# Лебединая песня

Брайан Майкл Стэблфорд

Содержание


Брайан Стейблфорд


1


2


3


4


5


6


7


8


10


11


12


13


14


15


16


17


18


19


20


21


Брайан Стейблфорд


Лебединая песня


1


Погоня за свободой может быть очень утомительной игрой. Это такая игра, которая доминирует над вашими мыслями и усилиями на месяцы или годы — выносливость не проблема, пока вам нужно прилагать какие—то усилия и в каком-то направлении двигаться - а затем, когда вы выигрываете, вы остаетесь совершенно безучастным. Пустой и измученный. Лишенный всякой цели, импульса и амбиций. Первый глоток с трудом завоеванной свободы неизбежно оказывается таким же мерзким, как стоячая вода. Возможно, впервые в жизни вы не можете найти ответ на вопрос, почему и когда вы так упорно боролись за это так долго отсутствие такого ответа может пугать.


Требуется только время, чтобы вернуться в себя, но это время может тянуться так вяло и бесполезно, что ты начинаешь потеть, надевая его.


В конце концов, все в порядке. Это стоит того, чтобы почувствовать себя абсолютно плоским, опущенным, как изношенный воздушный шарик, при условии, что ты знаешь, что единственный путь - наверх, и ты готов начать восхождение. На самом деле вам угрожает не дно духовного колодца и не лестница, ведущая обратно к чистому воздуху… это прошлое, которое ты так недавно оставил позади, прошлое, которое стоит на твоих следах, прошлое, которое всегда может бежать за тобой, всегда может догнать тебя, если только оно придумает мотив ....


... Причина утащить тебя обратно вниз.


Когда Песочный человек приземлился на Эрику, я не спешил выпрыгивать из нее и пачкать пальцы ног грязью. В "Честной земле" не было ничего, что привлекало бы меня в тот конкретный момент времени. В моей провинции были одна или две мелочи, которые требовали сортировки, и я был достаточно счастлив разобраться, хотя двух часов в любое время в течение следующих двух дней хватило бы, чтобы все уладить, и меня обязательно попросили бы заступить на дежурство в качестве вахтенного офицера.


Однако через некоторое время мне стало скучно. Я спустился в машинное отделение, чтобы посмотреть, смогу ли я поймать Сэма Паркса, прежде чем он покинет корабль и побежит к огням большого города. У меня было много вещей, на которые я хотела пожаловаться, и он не обиделся бы, если бы я придралась к нему. Также, конечно, он мог бы намекнуть мне, как добиться, чтобы жалобы были услышаны где-нибудь, что имеет значение. У меня было подозрение, что много ценного дыхания может пропасть впустую, если я не получу ни малейшего удовлетворения от благородного капитана.


Сэм все еще наводил порядок в машинном отделении, если “наводить порядок” - подходящее выражение для описания превращения катастрофы в беспорядок.


“Он так изводит себя каждую поездку?” Спросил я сочувственным тоном.


“Привет, Грейнджер”, - сказал он. “Я уже знаю”. Он посмотрел на меня своими серыми глазами, которые с возрастом несколько потускнели, пока не оказались почти в тени его выцветших бровей, за исключением тех случаев, когда он поднимал взгляд. Он на мгновение выпрямился, разглаживая изгиб спины. Он был крупным мужчиной — или был когда—то, - но худым, как щепка. Его руки выглядели слишком большими для его тонких запястий, как будто их приклеили в качестве ироничной запоздалой мысли. Сэм был гигантом, спроектированным комитетом, который хотел сэкономить на материалах.


‘Что ты уже знаешь?” Я спросил.


“Все, что ты собираешься мне рассказать. Все это правда, и я ни черта не могу с этим поделать ”.


“Никто тебя не винит”, - сказал я.


“Неважно, кто кого обвиняет”, - сказал он, звуча совершенно смиренно. “Все таково, каким кажется. Беспорядок. То же самое здесь, как вы можете видеть. Думаю, я был бы готов отправиться в ад на приличном двигателе, просто ради удовольствия побыть в его компании.”


“Ты мог бы найти корабль получше этого”, - сказал я, имея в виду хорошую чистую работу пассажира, хотя и не собирался говорить этого на случай, если он был гордым человеком и обиделся.


Он покачал головой. “Слишком стар”, - сказал он. “Не смог пройти медосмотр. Какое у тебя оправдание?”


“Я спешил”, - сказал я. “Что капитан думает о своем замечательном корабле?”


“Капитан не думает. Он только ждет. Продвижение по службе происходит медленно, но лояльность в конечном итоге приносит свои жалкие дивиденды. Чем быстрее мы развалимся на части, тем счастливее он будет. Он никуда не денется, но у него еще много лет за плечами. Сходи к нему, если хочешь. Он будет наполовину ждать тебя. Он расскажет вам старую историю — и это правда, так что вы не сможете спорить. Он не может себе этого позволить, что бы это ни было. Он не может позволить себе нанять команду подводного корабля для обслуживания того, что у нас есть, не говоря уже о замене чего-либо из этого. Он не может себе этого позволить — Божья правда. Это не его корабль. У него есть свои границы, как и у всех остальных. Если кто-то думает, что у Песочного человека слишком узкие границы, они это подтверждают. Вот как получилось, что ты нанят; но не будь благодарен. ”


“Я думал, ваш последний пилот, возможно, умер от стыда”, - сказал я, пытаясь придать немного остроумия унылому тону разговора.


“Он был никуда не годен”, - сказал Сэм. “Из всех частей, которые требовали замены, он был номером один в списке”.


“Ну и ладно”, - сказал я. “Его заменили. Будь счастлив”.


Он пожал плечами, не обратив внимания на нотку иронии в моем голосе. Я тоже попытался отмахнуться от нее. Я подцепил Песочного человека на Ладлоке. Это была ни в коем случае не та операция, в которой я хотел остаться, но она была слишком близко к центру, чтобы можно было легко найти спальные места. Мне нужно было оказаться дальше во внутреннем кольце, прежде чем я смогу начать строить реальные планы. Песочный человек в конце концов привел бы меня туда, если бы мне удалось собрать ее воедино без слишком большого количества сургуча в швах. Это тяжелая жизнь, но она продолжается.


У меня все еще была большая часть наличных, которые остались у меня после того, как я освободил себя от всех обязательств перед Титусом Шарло и тенями, которые следовали за ним по пятам, но это была не такая уж большая ставка, и она не унесла бы меня далеко в цивилизованную галактику или в будущее. В идеале я хотел купить себе кусочек корабля, но из-за инфляции, которая возникла благодаря тому, что Карадок / Звездный Крест мертвой хваткой вцепились в межпланетную торговлю, шанс с каждым часом становился все меньше. Мне приходилось жить на все, что предлагалось, и с кошельком, полным надежд. Предлагался "Песочный человек" .


Она была приземистой, неопрятной старшиной, дешево скроенной где-то на Солнечном крыле. Она вела себя в манере, слегка напоминающей старого Пожирателя Огня, которым мы с Лэпторном коротали нашу юность, и чувствовали себя привилегированными, делая это. Песочный человек была не такой старой, как Пожиратель огня, но она ни в коем случае не была моделью этого года или даже прошлогодней. Дело не в том, что она была ужасно опасной или трудной в управлении, но она была чертовски неудобной и в лучшем случае могла давать шестидесятипроцентную эффективность. Она была медлительной, неуклюжей и настоящей свиной сволочью в атмосфере. При взлете она вела себя как больная бронхиальной астмой с похмелья, а приземлилась, как пьяница, спускающийся по лестнице. Кроме того, на данный момент она была дома.


