. Драгоценными Легавыми своими любуешься, а?
И второй голос подхватил:
- Хороши щенята, ох, хороши...
- Сгиньте, проклятые, - вяло пробормотал угловатый себе под нос, прекрасно понимая: если и замолчат его бесплотные и бессменные спутники, всё равно не уберутся ведь, не отпустят.
Они словно прочитали его мысли, и тотчас над ухом задребезжал противный издевательский смех, как будто безмолвно подтверждающий: да, не отпустим.
Человек сжал зубы, все усилия свои бросив на то, чтобы сдержать мучительный стон. Нет уж, не дождётесь...
А внутри весело полыхал очаг, весело приплясывали длинные тени на стенах, весело играли красноватые блики на стальных клинках, и совсем не весело, а как-то отстранённо глядели друг на друга собравшиеся вокруг огня - кто рядом, в кругу света, а кто поодаль, в темноте - облачённые в чёрные плащи люди. Юноши и мужчины - всего две дюжины человек - да ещё один старик. И всех их угловатый, стоящий в ночи у окна, знал по именам.
Бычий пузырь, натянутый на деревянную раму, не пропускал ни тепла, ни звука, но он не был простым наблюдателем, этот некрасивый сутулый человек с вечными и вечно смеющимися незримыми спутниками на плечах. Нет, он смотрел в окно и видел, и слышал, и даже чувствовал.
Обводя неспешным отрешённым взглядом младших товарищей и время от времени брезгливо поводя носом (жест вроде бы незаметный и пустячный, но в той или иной мере свойственный всем Легавым), седовласый Урт говорил чуть нараспев:
- Вот я и утверждаю, мальчики, что господин Охотник, славный Авагди - он благодетель наш и спаситель. Он нам путь к Корням открыл - прямой путь, короче некуда, он нам в руки Дело вручил, великое Дело. Так бы гнули мы спины в колонии с прочими рабами... гнули бы... гнили бы. А теперь вот работаем на благо Корней и Отмерших стволов. И ведь достойных людей не трогаем, так ведь? На достойных Тяжёлое слово не накладываем. А только на тех, что с червоточинкой, чтобы зараза не распространилась, чтобы и слабые, и недостойные во благо пошли, в удобрение.
Сидящий напротив него молодой и крепкий Ройг бросил на старика тяжёлый взгляд прямо поверх неспокойных языков огня и на некоторое время перестал крутить в руках стальную маску в виде собачьей морды. Морда остановилась и дико оскалилась, когда её коснулись отсветы пламени, но никто не обратил на это внимания. Ну, маска и маска, чего на неё смотреть? У них у всех такие.
- Не верю я в доброту Авагди, - сказал Ройг. - И вообще всех этих Отмерших. И ремесло мне наше не нравится. Проклятия, будто клейма, ставить. Низко это. Грязно.
- Дурак ты, - осадил его Урт. - Неблагодарный, к тому же.
- Да, дурак я. И все мы дураки, что пошли на сделку с Охотником. Лучше рабство. Или смерть.
- Поздно спохватился, - сказали из темноты. Человек у окна не разглядел, кто это был. - Теперь выбора не осталось.
- А и не надо ничего выбирать, - строго сказал Урт. - Задатки Легавого есть, посвящение прошёл - вот и работай, хлеб отрабатывай. Да, тяжело - зато когда Отмершие, благодаря нам, войдут в былую силу, когда Корни воспрянут и мир снова зацветёт, тогда душа твоя возрадуется. Я знаю, так и будет. Посмотрю кругом - красота! Пойму: не зря, всё не зря! А сам я... Что? Грязный? Запачкался, пока по миру ходил, землю чистил и удобрял? Так ничего страшного! Отмоюсь! Душа станет чистая-чистая! Душа, Ройг, вот что важно-то, вот награда, ради которой потерпеть стоит.
- Душа? Гниёт моя душа, Урт. Тухлятиной воняет.
- Это только пока... пока... Вот гончар, например, и тот в глину руками лезет, чтобы вазу дивной красоты сотворить, в которую потом цветы поставят. Терпение надо иметь, вот так-то.
Ройг пождал губы, устав спорить со стариком, и повернулся к своему брату Дэббу. Это был уникальный случай - два мальчика из одной семьи, оба с нюхом. Пока старший бодался на словах с Уртом, младший отсутствующим взглядом смотрел в огонь.
- А ты что скажешь, Дэбб? Добрым делом мы занимаемся или только губим себя и других?
Кто-то из темноты хмыкнул:
- Нашёл у кого спросить. Дэбб у нас предан Авагди не в пример старшему брату.
Ройг смотрел глазами отчаявшегося человека, хватающегося не за последнюю надежду даже - за тень от неё.
- Дэбб?
- А что я? - отрешённо отозвался младший. - Я просто делаю своё дело. Спроси у Мабога. Он, кажется, к Охотнику больше всех приближён.
- Эй, Мабог! - тут же позвал кто-то. - Ты хоть слышишь нас?
Ройг знал, куда смотреть, чтобы увидеть Мабога, если только вообще можно нормально его разглядеть в этакой темноте: вон, прямо в угол забился и сидит, как будто заснул с раскрытыми глазами. Они с Дэббом были ровесниками и походили друг на друга абсолютным равнодушием к людям и их страданиям - пугающим ледяным равнодушием, тем более для своего юного возраста.
- Нет, этого спрашивать бесполезно. Совсем молчун стал в последнее время.
- Не трогайте его, - вновь подал голос Урт. - Чем попусту языками чесать, лучше бы посидели молча да подумали над тем, что я, старик, вам сказал. Нет, на вольномыслие потянуло вас, герои... Место своё знать надо и не ёрзать на нём, что на иголках, а то...
Не договорив, самый старший из Легавых многозначительно посмотрел в глаза Ройгу. Тот вспыхнул было (или это просто краски танцующего пламени так легли?), дерзко ответил взглядом на взгляд, но тут же перегорел и стушевался: не играй в гляделки со старым Уртом, никому у него не выиграть. Ройг эту простую истину частенько слышал от Легавых постарше, да и сам не раз убеждался в ней, только вот молодость - она ж упрямая и забывчивая...
Человек у окна отметил про себя, что молодчина Урт поставил-таки Ройга на место, напомнив о почтении и благодарности - и это было, конечно же, хорошо - а ещё, что некоторым Легавым не по душе их ремесло - и это было уже не так хорошо. Хотя они скоро всё поймут. Поймут, что ремёсла бывают и грязными, но это ещё не значит, что от них надо отказываться.
Потом человек хмыкнул с неопределённым выражением, развернулся и нырнул в темноту.
- Ай-ай-ай, - меж тем гнусавил голос, присевший на узкие плечи. - Бедные щенята совсем сточили когти!
Человек, чертыхнувшись, тряхнул плечами и головой, сбрасывая с себя очередного собеседника, тот скатился по руке в снег, вскочил и как ни в чём не бывало вприпрыжку заторопился следом незримой тенью.
- Авагди!
Внушительных размеров фигура нарисовалась из темноты и преградила дорогу угловатому. Тот остановился и демонстративно сложил руки на груди, а на лицо само собой наползло выражение холодной презрительности сродни вызову, и хорошо, опять-таки, что ночь выдалась колючая и тёмная. А то как бы не поплатиться тебе, гордец. И не только за лицо и взгляд, но и за дело.
- Ты, Тэатал? Почему здесь в такой час?
- Хочу с тобой поговорить.
- О чём?
Здоровяк Тэатал подступил ближе и навис над щуплым Авагди подобно горе, у которой на вершине застыла и наливается силой грозовая туча.
- Сам не догадываешься? - спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил: - Легавые начали преступать границы своих полномочий. И ты не станешь убеждать меня, будто не знал об этом, потому что ты, Авагди, кто угодно, но только не дурак.
Авагди усмехнулся про себя и ничего не сказал.
- Говорят, один из твоих псов наложил Тяжёлое слово на ребёнка. Одиннадцатилетнего мальчика. Говорят: Авагди нужно лучше следить за Легавыми, ибо они вершат произвол. Но я не согласен. Я говорю: Тэатал отныне будет следить за Авагди, чтобы тот не вершил произвол. И если подобное повторится, если твои подопечные будут проклинать детей ещё, мы станем врагами. Ты хорошо меня услышал?
- Очень хорошо. Доброй ночи, Тэатал.
Едва сдерживаясь, чтобы не фыркнуть, Авагди обогнул здоровяка, слегка задев того плечом. И ничего не отразилось на его неприятном лице, только быстро моргнули глаза, когда Тэатал крикнул вдогонку:
- Это не шутки! Мы убьём всех Легавых, если потребуется. Так что не повтори своей ошибки.
Последние слова Авагди расслышал плохо: они утонули в хохоте, слышном лишь для него одного.

***

Казалось, всё это было только вчера...
А ведь он не хотел, правда, не хотел вредить детям! Это только в тот, в первый раз было не просто так, а потом... Потом эти проклятые твари, что и поныне сидят на плечах и смеются, увлеклись, опьянели от чувства, которое выпивали из него, из живого, - от азарта охотника, бегущего вслед за легавым псом к жертве. О, она ещё совсем крохотная, эта жертва, совсем дитя, она ещё не взлетела, но она непременно взлетит, неуверенно, трепеща, вырастая в человека, и тогда Тяжёлое слово вороном взлетит следом. И дивный чёрный нектар разлагающейся души заструится от жертвы к Охотнику.
Они упились его предвкушением сладкой победы и заставили сделать ещё, ещё, ещё... И снова стали рыскать Легавые, ставя метки-проклятия на детей. По прихоти Авагди. Себе на погибель.
Нет, конечно, были и такие, как Ройг, которым ничего не стоило просто взять и не выполнить команду, которые сразу прямо так и заявили: ни за что. Но большинство воспринимали поручение с холодным равнодушием. Наложить Тяжёлое слово на ребёнка? Пожалуйста! Отчего ж не наложить? А что возраст? Возраст - штука непостоянная.
И вот теперь он, Охотник, оставшийся ни с чем, топчет грязь вместе с рабами и исправно получает свою долю плетей от 'чертей'-надсмотрщиков из Дикого Народа. За то, что злоупотреблял своей властью.
В глубине души Авагди не особо радовался наступлению Красного года, но за много столетий он слишком привык отождествлять себя со своими призраками, почти слился с ними в одно существо, стал уже путаться, где его желания, а где их - а уж они-то ликовали и в предвкушении кровавого хаоса исходили слюной. Ведь если и впрямь там, за стеной Янтарного леса, в Золотой Колпте, начался Красный год, выходит, все наставленные когда-то проклятия вылезут наружу. И много тогда случится плохого...
И для этого достаточно, чтобы жил хотя бы один Легавый. Хотя, может быть, кому-то удалось спастись из Бесовского Котла и Ройг всё же не последний? Когда тебя бьют, думать и что-то прикидывать получается не очень хорошо, но теперь было время обеда, и, вяло жуя остывшую кашу, Авагди задался этим вопросом. Ройгу стало плохо, да. Но насколько плохо? Смрадный груз Легавых - он принял его весь? Наполовину? На треть?
А ну-ка пощупаем...
Десять лет Авагди не вспоминал о ментальной связи между Охотником и каждым из Легавых. Она просто была не нужна, потому что мало толку от Тяжёлого слова, когда работает сеть Высшего Разума. Но теперь нужное состояние пришло сразу. Не-е-ет, не заржавели навыки, как будто действительно только вчера псов со сворки спускал.
Он потянулся сквозь пространство, вытряхивая сознание из ноющего от боли тела. Потянулся на север, где среди величественных Сийенд затерялась долина с невесёлым названием, - и торжествующе усмехнулся с закрытыми глазами, когда нащупал того, кого хотел. Пытаясь как можно дольше остаться незаметным, прислушался к чужим мыслям:
'А ведь я многих мог спасти. И даже очень многих - если бы рассказал заранее о том, что этот ход выведет из долины к свободе, а не в верхние чертоги Высшего Разума, как думают некоторые. Да, многие не поверили бы мне. А кто-то поверил бы, но испугался идти прямо туда, откуда в назначенный час вылезут кровожадные монстры. Ведь это ж им навстречу, почти что сразу в пасть! И всё же... я мог. Только не захотел. И не надо лгать самому себе: мне плевать на этих людей. Мне на всё уже плевать.
Прости, Урт. Что послушался и бросил тебя. Ты не знаешь, но там, в почти позабытом и мёртвом прошлом был человек, которому я обещал не умирать - так долго, как только смогу. Не помню, кем он мне приходился, но он был.
Прости, Урт, и спасибо за маску. Теперь мне есть чем отгородиться от этого мира'.
Авагди засмеялся от возродившегося чувства безграничной власти. Легавый далеко, в глубине горного тоннеля, а он снова может, пусть и ненадолго, но видеть его, слышать его, чувствовать за него... Хотя какие там чувства у охотничьего пса?
Легавый шёл, набросив на плечи плащ и надев на голову маску-шлем, последнюю из сохранившихся после массовой казни. А вокруг растекалась темнота, липнущая к рукам, к щекам, к губам... Правое предплечье его было вспорото звериными когтями, кровь лениво текла по руке и то и дело срывалась тяжёлыми каплями с пальцев. Легко отделался. Повезло, что глеурдинские монстры перед Легавыми тушуются. Куда уж бедным мохнатым выродкам тягаться с обладателем Тяжёлого слова?
'Ну, здравствуй... собака', - мысленно сказал Авагди и словами этими сомкнул на шее подчинённого невидимый ошейник.
Слово 'пёс' ему не походило. Это Ройг - пёс, своевольный и гордый с намёком на благородство, а этот... жалкая тварь. Собака. Выдрессированная и послушная, которая укусит, только когда потеряешь силу и хватку.
От голоса Авагди мысли его разлетелись солёными морскими брызгами, но тут же успокоились, и в сознании Легавого наступил штиль. 'Закрывается от меня, хитрец', - хмыкнул про себя Охотник.
'Авагди?' - прохладно поприветствовал его Легавый, невольно поднимая здоровую руку к горлу и поправляя невидимый ошейник, чтоб не так сильно жал.
'Ты спасся очень кстати. Один?'
'Один'.
'Есть для тебя задание. Особое'.
'Снова ребёнок?'
'Ребёнок. Только на этот раз надо не проклясть, а спасти'.
В душе Легавого царила полнейшая тишина. Ни удивления, ни одобрения, ни протеста. Да, за десять без малого лет в Бесовском Котле его и без того скудные эмоции окончательно куда-то улетучились.
'Действительно особое задание. Дальше'.
'Он урождённый раб, ему около десяти, и у него есть нюх'.
Легавый напрягся. Но и только.
'Дальше'.
'Ройг увёл мальчишку у меня из-под носа, - Авагди мрачно усмехнулся. - Наверное, думает, дурак, что уберёг его от беды. А спасать-то не от меня надо - от Тэатала. Убьёт он мальчика, в этом нет сомнений. А мне терять нового Легавого не хочется, так что ты уж вытащи его из лап Отмерших. Обучи, чему надо, подготовь к посвящению. Ты знаешь как'.
'Это всё?'
'Всё'.
'Ты же понимаешь, Охотник, что спасение детей, пусть даже с задатками Легавых, в мои обязанности не входит?'
'Понимаю. И мне интересно, как ты поступишь. Никогда раньше не видел, чтобы ты делал хоть какой-нибудь выбор'.
Авагди всегда знал, куда надавить, чтобы разозлить. И в сознании Легавого ударили заморозки.
- Уйди прочь из моих мыслей, - сказал он вслух, сквозь зубы.
И Авагди ушёл, посмеиваясь, но за мгновение до того, как разорвал связь, успел разглядеть росток света, пробившийся сквозь глухую темноту тоннеля.
Собака увидела выход.

Глава 7,
об эликсире с благословением и о разнице между псом свободным и псом цепным, в которой вопросы остаются без ответов.