“Не могли бы мы немного приукрасить ее между собой?” Я спросил.


Сэм вернулся к своей медленной и неметодичной уборке, пока я тихо размышляла про себя. Теперь он снова поднял глаза с отстраненным выражением лица. Я понял, что когда-то его цвет лица был таким же бледным, как и его глаза, до того, как радиационный загар добрался до его кожи и отполировал ее, как темное дерево. Секунду или две его взгляд не мог сфокусироваться, и я знал, что было больше одной причины, по которой он провалил бы медицинское обследование, если бы его вынудили пройти его. Он провел свою жизнь, глядя на много яркого света. Интересно, сколько ему лет на самом деле. Может быть, того же возраста, что и я. Он, вероятно, мог бы дожить до пятидесяти пяти, если бы сейчас ушел на пенсию и жевал травку в какой-нибудь захолустной гавани, где проблема рабочей силы была решена на девять частей. В противном случае…


После паузы он сказал: “Мы могли бы. Если бы у нас было время и желание. Свиньи тоже могли бы летать. Ни платы, ни благодарности, и в итоге у нас будут выпоротые кишки. Ты доброволец?”


В его голосе слышался намек на горький сарказм. Он задевал меня, совсем чуть-чуть. Он знал, что я управлял кораблями, по сравнению с которыми этот выглядел как металлолом, и он знал, что в прошлом у меня был свой собственный. Он не мог не возмущаться этим, совсем немного. Мне пришло в голову, что ему действительно понравилось бы пролить ведро пота на такой корабль, как "Лебедь в капюшоне", если бы это могло быть чем-то большим, чем мечта. Но это был не мой корабль и не его, не в прямом смысле. Мы были здесь, чтобы остаться в живых и получить деньги. Конечно, мы могли бы спасти ребенка — но задаром, или меньше, чем задаром. Мы, вероятно, потеряли бы зарплату, потому что, если бы она могла работать быстрее, она могла бы работать быстрее, и за пространство-время платили бы меньше.


“Предположим, я вежливо попрошу обрезать контактные линзы?” Сказал я. “Подключаться к этой колонке неинтересно. Такое ощущение, что меня душат”.


Сэм пожал плечами. Это было не его дело. Но то, как он опустил глаза, сказало мне, что шансов было немного.


Я принял ситуацию без изящества, но и без особой горечи. По всей вероятности, мне все равно пришлось бы наброситься на капитана, если бы у меня был шанс. Я бы жаловался долго и упорно. Но это было бы только для блага его души и моей.


“Это жизнь”, - сказал Сэм. Его слова прозвучали так, будто он не очень—то это имел в виду.


“Есть какие-нибудь идеи, куда мы, вероятно, отправимся в ближайшем будущем?” Я спросил его.


“Нигде”, - сказал он. “Много чего”. Он многозначительно махнул рукой. “Прыгай, скакай и еще раз прыгай. Никаких прыжков, по крайней мере некоторое время. Подожди немного удачи. Этот капитан чертовски умный, когда дело доходит до обмана грязных скитальцев. Со временем он достанет нам небольшую роль. Потом мы ненадолго отправимся в какое-нибудь приличное место. Компании не нужно задавать слишком много вопросов. Каждый имеет право время от времени смотреть на живых ”.


Я кивнул. Это было не больше, чем я ожидал. Ни одному кораблю, работающему на такой территории, не пришлось бы совершать длительных переходов, если бы он не прилагал усилий. Его поля были слишком узкими. Она пролетала несколько световых лет за раз, собирая крошки и меняя шарики местами. Могут пройти месяцы, прежде чем мы коснемся чего-то достаточно важного, чтобы оправдать мое ожидание чего—то подвернувшегося - где-то, где такая возможность может время от времени представляться, чтобы быстро постучать. Возможно, я мог бы быстрее добраться до внутреннего кольца, используя по одному кораблю за раз и держа курс в стороне от звезд сердца, но это было бы рискованно. Я мог бы сесть на мель и, конечно, стать беднее. Гораздо лучше придерживаться Песочного человека и быть терпеливым. Если это заняло шесть месяцев, значит, это заняло шесть месяцев. Ты не можешь управлять будущим оттуда, где я был.


“Ты прожил в этих краях всю свою жизнь?” Я спросил его, чтобы завязать разговор.


“Я знаю, как себя вести”, - сказал он. Он посмотрел на меня и ухмыльнулся.


“Раньше я работал на внешнем кольце”, - сказал я. “В основном”.


‘Никогда не выносил открытых пространств”, - сказал он.


Люк позади меня был открыт, и кто-то, выбирающийся из чрева корабля, остановился, чтобы посмотреть на нас. Это был парень, имени которого я не знал. Главный мойщик бутылок и грузчик, а по совместительству и все остальное, чего требовали обстоятельства. Капитан обычно называл его “Эй, ты” или — не так часто — ”Какого черта ты делаешь?” Все остальные, вероятно, сделали то же самое. В космосе легко потерять или приобрести имена.


“У тебя часы секина, Терпин”, - сказал он со странным акцентом, которого я раньше не слышал. “Большую часть вечера лучше мик”. Он сделал паузу, искоса взглянув на меня. “Ты в порядке”, - сказал он, намеренно избегая прямого обращения. “Свободен до тиморроу”.


“Спасибо”, - сказал Сэм. Я кивнул в знак подтверждения.


“Капитан все еще на борту?” Спросил я. Я знал, что другой запасной член экипажа уже ушел. Он был со мной в кабине, когда мы соприкоснулись, и сбежал, как кролик. Очевидно, у него были срочные дела того или иного рода на земле.


“Не-а”, - сказал инженер, отмахиваясь от парня. “Он будет в своей каюте, но не внутри, если вы понимаете, что я имею в виду. Он поползет по порту, как только грузовики разгрузят груз - разговаривать с ним будет невозможно до завтра, когда он снова подумает о том, чтобы его подбросить. Ему не нужно было выпрашивать груз — порт знал, что мы выполняем регулярные рейсы, и у них была постоянная договоренность о нас. Если только крупная компания не расширит свою деятельность, чтобы избавиться от нас.”


“Что это за компания?” Я спросил.


Он посмотрел на меня немного остро. “Удел Захера”, - сказал он. “Какая-то там лифтовая компания. Что-то вроде этого”.


“Никогда о таком не слышал”, - сказал я.


“Ты мог бы подписать контракт с ними там, где мы тебя подобрали, если бы захотел”, - сказал он. Он думал, что я уже до смерти устал от Sandman.


Я покачал головой. “Не люблю больших мужчин и надписи”, - сказал я.


Он снова отвел взгляд. Он знал счет. Вероятно, он слишком ценил свою душу, чтобы рисковать ею.


Я повернулся, чтобы вернуться в кабину пилотов, но он прервал меня. “Я выхожу через пару минут”, - сказал он. “Если хочешь, пойдем со мной. Я знаю дорогу. Здесь и везде.”


Я не колебался. “Хорошо”, - сказал я.


“Не приставай к капитану”, - сказал он. “Просто запри дверь своей каюты”.


“Конечно”, - сказал я.


Я ждал его снаружи. Я оглядел поле, все ржавые ведра стояли на брезенте. Их было шесть, но один из них просто должен был быть брошенным. Я и представить себе не мог, что кто-то намеревался поднять ее. Из остальных два, очевидно, базировались здесь — транспортные средства, принадлежащие сообществам или планетарным операциям, которые нашли, что откопать и отправить куда-то еще поблизости, просто чтобы поддерживать микроэкономику в рабочем состоянии. Остальные были боеспособными кораблями, более чистыми и прочными, но не новыми. Я предположил, что, по крайней мере, один должен принадлежать компании, о которой говорил Сэм. Даже относительно небольшая компания с таким названием, как the something-or-other lifting company, вероятно, сможет содержать пару сотен кораблей в шаттле от края до края, охватывающем двести пятьдесят миров, и наводить порядок довольно всесторонне. Придет время, когда Sandman и все другие мелкие дельцы вроде нее, если бы их выгнали из "черных краев" с точки зрения прибыли, они бы мертвой хваткой вцепились в уголок цивилизации. Затем они сольются со Звездным Крестом или кем-нибудь еще, и на место встанет еще один кусочек мозаики Галактической империи. Я бы не дожил до того, чтобы увидеть это, если бы мне действительно не повезло и шепот, который звучал у меня в голове, не позволил мне жить вечно. исключением того, что после того, как произойдет объединение, группе торговцев игрушками Захера предстояла неблагодарная задача по вовлечению в свои сети всех маленьких миров, которые остались вне разветвленной сети эксплуатации — миров, которые каким-то образом ухитрились позаботиться о себе сами. Тогда все могло стать неприятным — повсюду. Один за другим они были бы так или иначе связаны. Выхода не могло быть. заокончательное спасение — полная изоляция. Только миры Ковентри могли навсегда остаться в стороне от компании — миры, которые повернулись спиной к звездам, с которых пришли поселенцы, и забыли, что у них на хвосте огромная чудесная вселенная. Я чувствовал запах войн — может быть, через сто лет, может быть, только через пять. Они придут. Это огромная хрупкая вселенная.


Сэм спустился со шкипера, и мы отправились в расчетный пункт порта. Солнце — темно-красное солнце — уже близилось к закату. Я понятия не имел, как быстро может течь местное время, и мне было все равно. Я все еще был ошеломлен опустошением вновь обретенной свободы, и продолжительность ночи не казалась ужасно важной вещью. У меня не было ни идей, ни ориентиров во времени. Я был доволен тем, что плыл по течению с Сэмом.


Воздух был разреженным, но чистым и свежим. Дул легкий ветерок, возможно, немного холодный для комфорта, но несущий по полю лишь намек на чужеродные запахи. Это было достаточно легко, дрейфовать, как мне показалось. Я не возражал против пустоты.


Хотя я и не знал этого, фрагмент тьмы из длинной тени моего прошлого ждал меня в расчетном центре. Он не просто догнал меня, он уже был впереди меня.


2


Мы зашли в маленькую кофейню в дальнем конце скопления временных ловушек, которые теснились вокруг поля. Я просто последовал за Сэмом, и он направился прямо туда, не взглянув ни на какие освещенные окна или рекламные щиты, которые тянулись вдоль тротуара вдоль нашего пути, как будто они ждали, чтобы наброситься.


Я позволил ему заказать и еду, и напитки. Это было его дело, и он был достаточно хитер, чтобы выбрать что-нибудь получше среднего.


Я не заметил мужчину, ожидавшего в порту, пока проверяли наши документы, и я не осознавал, что за нами следили от расчетного центра.


Когда мы сели, я спросил Сэма, почему парень назвал его Терпином.


“Они все так делают”, - сказал он. “Это старая шутка. Старая и заезженная. Но ты знаешь, как эти штуки живут и никогда не умирают”.


“Какой был кульминационный момент?” Я поинтересовался.


“Мне всегда хотелось стать разбойником с большой дороги. Дик Терпин. Когда я был ребенком, я хотел вырасти космическим пиратом. Думаю, шутка осталась со мной с тех пор, как я был под кайфом. Иногда я до сих пор говорю об этом. Думаю, это моя шутка за мой счет. Они все подхватывают ее. Поднять лайнер и ограбить его ... это хорошая идея ”.


“Не очень практично”, - прокомментировал я.


“Так кого это волнует? Это хорошая идея. Возможно, когда-нибудь я попробую. Просто для смеха ”.


“Разве это никогда не делалось?”


“Кто знает?”


“Ты никогда этого не делал”.


“Нет”, - сказал он с непроницаемым лицом. “Я никогда этого не делал. Ты знаешь, как это бывает. Ребенок никогда не вырастает таким, каким он должен быть. Его всегда забивают в какую-нибудь другую щель. Моя - щель в приводном устройстве, любого вида. Но в любом случае это было бы не то же самое — мечтать и действовать. Дети могут держать вкладыши, но не взрослые мужчины. Думаю, это было бы разочарованием ”


Это был безумный разговор, но я не возражал. Я собирался продолжить обсуждение, когда осознал тот факт, что кто-то стоит у меня за спиной. Сэм смотрел на него снизу вверх, и свет проникал под его пепельные брови, отражаясь в его глазах.


Я обернулся.


“Мистер Грейнджер”, - сказал он.


Я посмотрела на него и почувствовала, как у меня внутри все сжалось. Я не знала его по Адаму, но я знала его стиль. Я сразу поняла, что он собой представляет. Кто-то появился у меня за спиной, наступая мне на пятки. Он знал меня. И он не был охотником за автографами.


“Никогда о нем не слышал”, - сказал я.


“Я тоже”, - бездумно солгал Сэм.


“Я был в порту”, - сказал он ровно и мягко. “Я видел, как проверяли ваши документы”.


“Итак? Галактика до краев полна людей по имени Грейнджер. Тот, кого ты хочешь, - один из остальных десяти тысяч. Попробуй трущобы на Пенафлоре ”.


“Я хотел бы поговорить с вами, если позволите”, - сказал он. Некоторые люди просто не понимают намеков.


Он был высоким, и хотя стоял довольно расслабленно, он был достаточно опрятен и держался достаточно прямо, чтобы предположить, что в его прошлом была какая-то дисциплина. Я знал, что он не коп, и я знал, что он не новоалександриец. У него были темные волосы, но бледная кожа, и на лице был лишь намек на макияж. Он говорил с вкрадчивыми нотками в голосе, которые наводили на мысль, что английский не был его первым или единственным языком. Его пальто было дорогим, а за воротником я могла видеть ослепительную белизну хорошей рубашки. Я посмотрела на его ботинки, зная, что они будут блестящими. Если бы я был Шерлоком Холмсом, я бы знал кличку его домашнего пуделя, но при нынешнем положении дел я знал только, что от него одни неприятности.


“Нет”, - сказал я.


“Всего несколько слов”, - спокойно сказал он. Он не утруждал себя тем, чтобы звучать дружелюбно. Просто уверенно.


“Я не хочу знать”, - сказал я. Меня это не интересует. Мне просто все равно. Уходи.”