Эшон, как и обещал, ждал у ворот колонии, и при виде его бывший Легавый крепче стиснул руку маленького раба. 'Он не спросит... не спросит, - звучало в голове почти заклинанием. - С чего бы ему интересоваться? Он не спросит...'
- Зачем мальчик? - спросил Эшон.
'Проклятие'.
- Он будет жить со мной, - ровным тоном сказал Ройг и прошёл мимо Отмершего, стараясь скрыть внутреннее напряжение.
Он никогда не доверял ни прежнему своему хозяину, ни нынешним. И первый, и вторые - всё одно, бессмертные, давно забывшие цену краткой человеческой жизни. Раздавить его, Ройга, для них всё равно что раз плюнуть, а что уж говорить о десятилетнем ребёнке?
Поэтому мальчишку он потянул за собой. Ни к чему Эшону знать правду. Нужно поскорее увильнуть в сторону от скользкой темы, спрятать раба в своей конуре, а потом - с чистой совестью на отчёт к Тэаталу. Чтобы вечером или лучше ночью отпустить мальчика на волю. Беги, не оборачиваясь - от ошейника Авагди или от Тэаталова меча, не столь важно, главное - беги.
- Не спеши, - кривые пальцы Эшона впились в плечо. - Я спросил и хочу получить ответ.
Ройг сжал зубы. Проклятая тысячелетняя смердящая падаль...
- Ты получил ответ, Эшон.
- Повторяю ещё раз, - повысил голос Отмерший и сжал пальцы сильнее. - Зачем тебе мальчик?
- Это не твоё дело.
- Отвечай, или я верну его надсмотрщикам.
Ройг молчал, понимая, что был дураком, когда полагал, что Эшон ничего не заподозрит. Он надеялся, что придётся выбирать всего лишь между добром и злом, а выбор сей прост и, откровенно говоря, давно уже сделан, но у бессмертного по этому поводу было явно другое мнение. Схватив мальчишку за шиворот, Отмерший рванул его на себя...
- Пожалеешь, Эшон, - остановил его Ройг. Из двух зол он предпочёл выбрать меньшее. - Щенка прямо в руки Охотника бросаешь.
За плечом порывисто втянули носом воздух. Что, не ожидал, старик? Испугался... Ещё бы! Чуть было не прозевали нового Легавого, пусть и маленького, чуть было не позволили случиться недоброму.
- Что ты сейчас сказал? - голос Отмершего задребезжал, как струна древней лютни, расстроенной больше девяти столетий тому назад. - Это правда?
- Я не настроен шутить.
Эшон без лишних раздумий толкнул бедного мальчишку под правую руку Ройгу.
- Вперёд, к Тэаталу. Оба.
Хотелось рычать с досады. Узнал, гад, вытянул правду...
И ведь что за странная штука судьба... Сегодняшний визит в колонию отметился сразу двумя совпадениями. Авагди повезло, что Красный год начался, когда рядом был Легавый, и не повезло натолкнуться на мальчишку с нюхом, когда рядом был Ройг. Да, у судьбы порой совсем никудышное чувство юмора...
Всю дорогу от ворот колонии до порога дома Отмерших мальчик послушно шёл рядом, и шаг его был лёгким и уверенным. По сторонам не глазел, на Эшона лишний раз не оборачивался, не жался испуганно к боку. Молодец, пацан. Ройг молча потрепал его по голове. 'Прости, не получилось у меня тебя спрятать. От Тэатала - не получилось. Но лучше уж так, чем у Авагди на поводке. Поверь мне - я знаю'.
Только однажды раб поднял голову и осмелился спросить:
- Ты Легавый?
- Был когда-то, - ответил Ройг после секундной заминки. - А ты откуда знаешь о Легавых?
Мальчишка пожал плечами и снова уставился себе под ноги.
- Слышал, как 'черти' болтают.
Они прошли мимо здания бывшей 'псарни' - самой обыкновенной деревянной избы, где раньше жили подчинённые Авагди и где Ройг провёл самые бессмысленные годы своей жизни. Хотя... тогда, по крайней мере, рядом был брат. А теперь брата нет.
'И ты в этом виноват не меньше других', - шепнула совесть.
Дом Отмерших представлял собой четырёхугольное сооружение с внутренним двором, мощёным булыжником, куда выводила дверь из каждой комнаты. Два крыла в прежние времена отводились для занятий с будущими Легавыми. Боевые искусства, медитация, тренировка обоняния и, разумеется, староколптинский язык, - всё это как назло ещё не заросло травой в упрямой ясной памяти. Теперь эти два крыла пустовали, и чёрт знает, с какой целью использовались. В третьем крыле располагались спальни Отмерших и каморки их личных рабов - в основном маленьких девочек, которых жалели и не отправляли в колонию. В четвёртом проходили совещания, и именно туда направлял спутников Эшон.
Отмершие никогда не признавали роскоши. Дом их был построен на века - а как тут иначе? - но отличался безликой простотой и серостью, и аура от него исходила совсем древняя. А потому особенно дико и неестественно смотрелась рядом с крыльцом гигантская стальная рыбина судна воздушного конвоя, парящая в сажени над землёй. Дар Глеурда отсталым колптинцам.
От одного взгляда на него Ройгу снова стало дурно. Вонь. Какая же немыслимая вонь... Тот груз, который он нёс прежде, за прошедшие десять лет увеличивался дважды - девять месяцев назад и одиннадцать. Значит, двое из четверых Легавых, заточённых в Бесовском Котле, по какой-то причине не дожили до сегодняшнего дня - первого дня Красного года. Сколько смертей было нынче? Две или одна?
'Если одна - ты живёшь, Ройг, - хладнокровно рассуждал внутренний голос. - Если две - это последний день в твоей жизни, потому что кому ты теперь нужен?'
'Пусть окажется, что брат выжил, - уже совсем не так хладнокровно подумал бывший Легавый. - А если нет, так лучше пусть сразу две. Две смерти - и покончим со всем этим'.
Мальчик-раб смотрел на чудо-рыбину, разинув от изумления рот. В брюхе её тем временем открылся люк, и из обширного нутра по верёвочной лестнице спустились на землю пятеро Отмерших - тех самых, которые не погнушались много веков назад поступить на службу к Высшему Разуму и переправляли преступников из Золотой Колпты в Бесовской Котёл. Собственно, они и были знаменитым бессмертным воздушным конвоем.
- Приветствую, Эшон, - сказал Трайгрег, капитан судна, и первым поднялся по ступеням на крыльцо.
- Приветствую, Трайгрег.
- Красный год наступил.
- Уже знаю. Были в Котле?
- Были, - глава конвоя помрачнел лицом, в глазах промелькнула нешуточная озабоченность. - Останки Урта нашли. И всё. Либо от второго ничего не осталось, либо сбежала сволочь.
Надежда вспыхнула где-то глубоко в душе. А голос рассудка - по-прежнему бесчувственный голос, который Ройг склонен был считать пережитком прошлой жизни, той, что была под сетью Высшего Разума, - невесело проговорил: 'Живи пока, пёс. Сиди на цепи и грызи с тоски лапу'.
Тэатал уже ждал их. Огромный, длинноволосый, с аккуратной курчавой бородой, ниспадающей до живота, в своей вечной серой мантии из толстого бархата. Его смуглое лицо было, как всегда, бесстрастно и обманчиво умиротворённо, и смотрели с лица большие глубокие глаза грустного убийцы. Он сидел по обыкновению на дубовом стуле с высокой спинкой и резными ножками, каковых в комнате было семь - по одному на каждого из Отмерших. Ройг помнил, что когда-то был ещё один, для никчёмного седалища Авагди, но после того, как собратья от Охотника отреклись, стул был не то чтобы вынесен или выброшен, - немедленно уничтожен. Сожжён дотла. Как будто Тэатал всеми силами стремился стереть Авагди из памяти этих молчаливых и мрачных стен.
Сам он не смог бы перестать думать об Авагди, даже если бы захотел. Нет, о таких опасных врагах забывают только после их смерти - но нет смерти для Отмершего, пусть даже и тысячу раз раба. Страшно подумать, сколько раз за девять с половиной веков и какими изощрёнными способами пытались они умертвить самих себя, стряхнуть с плеч тяжёлые руки вечности - да и зачем об этом думать? Результат, а вернее, его отсутствие налицо.
Перед главой всех Отмерших стоял низенький деревянный столик неопределённой формы, а на нём - семь кубков и кувшин из зелёной керамики. Ройг заметил и, не удержавшись, хмыкнул. Приготовился Тэатал. Невтерпёж уже.
Первым докладывал Трайгрег. Трудно было определить по лицам Отмерших, что чувствовали они теперь, зная, что наступил Красный год. Но Ройг догадывался, о чём они думают. Они думают: в Золотой Колпте сейчас неспокойно, зверь внутри человека поднимает голову, принюхивается и, чуя запах крови, встаёт... И те, что носят в себе зародыш проклятия, меняются сильнее прочих, сея вокруг свой внутренний мрак и смерть. Не в силах Отмерших изменить это - таков Красный год, придуманный глеурдинами - но в силах Отмерших хотя бы немного исправить положение. Просто избавиться от всех наставленных когда-то проклятий. Просто убить Легавых, этот гнилой плод своей нелепой давнишней ошибки. Всех до единого. И если бы сегодня в Бесовском Котле нашли два тела, а не одно, как было бы просто это осуществить! Перерезать Ройгу глотку - и дело с концом. Нет же...
'Кажется, скоро у меня появится новое задание', - сказал себе бывший Легавый.
- Авагди попытается что-то сделать, - заметил Тэатал сухо. - Раздуть пламя. Превратить лёгкую бурю над Золотой Колптой в кровавый смерч. Он, негодяй, давно уже грезит об этом кошмаре...
- Мы будем следить за ним, - сказал Трайгрег.
Остальные Отмершие молча согласились.
Потом подошла очередь Эшона, и он толкнул вперёд мальчика-раба. С упругим стуком ударились об пол голые мальчишеские коленки. Тэатал поднял бровь, впервые за всё время выражение его лица изменилось. Одним Корням ведомо, отчего, но этот тысячелетний верзила, впадающий то в отрешённое замороженное состояние, то в ледяную ярость, этот безжалостный палач для подлецов вроде Авагди, этот странный и страшный получеловек любил детей.
Правда, когда поживёшь в этой сырой и серой юдоли столько лет, начинаешь слишком своеобразно понимать любовь. И трепетные чувства к маленьким человечкам не мешали Тэаталу на протяжении девяти веков вербовать мальчиков с нюхом, а потом под начало к тому же Авагди и передавать. Делай, брат, с ними, что хочешь...
Только вот теперь отношение Отмерших к промыслу Легавых изменилось в корне. И боль заволокла глаза Тэатала, когда Эшон закончил говорить, - дикая боль и усталость. На секунду он смежил веки. Потом щёлкнул длинными пальцами в сторону одного из трёх наёмников (немых, вернее, насильно лишённых языков, дабы обсуждаемое здесь не достигло посторонних ушей) и указал на мальчика.
- Запереть его. И следить в оба.
Юный раб не проронил ни слова, когда его уводили. Должно быть, жизнь в колонии уже приучила ко всякому... Но то была всё-таки жизнь. Какая-никакая. А готовила ли она к смерти?
'Ещё ничего не ясно, - думал Ройг. - Может, выживет. Может, даже свободу получит'.
Резкий голос Тэатала выдернул его из размышлений:
- Ты выполнил задание?
Вместо ответа Ройг шагнул вперёд, достал из-за пазухи свою добычу, обёрнутую для сохранности в несколько слоёв ткани. Принялся разворачивать - медленно, с наслаждением представляя, как семеро Отмерших вокруг него напряжены, как проклинают и торопят его в мыслях, какую власть сейчас, пусть даже на краткое мгновение, он возымел над этими бессмертными...
Даже Эшон был взволнован: старик ведь не захотел разговаривать с Отмершим. Только Ройга у себя в лачуге принял.
- Я нашёл Ируди в Сийендах, не так далеко отсюда. Ваш ствол совсем иссох и выглядит намного старше любого из вас, хотя ему всего лишь... шестьдесят шесть, если не ошибаюсь.
- К делу, - чуть громче обычного сказал Тэатал и едва заметно скривил губы. - И не произноси больше слова 'ствол'.
- А это к делу и относится, - Ройг посмотрел в глаза Отмершего со злостью. - Он слаб и, кажется, уже умирает. - Тут Тэатал снова скривился, услышав ещё одно болезненное для себя слово. - Их род давно потерял прежнюю силу, и поэтому мне с большим трудом удалось уговорить Ируди помочь. Но он всё-таки помог.
Ройг наконец-то покончил с тряпками - теперь они ненужным мусором валялись на полу - и показал Отмершим маленькую прозрачную колбу, в которой плескалась жидкость чистого янтарного цвета. Трое из семерых неосознанно сделали шаг к нему. Ройг усмехнулся и поставил колбу на стол, прямо по центру.
- Здесь его благословение.
- Так мало? - спросил Тэатал.
- Он отдавал последние капли своего Тяжёлого слова. Не требуйте большего от умирающего старика.
- Хорошо. Хватит и этого. Он живёт один или...?
- Один.
- У него есть сын?
- Нет.
- Но если последний ствол умрёт...
Отмерший не договорил. По крайней мере, вслух. Он помолчал, задумавшись о последствиях смерти Ируди, потом подошёл к столу и плеснул в каждый из семи кубков вина из кувшина. Когда он потянулся к колбе с заветным эликсиром, остальные шестеро Отмерших встали вокруг стола. Радостное нетерпение горело в их глазах.
- Вы двое! - Тэатал, не глядя, махнул рукой оставшимся в комнате наёмникам. - Легавого - на цепь.
- Тэатал, это ещё не всё. - Ройг бросил на наёмников предупредительный взгляд, и оба замерли на месте, не успев сделать и шага в его сторону. - А как же Авагди?
Предводитель Отмерших уже уронил несколько капель спасительного эликсира в первый кубок - и замер.
- А что - Авагди?
- Ему не полагается?
- Он больше не часть братства.
- Разве не будет лучше, если и он избавится от своих призраков?
- Мы не способны от них избавиться. Эликсир Ируди всего лишь позволит нам больше не слышать их.
- Какая, к чёрту, разница? - Ройг сжал кулаки, к лицу прилила кровь. Снова закружилась голова, тошнота свела горло - в самый неподходящий момент...
Тэатал выпрямился и посмотрел с неестественным, нечеловеческим спокойствием.
- Это наказание, Ройг. Расплата за зло, которое он принёс.
- Расплата?!
- Именно.
- А то, что платить будет не один только Авагди, а тысячи невинных людей - это ничего, по-вашему?
'Не может быть, чтобы глава Отмерших не понимал таких простых вещей, - с ужасом думал Ройг. - Не может быть... или всё-таки может?'
- Авагди - сам по себе зло. Призраки тут не играют роли.
- Ты говоришь так, потому что ослеплён ненавистью к нему.
На это Тэатал не стал отвечать. Вместо этого он наградил застывших наёмников столь лютым взглядом, что те без лишних напоминаний бросились к Ройгу и принялись выталкивать его прочь из комнаты.
- Тэатал, вы совершаете ошибку. Тэатал!
Отмершие уже не слушали его. Они взяли со стола наполненные кубки, и, переступая порог, Ройг услышал торжественное:
- За свободу, братья.


Собака
Чтобы обогнуть Бесовской Котёл с востока, по узкой полоске суши между скалами и голубым платом моря, понадобилось восемь дней. Почти всё время лил дождь, горизонт заволокло тучами, и казалось, что небу, заглядевшемуся на своё отражение, хочется обрушиться в воду всей своей тяжестью. Море было неспокойно: низкий утробный гул плотной стеной стоял над вздыбленными волнами, и кричали чайки, отчего-то никак не находя себе места и бестолково кружа в тусклом небе, хотя водяное чудовище под ними билось беспорядочно и исступлённо, и его несчётные пенящиеся языки десятками вышвыривали на берег захлёбывающихся воздухом рыб. То тут, то там на камнях серебрились чешуйчатые бока. Вкус сырой рыбы и дождевой воды, которую я собирал в ладони, к концу пути пропитал меня насквозь.
Но нужны были силы. Много сил. Раненая рука не беспокоила, но со смертью Урта усилилась вонь, и меня изрядно шатало, а из носа то и дело бежала кровь.
'Мне интересно, как ты поступишь...' Издевающийся голос Охотника до сих пор звучал в голове. Интересно тебе, говоришь? Что ж... Ты помнишь - не можешь не помнить - что десять лет назад я проклял одиннадцатилетнего мальчика. Ни за что. И теперь вот подумал: одного погубил, другого... спасти, что ли? Для равновесия. Для разнообразия. Для того чтобы убить несколько серых дней из череды мне отпущенных...
Просто мне нечего было делать. А это дело вовсе не требовало больших усилий, и я шагал по берегу на юг, и привычное постное равнодушие шагало рядом...
Нет, всё-таки не стоило вспоминать о том мальчике... В общем-то, теперь он уже не мальчик. Чем дальше по дороге времени заползал кровавый змей Красного года, тем острее становился мой нюх и тяжелее ноша, и в толстую канву общей вони вплеталась новая нить. Новая душа, заражённая проклюнувшимся проклятием, душа человека, с которым я связал себя до конца жизни. Его или моей.
По ночам мне снились скорпионы. Странно... Ведь он был всего лишь одним из многих, отмеченных проклятиями. Кого-то отметил я сам, кого-то - мои погибшие братья по сворке, их было несколько сотен на двадцать пять человек, а теперь - несколько сотен на двоих. Подставим плечи, Ройг? А ушедшие счастливцы пусть не оборачиваются.
Мерзкий густой запах забивался в ноздри, в горло, в лёгкие... Так гниют души проклятых - особенно в Красный год.
Владения Отмерших за десять лет изменились мало, если не сказать - не изменились совсем. К тому времени, как я добрался туда, небо уже прекратило истерику, дожди утихли, и в неприветливом колючем воздухе закружились хлопья первого снега. Здесь всегда очень рано наступала зима. И темнело тоже рано. Ночь щедро залила иссиня-чёрной краской оставленный позади горный хребет, бесплодную равнину, раскисшую от осенней влаги и жадно чавкающую под ногами, увязшие в глине причудливые камни и на западе - стену Янтарного леса, за которым раскинулась Золотая Колпта.
А впереди маячили стены старого деревянного дома да ещё несколько маленьких примитивных сооружений, сгрудившихся вокруг него. Ни частокола (частокол был дальше, им была обнесена колония рабов), ни выставленной стражи... Похоже, устранив Авагди, Тэатал и прочие Отмершие возомнили себя неуязвимыми. А то, что последний свободный Легавый вдруг решит нагрянуть прямо к ним в гости, в головы, забитые пылью вечности, пока не пришло.
Хотя на одного охранника я всё же наткнулся. Как и предполагал.
Знакомая фигура и знакомое лицо, освещённое укреплённым в стене факелом... Он сидел на цепи - в буквальном смысле слова. Широкий стальной ошейник обхватывал его горло, а к ошейнику крепилась толстая цепь с грязными звеньями, и противоположный конец её терялся в темноте, но определённо вёл куда-то в сторону небольшой хижины, отдалённо, но всё-таки неприятно напоминающей собачью конуру.
Охотничьего пса понизили до звания сторожевого.
При виде меня Ройг порывисто встал и шагнул навстречу, тихо звякнула от движения цепь. Я увидел в его глазах чувство немыслимое, неестественное и чуждое для подобных нам, которое, наверное, можно было определить как надежду. Обыкновенная надежда для обыкновенных людей - в глазах Легавого она смотрелась совершенно дико. Но то был лишь миг. И на лицо Ройга наползла маска куда более знакомая - боль и отвращение.
Увы, но что поделать, если я - это всего лишь я, а не твой брат?
Его маска была красноречивее моей: сложно узнать в темноте человека, которого не видел десять лет, если большая часть его лица скрыта за стальной скалящейся мордой. Но он, без сомнения, разглядел мои глаза, длинные и раскосые, отступил на полшага и холодно сказал:
- А я надеялся, что ты уже сдох.
Я отметил про себя, что сразу же поднимать тревогу он не стал.
- Если бы я сдох, ты бы сейчас не сидел на цепи. Ты бы лежал.
У Ройга на самом деле был паршивый вид. В жёлтом свете факела особенно резко выделялись тени под глазами, изломанная линия бровей, впалые щёки, напряжённый рот. Он был похож больше на призрак, призванный отпугивать незваных гостей, нежели на настоящего надёжного сторожа. И, наверное, я выглядел ничуть не лучше.
Ройг опустил глаза, сжал кулаки. Спросил не своим хриплым голосом:
- Как умер мой брат?
- Его унесла чума, - ответил я.
Он почему-то согласно кивал головой, как будто знал это и раньше и только обманывал сам себя глупой человеческой надеждой. Что ж так, Легавый? Нас подобные чувства только изводят понапрасну. И потом уходят, не оставляя после себя ничего, кроме кровоточащих ран на душе, так что лучше уж не чувствовать ничего вовсе. Да, знаю, знаю: ты себя Легавым уже не считаешь, сидишь себе на цепи и сидишь. Но не бывает бывших Легавых - бывают настоящие, как мы с тобой, и будущие, как мальчик, за которым я пришёл. И ещё бывают Легавые мёртвые.
Ты всё так же глуп, Ройг, как и десять лет назад, ты вскидываешь голову, словно слышишь мои мысли, и ненависть стынет в твоих глазах. Ты винишь меня, именно меня в смерти Дэбба. Да, ведь это по моему следу ты тогда шёл и вёл за собой Отмерших, ты предал меня, как до того предал других, и мне тоже есть за что тебя ненавидеть, но ненависти нет. Я помню твои принципы, Ройг, слишком правильные для человека и слишком неправильные для Легавого, а я не имею принципов - и с чего бы мне осуждать тебя? Ты сдал меня Тэаталу, но ты не знал, несчастный дурак, что сдал на самом деле двоих, потому что Дэбб был со мной в том памятном походе. Не учуял ты брата по жестокой шутке судьбы и винишь теперь его окаянного спутника, чтобы не чувствовать вины своей собственной. Что ж... это твой щит. Держи крепче, раз поднял его.
- Каково оно, Ройг? Сидеть на цепи. Лучше, чем ставить на людей метки Тяжёлых слов?
- Издеваешься? - спросил он холодно, но беззлобно.
Собаки лают, кусают, выполняют команды хозяина, но не умеют издеваться.
- Не лучше, - признался Ройг. - Оттого, что большинство Легавых перебили, проклятых в мире меньше не стало. Только вонь беспросветней. Но так было надо. Теперь хоть рыскать перестали. - Он помолчал, покусал губу и добавил: - Убить себя хотел. И не смог. Думал: вдруг Дэбб ещё жив? Как же я на него одного всё бремя общего проклятия оставлю?..
А он определённо стал разговорчивей. Давно равного себе не видел - одни Отмершие перед глазами. Семь вечных, не меняющихся лиц, да ещё Авагди и одинаковые потные рожи наёмников...
- Что с мальчиком? - спросил я. - Жив ещё?
Ройг почти не удивился моей осведомлённости. Сразу всё понял. В лице отразилось нечто презрительное.
- Так тебя, значит, снова Охотник к рукам прибрал.
- Так что с мальчиком?
- Тэатал сомневается. Не хочет убивать, но боится Авагди.
Я хмыкнул. Правильно боится. Авагди и со связанными руками что угодно провернёт.
'Если я стану ему помогать, - мелькнула мысль. - Впрочем, собака ведь всё ещё выдрессирована...'
- Может быть, мальчишку ещё отпустят на свободу. Чтоб убегал как можно дальше от колонии.
Он сам не верил в то, что говорил.
- Отпустят на свободу, когда где-то на свободе я?
Ройг снова уткнулся взглядом в землю.
- Мне сегодня дали задание выследить и поймать тебя, - тихо сказал он. - А лучше убить на месте. Отправляться приказали утром. Эшон будет при мне - следить.
Я достал из-за пояса кинжал, прокрутил его в руке.
- Разумеется, тебе дали такое задание. Может, хочешь выполнить его прямо сейчас?
Он хотел, и я знал это. Убить хладнокровное чудовище, а потом умереть самому. И заодно - избавить сотни колптинцев от их проклятий, потому что больше Легавых не останется. Чем не подвиг, достойный такого хорошего человека, которому просто не посчастливилось родиться с нехорошим даром? Чем не искупление?..
- Только подумай о мальчике, Ройг. Его всё равно казнят, а разве он повинен в чём-нибудь?
Он чуть не захлебнулся возмущением. Начал говорить, но голос сорвался на шёпот:
- И это говоришь мне ты?! Ты, которому плевать на жизни других людей?
- Зато тебе не плевать.
Ройг брезгливо скорчился.
- Оставь красноречие, тебе не идёт.
- Я всего лишь играю чувствами доброго идиота, чтобы достичь цели, - признался я прямо.
- Напрасно тратишь усилия. Помнишь, что я говорил: лучше умереть, чем стать Легавым?
'...и гнить вместе с теми, кого проклял'. О да, я помнил те слова.
- Хочешь сказать, что для мальчика смерть станет лучшей участью? А если бы на его месте был Дэбб? Ты бы сказал то же самое?
Он выдохнул со злостью и снова уставился себе под ноги. Ветер стлался понизу, порошил снегом, как мукой, носки сапог, играл со звеньями цепи и летел дальше, и ночь, по-хозяйски наступая на ветер, шла мимо нас. Равнодушно и тихо.
Что, Ройг? Молчат теперь твои принципы?
- Легавые были ошибкой Отмерших, - сказал Ройг негромко, но тень, опустившаяся ему на лицо, всё равно испугалась и дрогнула. - Мы с тобой должны умереть.
- И мы умрём. Когда-нибудь. Мы не вечны. А мальчик... С чего ты взял, что я собираюсь учить его?
Он снова долго молчал. Но всё же сдался. Тряхнул головой.
- Хорошо. Забирай мальчишку и уходи. Ради памяти Дэбба, который считал тебя другом, я дам вам фору. - Он с невесёлой усмешкой кивнул на клинок в моей руке. - Этой железки будет маловато. Ты помнишь, где тайник Урта. Я спрятал там меч. Возьми. И ещё...
Ройг почему-то запнулся.
- Что - ещё?
- Можешь не волноваться: я не покончу с жизнью и не скину весь груз тебе на плечи. Не потому, что жаль тебя, а потому что...
- А никто и не волновался, - перебил я. - Так легко уйти от проклятия... ты это считаешь трусостью.
Я уже обошёл его, но Ройг круто развернулся и остановил меня за локоть.
- Завтра утром, - напомнил он. - Завтра утром я уже буду искать тебя. И со мной будет Эшон. Так что хороший меч тебе действительно пригодится.
- Я это понял.