“Нам не все равно”, - сказал он. Он выдвинул стул из-за одного из других столов и сел не так, чтобы его руки могли лежать на спинке, прямо рядом со мной. Он даже не взглянул на Сэма. Я знал, что мне придется слушать. Я не видел много альтернатив.


Официантка принесла еду. Сэм посмотрел на нее и мило улыбнулся. Она знала его в лицо и улыбнулась нам обоим в ответ. Я и бровью не повела. Вероятно, она была обо мне не слишком высокого мнения. Я взяла вилку и начала есть. Сэм ухмыльнулся мне и последовал моему примеру.


“Я хочу предложить вам работу, мистер Грейнджер”, - сказал незнакомец. “Меня зовут Сулье, и я представляю компанию "Карадок". В этом нет ничего коварного - совсем ничего. Я никоим образом не пытаюсь вас обмануть. Вы знаете, что мы проявляли к вам интерес в течение некоторого времени, и мы оба знаем, какого рода это интерес. Теперь вы свободный агент, и мы обращаемся к вам как к свободному агенту. Мы не собираемся притворяться, что мы вам чем-то обязаны за то, что произошло в прошлом, но, с другой стороны, мы не ожидаем, что вы напрасно похороните все свои обиды. Нам нужны люди с вашими знаниями и опытом, мистер Грейнджер, и мы готовы заплатить хорошую цену за ваши услуги.”


Я ничего не сказал. Он подождал несколько секунд, а затем продолжил.


“Мы готовы забыть прошлое, мистер Грейнджер, поскольку вы внесли свой вклад в ... дела, невыгодные для компании. Мы готовы извлекать уроки из прошлого. Нам всегда нравится учиться на своих ошибках. Вы знаете, что стоили нам денег, и, без сомнения, чувствуете, что в этом есть доля справедливости, учитывая то, что произошло год назад, когда один из наших кораблей подобрал вас во время дрейфа Халкиона. Вы знаете, что мы достаточно велики, чтобы отмахнуться от этих вопросов как от капли в коммерческом океане. Между нами не должно быть обид, если только ты не настаиваешь, что так и должно быть ... и я верю, что ты достаточно реалистичен, чтобы не позволить мелким предрассудкам помешать твоему будущему благополучию. Мы никоим образом не возлагаем на вас ответственность за то, что случилось с ramrods, которые мы потеряли в Halcyon core, и мы чувствуем, что вы должны быть готовы понять и простить неудачную историю с Эллой Маритой и претензию на спасение. С тех пор время пошло дальше. Сегодня во вселенной все происходит быстро. Мы хотим начать все сначала, и мы хотим, чтобы вы были с нами, а не против нас.


“Мы предоставим вам корабль ... практически любой тип корабля, который вы пожелаете указать"… вы можете командовать им столько, сколько пожелаете. Мы готовы свободно вести переговоры об условиях найма и характере работы, которую вы будете выполнять. Когда вы присоединитесь к компании, мы выплатим вам единовременную сумму, чтобы компенсировать любое негодование, которое вы можете затаить по поводу наших прошлых столкновений. Это тоже обсуждается. ”


“Нет”, - сказал я.


“Я возьму это на себя”, - вызвался Сэм. Сулье не удостоил его даже взглядом.


“Вы нужны нам, мистер Грейнджер”, - сказал Сулье, который, по-видимому, никогда не уставал пороть мертвых лошадей, - “и мы абсолютно честны в этом. Напишите свой билет. Назовите свою цену. Вам не нужно подписываться. Мы наймем вас на любых условиях. Просто скажите слово. ”


Я продолжал есть, а он продолжал ждать. Он думал, что я обдумываю это. Я не обдумывал.


— Ты в затруднительном положении, сказал ветер.


Это я знал.


— Вы могли бы догадаться, что нечто подобное может произойти.


Как я мог? Я возразил. Я всего лишь маленький парень. Я всего лишь пилот. Откуда я мог знать, что стервятники соберутся надо мной в тот момент, когда я выйду из-под насеста Шарло? Почему они просто не должны были позволить мне исчезнуть? Что делает меня таким чертовски популярным?


—Ты слишком скромен, - зловеще сказал ветер. Слишком скромен.


“Я не думаю, - сказал я Сулье, - что было бы хорошо сказать вам, что я ничего не знаю. Ничего, заслуживающего вашего внимания. Я не знаю о секретах Шарло, планах Шарло, методах Шарло. Я не посвящен в его сокровенные мысли и никогда не был посвящен. Я всего лишь самая незначительная из его пешек. Я не дурак и знаю, о чем ты просишь, но я не смог бы дать тебе этого, даже если бы захотел. Ты зря тратишь свое время. Теперь ты получил объяснение, которого я тебе не должен, так что, пожалуйста, уходи. ”


Он немного замер. Я не пытался быть злым. Я не был жестким. Я знал счет, и меня превосходили по всем параметрам. Но он думал, что я разыгрываю героя, и был готов играть по самым грубым правилам.


“Бросьте, мистер Грейнджер”, - мягко сказал он. “Вы были ближе к Титусу Шарло, чем кто-либо другой за последние несколько месяцев. Ты умный человек, и ты ни в коем случае не один из его учеников. Вы побывали на Новой Александрии, вы летали на Лебеде в капюшоне, и вы были в самом центре нескольких инцидентов, которые представляют большой интерес. Что касается нашей компании, вы очень ценный человек, мистер Грейнджер. Вы знаете, что ваши алчные мечты недостаточно велики, чтобы проделать большую дыру в активах компании. Вы нас очень интересуете, мистер Грейнджер, и мы можем позволить себе потакать этому интересу. Думайте обо мне, если хотите, как о противоположности Карадока вашему последнему работодателю. Собиратель незакрытых концов, дилетант в небольших проектах, но, тем не менее, человек, обладающий властью. Человек с решимостью. Вам вообще не обязательно устраиваться к нам на работу, если вы этого не хотите. Но нам нужно несколько дней — возможно, всего несколько часов — вашего драгоценного времени, и мы готовы заплатить вам за это очень много. Нам просто нужны ваши мемуары, вот и все ”.


“У меня очень плохая память”, - сказал я ему.


“В наши дни, - отметил он, - никто не должен полагаться на непогрешимость своей памяти”.


“Ты меня не дополняешь”, - решительно сказала я.


“В твоих устах аугментация звучит как своего рода пытка”, - сказал он. “Ты знаешь, что это не так. Это не больно, и это оставляет тебя таким, каким нашло, с твоей памятью, которую я немного улучшил. Знаешь, это не похоже на манипуляцию сознанием.… совсем нет.


“Я знаю, что у вас есть секреты, мистер Грейнджер.… разве не у всех нас? Но сколько на самом деле могут стоить эти секреты? Мы заплатим, какова бы она ни была. И твои личные секреты мало что значат для нас — нас интересует не твоя личная жизнь. Ты не верен Шарло — он использовал тебя. Возможно, он и не был ответственен за ваши первоначальные проблемы, но он определенно извлек из них максимальную выгоду. Вы никому ничего не должны, кроме себя. У вас есть полное право рассказать нам все, что вы знаете, моральное и юридическое. Я ценю ваше недовольство процедурами увеличения, но на самом деле, если разобраться, есть ли что-то, что вам нужно скрывать? Мы будем вести дела честно, мистер Грейнджер — нам не стоит тратить время на нечестность. Какие бы гарантии вы ни указали.… все, что нам нужно, - это информация. Мы не держим на вас зла. Совсем никакого. ”


“Я не хочу, чтобы моя память обострялась”, - сказал я. “Я очень хорошо забываю, потому что мне нравится забывать. Есть некоторые вещи, которые я не хочу вспоминать ни за какие деньги.”


Последовала еще одна пауза. Я доел свою еду. Сэм уже доел. Наверное, я немного отвлекся.


“Ты не похож на человека, который не хочет быть богатым”, - сказал Сулье. “Это просто не твоя реплика. Ты же не хочешь закончить свои дни, таская за собой кучу вещей, как Песочный человек , по сияющему краю. Ты хочешь собственный корабль. Может быть, свой собственный мир. Это можно устроить. Вы не можете позволить себе отказать нам, мистер Грейнджер. Это было бы несправедливо по отношению к вам самим. ”


Это была угроза, если я когда-либо ее слышал, хотя в ней не было никакой интонации.


Еда была вкусной, но меня подташнивало. Мой желудок скрутило. Я хотела, чтобы этот мужчина убрался от меня, и побыстрее, но знала, что выхода нет. Если компания приняла решение о своем коммерческом коллективном разуме — а казалось, что так оно и было, — то просто не было способа сказать "нет".


“Сулье, - сказал я, - я бы не продал тебе свою душу за все активы твоей чертовой компании, и меня не волнует, если она действительно станет владельцем вселенной. Не поймите меня неправильно… это не верность, не гордость и даже не откровенная кровожадность. Это простой страх. Я не доверяю тебе настолько, насколько могу бросить перо во встречный ветер, и я был бы последним дураком, если бы сделал это. Тебе не завладеть моим разумом, Сулье. Не за все твои обещания и не за все твои угрозы. Ни за что. У меня есть законные права, здесь и везде, куда я собираюсь пойти, и у меня есть Титус Шарло на конце звонка о помощи. Тебе не завладеть моим разумом, Сулье, и я думаю, ты сможешь вбить это послание в свой череп, если будешь достаточно усердно работать. Никаких ответных угроз — я просто говорю тебе чистую правду. Тебя остановлю не я, а границы возможного. ”


Сулье откинулся на спинку стула, оторвав задние ножки от пола. Я надеялся, что он упадет.


“Я не угрожал”, — спокойно сказал он, и это был самый угрожающий звук, который якогда-либо слышал. “Меня интересуют только честные сделки. Компания заинтересована только в честных сделках. Мы пытаемся установить с вами контакт, чтобы мы оба могли получить то, что хотим.


“Ты знаешь, что с Шарло у тебя все кончено, и наоборот. Ты предоставлен сам себе. Ты знаешь это. Я думаю, тебе следует принять наше предложение. Я думаю, ты так и сделаешь. Это честное предложение, мистер Грейнджер, и таковым оно и останется. Мы всего лишь хотим сделать вас богатым человеком. Я хочу, чтобы вы это поняли. ”


“Да”, - сказал я. “Я понимаю”. Один из нас солгал, и это был не я.


“Я пробуду в городе несколько дней”, - сказал Сулье. “В отеле организации. Любой скажет вам, что это такое. Спросите мистера Захера. Ты можешь связаться со мной через него в любое время. ”


“Я уеду через два дня”, - сказал я ему.


“Вы согласитесь, мистер Грейнджер?” решительно спросил он.


Я ненавижу людей, которые называют меня “мистер”.


“До свидания, мистер Грейнджер”, - сказал он, вставая и аккуратно ставя стул на место. “Я буду ждать вашего звонка”.


Затем он ушел.


Я чувствовал, как глаза Сэма Паркса сверлят мою макушку, пока я смотрел в свою пустую тарелку и вертел вилку снова и снова, щелкая зубцами по пластиковому ободку.


“Знаешь, - сказал он, - с тех пор, как я был под кайфом, у меня был пунктик насчет романтической жизни среди особо опасных преступников. Думаю, у меня никогда не было настоящих амбиций”.


“Честно говоря, ” сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, - я не думал, что я того стою. Я не думаю, что я того стою. Черт возьми, я не стою этого. Они крадут мой разум, они могут получить много вещей, за которые не торговались; но, мама, стоит ли это того? Все это просто мусор. Почему чертова вселенная не может, хотя бы на время, отвязаться от меня?”


“Возьми деньги”, - посоветовал Сэм.


“Я не могу”, - сказал я.


“Они могли бы просто позволить тебе оставить это себе”, - сказал он. “Я бы взял это”.


“Дело не в деньгах”, - сказал я ему. “Если бы был шанс выйти сухим из воды, я бы мог, но...”


“Нет шансов?”


“Я им не нравлюсь. Можете ли вы в глубине души представить, чтобы компания Caradoc одолжила кусок бечевки тому, кто им не нравится, не говоря уже о том, чтобы дать ему денег? Мир устроен не так. Они могут позволить себе расплачиваться за свои мелкие обиды. ”


“Да”, - сказал он. “Я думаю, они могут”.


3


Их было трое, и они были большими.


Сэм все еще был со мной. Мы немного выпили, прогулялись и поговорили. В основном о космосе и полетах в космос. Ничего интересного. Ничего важного. Ничего о грустном беспорядке. Когда пришла очередь Сэма присматривать за малышом, мы отправились на корабль. Отряд смягчения ждал у ворот на поле.


Очевидно, это были местные таланты, нанятые для выполнения того, что они вполне могли бы делать в любом случае, за свой счет, для кого-то другого. На самом деле они были там не для того, чтобы причинить мне боль, хотя и сделали бы это. И не для того, чтобы убедить меня прислушаться к голосу разума Карадока. Они были там только для того, чтобы намекнуть, дать мне понять, что то, что я уже знал, было не только правдой, но и неизбежностью.


Они не хотели брать нас посреди улицы, поэтому, шаркая, вышли из тени с намерением загнать нас в удобный переулок, прежде чем заняться нами. Я сделал пару быстрых шагов назад, и они молниеносно двинулись, чтобы преградить мне путь, но я ловко втиснулся в сияние огней, в лужу бликов от прилавков и неоновых вывесок на центральной улице. Я не собирался позволять им устраивать вечеринку наедине.


На улице были люди, сновавшие взад и вперед. Но они двигались быстро, без малейшего намека на взгляд в мою сторону, и притворялись тенями.


Музыка — громкая, быстрая, с барабанным боем — сочилась из развлекательных заведений по обе стороны. Улица была всего двенадцать футов шириной, но музыка, казалось, доносилась откуда-то издалека. Тем не менее, я поймал себя на том, что размышляю в такт этому, когда остановился как вкопанный, и звон гитар был странно заметен. У меня было полдюжины теней, растянувшихся по гладкой улице — одни розовые, другие зеленые.


“Прекрати это, Сэм”, - сказал я. “Они могут не беспокоиться о тебе”.


“Ха!” - пробормотал он. “Тебя они снимают для дропа. Я зачислен в качестве бонуса. Сегодня специальное предложение. Кроме того, их всего трое ”.