***

У него от рождения не было права на личное имя, и потому он быстро привык откликаться на короткое 'эй, ты!' или нечто подобное. Но мать не могла с этим смириться и называла Горностаем. Один из наёмников как-то услышал и от души наградил её плетью, но она в ответ лишь огрызнулась: мол, не имя это, а кличка, а кличку даже собака имеет. И так тогда горели материны глаза, что даже здоровяк 'чёрт' стушевался и ничего не сказал. Никто из надсмотрщиков не приставал больше.
С матерью Горностай жил до семи лет, потом, когда немного окреп, ему нашли применение, переселили в другой барак, чуть ли не на противоположный конец колонии. Теперь виделись очень редко. Вернее, даже не 'теперь', а в последние три года.
А что 'теперь'?
Он не понимал, почему всё так внезапно изменилось и почему его вот уже восемь дней держат в этой комнате, где деревянные стены разбухли от дождевой влаги, где тоскливо скрипят ставни и вторит им старая койка. Знал только, что все перемены связаны с тем страшным человеком, рабом, которого избивал Легавый и который попросил пить.
Какие у него были злые глаза...
Кто он? И о каком таком Красном годе говорили те странные люди с глазами глубоких стариков?
Горностай спрашивал у наёмников, которые постоянно сидели по ту сторону двери и два раза в день, когда мальчику разрешалось выйти из комнаты, неотступно его сопровождали. Спрашивал - но они молчали. У человека по имени Трайгрег, который как-то раз заглянул проверить, всё ли в порядке, спросить почему-то побоялся. От него тоже недобрым веяло - не так сильно, как от того раба, но похоже. Спросил бы у Ройга, но того к Горностаю не пускали, а через пять дней соизволили объяснить, что Ройг на цепи сидит и разговаривать с ним вообще не положено.
В конце концов мальчик просто перестал мучить себя размышлениями. Это было не так уж и сложно: если родился рабом, быстро привыкаешь к тому, что думать не надо. Делай что говорят - вот и жив будешь. Но в эту, уже восьмую ночь после случившегося он спал как никогда неспокойно и чутко и проснулся от тихого поскрипывания половиц.
Шаги за дверью...
- Ты кто? - запоздало спросил голос одного из двух наёмников.
Запоздало - потому что в следующее мгновение в коридоре что-то лязгнуло - раз, затем ещё раз и ещё... Горностай замер в постели, натянул одеяло до самого подбородка, как будто это могло помочь против страха и дрожи. Послышались хрипы, кто-то судорожно и громко глотал ртом воздух. Потом - глухой звук падения тела и шорох чего-то, медленно сползающего по двери на пол. Убиты... Оба.
Мальчик резко сел. В животе скручивался холодный жгут, к горлу подступала тошнота. В колонии он не раз видел кровь, видел, как 'черти' до полусмерти истязали своими любимыми плетьми провинившихся рабов, так что те потом несколько дней еле шевелили руками и ногами. Удары были такими сильными, что плеть сдирала кожу, вгрызалась в самое мясо.
Но такого Горностай не видел никогда. Чтобы вот так, просто до ужаса: раз - и нет человека.
Дверь в комнату приоткрылась, и золотистый ореол горящей свечи пролился на деревянный косяк, потом лёг на выпуклости сруба. Неторопливо так, будто осторожничая. Мальчик затаил дыхание, не сводя глаз с растущего пятна - и вот в тёмной пасти дверного проёма выросла фигура.
Человек отшвырнул носком сапога обмякшую руку одного из наёмников и шагнул через порог, поднимая к лицу подсвечник. И Горностай увидел... На мгновение ошеломлённому мальчику показалось, что сердце его остановилось от ужаса и что он, наверное, умирает, раз не может кричать, а руки и ноги словно окаменели. Нет, это не человек! Почему у него на плечах голова собаки?!
- Кто ты? - не воскликнул, а как-то уж совсем по-детски пискнул Горностай.
Существо в два широченных шага оказалось рядом, и жёсткая ладонь зажала мальчику рот. Между двумя лицами полыхнул, дёрнулся огонёк свечи. Погас. Наверное, от страха. Но Горностай всё же успел разглядеть под собачьей пастью твёрдую линию вполне человеческих губ и решительный подбородок. Маска! Всего лишь маска... И клыки серебром отсвечивают.
Только вот легче от этого не стало.
Свободная рука ночного гостя больно стиснула Горностаю плечо.
- Хочешь жить - тихо.
Мальчик вдруг ясно представил себе, как те самые пальцы, что сейчас впились в его руку, вцепятся в горло, яростно, свирепо сожмутся, раздавят гортань... и сам не заметил, как старательно закивал, обещая быть послушным. Только что замиравшее в страхе сердце теперь, напротив, колотилось как бешеное.
Незнакомец освободил ему рот. И тут же, не дав опомниться, поднял Горностая в воздух и в одно движение забросил себе на плечо. Скорее неосознанно, чем наоборот, мальчик засучил ногами и принялся колотить непрошеного гостя по спине, зато вовремя вспомнил, что закричать - означало лишиться жизни.
В том, что похититель сдержит слово, едва мальчик откроет рот, сомневаться не приходилось. Оставалась только крохотная надежда, что кто-нибудь увидит, заметит, доложит хозяевам этого дома, кем бы они ни были, и те придут на выручку.
Холодная ночь взлохматила Горностаю волосы. Перед глазами забелел снег. Разум немного прояснился, и только тогда до скованного страхом мальчика дошло...
Легавый!
Вроде Ройга, только Ройг на цепи, а этот... Этот - настоящий.
Между тем незнакомец дотащил Горностая до крытой коновязи и усадил на ничего ещё не подозревающую лошадь, на которой ничего не было, кроме недоуздка и хлипенького поводка. Недовольное животное тряхнуло головой и собиралось уже заржать, но собачья морда резко повернулась в его сторону, и лошадь притихла.
- Без седла и удил можешь?
Горностай рассеянно помотал головой.
- Ясно. Тогда поедешь со мной.
Он запрыгнул на спину лошади позади мальчика и перехватил поводья. Лошадь под ними переступила с ноги на ногу, Горностай качнулся и испуганно вцепился в руки Легавого.
- Куда ты меня увозишь? - осмелился спросить он.
- Отмершие тебя убьют.
При упоминании об убийстве снова вспомнились хрипящие звуки за дверью, стук, шорох, безвольная, как тряпка, рука... Горностай похолодел. Ясно представилось, как холодное лезвие рассекает горло.
'Это что же выходит? Он мне жизнь спас?! Зачем? И как узнал обо мне?'
Бедняга совсем растерялся и не знал, за какую мысль хвататься первой.
- Но зачем им меня убивать? - сорвалось с языка. И тут же, само собой: - Как тебя зовут?
- Поехали.
Когда лошадь крупной рысью тронулась с места, Горностай, никогда не ездивший верхом, испуганно закрыл глаза и невольно прижался спиной к груди Легавого.
Пусть так. Всё ж лучше, чем сидеть взаперти и в неизвестности.

***

Он вынырнул из вязких топей сна, в котором двигались по кругу размытые тени болотного цвета, когда уже занимался рассвет, и не сразу понял, отчего мир движется и колышется, словно земля обратилась волнующимся морем (про море рассказывала мама, родившаяся в прибрежной деревне). Но отхлынула очередная волна, освобождая слух, и до ушей донёсся размеренный цокот копыт.
Картины прошедшей ночи одна за другой всплыли в памяти, и только тогда Горностай увидел перед собой чужие руки на поводьях и ощутил спиной человеческое тепло.
Значит, не приснилось...
Сизые тени гаснущей ночи обнимали стволы кривых деревьев и скользили по громадам шершавых глыб, задерживались в трещинах, но всё же стекали вниз и медленно растворялись. Дорога вела вверх по задернованному склону, изрешёченному переплетающимися корнями. Собственно, особой дороги и не было - только едва-едва намеченный извилистый путь меж сосен, растущих прямо из камня. Лошадь дышала тяжело и, казалось, уже путалась в ногах, огибая препятствия.
- Замучаем бедное животное, - неожиданно для себя сказал Горностай.
И подивился тому, как твёрдо прозвучал голос. Словно со старым знакомым разговаривал.
- Не замучаем, - прозвучало над головой. - Я знаю предел.
Голос у Легавого был низкий, глубокий и совсем не страшный. Да и внешность при дневном свете не казалась такой жуткой, как ночью, с перепугу - об этом Горностай подумал, когда солнце уже поднялось над горами, и похититель его решил-таки сделать привал.
Они расположились у старого дерева, чьи мощные ветви изгибались подобно радуге и касались земли. Горностай сразу же забрался туда, где ствол, похожий на рогатку, раздваивался, образуя вполне удобное ложе. Забрался и принялся наблюдать за действиями Легавого. Последнему хватило одного взгляда в сторону освободившейся от груза лошади, чтобы та склонила голову к жёсткой траве и не предприняла никаких попыток отойти хоть на пять шагов в сторону. Стреножить лошадь Легавый не потрудился, да и нечем было. И незачем.
- Как ты это делаешь? - не удержавшись, спросил Горностай.
- Отдыхай, - Легавый не изменил своей привычке вместо ответа на вопрос совать спрашивающему что-нибудь короткое, сухое и не к месту. - Надолго здесь не задержимся.
- А ты? Ты тоже?
- Отдыхай.
После долгой скачки Горностая трясло и качало, с непривычки где-то в груди ворочалось неприятное тянущее ощущение, и хотелось смежить веки, привалиться к стволу и лежать так долго-долго. 'Но ведь я успел вздремнуть, - подумал мальчик. - А ему каково?'
Он свесился вниз и уткнулся взглядом в макушку сидящего Легавого. Из-под чёрного капюшона не выглядывало ничего, кроме собачьего носа.
- Ты когда-нибудь её снимаешь? - спросил Горностай, не уточняя, кого - её.
Ответа не последовало.
- Не хочешь показать мне лицо? - снова спросил Горностай.
- Нет. Спи и набирайся сил, потому что есть будешь только вечером. Сейчас нет времени.
От этих слов желудок Горностая напомнил о себе громким урчанием. Мальчик сглотнул. Ну, ничего: в колонии бывало всякое, мы не неженки...
- Я уже спал. А ты нет. Ты поспи, а я посторожу.
Легавый хмыкнул.
- Мне не нужен сторож, безымянный раб. Проснусь, если понадобится.
- Я не совсем безымянный. Меня Горностаем кличут.
'Вернее, мама так называла', - в мыслях поправил себя мальчик.
Легавый ничего на это не ответил, просто молча принял к сведению. Или не принял. Спустя какое-то время Горностай снова склонился к нему и услышал ровное дыхание. Тогда мальчик спустился с дерева и присел на корточки рядом с таинственным спасителем. Тот сидел теперь, устало привалившись спиной к стволу и чуть запрокинув голову. Луч солнца прошёл сквозь ветви, раздробился на множество мелких лучиков и упал на посеребрённую маску. На собачьей морде проступили светлые блики. Заплясали, сплетаясь в танце с тёмными пятнышками - тенью от листвы. Вместо звериных глаз виднелись в отвальных прорезях человеческие глаза. Странные - раскосые, Горностай таких никогда не видел.
Вопросы снова взвились в голове, как потревоженная ветром пыльца над цветком. Мальчик долго сидел и разглядывал спасителя, а потом протянул руку, на ходу раздумывая, как бы снять маску, чтобы и лицо разглядеть, и не потревожить спящего. Но он не успел даже коснуться холодного стального носа: взметнулась рука Легавого и с такой силой сдавила кисть в кулаке, что впору было кусать губы от боли.
- Я же сказал, что проснусь, если понадобится, - вяло шевеля губами, но всё же очень чётко сказал Легавый. - Ещё раз попробуешь такое провернуть - пальцы поломаю.
Он сжал сильнее напоследок, потом сжалился и отпустил.
- Всё. Едем дальше.
- Куда мы так торопимся? - Горностай тряс рукой, чтобы прогнать боль.
- За нами погоня. Легавый идёт по запаху и ведёт Отмершего.
Мальчик понял смысл услышанного только тогда, когда его уже усадили обратно на спину лошади.
- Но Ройг хороший, - пробормотал он. - Зачем ему...
- Отмершие тебя убьют, - во второй раз сказал Легавый.
Снова заухала земля под бедными конскими копытами, снова заколебался мир... Тропа то круто взбегала вверх, то отдыхала, приглашая и путников перевести немного дух. То сужалась, едва протискиваясь между стволами, то неслась вперёд напористо, широко и почти прямо. Но непостоянный её характер не спас Горностая от скуки и спустя некоторое время, всё так же мерно покачиваясь на спине лошади, он от нечего делать во второй раз спросил Легавого:
- Как тебя зовут?
На ответ не особо надеялся.
Спутник долго молчал. Прогнувшаяся под тучами тишина налилась снеговой тяжестью, переплетаясь с топотом копыт и едва слышным голосом ветра.
- Зачем тебе знать? Я Легавый. Мне ни к чему другое имя.
Горностай поджал губы.
- Когда-то Легавый был просто мальчиком. И ты его ещё помнишь.
- Увы. Почти не помню.
- Но ведь должен помнить хотя бы имя!
Он попытался развернуть голову и плечи, чтобы взглянуть на этот звериный оскал, но Легавый мгновенно переложил поводья в одну руку, а свободной грубо схватил мальчика за подбородок и повернул обратно. И тихо сказал, когда Горностай уже окончательно потерял надежду узнать имя:
- Мабог.
Мальчик победно улыбнулся - уголки губ сами собой разошлись в стороны, мимо воли, и, наверное, даже хорошо было, что Легавый не мог в тот момент видеть его довольного лица. Горностай и сам не до конца понимал, отчего так обрадовался, но стало намного спокойнее. Он положил ладонь на предплечье своего странного угрюмого спасителя, в том месте, где нечто острое распороло ткань и виднелись два ещё не до конца зарубцевавшихся шрама.
- Спасибо. Теперь я буду называть тебя Мабогом.
Легавый отдёрнул руку.
- Вздумаешь назвать так при других - попрощаешься с жизнью.

Глава 8,
в которой снова выходит из строя оборудование, рассуждения выводят к причинам, а птица с грязными серыми перьями слепнет от яркого света.

Пастух
Мы шли по едва проступающей горной тропе один день - с уступа на уступ, из заросшего пожухлой травой лога на косогор. Потом нашли дорогу, узкую и гибкую, как тело гигантской каменной змеи, и по ней шли ещё полтора дня. Она была залита серым асфальтом, но через каждые два шага встречалась замысловатая трещина, сквозь которую пробивалась короткая, как щетина, трава. Похоже, что дорогу эту прокладывали здесь ещё глеурдины-захватчики... Хотя, возможно, я слишком утрирую.
По мере того, как мы продвигались дальше, воздух редел, чаще кружилась голова, и мышцы ног быстрее наливались тяжестью. Лорд Одар периодически вытаскивал из кармана куртки свой портативный навигатор, сверялся с ним, хотя мне казалось, что, пока из-под ног выбегает асфальтированная дорога, в этом нет необходимости, и показывал в отдельном окошечке трёхзначное число абсолютной отметки, которое неизменно росло.
Мы шли по одному. Первым - профессор, потом я, а за мной - Лайнхва, бледная, как призрак. На удивление легко оказалось убедить её, что оставаться в деревне опасно, поскольку поджигатели могут вернуться, да и вообще, когда вокруг творится невесть что, по меньшей мере глупо оставаться в одиночестве, тем более если ты - молодая девушка. Она бросила опасливый взгляд на лорда Одара, как будто боялась, что тот теперь возненавидит её за обличительные слова, но лорд Одар смотрел в совершенно противоположную сторону, и Лайнхва согласилась идти с нами.
А больше, по-моему, было и некуда.
Один раз, когда потрясение после страшного пожара понемногу сошло на нет, я спросил её:
- Ты знаешь, кто мог поджечь ваш дом? Может, были недоброжелатели...
- Не было, молодой господин, - потупившись, сказала девушка. - Но это, наверно, жители деревни подожгли. Узнали, что отец приютил глеурдинов и пришли, чтобы...
Она запнулась, и я не стал заставлять её продолжать. И без того всё ясно.
- А ваши спутники... учёные... они, выходит, тоже мертвы? - робко спросила Лайнхва.
Я только пожал плечами.
- Не знаю. Может быть, кому-то и удалось спастись. Мы ведь не с самого начала пожар заметили...
Больше не разговаривали за всю дорогу. Идти становилось тяжелее, склон забирал всё круче и круче вверх, с покрытой снегом и укутанной туманной дымкой вершины спускался навстречу колючий холод; он неприятно щекотал ноздри и горло, забирался в лёгкие, и лишний раз открывать рот не хотелось никому.
На девятый день Красного года, после полудня, мы наконец-то добрались до первой станции. Здесь уже повсюду был снег. Он лежал высокими сугробами по обеим сторонам дороги, ведущей к металлической оградке, сухими белыми крупинками метался с порывами ветра по расчищенному асфальту, игриво касался лопаты, брошенной возле калитки. Снегом замело и крышу каменного домика - жилища операторов, а вот всё, что располагалось за ограждением, было вычищено настолько, что на миг мне подумалось: они тут только и занимаются тем, что борются со снегом, словно с пылью.
Станция была выстроена в форме толстого приземистого цилиндра с конической крышей, подставляющего свои серебристые бока тусклым дневным лучам. В стенах не было ничего, кроме двух маленьких окон и узкой двери, и то из одного окна тянулись какие-то кабели. Тянулись они к собственно вышке, которую станция обслуживала, - высокой, пирамидальной, увенчанной где-то в белёсой вышине шестигранником, напоминающим огромную снежинку, - и к странному объекту на другом конце площадки. Объект этот был горизонтальной трубой диаметром в два человеческих роста, края которой оканчивались стальными заглушками. Подойдя ближе, я разглядел на ней аккуратную жёлтую надпись: 'Блок собственных нужд'. Ну, конечно. Глеурдины без электричества и прочих достижений цивилизации обходиться никак не могут.
Блок собственных нужд страшно тарахтел, чего никак нельзя было сказать о вышке. Центр, сердце и стержень всего открывшегося взору великолепия не излучал сейчас ничего, кроме удручающей и удручённой мёртвой тишины.
Я оглянулся на Лайнхву и увидел в её глазах непередаваемый страх неизвестного. Сложно человеку, родившемуся и выросшему в Глеурде, представить, что она чувствовала в тот момент, но, без сомнения, впечатление было сильнейшим.
Вокруг вышки ходил, глубокомысленно держась за подбородок, мужчина лет под сорок - один из операторов. Увидев нас, он замер с широко распахнутыми глазами, не сразу даже сообразив, что нужно поздороваться хотя бы с начальником, а когда профессор коротко и сухо изложил произошедшее, глаза так и вовсе полезли на лоб, под надвинутую до бровей меховую ушанку.
- Где напарник? - быстро спросил лорд Одар.
- Там, в здании.
- Ясно, - взгляд профессора неторопливо прошёлся по громаде вышки, перетекая с балки на балку. - Что ж, продолжай.
- Что продолжать, профессор? - не понял оператор.
Кажется, он всё ещё отходил от шока.
- Думать продолжай, - холодно изрёк лорд Одар и направился к зданию станции.
Я машинально поспешил за ним, а вот Лайнхва до сих пор неуверенно топталась у калитки. 'У неё же ноги совсем замёрзли, - подумалось вдруг. - Надо бы и ей зайти внутрь...' Но вслух высказывать мысль я почему-то не стал.
Второй оператор склонился над столом, сколоченным из плохо обструганных досок, и колдовал с каким-то прибором, полностью игнорируя главный блок, даром что тот поражал воображение обилием кнопок, рычагов и тумблеров. Реакция его на произошедшее была примерно такой же, что и у его напарника, только он ещё сказал поникшим голосом:
- А у нас к тому же телефон сломался.
- А это у тебя что? - лорд Одар указал на странный прибор на столе.
Чёрная пластмассовая коробка, из которой торчали многочисленные цветные провода с электродами, и над ней, на двух ножках - небольшой лихорадочно моргающий экран.
- Попытался сделать из мыслеметра нечто вроде психомультиметра, - сообщил оператор. - Почти закончил.
Он ещё немного поколдовал над прибором и потом только полностью распрямился. Профессор повернул ящик экраном к себе и перевёл все четыре тумблера на боковой панели в положение 'включено'. На экране тут же появились четыре строки под заголовками: 'Эмоция', 'Сознание', 'Подсознание', 'Бессознательное'.
- Хорошая работа. Смотри, Норд, - лорд Одар подозвал меня ближе. - Этот прибор позволит нам хоть как-то контролировать процессы, происходящие с колптинцами, пока не работает основное оборудование. - Он посмотрел на всеми забытый бесполезный главный блок, но тут же снова перевёл взгляд на психомультиметр. Его длинный палец заскользил от строчки к строчке. - Мы можем примерно определять эмоции человека, затем его мысли - это то, что лежит на поверхности, - а также оценивать результативность работы сети на уровне его подсознания. Что касается четвёртой строки, то понятно, что в идеале она должна оставаться пустой, хотя небольшие помехи в случае с колптинцами допустимы... Да, это очень кстати. Тем более мы ведь можем опробовать прибор прямо сейчас...
До меня ещё не дошло, что означали его последние слова, а профессор уже произнёс с едва заметной улыбкой, скорее вежливой, чем тёплой:
- Будь добр, Норд, позови сюда девушку.
Я вздрогнул.
- Но... она испугается.
- Испугается, но тут же освоится. Мы же не будем её пытать.
Тон профессора был сух и непреклонен, и мне оставалось лишь вздохнуть. И снова, в который уже раз, корить себя за бесхребетность, наблюдая за тем, как оператор крепит электроды на коже бедной Лайнхвы. Два в волосах, три на лбу, два на шее и один в яремной ямке. Девушка закрыла глаза. На экране психомультиметра вдоль первых трёх строк забегали буквы - слишком быстро и беспорядочно, чтобы можно было что-то разобрать. Но почти сразу символы в верхней строке сложились в короткое слово 'страх', а во второй, среди общей какофонии движения проявилось отрывками: 'странное место' и 'никогда... не видела'. Что касается 'Подсознания', то оно никак не желало упорядочиться, буквы продолжали суетиться, сталкиваться друг с другом и образовывать несуществующие знаки, а потом...
Потом три чёрных зигзага перечеркнули и первое, и второе, и даже третье. Экран залило ярко-алым, будто кровью из чьей-то артерии, и нижняя, четвёртая строка, где по идее ничего не должно было появиться, вспыхнула большими, жирными и очень чёткими буквами, которые без лишнего мельтешения образовали слова:
'МЫ' - пауза. 'НЕ ХОТИМ' - пауза. 'ЖИТЬ' - пауза. 'КАК ВЫ!' - экран погас.
Полностью. И с коротким жалобным писком.


Лорд Одар пропадал на станции до самого вечера, задумав проверить каждый рычажок главного блока. От меня же толку было мало, поэтому я проторчал там без дела пару часов, а после был отправлен операторами в дом - греться и 'сообразить чего-нибудь поесть'. Лайнхва, которая считала себя повинной в поломке новорождённого психомультиметра и очень смущалась, хотя вряд ли была сильно этим расстроена, взялась мне помогать, не проронив при этом ни слова. И вот теперь на столе стыл скромный ужин, а профессор и операторы всё не шли, и я, наконец-то приняв душ, сидел в коридоре на жёстком диванчике и пытался упорядочить роящиеся в голове мысли.
Почему сломался прибор? Очевидно, по той же причине, по которой вышли из строя машины и вообще началась эта сумятица с Красным годом. Глупо предполагать, что тут нет никакой связи, да и подсказывало что-то, всплывающее из самых глубин человеческих: да, Норд, всё верно. Причина тут одна.
Эхо чужих слов металось внутри черепной коробки и никак не затухало. Слова звучали одновременно - слова из прошлого, которое ещё оставалось совсем близко, стояло сразу за плечом, как дышащее в ухо Вчера. 'Пригвоздит, отпустит, пригвоздит, отпустит...' 'Мир и покой в могиле будут, а мы... мы же живые люди!' 'Вы убеждаете нас, что любить и прощать бессмысленно, но вы никогда не говорите, что бессмысленно есть, или спать, или бить того, кто убивает тебя'.
Инстинкты, значит, с наступлением Красного года высвобождаются... Природные, стихийные, животные инстинкты.
И голос лорда Одара бесстрастно чеканил, поверх голосов Лайнхвы и её несчастного отца: 'Что касается четвёртой строки, то понятно, что в идеале она должна оставаться пустой, хотя небольшие помехи в случае с колптинцами допустимы...'
Ничего себе 'небольшие помехи'...
'Мы не хотим жить как вы!' Бессознательное... Кровь, заливающая экран перед его быстрой глупой смертью.
Я закрыл глаза и сдавил пальцами виски. Сердце подсказывало, что я хожу где-то близко, где-то рядом с самой сутью, но сконцентрироваться не получалось. Четвёртая строка, которая должна оставаться незаполненной... Бессознательное... То, что нельзя объяснить законами логики, что не вписывается в каноны Высшего Разума, а следовательно, подлежит уничтожению.
Что это? Осколок разбитой души?
Или, может быть, наоборот? Душа, духовное начало - лишь половина бессознательной сферы, а вторая половина - начало звериное. И душа умирает. Но отчаянно не хочет умирать, а убийца её - Высший Разум. Безжалостный палач, душащий чувства в самом зародыше, когда они ещё не успели проявиться. Надсмотрщик, не позволяющий дочери оплакать погибших родителей. Что?! Любовь? Скорбь? Вырвать из груди немедленно! Или вырубить под корень...
'Необъяснимые волнения, возникающие в груди слабого и называемые порой чувствами, - гласят законы, - не приносят никакой пользы - один лишь вред, потому как всё необъяснимое ложно'.
Кто встанет на защиту истощённой души? Или тысячи, или сотни тысяч душ, уставших бороться и даже терпеть, придавленных к земле идеологией рационализма и бьющихся, как рыбы, в сети ИЗВРГ. Кто встанет?
Не ожидаемо ли, что это будет тот, над кем Высший Разум не властен?
'...но вы никогда не говорите, что бессмысленно есть или спать...'
Зверь. Или тысячи, или сотни тысяч зверей. Они встают - один, другой, третий... - и вот их уже целый легион. Они воют, лают, рычат, шипят, клекочут, стрекочут, гикают... Они - сила. Они - жизнь в её первозданном проявлении, жизнь, полностью противопоставленная искусственности рационального мира. Они - стихия, и сама природа оживает через них, и рокочущая волна первобытной дикости обрушивается на возведённые человеческими руками жалкие станции и вышки. И смывает сеть, как метла хозяйки сбивает с потолка хлипкую паутину.
Под сомкнутыми веками кружились красные разводы.
Я распахнул глаза, когда понял, что становится невыносимо душно. Тут как раз глухо простонала железная дверь, в коридор вьюном вползла высокогорная стужа, а её дыхание швырнуло на застеленный линолеумом пол горсть снега. На пороге появился лорд Одар.
- Мы собрали все необходимые сведения, но пока не можем установить причину аварии, - сказал он без предисловий. - Чтобы делать какие-то выводы, нужно посетить ещё несколько станций. Так что завтра с утра придётся опять отправляться в путь.
Ещё несколько станций. Да, он будет посещать их, одну за другой, и не несколько, а десятки, может, даже сотни, если сотня наберётся. И никогда не признает, что растерян, что каждый ход заранее обречён и бесполезен, что никакой способ не подействует и что дело не в скудости сведений, а в том, что вы просто проиграли, профессор. Если и не навсегда, то во всяком случае в первой битве.
Я смотрел ему в глаза - и ничего не говорил. Молчал, пока он стряхивал с плеч снег и разувался, и пока шёл мимо меня в комнату - молчал. Если бы и поделился с ним своими умозаключениями, он бы не поверил. Только не теперь. Наверное, я всё-таки хотел увидеть, как он будет биться и, раз за разом, не находя ничего, кроме загадок, в итоге признает. Что растерян, обречён, проиграл... Кто знает, а вдруг я ошибаюсь насчёт его учёного упрямства?
И всё же сомнений почти не осталось: сегодня яростное бессознательное начало, стоящее за спиной тихой девочки Лайнхвы, разрушило психомультиметр, а до того оно же - только многократно усиленное, как наложенные друг на друга, одинаково колеблющиеся волны - оно же поднялось из-за спин всех колптинцев и разрушило целую систему.
Они освободились сами. Они сами вызвали на своих землях Красный год.
Скорее всего и даже наверняка, они ещё не осознают этого. Но снова и снова звучит в сознании голос покойного Труфи: 'Мир и покой в могиле будут, а мы... мы же живые люди!' - и оттого мне кажется, что они - готовы. Готовы платить кровью за свою свободу.
Только вот... кто же теперь Зверя-то удержит?


Собака
Приближался вечер, и мальчишка-раб спал, свернувшись калачиком меж заиндевевших корней старой сосны. Мы остановились возле порожистого ручья, поверхность которого возле берегов уже была схвачена тонкой хрустящей коркой. Я шагнул к нему, разбил кулаком хрупкую ледяную поволоку и взглянул на зыбкое отражение. По воде пошла мелкая рябь: дрожал ручеёк под недружелюбным оскалом собачьей морды...
Зажмурился и снял маску-шлем. Умылся холодной кусающейся водой, не размыкая век. Вот уже одиннадцать лет минуло, как это вошло у меня в привычку - закрывать глаза вблизи любой отражающей поверхности, чтобы ни в каком отражении не увидеть своего лица. Потому что зачем зверю человеческий лик, если собачья голова на плечах смотрится куда правильней и уместней и уже воспринимается как своя собственная?
Дэбб, с которым не раз доводилось путешествовать стремя к стремени, не понимал, посмеивался (у него был жуткий полубезумный смех, как сейчас слышу). 'К чему такие сложности?' - спрашивал холодным замогильным голосом. Но я привык быть безликим. Это один из способов перестать чувствовать себя частью разлагающегося человечества. А Мабог, несчастный глупый мальчик, опрокинутый в воду, тот, от которого я отгораживался створками век, давно уже умер и сгнил. Даже имя стало чужим и далёким.
Я смахнул с подбородка противные капли и поспешил надеть обратно и шлем, и капюшон. Потом поднялся и наступил на отражение сапогом.
- Мабог, - позвал Горностай, и этот негромкий осторожный оклик резанул по ушам.
Мальчишка уже проснулся и, когда я вернулся к дереву, сидел, прислонившись спиной к стволу и обняв руками острые коленки. Смотрел он куда-то в сторону, и стылая даль горного неба отражалась в огромных светлых глазах.
О чём задумался, щенок?
Он словно услышал - кивнул в ту сторону, куда прикипел его взгляд.
- Скажи: что там?
На севере, на сиреневатом фоне горной гряды, над куцыми макушками сосен возвышался деревянный конический купол какого-то здания. Унылый и одинокий. Хотя... наверняка вокруг него стоят ещё дома, поприземистей.
- Не знаю.
Сел чуть в стороне от раба. Провёл ножом линию на земле, разрезая грубые травинки. Слева будет 'да', справа - 'нет'. Снова вспомнил Дэбба - как он, бывало, играл с потенциальной жертвой, когда случай был неоднозначный. Спешится, положит руку на макушку обездвиженного страхом человечишки и, медленно, по-кошачьи, ступая по кругу, нараспев проговаривает считалку, то ли из детства, то ли собственного сочинения: отпустить (уберёт руку) или Тяжёлое слово (снова положит)? В голосе смех, в глазах - грусть.
По считалке выходил всегда один и тот же приговор: Тяжёлое слово. Но вот, с какого варианта для этого нужно было начинать, я забыл, да и не особо тогда обращал внимание.
В прятки дети заигрались...
Я читал про себя, не торопясь, и на каждый такт втыкал нож то в 'да', то в 'нет'.
Разбежались, потерялись...
- За что Отмершие хотят меня убить? - внезапно подал голос щенок. - Я уже спрашивал, но ты не ответил.
Ищет солнце, ищет ветер...
- Это из-за того раба, правильно?
'Догадливый мальчик'.
Где вы, дети?
- Ты сказал ему что-то про запах, да? - спросил я, сам того не заметив, пока вытаскивал нож из правого поля. - Про запах гнили?
- Да... А ты откуда знаешь?
Где вы, дети?
- У тебя нюх, щенок. Талант. Ты чуешь в людях слабость, чуешь, если что-то разъедает их изнутри, даже если они сами не замечают. Как... как мы.
Нет меня, я был да сплыл...
Горностай вскочил на ноги.
- Выходит, я стану Легавым?! Таким, как ты? Да?
Где я? (да)
Я (нет)
и сам (да)
забыл...
Нет.
Я в последний раз бросил нож и, не вытаскивая, поднял взгляд на мальчишку. Раскрасневшийся, взволнованный, с круглыми глазами и открытым ртом, он, счастливец, ждал ответа.
- Нет. Не станешь.
Дурак... Он расстроился. Расстроился, когда должен благодарить судьбу и дурацкую Дэббову считалочку!
- Почему нет?
- Потому что я не хочу тебя учить, щенок. Ты надоел мне.
Кажется, его задели эти слова, но... плевать. Теперь уже точно на всё плевать.
Серая хмарь заволокла небо, и под тяжестью её оно прогнулось, прижимаясь теснее к земле. Спустились густые сумерки, но деревянный конический купол ещё не до конца пропал в вечернем мареве. Что-то подсказывало, что там никак не людная, бурлящая жизнью, как котёл с похлёбкой, деревенька. Скорее, наоборот - унылое, скучное место, где плотный воздух и густая тишина. Как раз подойдёт. А если местные жители напугаются при виде 'призрака' (так называли нас непросвещённые из народа) - что ж, пусть пугаются, это их проблемы. А Легавому не впервой.
Я кивнул щенку в сторону поселения.
- Хотел узнать, что там? Вот и узнаешь. Поехали.
- Мы там будем ночевать?
- Это ты будешь там ночевать. Никаких 'мы'.
Ройг не найдёт щенка. Он даже не чует его - только меня чует, проклятого, и по моему следу будет идти. Пока догонит (если догонит), мальчишка успеет затеряться среди колптинских деревень, канет в воду, а через три-четыре месяца Эшон уже забудет, как он выглядел. Так что отныне рабу не грозит никакой опасности, и совесть моя может быть спокойна.
Если только она вообще существует.


Пастух
Когда спускаешься по горной тропе в долину, дух захватывает от великолепия открывающихся видов. Земля кажется колыбелью, тёплой и тихой, где спит нечто сокровенное, чему нет названия ни в одном из человеческих языков; где до бесконечности живое и подвижное невероятным образом соседствует с до бесконечности недвижным и постоянным. Реки трепещут, скованные цепями берегов и подступающих морозов, и дикость осеннего ветра разбивается о гранитовую неприступность скал... И кто дерзнёт разгадать, в чём смысл живописного рисунка долины - этих изгибов, этих склонов, этих возвышенностей и падений? Я бы не дерзнул.
Пока мы спускались, заметил реку и почти сразу же, обхваченное с одного боку её излучиной, - поселение, совсем небольшое. Сверху хорошо было видно прямоугольный контур центральной постройки, над которой возвышалась островерхая башенка, и толпящиеся вокруг дома самой разной и оригинальной формы. Освобождённый от деревьев участок был невелик, и многие из них, как мне показалось, стояли уже прямо посреди леса.
Зато как, должно быть, вольно дышится тамошним обитателям... Отвезти их в наш столичный Станхалл - так ведь не поймут, как мы в таких гадких условиях живём.
К вечеру, когда уже спустились в долину, погода резко испортилась. Небо подёрнулось пеленой, налитой близким дождём. Лорд Одар, этот гордый упрямец, уверенный, что в состоянии любую ситуацию держать под контролем, неустанно шагал вперёд, навстречу второй станции. Казалось, он верил, что Высший Разум властен не только над людьми, но и над стихиями.
Но ливень всё-таки грянул. И вряд ли собирался тут же заканчиваться. Крутые склоны не спасали от сильного ветра. Напротив, долина была узкой и вытянутой, наподобие ущелья, и рассвирепевший ветер, идущий на приступ и обнаруживший лазейку, с радостью ринулся внутрь, а нам приходилось идти по настоящему горному сквозняку.
В таких условиях ночевать под открытым небом - малоприятное времяпрепровождение, при всём моём восхищённом отношении к местной природе. Что до профессора...
Меня удивило, что с первым ощутимым порывом ветра, он наконец-то отвлёкся от созерцания дороги у себя под ногами и поднял голову к небу. Дождь падал ему на лицо, профессор несколько раз моргнул - и в кратких перерывах между этими попытками прочистить глаза я увидел в его взгляде что-то живое.
Но мгновение минуло. Лорд Одар тряхнул головой и сказал:
- Нужно найти, где переждать ливень.
- Здесь недалеко, кажется, деревня, - я поискал глазами башню, которая должна была возвышаться над деревьями. - Выглядит тихой. И мы как раз на том же берегу реки.
Башня и впрямь была ещё видна, и профессор её заметил.
- Это не деревня, молодой господин, - внезапно подала голос Лайнхва, неуверенно подходя к нам. - Это... не совсем деревня.
Я вспомнил, что мы сперва добрались до первой станции, а затем повернули обратно, поскольку дальше дороги не было - дальше лежал среди отвесных скал Бесовской Котёл, ныне пустующий. Вышло так, что теперь мы находились недалеко от того самого приграничного поселения и постоялого двора Труфи. Значит, Лайнхва хорошо знала эти места...
- Но мы ведь сможем укрыться там от дождя? - спросил профессор, глядя на башню.
- Сможем, господин.
- Прекрасно. Тогда идём туда.


Это действительно была уже не деревня, и ни одна живая душа нам не встретилась. Часовня - та самая, с башенкой - оставалась цела: сложенная из посеревших досок, строгая и скорбная, она стояла среди полуразрушенных каменных домишек. А то, что я издалека принял было за причудливые очертания, оказалось всего лишь обломками, что сгрудились вокруг сохранившихся остовов. Меж ними росла жёсткая трава, в проломах крыш и стен кое-где виднелись юные деревца.
Встречались и деревянные дома: некоторые наполовину почернели от давнишнего пожара, а от некоторых почти ничего не осталось.
Удивительно, каким образом часовня избежала каких-либо, даже малейших, повреждений... Только дух от неё исходил какой-то обречённый, как от хижины старого Ируди, и пустые чёрные окна глядели на царящее вокруг мёртвое запустение, как, наверное, смотрел бы одинокий священник на сметённую внезапной бедой паству.
Возле крыльца, почти у самых ступеней, кто-то, как мог, выложил камнем овальную площадку, на которой стояли три памятника. Три обтёсанных глыбы примерно одинаковой зубчатой формы, но разных размеров - их определённо возвели человеческими руками. Я прошёл туда, провёл рукой по мокрой от дождя поверхности ближайшего камня... Серая птица с красной грудкой, что, нахохлившись, сидела на его макушке, встряхнула перьями и улетела.
- Что тут произошло?
Я не ждал ответа и вздрогнул, когда Лайнхва негромко сказала:
- Это селение тринадцать лет назад разорили дикари. Так рассказывал один из выживших, хотя ему мало кто поверил.
- Почему?
- Часовню не тронули. Значит, верующие. И ведь дикари живут далеко на юге. Как бы они сюда добрались, да ещё через границу?
И правда - как? Если мы в Сийендах, а Дикий Народ селится там, далеко за рекой Сегдой.
- Я думал, в Золотой Колпте уже не верят в Корни, - сухо заметил лорд Одар.
Обернувшись, я увидел, что он скрестил руки на груди и недобрым взглядом смотрит на купол часовни. Лайнхва держалась от него на расстоянии, вжимала голову в плечи, но голос её звучал спокойно и твёрдо:
- Эту часовню построил священник с соседнего маленького острова - с Оринея, где Высшего Разума ещё нет. Вот и наставлял нас. Ему и памятник поставили...
Лорд Одар недовольно хмыкнул, прошёл мимо неё и остановился рядом со мной.
- Нужно найти, где укрыться. Поспешим.
Полагаю, мы мокли бы намного меньше, если бы выбрали для ночлега любой более-менее целый дом - всё-таки ни один из них не превратился совсем в развалины. Но профессор, этот конгломерат принципов Высшего Разума, со свойственной ему дотошностью бродил по всему селению и искал дом наименее пострадавший. И не успокоился, пока не нашёл, подкрепляя себя и меня словами: 'Нам здесь придётся провести всю ночь'.
Пол был почти без повреждений. Расстелили на нём одеяла, которыми нас снабдили операторы первой станции, развели огонь в обнаружившейся глиняной печи, благо нашлись и спички. После чего лорд Одар поставил промокшие насквозь ботинки сушиться у огня и лёг отдыхать, не сдержав усталого вздоха - всё-таки давал о себе знать злосчастный недуг. А может, дело было просто в возрасте.
Кто знает, как я буду себя чувствовать, если заставят в пятьдесят лет бегать по горам с утра до ночи?
Я погрел руки у печи и отправился за Лайнхвой, оставшейся у крыльца часовни. Не знаю, отчего она не захотела идти с нами - должно быть, её смутил неодобрительный тон профессора - и не знаю, отчего не спряталась от дождя хотя бы на крыльце, под навесом. Просто осталась меж трёх мрачных глыб, как будто ничего вокруг больше не замечала.
Уже почти совсем стемнело, и луч фонаря, взятого опять же у операторов, придавал унылой картине немного мистический вид. Когда я подошёл, Лайнхва всё ещё была на площадке с памятниками - сидела, поджав под себя ноги, прямо на неровно сложенных плитках, перед аккуратной кучкой каких-то сучьев и тёрла друг о друга два деревянных прутика. Безнадёжно, но упрямо.
- Они слишком сырые, - сказал я. - Брось, пойдём в дом. Там намного теплее.
Лайнхва уронила руки себе на колени, но вставать не спешила - подняла глаза на памятник, возле которого сидела. Фонарь осветил надпись: 'Эти дети пропали без вести. Помолитесь за них Корням'. Дальше перечислялись имена - около двадцати.
- В тот день здесь проводилось служение, и было много прихожан из окрестных деревень, - сказала вдруг Лайнхва, будто и не мне, а куда-то в пространство. - Много людей тогда погибло. Священника Бранна тоже убили. И забрали мою сестру...
- У тебя была сестра?
Лайнхва спохватилась и сжалась в комок, но я, сам не знаю почему, ждал продолжения, и она указала на коротенькое имя в нижней части мемориала. 'Килтэ'.
- Она была намного старше, ей тогда как раз минуло двенадцать лет. Родители не смогли пойти на службу, вот и я не пошла, но Килтэ была уже самостоятельной. Она дружила с мальчиком из этого селения и часто одна уходила в горы. И вот однажды просто не вернулась... Несколько окрестных деревень собрались, чтобы похоронить погибших и поставить им надгробие. Священника Бранна похоронили отдельно. Но ни одного детского тела не нашли, хотя в тот вечер пропало много детей...
Тут она встрепенулась, словно вспомнив о чём-то важном, и вернулась к добыванию огня - но только напрасно царапала и пачкала руки.
- Пойдём лучше в дом, там согреешься.
- Мне не холодно, молодой господин, я крепче, чем вы думаете. Но Килтэ часто простужалась и болела, а я не знаю, где она сейчас, и не могу её согреть, - голос Лайнхвы дрогнул. - Но ведь нужно сделать хоть что-то.
Говоря так, она вся дрожала; с волос текла вода, в свете фонаря лицо казалось белым, а губы синими.
Почему она постоянно вся вымокшая и продрогшая?
Вспомнилось, как мать Лайнхвы рассказывала об изменениях климата: мол, очень уж стало в последние годы влажно и дождливо в Золотой Колпте. Не думал, что настолько...
Я снял ветровку, сшитую из водоотталкивающего материала и, по крайней мере в данный момент, куда более тёплую, чем старая прохудившаяся куртка Лайнхвы, которую и курткой-то сложно назвать.
- Надень, и идём отсюда. У лорда Одара есть спички. Вернёмся и разожжём костёр для твоей сестры, а трением ничего сейчас не добьёшься.
Лайнхва вскочила.
- Нет, нет, что вы такое делаете... - пролепетала она, и тут мы оба замерли.
Был слышен стук копыт. Кто-то приближался.
Друг или враг?