Они стояли неподвижно, насмехаясь над нами своим хладнокровием и фальшивыми мафиозными взглядами. Сэм не хуже меня знал, что у нас нет шансов. Даже если бы их было всего двое.


“Беги”, - сказал я.


“Не будь дураком”.


Они барахтались в предвкушении, покачиваясь вперед, как трио бульдозеров, танцующих балет. Они позволяли напряжению нарастать до предела.


Все оборвалось, и они вошли.


Я знал, что бесполезно пытаться убежать, и решил нанести одному из них такой удар, который он почувствует. Но когда первый ботинок попал мне в живот, я понял, что никакого жеста неповиновения не будет. Я попробовал один отчаянный удар ногой, у которого не было никаких реальных шансов раздавить чьи-либо яйца, а затем я начал сдаваться. Я закрыла лицо одной рукой, а нижнюю часть тела - другой и позволила им оттолкнуть меня в сторону, к светящемуся окну слева от меня.


Меня прижало к зеркальному стеклу с такой силой, что, когда мое ухо снова оторвалось, я на одно безбожное мгновение подумал, что я его расколол и они собираются отправить меня разбиваться об него, чтобы изрезать себя на кусочки среди обломков.


Кто-то сказал “Уберите ублюдков!” голосом, полным ненависти, и на какое-то безумное мгновение я задумался, как получилось, что они вдобавок ко всему этому ненавидят меня. Я просто не мог понять, почему кто-то должен быть таким чертовски злым. Потом я понял, что это была тяжелая мафия, которую добивались, и добивались недвусмысленно. С некоторым потрясением я понял, что волшебные слова произнес тот парень с корабля - парень, имени которого я даже не знал. Он был не один.


Нас было по меньшей мере десять против трех, и я должен признаться, что с того места, где я сидел, это было довольно красивое зрелище. Я ни в коем случае не жестокий человек, но я могу смириться с самой отвратительной дракой и ни капельки не расстроиться, если те, кто страдает, затаили гадкие мысли по отношению ко мне.


Неприятные мысли, которые они, безусловно, вынашивали, но, благодаря провидению, они не причинили мне серьезного вреда.


Сэм Паркс помог мне подняться с того места, где я сползла по стеклу.


“Кретины”, - сказал он, слегка невнятно, потому что кто-то сильно ударил его по уголку рта. “Я всю жизнь езжу по этой дороге. В тридцати двух мирах нет ни одной двери, за которой я не мог бы крикнуть ‘помогите’ и не открыть ее. ”


“Спасибо, Сэм”, - сказал я.


“Не благодари меня”, - сказал он. “Поблагодари парней, которые ответили. Но они будут рады помочь. Космонавты, грузчики — даже портовые офицеры — все они время от времени заходят, чтобы немного поколотить местных преступников. Посмотрите на них.… вы можете видеть, что они наслаждаются собой. Думаю, для большинства это немного их собственная спина. ”


Борьба, казалось, разрасталась. Многие люди, казалось, хотели немного отыграться.


“Я думаю, местные получили подкрепление”, - сказал я.


“Было бы невежливо уйти”, - заметил он.


Я понял его точку зрения, но не видел особого смысла снова ввязываться в драку. В конечном итоге я мог оказаться так же сильно изувеченным, как изначально предполагала порочная тройка. Было трудно решить, сколько времени я мог бы, при всех приличиях, провести, прислонившись спиной к окну с обиженным видом, но я был избавлен от смущения от необходимости демонстрировать свою благодарность и дух товарищества дальнейшим участием, когда приехала полиция.


Через несколько минут улица опустела, остались только честные космонавты и их друзья. Казалось, что никаких арестов произведено не будет, и все, казалось, совершенно не беспокоились обо всем этом. Я поблагодарил парня, честно и искренне. Он выглядел довольным оказанной помощью и очень гордился собой. Насколько я мог судить, ему были рады.


Мы с Сэмом продолжили наш утомительный обратный путь к Песочному человеку.


“Ты горячая штучка”, - сказал он.


“Я знаю”, - сказал я ему.


“Будут еще неприятности”, - печально предсказал он.


Я тоже это знал и сказал так.


“Если я могу что-нибудь сделать ...” - сказал он без особого энтузиазма.


“Нет смысла подставлять свою шею вместе с моей”, - сказал я ему. “Не связывайся с Карадоком. Это больно. Только один мужчина может вытащить меня из этого, и я не уверена, что он станет утруждать себя. Если уж на то пошло, я не уверена, что лекарство намного лучше болезни. Если бы я мог дотянуться до него, чего я не могу. ”


“Ты хочешь, чтобы я отправил сообщение?”


“Понадобились бы недели, чтобы добраться туда, куда нужно. Я действительно чувствую, что все немного более неизбежно. Если мы сможем вылететь завтра, возможно, я смогу выиграть время, чтобы разобраться во всем, чтобы Шарло избавил меня от них. Но если мы не сможем ... ”


Я оставил ее висеть, что я и чувствовал.


Мы вернулись на корабль, больше не столкнувшись ни с какими проблемами, и офицер, который наблюдал за ним, пока капитан искал контакты, впустил нас. Мы поднялись в кабину пилотов и настроили экран так, чтобы на нем были видны отдаленные портовые офисы.


“У тебя есть пистолет?” - спросил Сэм.


“У меня никогда в жизни такого не было”, - сказал я ему.


“Достань что-нибудь из шкафчика”, - посоветовал он. “Я прослежу, чтобы утром все было в порядке”.


Я покачал головой.


Он развалился на одном из диванов, теребя ремни и сурово глядя на меня.


“Мы могли бы...” — сказал он и замолчал.


“Продолжай”, - подсказал я.


Его губы сложились в слово “поднять”, но за ним едва слышался какой-либо звук.


“О, конечно”, - сказал я, стараясь, чтобы это звучало не слишком насмешливо. “Только ты и я. Отправляемся в неизвестность. Это преступление, ты знаешь. Мятеж, воровство… должно быть что-то еще. Никогда больше нога человека не ступит ни в один известный порт. Чужие миры и задворки независимых колоний. Это прекрасная жизнь для одиноких от рождения ”.


“Дело сделано”, - тихо сказал он, прикрываясь от вялого сарказма.


“Это делалось”, - согласился я. “Но не так часто. Это легко. Иногда это просто привлекательно. Но ты знаешь суть, Сэм, даже если ты никогда не шатался по чужим мирам и никогда в жизни не совершал незаконных посадок. Конечно, ни у одного портового управления нет ни малейшей надежды контролировать весь трафик на своей территории и за ее пределами. Но система работает.… Как же мы собираемся зарабатывать на жизнь в такой консервной банке? Как мы платим за топливо? Нас загнали в клетку не пределы возможностей, Сэм, а деньги. Деньги - это средство обмена ... и их нужно обменивать . Вот тут-то вы и не сможете сломать систему… прямо здесь. Закон не смог бы нас поймать, но это не значит, что мы бы ушли. Спасибо за предложение. ”


Не скажу, что я не поддался искушению. Я не любитель портовых властей, таскать бумаги и делать все правильно, но у меня был опыт. Годы. Лэпторн всегда пытался выйти за пределы досягаемости человека, бросить себя — и меня — на произвол судьбы, стать настоящим гражданином галактики, а не просто человеком-захватчиком. Просто это не так просто. Я понимаю стремление стать разбойником с большой дороги, отказаться от всякой ответственности и отбросить все репрессии, и я сочувствую. Я действительно понимаю. Но это всего лишь мечта, и где бы ни находился край, липкие пальцы цивилизации могут дотянуться до вас, пока вы пытаетесь управлять шестью тысячами тонн очень сложной, очень дорогой человеческой технологии, обернутой вокруг вас. Космос может предложить неограниченную свободу, но вы не сможете собирать, если не сможете обойтись без космического корабля. Так оно и есть.