Собака
Я помню имя мальчика-скорпиона - Сиге. И больше не помню ни одну свою жертву, хоть и чую каждую. Потому что тот мальчик был первым, кто по-хорошему не представлял для Легавых интереса. Невинным и чистым.
В тот день я впервые не понял Авагди. Просто горячая волна чьей-то животной ярости накатила откуда-то сзади, толкнула в спину, и невидимый ошейник затянулся туже, словно стремясь скрутить в жгут гортань, а кожу на шее обожгло, как крапивой.
'Жертва! - прохрипел в сознании голос Отмершего. - Ату его, собака!'
Я не понял, но он дал команду, а что ещё делать охотничьему псу, если не исполнять команды охотника?
С того дня я никогда больше не задумывался о добре и зле. Не собирался делать это и теперь. Попробуйте объяснить мне, почему Легавому должно быть не всё равно. Попробуйте...
Всё случилось точно так же. Или почти.
Невысокий сухощавый светловолосый парень лет двадцати. Обыкновенный. И лицо в веснушках, освещённое неким приспособлением, явно глеурдинским. Лицо казалось смутно знакомым... Впрочем, неудивительно: чего и кого только не видят ученики Отмерших во время ежедневных медитаций.
Он был совершенно чист, и, если б не Авагди, я бы проехал мимо, не поведя даже бровью.
За спиной будто вулкан кипел. Огромный вулкан с жерлом, полным ядовитой и пенящейся ненависти, и весь он готов был извергнуться на голову человека, что стоял передо мной.
'Жертва', - повторил Авагди.
'Молчи, Охотник! Я слышал'.
Горностай в радостном возбуждении говорил им что-то. Им - это жертве и девушке, что стояла рядом. Но эти двое были слишком напряжены и, казалось, не слышали приветствий наивного мальчишки. Как и я.
Не внушала им доверия собачья морда - и то верно.
- Призрак! - прошептала колптинка, и в шёпоте прозвучал ужас.
Я спрыгнул с лошади и подошёл. Человек, похожий на глеурдина, но вполне способный оказаться и колптинцем, стоял, не шевелясь, и смотрел в глаза. Не спокойно, но и не испуганно. Без страха, без ярости и злости, без обвинения, без... Я не чувствовал его, не видел и не мог прочитать, что там, за живой стеной человеческих глаз. Но, в конце концов, моё ли это дело? Дело Легавого - проклятие.
Рука поднялась как будто сама по себе, совсем легко, а между тем... давно я этого не делал! И не могу сказать, что соскучился.
Слово уже готово было сорваться с языка, но девушка вдруг кинулась между нами, и одни глаза - тихие и глубокие серо-зелёные - сменились другими. Ледяная корка суеверного страха над бледной небесной голубизной...
- Поди прочь, проклятый! - дрогнувшим голосом выдавила девчонка.
Боялась. Дрожала, как былинка на степном ветру, но всё равно стояла перед проклинающим призраком и закрывала собой другого человека. Хлипкая, жалкая защита... Псу ничего не стоит наступить на былинку лапой и, мгновенно о ней позабыв, прыгнуть, вцепиться жертве в горло. Но, может быть, пёс и остановится, наклонив в сторону лохматую голову. Просто из интереса и недоумения не станет прыгать сразу.
Рука опустилась.
Что ты делаешь, девочка? Что это? Геройство? Подвиг? Брось! Разве найдётся место геройству в твоей крохотной, обмельчавшей колптинской душонке? Разве по зубам тебе истинный подвиг?
Брось, глупая букашка, дочь серого народа, в котором не то что героев - людей настоящих и то не сыскать. Ты чиста, ты чище меня, и нет в тебе червоточины, но и светлой силы тоже нет. Выросший под сетью Высшего Разума низок, мелок и не способен на Чувство, и одних только девичьих грёз о нём, увы, недостаточно.
Брось, девочка, не стоит играть в Человека, ибо тебе до него, как дорожной пыли до неба. Вот сейчас я скажу тебе кое-что - и ты сникнешь, струсишь, отступишь и вернёшься в свою серость, и мне даже не придётся наступать на тебя, чтобы добраться до жертвы - ты сбежишь сама. А жертва останется. Уж поверь: я очень хорошо знаю, каковы колптинцы.
И если будет иначе, перестану называть щенком этого глупого раба, который подскочил сзади и по-детски бестолково теребит мой рукав...
Изумлённый парень попытался отстранить девчонку, но пальцы мои вцепились в его плечи, и она оказалась заперта между нами.
- Поди прочь, - повторила еле слышно. - Не тронь его.
А ведь твоё лицо я тоже где-то видел... Кажется. И как будто даже наяву.
- Если не хочешь отдавать этого человека, может быть, согласишься сама стать моей жертвой?
Ледяная корка страха уплотнилась и стала уже не коркой, а целой стеной.
Что, испугалась теперь по-настоящему?
- Соглашусь, - стена никуда не делась, но голос был твёрд.
Трудно удивить Легавого, на чьём счету несколько десятков загубленных душ, но, услышав её ответ, я на мгновение потерялся. Она... согласилась?!
Мгновения хватило 'глеурдину', чтобы сбросить мои руки.
- Хватит! Лайнхва, пойдём, - сказал он, всё ещё делая вид, что ни капли не боится.
Может быть, так оно и было на самом деле, но пока он произносил последнее слово, у горла девчонки по имени Лайнхва уже оказалось остриё меча.
- Дёрнешься, и она умрёт.
Хороший меч - спасибо Ройгу и тайнику старины Урта.
- Я согласна, - громче повторила девушка.
Так значит, маленькая букашка всё ещё хочет стать человеком. Всё ещё верит... Что ж, значит, это храбрая, даже безрассудная букашка. Пусть так. Но долог и сложен путь от земли до неба, а жизненный срок букашки так краток...
- А тебе известно, девочка, что мне стоит просто сказать: 'Ты не доживёшь до утра', - и ты не доживёшь до утра?
- Известно. Ты - призрак.
Молодец-то какая. Что ж, ладно: пусть будет по-твоему, молодец. Умри, мечтая о небе.
И снова рука моя в привычном жесте поднялась до уровня лица, и слова староколптинского языка тяжело упали в холодный воздух:
- Ты не переживёшь эту ночь, и после твоей смерти никто в этом мире о тебе не вспомнит.
Горностай повис на правой руке, в которой был меч.
- Не надо, пожалуйста!
Несмышлёныш! Уже поздно, слишком поздно, а ты не видишь, не веришь, не хочешь признать. Плохой бы из тебя вышел Легавый, вроде Ройга. Дэбб со своей считалочкой об этом знал...
Я схватил упирающегося Горностая на руки и понёс к лошади, уже не глядя на людей и почти забыв о них. Девчонке всё равно не жить, а до 'глеурдина' псу из своры Авагди вообще не должно быть дела.
Самого Авагди я впустил в сознание только тогда, когда конь уже двинулся с места. Охотник чуть ли не шипел от злости, и почему-то представились его глаза, постепенно превращающиеся в круглые змеиные очи, и так невыносимо захотелось плюнуть прямо в эти глаза!
'Мне нужна была не она, с-собака! Слышишь? Мне нужен был он! Возвращайся немедленно и...'
'Два проклятия в один день, Охотник? Ну уж нет, я не собираюсь из-за твоей внезапной прихоти всю ночь дохнуть от вони. Подавишься'.
- Зачем ты это сделал, Мабог? - плачущим голосом спросил Горностай (а ведь теперь, и правда, придётся называть его именно так, а не щенком, как раньше). - Она же не заслужила! Она хорошая, а ты... Зачем? И почему мы снова уезжаем? Ведь...
- Я собирался оставить тебя в деревне, а не на кладбище.
Он снова вцепился в мою руку. Жалкий, раздражающий жест. Когда-нибудь не выдержу и...
- Ты ведь можешь ещё её спасти, да? Можешь всё отменить?
- Нет. Замолчи.
- Но ведь есть же ещё право благословлять! Я слышал!
- Не сработает.
- Но всё равно...
Я схватил мальчишку за волосы и дёрнул так, что голова его запрокинулась. Маленький сопляк... В его глазах стояли слёзы. И губы дрожали.
- Я сказал: замолчи.


Пастух
- Что он с тобой сделал? И что ты... зачем...
Слов не хватало. Лайнхва прятала глаза.
- Он бы разрушил вашу жизнь. Он чудовище. Если уронит на кого Тяжёлое слово, тот человек будет страдать до конца своих дней и умрёт в страдании.
- Но ты-то почему должна...
- Кто вы и кто я? Я рядом с вами насекомое, однодневка. Сеть... она нас всех делает жалкими.
- Что теперь с тобой будет?
- Наверное, не доживу до утра. Как он и сказал.
В 'Истории Золотой Колпты' было несколько строк о народном суеверии - мол, есть такие призраки в обличье всадников с собачьими головами, встреча с которыми сулит многие беды и лишения простому смертному колптинцу. До сего дня я считал это мифом, но теперь почему-то был убеждён, что Тяжёлое слово действительно имеет свой особый, страшный вес. И чувство вины перед Лайнхвой жгло грудь. Что не смог уберечь, а должен был, потому что...
Мужчина ты, Норд, в конце концов - или нет?
Я набросил ей на плечи ветровку, которая, оказывается, всё это время была перекинута через локоть, и теперь уже не обратил внимания на невнятные протесты.
- Пошли.
Если бы только знать, какой именно окажется призванная заклятием смерть! А так... что делать? От чего защищать это несчастное, вечно себя казнящее существо? Да и защитник из меня тот ещё...
Уже закончился дождь, а сон не шёл. Я лежал в темноте и помимо воли прислушивался к каждому шороху. Всё время чудилось, что сейчас из-за разлома в стене выскочат полудикари, похожие одновременно на убийц Труфи и его жены, пляшущих танец смерти возле пылающего дома, и на сектантов, мысли о которых остались далеко в Глеурде.
В конце концов сдался и встал. Профессор мирно спал у противоположной стены, Лайнхва сидела снаружи, у порога, с прутиком в руке и царапала что-то на размякшей земле. Рядом торчала вынутая из печи горящая головешка.
- Ты пишешь?
Она вздрогнула и поспешно прикрыла начертанное обеими руками.
- Не читайте пока. Пожалуйста.
Не читать, так не читать. Я пожал плечами, отошёл в сторону и прислонился к стене дома. Не знаю, чего ждал. Вероятно, того, что эта глупышка перестанет безропотно мириться с незавидной участью и захочет сделать хоть что-нибудь.
- Я не очень грамотна, - призналась девушка, не отрываясь от своего занятия. - И пишу совсем плохо. Но отец разрешал учиться и даже читать книги в свободное время.
Чуть погодя она встала и поправила складки платья, совсем как благородная леди.
- Пойду к сестре. Хочу встретить смерть рядом с ней.
Я сделал шаг, намереваясь её остановить.
- Лайнхва, нельзя же...
- Не ходите за мной, молодой господин. Это моя единственная просьба.
Она осторожно обошла нацарапанную запись, словно боялась стереть последний зыбкий след, который останется от неё в этом мире. И ушла в темноту. Факел оставила - он так и стоял в земле, и когда я подошёл его выдернуть, без труда смог прочитать несколько строк.
Почерк на самом деле был очень корявый. И слова казались какими-то путанными - но оттого не теряли свой обречённости.
'Моя душа - птица в темнице Высшего Разума. Стены темницы увиты терновником. Птица бьётся о стены, чтобы вырваться на волю, и в кровь раздирает грудь о терновые шипы. Выхода нет. Есть только свет в крохотном окошке. Жалкая птица слепнет от его красоты, но отказаться от него не может. Вы - мой свет. И сегодня я сгорю. Простите мне мои грязные серые перья'.
Я опустился на колени, уронил голову на грудь, провёл по лицу заскорузлыми от горного ветра ладонями. Было почему-то больно - словно пузырь с вакуумом надавил на сердце сверху, расплющил, вжал в диафрагму, и оно пропускало удары. Было больно - и страшно.
Бедная глупая девочка, называющая себя жалкой... Сильный, защищающий слабого, храбр и благороден, но по-настоящему самоотвержен лишь слабый, защищающий сильного. Только вот какой ещё свет ты во мне разглядела, дурочка? А если и разглядела - почему не отвернулась?
Брать с собой факел было неразумно. Недоброжелателей может привлечь огонь, а вот луч фонаря для обитателей здешних гор - нечто невиданное и неизвестное. Будем надеяться, отпугнёт.
Я зашёл в дом и, не заботясь о приличиях, нашёл в дорожной сумке профессора заряженный пистолет с глушителем. Несколько патронов, правда, лорд Одар уже израсходовал (из него вышел неплохой охотник), но об этом я не думал. Просто взял пистолет, надеясь, что в ближайшие несколько часов профессору ничего не угрожает, и побрёл в неприветливую ночь следом за Лайнхвой.
Отныне я был за неё в ответе.

Глава 9,
в которой Охотник торопит события, а надгробный камень священника с Оринея целую жизнь вытаскивает из тьмы на свет.

Снова пела, рассекая пелену дождя, трудяга-плеть в руках 'чёрта', снова ноги вязли в грязи, а глаза застилал пот, снова гнулись спины рабов. И всё же этот день должен был стать знаменательным...
Авагди надеялся на успех. Сегодня с ним пойдут только самые отчаянные, непокорные и обозлённые, кого удалось подговорить бежать и которые тоже пока хранят надежду. Они ещё не знают, что для них-то как раз всё потеряно, и быть им жертвой, которую он, Авагди, принесёт на алтарь своей свободы. Потому что лишь Отмерший сможет выбраться из колонии живым. Остальным - кандалы или смерть.
Однако ему не повезло: сдуру вздумал проверить, как там поживает Легавый и с ним ли щенок-раб... и лишился чувств, прямо за работой, на глазах надсмотрщиков. Конечно, это было неразумно и рискованно - залезать в чужое сознание, когда вокруг люди, но кто же знал, что всё сложится так, как сложилось? И что на пути собаки встанет этот проклятый юноша.
Перед глазами всё поплыло, тяжесть призраков стала невыносимой. Навалились разом, затопили своей ненавистью к внезапно появившемуся новому лицу - ненавистью, вспыхнувшей так яро, что кружилась голова и не держали ноги. Авагди упал в грязный снег, кусая его зубами то ли от мучения, то ли от бешенства, то ли от того и другого сразу. Но какой бы лютой ни была ярость бессменных спутников, в эту минуту она не шла ни в какое сравнение с его собственной. И впервые за долгое время желание Авагди полностью совпало с желанием призраков.
Только вот Легавый... Как посмел он ослушаться?
'Подавишься', - пролаяла собака, и ненавистный юноша ушёл от Тяжёлого слова.
- Уничтожу его, - прохрипел Авагди, поднимаясь с земли. - Всё равно уничтожу...
- Работать, раб! - крикнул надсмотрщик, от души наградив плетью, но он отмахнулся от него, как от назойливой мошки.
Прошлое смешалось с настоящим. Нет, оно никогда не блекло в памяти, не стиралось, не теряло красок - оно оставалось слишком живым, слишком болезненным, для того чтобы теперь можно было отделить одно от другого. Канувшие в тысячелетнюю пропасть мгновения надвинулись стеной. Он был там и тогда, а не здесь и сейчас.
И физическая боль от нового удара кнута не имела значения рядом с убивающей, раздирающей на куски мыслью: эта тварь жива, эта тварь спаслась от проклятия, эта тварь на свободе, а я...
Абсолютная ненависть не терпит промедления. Забыв о том, что было условлено, Авагди взревел, извернулся, ударил 'чёрта' лопатой в висок. Ослабевшие пальцы выпустили плеть, и когда Охотник подхватил её, хищным, нечеловеческим огнём горели его глаза. Второй надсмотрщик кинулся к нему - и захрипел, когда плеть захлестнула ему горло.
Для Авагди всё вокруг смешалось в один скользкий ком грязи. Стряхнуть его, выбраться из затянувшей трясины - и бежать, бежать туда, где враг, чтобы выцарапать ему эти спокойные тихие глаза...
Что лучше ярости придаст силы увязшему в болоте?
- Эй, Авагди! - кричал кто-то сзади. - Ещё рано, мы ведь не так договаривались!
Ах, это один из сообщников... Какой вздор! Мне не нужны сообщники; всё, чего хочу, - убить, разорвать, стереть в порошок. И как можно скорее.
Блеснула во всеобщей серости сталь: это наёмники вооружились мечами. Испуганные рабы - рабы по духу, а не только телом - шарахались прочь, оступались, падали, а Авагди нёсся вперёд, к воротам, прямо по их головам. Какой-то здоровяк с палашом в руке преградил дорогу, замахнулся с гадкой усмешкой...
Холодное до омерзения лезвие прошло насквозь, от левого плеча до правого бедра. Авагди передёрнуло, но он справился с приступом боли и тошноты и удержался на ногах.
- Что за чёрт? - ошалел здоровяк.
Ага! Не знал, бедняга, что перед тобой бессмертный? Брось ножичек - от него не будет толку.
Он был уже почти у ворот, когда настигла его крепкая верёвочная змея. Обхватила, стиснула плечи и грудь, не давая дышать; вслед за ней метнулась ещё одна, третья молниеносным броском обездвижила ноги. Авагди упал и подобно разъярённому зверю забился в тисках. Он готов был рвать этих змей зубами - за то, что не пускают, не дают вырвать сердце из ненавистной груди, но увы... Канат не заточенная сталь, его укус жизни не угрожает, и потому с канатом Отмершему просто так не справиться.
- Попался-таки, проклятый! - победно крикнул надсмотрщик с хвостом змеи в руках. - Мы у себя в диких землях и не таких жеребцов укрощали!
Двое других, тоже со змеями, дружно захохотали, и хохот их слился с мерзкими смешками призраков, придавленных Авагди к слякотной земле.
- Ты действовал как мальчишка, братец, как сопливый трус, - шипели они прямо из лужи. - Кто же так делает? Видно, нам придётся всё брать в свои руки...