— Тем не менее, ветер подул, это было сделано.


Не напоминай мне, я сказал.


Тем временем тишина повисла немного тяжелой на руках Сэма. Он чувствовал, что каким-то образом вовлечен в это. Я знал его всего несколько дней, и большая часть наших дел велась по телефону, но он уже был мне так близок, как никогда не был Лэпторн. Я позволяла ему стоять так близко, и я знала это. Не реагируя на его присутствие, я медленно втягивала его в свою проблему. Год назад я не могла позволить этому случиться.


Через некоторое время он спросил: “Что ты собираешься делать?”


Я не знал. Я думал, это очевидно. Что можно было сделать?


“Знаешь, есть только одна вещь, которую ты можешь сделать”, - сказал он.


“Я не собираюсь захватывать корабль, - сказал я, - и я не собираюсь стрелять в него. Я не Дик Терпин, я не Билли Кид и я не Флэш Гордон.”


“Либо бежать в космос, - сказал он, слишком точно оценив возможные альтернативы, “ либо бежать по земле. От такого человека не увернешься, стоя на месте”.


Его логика была разрушительной. У меня была тонкая ниточка надежды, протянувшаяся на n тысяч световых лет к длинной руке Титуса Шарло и новоалександрийских кукловодов, но ни один игрок никогда не поставил бы свою мелочь на подобный шанс, не говоря уже о своей рубашке и всем ее содержимом. Я должен был считаться с тем, что я сам по себе, и если я был сам по себе, я должен был начать думать о кролике. Это был либо космос, либо грязь. Сэм был на моей стороне, и если бы я только смог достучаться до черствого сердца капитана Геккеля, возможно, состоялся бы "Бег к звездам" — по крайней мере, полулегально. Но если бы Геккель не был на стороне ангелов… если бы он вообще оставался нейтральным…


И мы должны были помнить, что это был корабль не Геккеля. Он был наемным работником, а не предпринимателем. И по тому, как он жевал жвачку, я понял, что он не провел свое детство, мечтая о том дне, когда сорвется с цепи и станет разбойником с большой дороги. Он не был ничьим лохом, и его лучший друг никогда бы не обвинил его в геройстве. Ни один серьезный исследователь теории вероятностей не поддержал бы Геккеля. Ни за что. Так с чем же я остался?


Грязь.


“Это неплохой мир”, - сказал Сэм, имея в виду, что он был ужасен. “Колония так и не сдвинулась с мертвой точки, но вы чертовски хорошо знаете, что из-за того, как миллиарды людей разбежались, ни у одной колонии никогда не было равных шансов без удачи или золотого приза ”. Я догадался, что это было правдой — старый невроз перенаселения и бригада "назад к деревьям" ухитрились размазать человеческую расу по поверхности, как масло по бутерброду на Земле.


“За портовым комплексом неспокойно, - сказал Сэм, - но, с твоей точки зрения, это может быть и к лучшему”.


“Я не житель лесной глуши”, - кисло сказал я ему. “Я не из тех, кто тащится неизвестно куда, чтобы построить себе бревенчатую хижину, посадить картошку и поймать местный аналог белки. Это не моя жизнь. Я человек-машина. Я звездный человек, а ты не можешь быть звездным человеком, не живя так близко к машинам, что сам становишься на пятьдесят процентов печатной схемой. По крайней мере, я доказал это своим долгим и неоднозначным прошлым. Я провел два года на склоне горы, бродя по руинам разбитых звездолетов, и каждый божий день был слишком длинным. Это не моя жизнь. Это вообще не похоже на жизнь ”.


“Это не навсегда”, - сказал Сэм. “Жара никогда не длится вечно. Они потеряют к тебе интерес… как быстро? Через год? Через месяц? У этой птицы есть дела поважнее, чем торчать здесь, ожидая, когда ты всплывешь. Как он может рыскать по миру?”


Он, конечно, был прав. Если я не хотел встретиться лицом к лицу с Сулье — а для этого нужно быть сумасшедшим - мне нужно было совершить долгую прогулку по дикой местности. Моя память продолжала возвращаться к долгому пятну в моей истории, которое состояло из двух мучительных лет на унылой черной скале. Здесь были деревья. Но было все так же холодно, все так же дико, все так же пусто. Я смотрел перспективе прямо в лицо, но смотреть на нее спокойно было нелегко. Два года, проведенные на страже собственной смерти, внушили мне адское отвращение к простой жизни.


Без сомнения, я смог бы это пережить, но смогу ли я с этим смириться?


Как насчет тебя, солнечный луч? Я спросил. Каково твое решение?


— У тебя все записано, - сказал он. Добавить нечего.


Должно быть, это в первый раз, с горечью прокомментировал я.


— Я всего лишь тактик, - сказал он. Я мог бы выиграть у тебя бой, если бы ты не был так решительно настроен изображать черепаху. Я могу сохранить тебе жизнь до завтра. Скажи слово, и мы начнем войну с Сулье. Но ты стратег. Это твое тело и твоя жизнь. Ты живешь так, как сам выбираешь. Тебе нужна помощь, ты зовешь меня, и она твоя. Но мы с тобой оба многому научились, пытаясь соответствовать друг другу. Я не бросаюсь оскорблениями, я не делаю комментариев. Я пойду с тобой.


Это, я полагаю, свидетельствовало о том, что за месяцы моей свободы я одержал своего рода победу. Я завоевал уважение своего паразита разума. Однажды он был всегда готов рассказать мне, как преодолеть следующее препятствие, и всегда был готов преодолеть его сам, если я буду готов справиться. Я учился у него, он у меня. Теперь мы бежали наперегонки вместе.


Это не помогло решению, но если бы он дал совет, это бы тоже не помогло. Это отвело бы весь вопрос в сторону. Таким образом, я все еще был начеку. Дьявол или глубокое синее море?


“Остаться в живых выгодно”, - сказал Сэм.


“Я не собираюсь позволять Сулье поступать по-своему”, - сказал я. “Из всех вещей это высший приоритет. Я не могу сражаться с Карадоком, но будь я проклят, если позволю им раздавить меня. Сначала я попаду в ад, не говоря уже о лесной глуши. Они сделали мне предложение, от которого я не могу отказаться. ”


“Это худший вариант”, - согласился Сэм.


“Так что пошли они к черту. Я обману ублюдков, даже если это убьет меня ”.


Проблема была в том, что это могло случиться.


Мой желудок так и не оправился от боли, которую он испытал, когда я впервые обнаружил человека из Карадока, стоящего у меня за плечом, и удар пулеметчика в живот ничуть не помог. Если бы не ветер, у меня мог бы быть адский случай несварения желудка. Несмотря на ветер, я почувствовал, что оно приближается.


Затем на линии вызова раздался звуковой сигнал. Это прозвучало так, как я чувствовал.