Пастух
На этот раз Лайнхва стояла, прижавшись к мемориалу лбом, и вполголоса читала что-то вроде молитвы. Когда луч фонаря упал на каменную плиту, она вздрогнула и резко обернулась, но увидела меня - и страх сменился отчаянием.
- Что же вы со мной делаете? - прозвучало чуть ли не криком. Лайнхва спрятала лицо в ладонях и мучительно замотала головой.
Я замер в замешательстве - совсем не ожидал такой реакции - но быстро справился с собой и шагнул вперёд с твёрдым намерением отнять её руки и сказать... А что я собирался сказать?.. Лайнхва напряглась, глядя сквозь пальцы, попятилась, а потом вдруг вскинула блестящие, но не от слёз, глаза и стала с неожиданной горячностью меня отталкивать.
- Уходите, уходите, здесь же опасно!
- Не говори ерунды, - я схватил её за плечи, стараясь совместить строгость и мягкость в правильных пропорциях. - Даже если ты и смирилась, отвергать чужую помощь по меньшей мере глупо!
Не самые удачные подобрались слова - в духе наставлений Высшего Разума. Но на Лайнхву, как ни странно, подействовало: она опустила голову, перестав сопротивляться. Стала прежней - тихой и кроткой. Хотя, если задуматься: что я по сути знал о ней прежней?
- Простите меня...
- Вот, держи, - протянул ей фонарь. - Тебе он нужнее.
- Почему, молодой господин?
Я посветил Лайнхве в лицо, она зажмурилась и стала закрываться руками, нелепо и трогательно, совсем как ребёнок, которому впервые в жизни показали зажжённую лампочку.
- Видишь? - я не сдержал улыбки.
'Птица слепнет от его красоты, но отказаться от него не может', - вспомнилось вдруг.
Улыбка сама по себе исчезла.
- В общем... вот. Если что, направляй луч врагу прямо в глаза.
Пожалуй, это была первая ночь, когда меня страшил неизбежный приход рассвета. Впрочем, может быть, для кого-то из нас он как раз не является неизбежным и одна ночь плавно перетечёт в другую, уже вечную? Или даже для обоих...
Я поймал себя на том, что впервые думаю о смерти как о чём-то реальном и настолько близком, что уже почти осязаемом. И да, при мысли о ней было страшно - но не так, как представлял себе раньше. Не тряслись руки, не проступал на лбу холодный пот, и даже почти не изменился сердечный ритм. Словно голова знала, что надо бояться, но то, что я в надежде осмеливался называть душой, оставалось, как прежде, пустым.
Вот только мне не было всё равно.
Не знаю, сколько часов прошло, только нужные слова, которые я где-то в глубине души действительно хотел сказать - да и должен был! - вдруг нашлись сами собой.
- Лайнхва, - начал я, неотрывно глядя в темноту перед собой.
- Да, молодой господин?
- Спасибо тебе. За твою душу. Я... никогда ещё не видел живую душу так близко.
В этот момент справа затрещали ломающиеся ветви, и сквозь негостеприимные заросли облетевшего кустарника, разросшегося под боком у часовни, на открытый участок выбрались трое мужчин. Один из них тащил внушительных размеров мешок и держал над головой факел, двое других были вооружены саблями (хотя мои познания в области холодного оружия невелики). Скорее машинально, чем осознанно, почти не дыша, я одной рукой на мгновение стиснул руку Лайнхвы, а другой осторожно взвёл курок - и тогда нас заметили.
- Смотрите-ка, братцы! Что за милая парочка!
Руки по-прежнему не тряслись, даже когда поднимал пистолет и направлял в сторону того, кто это крикнул, а был это приземистый чернобородый крепыш лет тридцати пяти. Но рассудок, казалось, горел огнём от ужаса: разве смогу?
Эх, тренеры из ЦВЛ, знали бы вы, как никчёмны на самом деле ваши уроки! Каким бы ни было умение стрелять, оно летит к чёрту, когда целишься не в картонную мишень, а в живого человека.
- Не подходите, - сдавленным голосом сказал я, но бородач и его товарищ с саблей, оставив чуть позади человека с факелом, медленно двинулись к нам, и вот тогда рука всё-таки дрогнула.
За плечом тихо ахнула Лайнхва, и я, не удержавшись, оглянулся: ещё двое разбойников (лучше буду называть их так, а не дикарями, чтобы не вспоминать лишний раз о животной природе ярости) подобрались с другой стороны, совсем близко. Луч фонаря ударил в глаза одному из них, Лайнхва увернулась от крепкой руки, что хотела схватить её, - это произошло так стремительно, что я ничего толком не успел понять. И всё же отвлёкся. Чернобородый справа ринулся вперёд, он был уже в трёх шагах, в двух, а реакции у меня катастрофически не хватало - и я выстрелил куда пришлось, лишь бы не прямо в грудь и не в голову. Лишь бы не насмерть...
Повезло. Просто несказанно повезло: пуля пробила ему правое плечо, и от неожиданной острой боли разбойник выронил оружие.
- Да он, никак, из Глеурда! - крикнул его приятель.
Я слышал его, но не видел: удостоверившись в том, что ранил, а не убил, я тут же оглянулся снова. Лайнхву явно не собирались убивать сразу, и это помогло. Разбойники схватили её было, но отвлеклись то ли на крик товарища, то ли на выстрел, хоть он и вышел приглушённым, а Лайнхва после нескольких дней путешествия с лордом Одаром была уже готова ко всякому и сумела вырваться.
Это был краткий миг, которым в данной ситуации непростительно было не воспользоваться. Второй выстрел оказался более осознанным, чем первый, и всё же и тут мне, скорее, просто повезло. Разбойник, оказавшийся ближе всех к Лайнхве, вскрикнул и пошатнулся, хватаясь за колено...
На этом лимит везения был, судя по всему, исчерпан.
- Осторожно! - крикнула Лайнхва, глядя мне за спину.
Чернобородый за эти пару мгновений успел поднять с земли свою саблю и уже замахнулся... Яркий упругий луч выбился откуда-то из-под моей руки, и нападающий инстинктивно отпрянул, закрывая лицо.
А ведь смерть подобралась на этот раз невероятно близко...
Не дожидаясь, пока я опомнюсь, Лайнхва схватила меня за руку и потянула за собой, вперёд, чтобы не находиться меж двух огней. Мы пробежали несколько шагов и у противоположного края каменной площадки остановились. Пятеро разбойников стояли теперь в один ряд, разозлённые и ещё более опасные, чем с самого начала.
- Ну, погоди у меня, удаурн поганый, - прошипел раненый бородач. - За всё ответишь...
- Беги, - быстро шепнул я Лайнхве.
- А вы? - оказалось, она до сих пор не отпускала мою левую руку. - Вы тоже?
'Лорд Одар, - прозвучало в голове. - Он ведь там, в доме, один, без оружия. Видит бог, мне не хочется играть героя, но... как я могу его бросить?'
Да и далеко ли мы убежим, если побежим вдвоём?
Не было времени думать дальше. Они надвигались на нас все разом - двое с саблями, двое с ножами и один с горящим факелом. А площадка для памятников была совсем узкой... Я выстрелил в третий раз, по ногам, но пуля едва-едва чиркнула по голени и никого не остановила. Выстрелил снова - вот когда от волнения затряслись руки - и теперь уже совсем промазал.
Я не знал, что делать. Мыслей не было, чувств не было, остался только бешеный стук сердца - в груди, в животе, в голове, в горле. Свирепо блестели глаза чернобородого прямо напротив моих, тёмно-синяя ночь подёрнулась мутно-серым туманом, в нём свернули, совсем рядом, три лезвия, вскрикнула Лайнхва, я зажмурился и выставил вперёд руку... правую...
И услышал - казалось, всё сразу - и глухой звук выстрела, и чей-то судорожный вздох, и хрип, и свист ножа, разрезающего воздух.
Застреленный в упор бородач упал с остановившимися, разом выцветшими глазами. Он уже не дышал, а я ещё не понимал того, что сделал. То есть понимал, но... не успел осознать. Рядом хрипел, захлёбываясь кровью, второй разбойник. Из горла его торчал кинжал, изломанные болью дрожащие руки бессмысленно тянулись к шее, он весь изогнулся и упал тоже. Остальные медленно отступали, в глазах, прежде горящих от злобы, стоял теперь ужас.
- Призрак! - выдохнул тот, которого ранило в колено.
Высокая чёрная фигура миновала меня; меч, ещё недавно угрожавший Лайнхве, покинул ножны - и в каких-то жалких две секунды двое разбойников уже были мертвы. Я увидел, как лезвие, только что пронзившее человека насквозь, с лёгкостью выходит из него, и ощутил, как подкашиваются ноги.
Последний член шайки выронил из рук и факел, и свой мешок; они упали на сырые после дождя камни, и что-то равнодушно звякнуло. Разбойник попятился, но тут же споткнулся и упал сам, навзничь. 'Призрак' в один широкий шаг оказался над ним, наступил на грудь сапогом.
- Сжалься! - закричал несчастный. - Сжалься над безоружным!
'Призрак' замахнулся и резким движением всадил меч... нет, это только на миг показалось, что в горло, но всё-таки в землю, прямо возле шеи разбойника. Тот вскрикнул от страха и заскулил. 'Призрак' убрал ногу.
- Прочь пошёл, падаль.
Приказ был выполнен незамедлительно, и я уже не смотрел, как разбойник, спотыкаясь, скрывается в медленно рассеивающейся темноте. Мёртвый бородач лежал, глядя в небо безжизненными глазами, и пальцы моей правой руки словно закаменели. В них до сих пор был зажат пистолет. Увидел его - и понял, что меня трясёт.
Ты всё-таки убил, Норд. Ты убил человека...
Мысль была невыносима. Я зажмурился и приложил все свои внутренние усилия, чтобы вырвать её из сознания, но не смог и, чтобы хоть как-то отгородиться, обернулся к Лайнхве.
Она стояла, согнувшись в спине, и прижимала руки к левому боку. Фонарь лежал на камнях, но света было достаточно, чтобы разглядеть бледность её лица.
Всё-таки задели, мерзавцы.
- Лайнхва! Ты ранена?
Она слабо улыбнулась - на моей памяти это был первый раз, когда она вообще улыбалась - но тут же болезненно поморщилась, а меня властным движением отодвинули в сторону.
- Отойди, - хмуро велел 'призрак'.
Он заставил Лайнхву сесть на землю и сам опустился напротив, а потом поднял руку и произнёс что-то на своём непонятном языке.
Приближалось утро...


Собака
- Ты увидишь рассвет и никогда не умрёшь одинокой.
Непривычно было накладывать благословение вместо проклятия, и слова прозвучали неестественно. По крайней мере для меня, а что до глеурдина - он вряд ли их понял. В том, что касалось спасения, воображение мне отказывало, поэтому пришлось просто сказать Тяжёлое слово, полностью противоположное первому. Не уверен, что это сработает, но быть может, Горностай и прав... В конце концов, девчонке досталось простое проклятие.
Со Скорпионом бы не сработало точно...
Рана была неопасная. Царапина. Завтра им можно будет продолжать путь, куда бы он ни лежал - правда, уже не так резво, как хотелось бы. Этот парень никогда раньше настоящих ран не видел - вот и перепугался, как ребёнок.
Я вспомнил о трупах, раскиданных по поляне, и усмехнулся про себя.
Мерно простучали рядом копыта: Горностай осмелился подойти и подвёл лошадь.
- Что ты с ней сделал? - спросил, наконец-то опомнившись, глеурдин.
- Он наложил благословение поверх проклятия, - вместо меня ответил Горностай. Ему явно было не по себе от того, что произошло, но он старался придать голосу бодрости. - Чтобы его отменить. Легавые так умеют. - Он положил руку мне на плечо. - Ведь ты же так и поступил, верно?
Назойливый, самоуверенный щенок... Да, я так и поступил, и всё потому, что от твоего нытья уже распухла голова. Но это был первый и последний раз.
В мешке, брошенном удравшим колптинцем, не нашлось ничего путного - одни только награбленные стекляшки и побрякушки. Мусор. На перевязку я изорвал нижнюю рубаху глеурдина: эти северяне каким-то образом умудряются всегда быть чистыми. По крайней мере в сравнении с колптинскими мужланами, от которых разит так, что и без нюха будешь от них шарахаться.
Глеурдин наглухо застегнул свою куртку, но я кивнул ему в сторону трупов и, сам не знаю зачем, сказал:
- Возьми у них рубашку и плащ, им уже ни к чему. А это выбрось, иначе проживёшь недолго.
Он медлил, не горя желанием облачаться в одежду убитых, но переборол себя и внял совету.
Снова пошёл неугомонный дождь. Я закончил с перевязкой и поднялся.
- Горностай!
Мальчишка сидел у чьего-то надгробного камня, почти ткнувшись в него носом.
- Тут написано что-то, - заявил он и с гордостью добавил: - Мама учила меня читать, я умею... немного. З-де-сь по-ко-ит-ся...
- Мы уезжаем. Вставай.
Он обернулся через плечо и с недоумением нахмурился.
- Как так?
- Спасибо, - неожиданно сказал глеурдин, и его спутница повторила слабым эхом:
- Спасибо.
Она сидела, обхватив руками колени и подтянув их к груди. На бледном измотанном лице блестели капли дождя, обветренные губы едва заметно дрожали. Ничего особенного - но меня вдруг пронзило что-то острое, холодное и страшное. Я передёрнул плечами, но жуткое наваждение не исчезло.
Хрупкая потерянная девочка, съёжившаяся под расплакавшимся небом... Нет, я не видел подобной картины прежде. Но она жила в воображении того, кем я был когда-то.
'...убегала к воротам и ждала тебя... Она не сходила с места... Несколько дней шёл проливной дождь...'
- Не могу прочитать дальше, - донёсся сквозь голос прошлого голос Горностая. - Никогда не видел таких букв.
Глеурдин подошёл к нему и пожал плечами.
- Это, кажется, староколптинский язык. Я не понимаю его. Может быть, твой... друг прочтёт.
- Скажи, М... Легавый: что здесь написано?
'Здесь покоится священник Бранн из ветви Лиддара. Помните, что он всегда говорил: если меня убьют...' Дальше действительно следовали слова старого наречия. Я прочёл - и вновь похолодел. Поверх одного наваждения легло другое.
Горностай в который раз уже схватил за руку, но мне было не до раздражения.
- Ты понимаешь?
- Не мстите за меня, - выговорил я хрипло. - Здесь написано: 'Не мстите за меня'.

***
Тринадцатью годами ранее
Сосна, поваленная ветром, перекинулась через узкое русло горной речушки, и сидели на её стволе, держась за руки и глядя на отражение, двое подростков лет двенадцати-тринадцати. Девочка была премиленькая, с чуть вьющимися каштановыми волосами, веснушчатым личиком и большими голубыми глазами - истинная колптинка. Во внешности мальчика, темноволосого, смуглого и раскосого, напротив, угадывался уроженец Оринея. Он говорил что-то о здоровой рыбине, которую умудрился на днях поймать в этой самой реке, но вдруг осёкся: девочка слушала невнимательно и выглядела рассеянной.
- Что с тобой сегодня? - спросил мальчик.
Она помолчала немного, но всё же ответила:
- У меня такое нехорошее предчувствие... Будто на нас надвигается что-то ужасное.
Мальчик переложил её ладошку из одной руки в другую и обнял девочку за плечи, чтобы приободрить.
- Ну что ты такое говоришь? Сейчас же Белая эпоха, что может случиться?
- Не знаю, просто... - она вдруг уткнулась лицом в его шею и прошептала: - Ничего. Конечно же, ничего не случится.
На горы медленно спускался вечер, и небо, в которое гордо вонзался купол часовни вдалеке, окрасилось в сиреневый цвет. Успокаивающе журчал поток, пробегающий под прилёгшей сосной; в траве шелестел ветер, и от волос девочки пахло горечавкой, и не хотелось никуда идти.
Сидеть бы так целую вечность!
- Мабог...
- Что?
- Ты самый лучший на свете.
Тут мальчик понял, что слишком размечтался, и поспешно отодвинулся.
- Ты смутился, что ли?
Он нахмурился и с важным видом сложил руки на груди.
- Вот ещё! Просто ты всё время мёрзнешь и болеешь, а мне приходится тебя греть.
Не дослушав, девочка быстро поцеловала его в щёку. Щека мгновенно порозовела, мальчик вздрогнул, а девочка с блаженной улыбкой положила голову ему на плечо.
- Смутился...
Он вздохнул про себя: надо возвращаться, но как же не хочется!
- Идём, Килтэ, уже пора. Опоздаем - отец меня убьёт.
Это была не совсем правда: отец мальчика отличался чудесным, мягким нравом и ни разу не повысил на сына голоса, но тем меньше хотелось расстраивать его. Мальчик очень любил своего отца - до безумия, до благоговения, как могли любить только оринейцы, рождённые и проведшие первые годы жизни на свободе, а не под сетью глеурдинов. Иногда ему даже казалось, что он - это просто часть отцовского существа, как рука или нога. И если отец умрёт, он умрёт тоже.
Свою мать мальчик не помнил: она покинула этот мир очень, очень давно.
Они подоспели как раз к началу службы и даже сумели протиснуться в передние ряды, откуда мальчик мог видеть отца. Тот стоял на возвышении, и свет лился из его глаз, когда он рассказывал колптинцам о Корнях, и через слова священника Бранна оживали родоначальники древних стволов. Могучий Эаган - символом предводителя первых граурхенов был чёрный дуб - отчаянный Фадори и его огненная сосна, мудрый Икэри, выбравший своим талисманом янтарную иву...
- Чужаки! Спасайтесь! Чужаки!
Возглас распорол царящую под сводом часовни святость. Люди стали оборачиваться, ещё не понимая, чем вызван этот страх в голосе. Откуда? Белая эпоха идёт - с чего бы бояться чужаков? Пусть присоединятся к пастве, вспомнят о Корнях...
- Чужа...
Крик оборвался, и только тогда люди поняли, только тогда испугались. Снаружи послышался чей-то властный раскатистый голос:
- Не тронь часовню, наёмник! Часовня должна остаться невредимой!
Заплакали маленькие дети; в последних рядах, тех, что были ближе к выходу, закричала женщина. Кто-то толкнул мальчика сзади, он еле устоял на ногах, но люди всё напирали и напирали. Девочка пропала из виду.
- Килтэ! - звал мальчик. - Килтэ, где ты?
Толпа, словно гребень волны, забросила его на возвышение, и он наконец увидел ворвавшихся внутрь здания чужаков, похожих на дикарей-южан, но одетых и вооружённых почему-то как колптинцы. Откуда южане взялись в Сийендах, мальчик тогда не подумал. Они убивали! Проливали кровь в этом тихом, святом месте, которое он так любил!
Потом разглядел во всеобщей сумятице отца. Священник Бранн даже в эту сумасшедшую минуту выглядел спокойным и благообразным, даже теперь, когда шёл навстречу морю толпы. Шёл туда, откуда все остальные бежали. У него не было никакого оружия, да он и не держал его ни разу, а дикари резали всех без разбору и лишь детей не убивали - хватали и насильно уводили прочь.
- Отец! - мальчик бросился следом, расталкивая людей локтями. - Отец!
Двое дикарей вцепились в него и выволокли из часовни. Деревянные постройки были охвачены огнём, и дым поднимался в вечернее небо. Атакующие прикатили с собой катапульты, разрушали каменные стены, грабили дома... Но двое - очевидно, предводители - стояли недвижно у самого крыльца: длиннобородый великан с огромными рыбьими глазами и его невысокий спутник со злым лицом, чем-то похожий на тощего всклокоченного льва.
Всем своим существом мальчик чувствовал, как черны и зловонны их души.
Напротив них светлым чистым духом стоял священник Бранн.
- Отец! - мальчик рвался прочь из рук дикарей, но справиться с двумя взрослыми сильными мужчинами не смог.
- Во имя Корней, уходите и уводите своих воинов, - ровно, но требовательно сказал священник. - Опомнитесь! Прекратите лить кровь невинных, спасите свои души!
Великан выслушал его молча и ленивым движением вытащил из ножен короткий меч...
- Нет, пожалуйста... Нет!
Великан нанёс удар, мальчик дёрнулся в руках наёмников, отвернулся, зажмурился, из сдавленной болью груди вырвался дикий вопль. Но тут же внутри словно что-то взорвалось, он всё-таки высвободился и набросился на убийцу, готовый бить, кусать, царапать - всё, что угодно, лишь бы причинить врагу боль, пока не придёт смерть.
- Мабог, - простонал священник.
Он был ещё жив! Мальчик тут же забыл о великане и упал рядом с отцом на колени, приподнял его голову, стараясь не смотреть на страшную рану в животе.
- Ты же помнишь, что я говорил, Мабог? Не мсти за меня.
- Отец...
- Обещай мне! Обещай, что мстить никому ни за что не станешь.
Глаза его смотрели и строго, и с лаской. Мальчик отвёл взгляд, чувствуя, как бегут по лицу слёзы.
- Обещаю.
- И ещё поклянись, что будешь жить. Несмотря ни на что... вопреки всему...
- Но...
- Мабог!
Мальчик изо всех сил старался не закричать от отчаяния снова.
- Клянусь, отец. Клянусь не умирать... так долго, как только смогу.
- Вот и хорошо, - улыбнулся священник Бранн. - Очень хорошо... И не плачь, сынок. Ты уже взрослый. Не плачь.
Он так и умер - с тёплой улыбкой на окровавленных губах. Мальчик обнял его, но снова схватили за плечи чьи-то руки, потянули прочь.
- Пустите! - мальчик бился из последних сил, но сил почти не осталось. - Изверги! Нелюди! Пустите!
Подошёл великан - враг, который так и останется безнаказанным - взял за подбородок.
- Падаль, - выплюнул мальчик ему в лицо.
- Падаль? - убийца поднял брови и обернулся к своему спутнику, похожему на голодного льва. - Слышал, Авагди? Этот точно твой.
Человек, которого назвали Авагди, неприятно усмехнулся.


Собака
Я вспомнил...
Поначалу сопротивлялся, протестовал, клялся, что никогда не буду служить этим убийцам, но Урт и ещё несколько старожилов заверили нас, новеньких, наивных мальчиков, что 'благородный' промысел Легавых помогает Корням воспрянуть, а Корни всегда были непреложной святыней для моего отца. И значит, для меня тоже.
Килтэ в тот вечер тоже забрали. Нет, девочки не ценились так же, как мальчики, ибо не могли стать Легавыми, но не в правилах Тэатала было убивать детей. Поэтому все захваченные в плен девочки становились служанками в доме Отмерших, а когда взрослели, их отправляли в колонию к остальным рабам. На работы куда более тяжёлые.
Но Килтэ попасть туда не было суждено.
Первые два года всё шло своим чередом, и она, глупышка, даже радовалась, что судьба нас не разлучила. Мы встречались редко, когда я был свободен от занятий и медитации, а она прибирала общий двор. Отмершие милостиво делали вид, что ничего не замечают, но я понимал всю мнимость этой независимости и знал: всё, что нам позволено, - держаться за руки и разговаривать, не сходя с места.
А потом мне исполнилось пятнадцать, и я стал Легавым. Авагди не имел привычки долго держать собаку на псарне, так что очень скоро меня спустили со сворки - и после первой своей жертвы, после первого проклятия я начал забывать прошлое. Родные горы, родной дом, родную часовню. Любимого отца. И ту Килтэ, с которой сидел на поваленной сосне в роковой для всех нас вечер.
И даже ту, верную и ласковую, что была рядом.
Впрочем, большую часть времени я шатался по восточной части острова в компании одного только гнедого коня и иногда - Дэбба. Раскидывал в благодатную почву зёрна, зёрна, бесчисленные зёрна Тяжёлых слов. Возвращался на псарню с гудящей от вони головой - изредка, ненадолго. И никого не хотел видеть.
Через полгода я забыл её имя.
Она плакала и умоляла вспомнить, ходила за мной по пятам, нередко пренебрегая работой и терпя за это наказание за наказанием. А однажды даже попыталась убить Авагди, но, разумеется, Охотник только посмеялся и почесал грудь в том месте, где прошёл нож. Я вспоминаю всё это сейчас, а тогда не обращал внимания.
Ещё через полгода Килтэ отважилась сунуть мне в руки коротенькую записку - просила встретиться во дворе, как только будет время. В тот день, смяв клочок бумаги и выбросив, я отправился в очередную поездку.
Нет. Не в очередную - в ту самую. Когда впервые проклял ребёнка. И сам изменился навсегда.
По возвращении на псарню меня тут же вызвал Тэатал (ненависть к нему успела умереть вместе с воспоминаниями).
- Девочка убегала к воротам и ждала тебя, - сказал он. - Совсем перестала работать. Мы наказывали её плетьми, но она снова и снова убегала. Боялась, что ты вернёшься, когда она будет занята делами, и не станешь говорить с ней. Потом мы махнули рукой. Она не сходила места, ничего не ела и постоянно кашляла. Несколько дней шёл проливной дождь... Неделю назад девочка умерла.
Я даже не помню, что почувствовал тогда. И почувствовал ли что-нибудь вообще...
- Не мстите за меня, - задумчиво повторил Горностай, проводя пальцами по надписи. - Это был очень хороший человек, раз он так говорил, да, Легавый?
- Не знаю, - жёстко ответил я.
'А ты, оказывается, настоящий счастливый талисман, щенок... - пришла невесёлая мысль. - Привёл меня прямо к моему прошлому. Вспоминай, Легавый, на здоровье, посмотри - может, и взвоешь...'
Глеурдин и Лайнхва (Лайнхва... да, верно: у Килтэ ведь была малютка-сестра) ушли в дом, где, как я понял, остался ещё один их спутник. Девушка ступала неуверенно, через боль, но парень подставил ей плечо. А Горностай отошёл от надгробия и огляделся.
- Как много слов, - пробормотал он, издалека глядя на самый большой памятник.
Подойти ближе он не решился: у подножия всё еще лежали четыре трупа.
- Это имена погибших, - сорвалось с языка.
- А что тогда здесь? - Горностай присел на корточки возле последнего камня и начал читать снизу вверх: - Бор-во, Даг-да, Бед-вир, Кил-тэ, О-лан...
И я понял, что сейчас он увидит...
- Не читай! - я бросился вперёд и встал между мальчиком и памятником. - Не читай, - добавил уже спокойнее.
- Почему?
- Потому что я так сказал. Времени нет, - взгляд ухватился за ближайшую хижину, и я кивнул на неё Горностаю. - Быстро внутрь, и спать. Скоро разбужу.
- Так мы не прямо сейчас уезжаем? - обрадовался мальчишка.
- Быстро!
Я подождал, пока он уйдёт, потом вытащил нож из горла убитого колптинца и несколькими линиями перечеркнул самое верхнее имя. Так, чтобы никто уже не смог его прочесть.
Возможно, люди, которые ещё придут сюда (если только кто-нибудь придёт), сочтут это за кощунство. Станут проклинать 'того, кто это сделал' и с тяжёлыми вздохами приговаривать: 'Бедный ребёнок...'
Пусть.
Мальчик вырос в плохого человека, и его имени тут не место.

Глава 10,
о том, что случается, когда устаёшь притворяться и терпеть, в которой сбывается предсказание Ируди и Норд превращается в Итгри, а призраки на плечах сдерживают своё зловещее обещание.

Пастух
'Я убил человека, - металось в голове, расшатывая привычный мир. - Я убил человека. Я убил...'
Но мысль эта затерялась в звенящей пустоте и сменилась другой, ещё не оформленной, но уже сцепленной с дурным предчувствием, когда мы дошли до места ночёвки и перед нами предстал лорд Одар Роурек.
Никогда ещё не видел его таким хмурым. Руки сложены на груди, черты заострились, лицо посерело, в глазах - нет, не злость, не гнев, но, наверное, именно так смотрят на нечто совершенно недопустимое, с чем нельзя ни в коем случае примириться.
А смотрел он на надпись на земле у порога, которую нацарапала Лайнхва и которую я, дурак, и не подумал стереть. В груди неприятно заскреблось ощущение непоправимого, перед глазами так и встали слова: 'Моя душа - птица в темнице Высшего Разума'. Идиот... Побоялся наступить на чужой след, на душу чужую, чистую, искреннюю, доверчивую. Не решился - а теперь ведь профессор это так просто не оставит. И неизвестно ещё, чем всё закончится, но явно не чем-то хорошим.
Лайнхва, разумеется, тоже почувствовала недовольство лорда Одара. Она высвободилась и, едва заметно поморщившись, отошла подальше от меня. Прятала взгляд... Не знаю почему, но и я в тот миг не знал, куда деть глаза.
Профессор посмотрел на нас и едва заметно приподнял бровь. Во взгляде, скользнувшем по мне, промелькнуло удивление, но объяснять ему, зачем нарядился колптинцем, я не стал.
- Что произошло? - ровным голосом спросил он.
Я шагнул к нему и протянул пистолет. Надпись оказалась прямо между нами.
- Лайнхву ранили какие-то люди. Но не волнуйтесь: опасность миновала.
- Это я понимаю, - сухо сказал лорд Одар, принимая пистолет и глядя на него совершенно равнодушно. - Меня волнует совсем другое... - показалось, что он был готов указать строгими глазами вниз, на землю, но нет: даже если и хотел, то сдержался. - Теперь она не сможет продолжать путь.
Я подавил в себе желание обернуться и проверить, всё ли хорошо с Лайнхвой. Взгляд профессора не отпускал.
- Думаю, сможет. Если переждём этот день и пойдём чуть медленней...
- О чем ты, Норд? - густые брови с лёгкой сединой на мгновение сошлись и тут же разошлись. - Мне жаль, конечно, но она будет задерживать нас, а времени нет.
В груди заскреблось сильнее.
- Вы... вы же не хотите сказать, что мы её бросим?
Молчание и непреклонность на каменном лице в ответ.
- Мы не можем просто так взять и бросить её!
- Мы не можем просто так взять и пренебречь заданием ради одного человека, Норд, ведь это противоречит всем канонам, - словно время отмоталось назад, и я снова слушал размеренную наставительную речь воспитателя из ЦВЛ. - Не забывай, что самое главное для нас - найти и устранить причину аварии.
- Для нас? Или для вас?
Профессор выпрямился, ошеломлённо моргнул, и только тогда я понял, что не выдержал и сказал лишнее. Но странно: раскаянья не было. Ни капли. Коготки недобрых предчувствий исчезли, и теперь в груди разливалось что-то прохладное и успокаивающее, как накатывающая на выжженный солнцем берег волна.
- И уверены ли вы, что вам удастся устранить причину?
- Без сомнения, - профессор быстро пришёл в себя. - Взгляни на то, как живут колптинцы, Норд, и вспомни Глеурд. Высший Разум способен на всё.
Да, на всё, подумалось с горечью. Или почти на всё. Звериное начало подавило вашу сеть, потому что вы подавили начало духовное, а про него забыли. Но что, если бы вспомнили? Вы проиграли в первой битве, но что вам стоит придумать новую систему или просто перекроить старую, ужесточить её и задушить бессознательное полностью? О, вы бы смогли. Вы бы всё исправили, и перестала бы литься кровь. Ведь колптинцы - это же звери, в вашем понимании, не так ли? С наступлением этого Красного года слишком многие вышли из-под контроля, хотя раньше 'эксперимент всегда проходил удачно'...
Вы накажете их всех. И тех, кто отпустил зверя слишком далеко, и тех, кто даже при выключенной сети, слышит эхо Высшего Разума из своего подсознания. Вы задавите их десятикратно усиленным внушением, и теперь уже точно превратите в роботов, и больше не будет крови, не будет смерти - и жизни тоже не будет.
Вот почему я не стану делиться с вами своими мыслями, вот почему буду верить, что есть иной способ остановить Красный год и вернуть Белую эпоху.
- Нельзя бросать Лайнхву. Это бесчеловечно.
- Норд, - лорд Одар взял меня за локоть и подался чуть вперёд. - Доброта похвальна, но не тогда, когда наносит ущерб рациональности. Ты не можешь не понимать, что эта девушка нездорова и тебе... - тут он почему-то посмотрел на меня с сочувствием, - тебе нежелательно, даже опасно находиться рядом с ней.
- Она здорова.
Я вырвал руку. Лорд Одар терпеливо перевёл дыхание и наконец-то опустил взгляд.
- Мне остаётся надеяться, что, если ты говоришь так, значит, ты ещё не читал...
- Я читал, - перебил я уж совсем бесцеремонно. Волна обратилась высоким пенящимся валом, и казалось, гул его стоит в ушах. - И говорю вам, что она здорова.
- Вот то, что я имел в виду, - покачал головой профессор. - Она уже плохо повлияла на тебя.
- Вы ошибаетесь. - Вал внезапно обрушился на берег, энергия его высвободилась, и взметнулись слова-брызги, спасительные, поначалу беспорядочные, но постепенно обретающие форму: - Я сам... уже давно... всю жизнь ненавидел наш пустой бессмысленный мир. Отовсюду только и слышно: мы рационализируем жизнь, мы повышаем социальную мобильность, мы делаем всё, чтобы людям было легко и комфортно... Конечно, зачем воспитывать детей? На это уходит столько времени и нервов, лучше уж пусть их воспитывают профессионалы из ЦВЛ. Ведь дети нужны, чтобы двигать человечество вперёд, поддерживать старость и ни для чего больше. Зачем создавать семьи? В этом вообще смысла нет. Зачем верить в бога? Зачем что-то чувствовать и усложнять себе жизнь? Лучше быть биомашинами и не отвлекаться на старомодные глупости... Мы ведь ценим только то, что можно увидеть, потрогать или посчитать, верно? А в душе копаться - это же так нерационально! Да и к чему в ней что-то искать? Любовь какую-то непонятную, сострадание, человечность... Что это вообще за бред, если нельзя объяснить их Высшим Разумом?
Я знал, что речь эта не впечатлит лорда Одара. Она только рассмешила когда-то моих сокурсников во главе с Зотом и Рэйном, а что говорить про профессора ИЗВРГ? Наверное, сейчас он думает: 'Действительно: зачем нам любовь? Зачем нам семьи? Зачем родители и дети? Зачем бог?..'
Пусть думает, что хочет! Впервые за всю сознательную жизнь мне было... легко.
- А вы хотите, чтобы я работал над сетью... чтобы строил здесь, в Золотой Колпте, такой же мир, как наш, и отнял у этих несчастных, может быть, последний шанс остаться людьми.
Профессор положил тяжёлые ладони мне на плечи, острый стальной взгляд впился в моё лицо, и серая пелена этих глаз была подобна серой пелене грозовых туч, за которыми, где-то далеко, то и дело вспыхивают молнии.
- Норд, я всё-таки убеждён, что ты болен и не понимаешь, что говоришь.
Что же вы так, лорд Роурек? Разве ваши глаза не хотят сказать нечто иное?
Он бросил мрачный взгляд в сторону, на Лайнхву, и я повернулся тоже. Лайнхва стояла, прижав руки к груди, и переводила растерянный взгляд с меня на профессора. Потом вдруг отступила на шаг, на два.
- Зачем вы ссоритесь с отцом из-за меня, молодой господин? - спросила чуть не плача. - Не надо так. Я как-нибудь сама.
- Но как же...
- Прощайте, - она поклонилась, придерживая рукой раненый бок, отвернулась и захромала прочь.
- Нет, стой!
Я пошёл было за ней, но лорд Одар снова схватил за локоть. Какое же каменное лицо! И всё тот же непреклонный жёсткий взгляд... В какой-то момент, оборачиваясь, я думал, что ненавижу его. Но тут же испугался своих же ощущений.
- Не смей, Норд, - сказал профессор. - Даже не думай.
- Простите меня, милорд, - это обращение звучало куда правильней. - Я не уверен, что смогу называть вас отцом, и не думаю, что стану достойным продолжателем фамилии Роуреков. У вас есть долг... хорошо. Но я не могу бросить человека, который был готов отдать за меня жизнь. Что бы вы ни говорили.
- Даже не думай! - громче повторил профессор.
- Надеюсь, Высший Разум подсказывает вам, что силой вы меня всё равно не удержите.
Я прошёл мимо него в дом, перекинул через плечо сумку, в которой между тоненьких страниц 'Истории Золотой Колпты' лежало послание старого Ируди, и поспешил за Лайнхвой. Оглядываться было страшно: спасительная волна отхлынула, и вместе с ней уходили и энергия, и смелость говорить свободно. Тогда я ощутил, как вспотели ладони, и мелкая дрожь пробежала где-то внутри. Попросили бы повторить всё то, что не сдержался и выплеснул, - не смог бы. Но лорд Одар больше не пытался меня остановить и ничего не сказал на прощание.
Нет, я всё-таки не мог его ненавидеть, сколько бы не убеждал себя, что он - олицетворение ненавистного мне мира. И уходил с камнем на сердце, унося в памяти не хмурого профессора, стоящего над нацарапанной на земле надписью, а того, кто десять дней назад сказал: 'Я умираю, Норд'. Так сказал, что в этом уже нельзя было усомниться. Впервые я поймал себя на жгучем желании, чтобы тот человек жил, и желание это становилось тем сильнее, чем яснее и обиднее было сознавать: сам он не подозревает, как быстротечно оставшееся ему время и как бесценно каждое мгновение.
Очень редкий вирус. Врачи бессильны. О, лорд Одар, быть может, эта болезнь - последний шанс, подаренный вам богом? Последний шанс понять, как ничтожна эта ваша рациональность... Но почему вы по-прежнему слепы?
Я догнал Лайнхву уже у порога какой-то лачуги, где она, по-видимому, собиралась отдохнуть после всех тревог и ужасов прошедшей ночи. Увидев меня, она вздрогнула, но сказала твёрдо:
- Нет, возвращайтесь к отцу. Не хочу быть вам обузой.
Я собирался ответить на это, что не желаю больше оставаться рядом с лордом Роуреком и что она тут вообще ни при чём, но не смог. И то и другое было неправдой.
- Ты не обуза. Просто я хочу пойти с тобой. Знаешь, я ведь с детства мечтал увидеть, какая она - Золотая Колпта.
- Теперь это слишком опасно.
- Ничего, ваш старец меня подготовил. А ты могла бы говорить людям, если вдруг кто встретится, что я твой брат. Только, пожалуйста, больше не называй меня молодым господином.
Лайнхва удивлённо моргнула.
- А как же иначе вас называть?
- Меня зовут Норд.
- Это имя вам совсем не подходит. Я ещё в первый день подумала: оно холодное и строгое, самое настоящее глеурдинское, а вы... не такой, - сказав это, она стыдливо опустила глаза и приложила ладони к покрасневшим щекам.
- Ну, хорошо, - я улыбнулся, - тогда зови Итгри. Этим именем мне посоветовал прикрыться отшельник - если окажусь среди колптинцев. Так и будем теперь считать: я Итгри, а ты моя сестра Лайнхва. - Я прошёл мимо неё в дом и оглядел пустую комнату с серыми стенами и полуразвалившимся камином. Порылся в сумке, нашёл завёрнутый в чистый платок хлеб и нетронутый пока коробок со спичками. Кажется, ещё не успели отсыреть. - Холодно тут... Пойду, найду что-нибудь, чтобы развести огонь, а ты поспи, набирайся сил.
- Но вы тоже устали.
- Сейчас всё равно заснуть не смогу. Намного лучше заняться делом. Чтоб не думать...
Она поняла больше, чем я собирался сказать. Осмелилась дотронуться до моего плеча.
- Вы не виноваты. Ни в ссоре с отцом, ни в том, что тот человек умер. Никто не виноват.
Что-то мягкое и тёплое скользнуло мне в душу вместе с этим робким прикосновением и смущённым, но ласковым взглядом. Я посмотрел на неё со всей благодарностью, на какую только был способен, и вышел.
Пока Лайнхва спала, а я, с горем пополам покончив с огнём, сидел у порога, безучастно глядя прямо перед собой, уже окончательно рассвело и наступило утро. Тихое-тихое утро - как будто весь мир вокруг вымер. Спать действительно совсем не хотелось, но странное состояние, сковавшее меня, опустошённое, без мыслей, само по себе походило на сон.
- Куда вы идёте?
Я вздрогнул. В трёх шагах от лачуги, сложив руки на груди, похожий на зловещую статую, стоял 'призрак'. Или Легавый, как называл его мальчик, Горностай.
Значит, не уехали ещё, как собирались.
- Идите на юг, к тракту Овна, - не дожидаясь ответа, сказал Легавый. - Сейчас все мирные жители из окрестных деревень стекутся туда, а дальше - по тракту к столице. По крайней мере, на их месте я поступил бы именно так. В столице, пожалуй, спокойней всего.
- С чего вдруг такое участие? - удивился я.
- Мальчишку возьмите с собой.
Это была не просьба. Но и не приказ, а что-то такое... холодное и равнодушное. Мол, оставляю вам, а не возьмёте - и ладно, всё равно.
Я кивнул. Мне подумалось, что с ним ребёнку будет, хоть и безопаснее, а всё же ох как несладко. Легавый медленно кивнул в ответ.
- Твоя спутница должна знать, как дойти до тракта.
- Мы найдём дорогу. Где мальчик?
- У часовни. Спит.
Он уже собирался идти, но тут послышались торопливые шаги, и из-за угла соседнего домишки вынырнул задыхающийся и раскрасневшийся будто от волнения Горностай. Замер, как принюхивающийся к ветру зверёк, готовый в любой момент сорваться с места и ринуться дальше, несколько мгновений оглядывал нас своими большими выразительными глазами, потом улыбнулся с облегчением и бодро воскликнул:
- Так мы пойдём теперь вместе! А я думал, куда ты вдруг пропал!
- Не мы пойдём, а ты пойдёшь, - ровным голосом сказал Легавый. - Вместе с ними.
- Погоди, а как же ты?
- А я не собираюсь носиться с тобой до конца своих дней. Хотел передать тебя в руки людей - и передал. Больше тут не о чем говорить.
Он отвернулся, но мальчик схватил его за рукав.
- Постой!
- Так жаждешь, чтобы тебе перерезали глотку вместе со мной?
- Н-нет, но...
- Тогда оставь меня в покое.
Но Горностай не сдавался, а мне оставалось лишь наблюдать за этой странной сценой и удивляться: что такого разглядел в своём мрачном спутнике этот ребёнок? Почему держится за него, не желает отпускать, в то время как другой на его месте радовался бы расставанию, как весеннему солнцу?
- Я не хочу, чтобы ты уходил, - негромко сказал мальчик, но что-то пробрало меня от этого взрослого 'негромко'. - Ты же... человек. А человек не должен быть один.
Легавый оттолкнул его, так резко, что бедняга упал на землю. Я подбежал к нему, помог подняться.
- Ты что делаешь?!
Легавый не обратил на меня внимания, словно не слышал.
- Запоминай хорошо, щенок: ты мне не нужен. Мне нет дела до того, чего ты хочешь. Мне нет дела до того, что с тобой случится дальше. И тебе же будет лучше, если я уйду.
После этого 'призрак' больше не оборачивался. Сосновый лес сомкнулся за его спиной, а Горностай стоял и смотрел вслед, совершенно потерянный и несчастный.
- Пойдём, - я похлопал мальчика по худеньким плечам. - Если он сказал, что лучше держаться от него подальше, наверное, так оно и есть.
- Нет, ты не понимаешь, - замотал головой мальчик, и в его голосе мне послышались едва сдерживаемые слёзы. - Он же мне жизнь спас...
Насилу я убедил его оставить всё как есть, отвёл в дом и усадил у очага. Проснулась Лайнхва. Храбрилась, превозмогая боль, улыбалась, сказала, что скоро уже сможет продолжать путь, и уговорила меня отдохнуть перед дорогой. Я лёг, поворочался с боку на бок, стал смотреть сквозь ресницы на тех, с кем так неожиданно свела меня судьба. Лайнхва сидела рядом с Горностаем, гладила мальчика по голове и всё пыталась его утешить. Так, глядя на них, я и заснул...
Из глубин неспокойного сна время от времени выплывали то лорд Одар, то чернобородый с перекошенным злобой лицом, то оскал собачьей пасти над окровавленной сталью. Временами я просыпался и окидывал хижину затуманенным взглядом, потом вновь начинал дремать, и так, в каком-то полузабытье медленно текло время.
- Про лошадь забыли, - откуда-то издалека донёсся голос, потом шаги. - Она там осталась, у часовни. А ты сиди, ты ранена.
- Не ходи!
- Да ведь я быстро...
'Это не во сне, - пришла мысль. - Это Горностай, он пошёл за лошадью, чтобы...'
Дремота слетела с меня. Я вскочил. В хижине было пусто. Лайнхва выбежала на улицу вслед за мальчишкой, но из-за раны не смогла ни удержать его, ни угнаться за ним. Я велел ей остаться, а сам со всех ног бросился к часовне.
- Горностай, постой!
Поздно. Он уже добежал до места, оттолкнулся ногой от какого-то камня, неумело навалился животом на конскую спину... Испуганная лошадь заржала, взбрыкнула передними копытами и понеслась вперёд. Горностай едва успел вцепиться в гриву, а я так и вовсе ничего не успел. Не успел остановить его, не успел усмирить лошадь, не успел ничего предпринять, когда она промчалась мимо меня... И напрасно пытался догнать: они скрылись в чаще.


Собака
Только углубившись в чащу, где пахло хвоей и мокрым мхом (всегда любил этот запах: он перебивал тот, другой, сопутствующий Легавому неотступно, а потому приносил облегчение - во всяком случае, на время), я наконец-то понял, отчего был так зол, уходя. Не на мальчишку, нет - на себя был зол. За то, что на какой-то краткий миг увидел в нём себя, того, кем был когда-то. За то, что позволил тому воскреснуть в совершенно чужом для меня ребёнке. И тот вцепился в этот шанс, в шанс Горностая остаться просто человеком, вцепился в чужую надежду, которой у него самого никогда не было. И упивался ей, как своей собственной.
Неприятное чувство охватило меня - такое было в Бесовском Котле, в этом аду для Легавых, каждый день, когда живые люди, заключённые, смотрели на меня, а маски не было... Не совладав с собой, я поспешно поднял руки к лицу - и освободился от мерзкого червяка в груди, только когда ощутил под пальцами холодную поверхность металла вместо тёплой кожи.
Врёшь, мертвец... не позволю.
Внезапно где-то вдалеке, слева глухо простучали по земле копыта, что-то прохрустел, явно недовольно, ломающийся подлесок, потом стукнуло, треснуло, ухнуло, послышалось жалобное лошадиное ржание. Я повернул в ту сторону, откуда доносились звуки, - мимо воли, не думая, что за сила схватила меня за шиворот и не позволила просто взять и пойти дальше. Казалось, даже редкие сосны расступались, словно и они, проклятые, были покорны этой самой силе.
До слуха моего донеслось ещё что-то непонятное - не то плач, не то стон. Запах тревоги вплелся в ветер, чаща вокруг зашевелилась, зашелестела, потекла: кто-то живой двигался в ней, подобно мне, прямо навстречу неосторожному источнику звука. Кто-то живой, ловкий и быстрый - в этом я убедился, когда впереди тихо вскрикнули, а в ответ этот кто-то утробно зарычал.
Звери! Теперь понятно, отчего я не учуял их заранее. Звери гниют не так, как души. Их губят черви - не псы.
Я побежал, выхватил на бегу оружие и вылетел, ломая ветви кустарника, в заросший травой лог. От неожиданности чуть ли не кубарем спустился вниз по склону, успев увидеть: у другого края лощины, возле подвернувшейся к несчастью толстой коряги, лежала лошадь, передние ноги её были неестественно подвёрнуты, она истошно, почти по-человечески визжала, а рядом, вгрызаясь в мясо, пировал хищник из карающей стаи. Его сородич, мерзкая громадина с чёрной шерстью и горящими глазами, облизываясь, подбирался к сидящему на земле и обомлевшему от ужаса Горностаю.
Зверь прыгнул одновременно со мной, и лезвие сабли застряло у него в черепе. Мальчишка, до того по-щенячьи скулящий, только теперь закричал, ожил и отполз в сторону. Второй гигант небрежно махнул куцым хвостом, оставил в покое лошадь и двинулся к нам. Принюхивался ко мне, мешкал - но ничего, всё-таки решился. Его встретил меч, остриё нащупало горячее звериное сердце и вышло со спины. Маленькие злые глаза, сверкнув напоследок, потухли.
Я молча подошёл к несчастной лошади и одним ударом завершил начатое хищниками, потом убрал окровавленное оружие и огляделся. Странно... Каким образом карающая стая, которую выпускают на время Красного года в Бесовской Котёл, очутилась здесь, в Сийендах, на свободе?
Горностай вцепился в мои руки и неожиданно зарыдал. С его пересохших губ срывались не совсем связные слова:
- Лошадь... она понеслась, а я не умею... коряга тут... она споткнулась и упала, а я... так жалко, она как будто плакала, и я вместе с ней... и тут вдруг они... прямо ей на спину... и кровь...
Попробуй пойми десятилетнего ребёнка! О лошади плачет, а сам лишь чудом жив остался. Ругаясь про себя, я положил руки мальчику на плечи, чуть встряхнул его, опустился рядом на колени. Но вместо того, чтобы успокоиться, Горностай только ещё горше расплакался и прижался ко мне. Это было уже слишком, но я неожиданно понял, что терплю и не отталкиваю его. Более того - рука моя мягко похлопывала мальчишку по голове в знак утешения.
Однако времени размышлять о том, что это было, не осталось: внезапно усилившийся запах разложения вернул мои мысли в нужное русло. Нельзя, нельзя забывать, что мы ещё не достаточно оторвались от преследователей...
'Он здесь', - понял я и поднял глаза.
Ройг молча стоял у края лощины. Смотрел на нас, и его тяжёлый взгляд, брошенный поверх лошадиного трупа, готов спорить, был куда тяжелее меча, тускло поблёскивающего в его руке. Впрочем, и то, и другое достаётся мне: первое - уже, а что до второго - ждать осталось, возможно, совсем недолго. Ройг хороший мечник. По крайней мере, был им когда-то.
- Что там, пёс? - донёсся издалека мужской голос, чуть приглушённый шелестом пожухлой листвы на ветру.
Эшон, старый знакомый...
Горностай вздрогнул, дёрнулся - но я не позволил ему обернуться и, не особо заботясь о том, как странно, должно быть, выгляжу, крепче прижал к себе. Так крепко, что не мог теперь понять: это его сердце так часто бьётся или всё же моё? И неужели это я так за него испугался? Да нет, что за глупости! Просто...
Мысленно я уже тянулся к рукояти меча и прикидывал, в какую сторону лучше толкнуть мальчишку, чтобы не путался под ногами. Всё будет честно, Ройг, потому что кому как не Легавым знать, что каждому воздастся по заслугам? Даже если невинному ребёнку придётся умереть от руки нашего старого 'друга' Эшона - всё будет честно, как ты любишь, так что давай, не мешкай. Проверим, не растерял ли ты навыки, пока сидел на цепи.
- Ну, что там? - на этот раз голос прозвучал совсем близко, и Горностай прижался ещё теснее.
- Ничего, - крикнул Ройг, глядя мне в глаза.
Отвернулся и скрылся в чаще.
О, я понял этот красноречивый взгляд! Ты обещал отпустить мальчика, обещал, что его не будет рядом с тобой, когда я найду тебя, так почему он до сих пор при тебе? Я отпускаю вас сейчас - спрячь его. В следующий раз пощады не будет.
Вот что говорил мне это взгляд, хотя в действительности - я точно помнил - ровно ничего я Ройгу не обещал.
Какое-то время мы прислушивались к отдаляющемуся шелесту потревоженного леса, но вот Горностай, поняв, что опасность миновала, завозился, отступил на шаг и поднял покрасневшие от слёз огромные глаза. Теперь он, скорее, стыдился своего плача, чем боялся, и как будто просил прощения за доставленные неприятности.
Да, малец, ты потрепал мне нервы.
- Мабог, - пролепетал Горностай и как-то смущённо шмыгнул крохотным носом. - Я... ты...
Я сжал зубы. Сопляк - он и есть сопляк, но...
Но почему снова по имени?
- Мабог...
'Замолчи', - твердил я про себя, а он сказал снова - это страшное, острое, как нож, слово - тогда я схватил его за ворот рубахи и поднялся на ноги. Горностай повис в воздухе, его глаза были на одном уровне с моими. Уже сухие. О чём-то просящие... Будь ты проклят, будь ты трижды проклят, рождённый рабом! Испугался безмозглых тварей, не выдержал, разревелся - а что же теперь? Хоть каплю страха! Вот сейчас схвачу за горло и задушу тебя голыми руками, а ты даже не пикнешь. Хоть каплю...
Но страха не было.
Будь ты сотню раз проклят.
Даже когда оказался брошенным, как мешок, на землю, он едва слышно охнул - и только-то.
- Мабог...
Я передёрнул плечами и отвернулся.
- Глупый ребёнок... Тебе же так повезло, когда выпало 'нет', а не 'да'. Ты и представить пока не можешь, как тебе повезло. Забыть про Авагди, про Тэатала, прожить обычную жизнь и никогда не стать Легавым. Но ты сам, сам напросился. Сам залез куда не следовало. А ведь я говорил оставить меня в покое...
У него был шанс остаться человеком. Был - и нужно было бежать без оглядки. А теперь уже поздно: я захотел - остро, всем сердцем захотел, чтобы он стал Легавым, чтобы потухли эти глаза, чтобы напряжённая морщинка прорезала этот чистый лоб, чтобы вечная брезгливая складка пролегла у носа. Чтобы он умер, как я когда-то, и чтобы тот умер окончательно.
И пусть не будет никакой надежды. Надежда - не для Легавых.
Пришло время сказать это не Ройгу, а самому себе.

***

Весь этот и весь следующий день Ройг казнил себя: слабак, слабак... Не человек - бесхребетная вшивая дворняга. Нет, что ребёнка пожалел и отпустил - это понятно, но не один тут ребёнок! Не одна тут жалость! Тут другое, тут чёрт знает что.
'А как обнимал-то его, - вспоминал Легавый, морщась. - Успокаивал, чуть ли не по головке гладил, защитить хотел. Это он-то - защитить?! А я... купился! Как сопливый щенок, купился. Дрогнул... и не мальчишку пожалел. Его пожалел! Но больше - не буду'.
На тринадцатый день Красного года, уже под вечер, на плечо Эшона сел большой чёрный голубь. К лапе его была привязана записка. Пока Отмерший разворачивал её, Ройг внимательно наблюдал за его сухим напряжённым лицом, гадая, что такого важного могло произойти, если Тэатал не может даже дождаться их возвращения. А Эшону хватило буквально одного взгляда - прочитал, гневно смял в кулаке и швырнул комочек в траву. Гадкое предчувствие сжало Легавому сердце...
- Возвращаемся, Ройг! - и Отмерший двинулся к своей лошади.
Ошеломлённый Ройг не тронулся с места.
- Как возвращаемся? Нет!
- Ты слышал, собака, что я сказал? - Эшон вышел из себя - и это был очень плохой знак.
- Как возвращаемся?! - не унимался Легавый. - Да что случилось?
Спрашивал, а у самого в ушах так и гудело эхо: 'Авагди, Авагди, Авагди...'
Эшон долго и тяжело смотрел ему в глаза.
- В колонии восстание. Я срочно нужен Тэаталу.
Несколько долгих, наполненных молчанием секунд понадобилось Ройгу, чтобы осознать услышанное. Когда же весь смысл дурной новости дошёл до него - странно, но в первую очередь он подумал почему-то не о самом главном, нет. Не о том, что началось всё непременно с Авагди и что Авагди, может быть, уже на свободе. Не о том, чем чревато его бегство, не о крови, которая прольётся. Он вдруг ясно понял, что не может просто так вернуться назад.
- Надеюсь, хоть теперь ты понимаешь, что лишить его благословения Ируди было ошибкой с вашей стороны? - спросил Ройг холодно. - Уже второй ошибкой, которую Отмершие совершили из ненависти. Первая была, когда вы заточили Урта, Дэбба, Мабога и Хана в Бесовском Котле. Вы предполагали, что Красный год не скоро, что они всё равно не доживут до него - так что пусть помучаются, верно? А до той поры и Ройга можно не убивать - пригодится ведь... А надо было сразу казнить нас - всех пятерых казнить.
- Хватит болтать! Живо садись на коня, времени нет! Ты не понимаешь, что произошло? Да если эта сволочь...
- Эшон, отпусти меня.
Отмерший замер с вытянувшимся лицом. Конечно - всего ожидал, но только не подобной наглости. Ройг даже горько усмехнулся про себя: 'Что же это я говорю? Когда Отмершие вообще кому-нибудь доверяли? Нет, не отпустит. Он, в отличие от меня, не дурак...'
Но всё же стоило хотя бы попытаться.
- Я буду преследовать его до самого конца, - почему-то шёпотом сказал Ройг, не уточняя, кого - 'его'. - Я хочу убить его.
И вот тут случилось невероятное: Эшон устало прикрыл глаза, молча шагнул к лошади, медленно и осторожно расстегнул ремни, которыми к седлу его крепился небольшой серебряный ларец, и с этим ларцом в руках так же молча подошёл вплотную к Ройгу. Лёд в его волчьих глазах на мгновение вспыхнул стальными лучами.
- Я не доверяю тебе. Но то, что ты больше всего на свете хочешь убить его - в это я верю.
Он протянул ларец Ройгу. Внутри, на тёмно-бордовом бархате, в специально проделанных углублениях, лежали два кинжала-близнеца с изогнутыми, испещрёнными мелкой резьбой лезвиями. Оружие тончайшей работы. Два шедевра, рождённые для того, чтобы убивать. И как бы ни готовился Ройг к скорой смерти, ему стало не по себе, когда представил, что вот один из этих-то красавцев и заберёт навсегда его короткую бессмысленную жизнь...
- Они отравлены?
- Да. Работа Тэатала. Достаточно будет и одной царапины.

***

Туман. Мутный и грязно-серый, едкий, как дым. Туман - и бледное утро казни, когда у ворот колонии показательно, в назидание остальным рабам повешены трое несостоявшихся беглецов, рванувшихся вслед за Авагди к недостижимой свободе.
Сам Авагди стоит в толпе и почти не видит, что происходит на наспех сколоченном помосте, не видит бледных, озлобленных лиц тех, кого сам же обрёк на смерть, не видит наёмников из Дикого Народа, не слышит робких голосов вокруг себя. Перед глазами его пелена: Они пришли. И взялись за дело сами, как и обещали.
- Послушай, братец, ведь тебе же проще не протестовать и не мешать нам. Пусти-ка нас вперёд, мы сделаем это лучше.
'Прочь!' - скорее по привычке думает Авагди.
- Зачем же так грубо? Мы помочь тебе хотим.
'Помочь? Вы?! О нет, вы хотите лишь крови, крови и крови'.
- Ты прав. Крови, хаоса, разложения, зверств человеческих... А разве может быть иначе? Ведь мы - чистейшее воплощение ненависти и злобы. Твоей злобы, между прочим. Потому что это ты нас создал. Помнишь? Создал, убив нас, когда мы ещё были людьми...
'Я тоже тогда был человеком', - зачем-то вспоминает Авагди.
- О да... Ты был человеком, стволом, у тебя были Три слова, был лучший друг, была жена, был сын. Но уже властвовал над Колптой Высший Разум, и Корни ослабли, и второй сын родился мёртвым, а третий забрал с собой во тьму свою мать. А потом было восстание, и глеурдины пришли подавить его, и убили твоего старшего, который должен был стать стволом, - и пресёкся тысячелетний род Фадори. Отмер его ствол. И ствол Эагана, и все мы, все стволы отмерли - кроме одного, которого мы прокляли за это... Ты помнишь? Говори! Помнишь?
'Помню', - Авагди закрывает глаза и сжимает кулаки.
- И мы, лишённые сыновей, назвавшись Отмершими, отправились тогда в это роковое путешествие в поисках вечной жизни и утерянных Трёх слов. И только восьмерым было суждено обрести бессмертие. Но это оказалась - какая жалость! - не вечная жизнь, а вечный ад. - Призраки смеются, и от этого плечи Авагди нервно вздрагивают. - Это мы, те, кого вы убили, стали для вас вечным адом! И поверь, брат: сколько бы ни пытался, ты не сможешь умереть, пока не отпустишь нас!
'Это вы не отпускаете меня!'
- А ты дай нам выйти вперёд! Сейчас Красный год, самое время... Дай нам сгноить Корни и разрушить куб! Только тогда развалятся стены нашей темницы, и только тогда мы сможем уйти!
'Конец света за вашу свободу?'
- За нашу - и твою. Решай теперь - чему свершиться?
'Человек ни за что не согласился бы...'
- Ты девять с половиной веков назад перестал быть человеком. Решай, ну!
Тогда Авагди сдаётся. Слишком нестерпима жизнь в аду, слишком желанна свобода.
'Да, я не человек. Берите меня, делайте что хотите'.
В то же мгновение взор его проясняется, и над колонией рабов раздаётся крик:
- Слушайте меня, граурхены, вышедшие из Корней! - эти слова вырываются из горла Авагди, но это не его голос. И 'черти' не могут узнать, не могут понять, кто кричал, и рыскают глазами по одинаковым серым лицам.
- По душе вам, братья, что Дикий Народ нас, граурхенов, подводит к виселице? По душе, что варвары вытирают об нас ноги? Что истязают, ломают, удобрением называют нас Отмершие во главе с Тэаталом? Дрожать каждый день: а вдруг сегодня меня выберут? По душе?
- Молчать! - орёт главный надсмотрщик, но крик его смешон и жалок.
- Что же, и дальше будем позволять безнаказанно мучить нас? Гнить будем дальше и ничего не сделаем?! Или разозлимся и восстанем? Или зверю в себе дадим почуять запах воли нашей и крови угнетающих нас?
Рабы переглядываются и перешёптываются. Кто-то испуганно, косясь на грозных наёмников с копьями, а кто-то - с одобрением. Наёмники вклиниваются в толпу рабов, ища неуловимого подстрекателя, но голос последнего звучит уже как будто отовсюду. Не голос даже - голоса.
- Мы в цепях, но что нам цепи? Они не мешают работать - станут ли мешать убивать и идти к свободе?
Влекомый чужой волей, Авагди рвётся сквозь ряды, сам бросается навстречу наёмникам-варварам, хватает крепкое древко копья - и вот уже копьё предаёт прежнего хозяина, вот уже мёртв 'чёрт', и второй тоже мёртв. Что-то холодное и неприятное шевелится в груди, но Отмерший выдёргивает нож из своего тела и от всей души, чёрной и не ему уже принадлежащей, возвращает долг тому, кто ударил.
- Чуете? - хрипят изо всех сил те, кто говорит за него. - Чуете первый запах расплаты?
И снова кто-то падает под ударом копья.
- Довольно мы терпели, братья! Довольно сидели в этом гнилом болоте! Наше время пришло, наша очередь... Идём, братья, и возьмём что нам причитается! Возьмём! А кто встанет на пути - убьём! Пусть, пусть заплатит жизнью! Мы платили большим!
Волнуется серое море рабов, гремят цепи. Где-то рядом свирепо кричат и мучительно стонут, перед глазами мелькают красные пятна.
'Они мне верят, - мелькает у Авагди последняя человеческая мысль. - Верят, что наступит лучшая жизнь. И не знают, что все скоро умрут...'
- Скажи нам, братец: зачем им это знать?

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Лоев "Игра на Земле. Книга 2."(Научная фантастика) А.Минаева "Академия запретной магии-2. Пробуждение хранителя"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) А.Респов "Небытие Демиург"(Боевое фэнтези) А.Джейн "Подарок ангела"(Любовное фэнтези) С.Панченко "Warm"(Постапокалипсис) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик) Д.Лебэл "Имплант"(Научная фантастика) Ф.Вудворт, "Эльф под ёлкой"(Любовное фэнтези)
Хиты на ProdaMan.ru Поймать ведьму. Каплуненко Наталия��ЛЮБОВЬ ПО ОШИБКЕ ()(завершено). Любовь ВакинаВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиПроклятье княжества Райохан, или Чужая невеста. ИрунаШторм моей любви. Елена РейнМалышка. Варвара ФедченкоОфсайд. Часть 2. Алекс ДСлепой Страж (книга 3). Нидейла НэльтеКоролева теней. Сезон первый: Двойная звезда. Арнаутова ДанаТитул не помеха. Сезон 2. Возвращение домой. Olie-
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"