Я автоматически потянулась, чтобы ответить, но Сэм поднялся со своего дивана, отбросив мою руку. “Я в порядке”, - пробормотал он. “Хочешь, чтобы меня пристрелили?”


Он ответил на вызов, и я услышал, как голос капитана прервал его холодным, приторным тоном.


“Приведи в порядок приводную установку”, - сказал он. “Разбуди Грейнджер. У меня здесь остальные, и я приведу их в себя. Плюс пара пассажиров. Нас зафрахтовали, и мы вылетаем сегодня вечером. Как можно скорее. У этих парней неотложные дела ”.


“Мы не можем”, - запротестовал Сэм. “Половина груза все еще у нас под плавниками. Они перестали перевозить его, когда их время истекло. Где ты собираешься искать банду в это время ночи? Или малыш собирается сделать все это сам?”


“Банда прямо сейчас отправляется в путь”, - сказал капитан. “Район будет свободен через девяносто минут. Мы уже получили разрешение на взлет. Мы поднимаемся со скоростью о-о-о-шесть по корабельному стандарту. Шевелись. ”


“Да, капитан Геккель, сэр”, - сказал Сэм с большим, чем намек на неподчинение, - “вы босс”.


Он отключил связь и обратил свои светлые глаза на меня.


“Они узнали, что ты не в больнице”, - сказал он. “У тебя просто не хватило времени. Если ты собираешься бежать, тебе лучше начать прямо сейчас. Они будут прикрывать порт, но есть способы проникнуть через периметр .... ”


У меня чесались ноги. Насколько я знал, они могли быть прямо сейчас под плавниками, с сачком для ловли бабочек, и просто ждать. Я посмотрел на экран и увидел полдюжины крошечных фигурок, неторопливо пересекающих брезент. Команда jumbo. Ни Геккеля, ни пассажиров.


“Я уже в пути”, - сказал я.


“Я пойду с тобой”, - сказал Сэм.


“За каким чертом ?"


Он уже был на пути к двери и бежал к своей каюте.


“Я покажу тебе дорогу через периметр”, - крикнул он в ответ.


“Чувак, ” сказал я, - я знаю, как пропускать поле. Я не идиот”.


Но он ушел. Он приближался. Я знал, что он дурак и что это не принесет ни ему, ни мне ни малейшей пользы. Я знала, что он ничего мне не был и не должен, и что он плыл на волне какого-то нелепого порыва. Но у меня не хватило духу остановить его. Я не хотел останавливать его.


“Спасибо, Сэм”. Сказала я, направляясь к двери. Он меня не слышал. Я разговаривала сама с собой.


4


Я схватил свой рюкзак, в котором практически ничего не было, кроме одежды и кое-какого хлама (тени для век, несколько инструментов, миниатюрная медицинская аптечка), и не стал останавливаться, чтобы попрощаться со своим кораблем. Сэм потратил пару минут, роясь в своем шкафчике и в машинном отделении, набивая карманы всем, что казалось потенциально полезным. Затем мы выскользнули из брюха корабля в тень плавников. Груз, неравномерно распределенный на площади в тридцать или сорок квадратных ярдов, давал нам некоторое прикрытие, пока мы уворачивались от корабля и мчались через поле.


Банда рабочих, которые ехали к нам на грузовике, не видела нас, и мы не видели никого другого, прячущегося в тени. Сулье не должен был позволять Геккелю вызывать корабль. Я подумал, что это была ошибка. Мы прошли через забор по периметру и скрылись в кустах без малейшего подозрения на неприятности. Мы покинули окрестности за считанные минуты.


Мы запыхались, но не останавливались. Мы продвигались вперед, в темноту.


Сначала мы путешествовали по земле, по которой, несомненно, ступали человеческие ноги, и ступали часто. Несколько раз мы обходили поля, где местные жители пытались убедить животных выращивать мясо. Единственное, что когда-либо пыталось встать у нас на пути, была корова. Должно быть, она почувствовала, что я не люблю коров, потому что передумала, когда мы подошли слишком близко.


В конце концов, однако, мы выбрались в настоящую дикую местность — вересковые пустоши и кустарники. Когда наступил рассвет, мы устали как собаки и почти не продвигались по сельской местности. Когда наступил серый рассвет, ветер казался резче, а воздух - холоднее. Было кристально чисто.


Не было ни намека на туман у земли или облако в небе. Большое красное солнце долго поднималось над горизонтом, и даже когда оно поднялось высоко в небо, казалось, что оно не стало теплее.


Мы перестали бежать, но продолжали развивать тот темп, который могли. Сэм двигался с удивительной легкостью и неутомимостью — я думаю, он играл на определенном волнении и сущем аде этого. Во многом именно отчаяние заставляло меня двигаться дальше.


Мы не останавливались, пока не отправились в путь. Сэм был доволен, когда мы это сделали, и решил, что мы должны следовать ей. По крайней мере, мы бы знали, что куда-то направляемся, и нам не составило бы особого труда вести себя незаметно, если бы рядом оказался кто-то, с кем мы предпочли бы не встречаться.


Я доверял его суждениям, и это немного облегчало ходьбу.


Мы оказались где-то после полудня на обширном комплексе полей, которые находились в процессе подготовки к масштабному управлению. Часть земли была расчищена, часть уже обрабатывалась, но были признаки того, что это был довольно старый план, который почему-то не удалось реализовать полностью. Это наводило на оптимизм, а не на решимость. По краям полей, на которые природа вновь вторгалась, валялось оборудование, и оно было старым и полуразрушенным. Большой бульдозер стоял на гребне хребта почти в полумиле отсюда, выглядя достаточно функциональным, но это была чья-то нереализованная мечта, а не источник жизни в мире. С вершины того же холма, когда мы достигли его, мы смогли увидеть весь масштаб проекта и ощутить его пустоту. Земля была усеяна длинными низкими хижинами и амбарами, которые выглядели как куски, отрезанные от железнодорожного туннеля, полукруглые в сечении. В одном из таких мест мы остановились на наш первый отдых и наверстать упущенный накануне сон.


В нем не было всех домашних удобств, но среди принадлежностей, оставленных каким—то добрым человеком - судя по пыли, давным—давно - был обогреватель и немного заплесневелого сахара. Сэм выпил кофе, и когда все ресурсы были собраны, у нас была основа для горячего ужина.


Простая победа в виде возможности разогреть и подсластить немного каши и запить липкую массу чашкой кофе заставила меня почувствовать себя намного лучше. Такие мелочи могут существенно повлиять на способность человека смотреть неизбежному несчастью прямо в глаза.


Мы пошли спать.


Они арестовали нас прежде, чем мы проснулись, и предъявили обвинение в том, что мы сбежали с корабля и покинули порт без разрешения. По закону это накладывало на нас наименьший из штрафов, и копам казалось, что это доставит ужасно много хлопот. Но они точно знали, где нас найти. Оставалось только выехать на джипе.


Они действительно надели на нас наручники, прежде чем отвезти обратно в город.


Нам пришлось делить камеру, потому что их было всего две, и пока мы не пришли, в обеих содержались какие-то несчастные, которые все еще отсыпались прошлой ночью. Мы не могли ожидать, что они поместят настоящих головорезов вроде нас к таким безобидным людям, поэтому они отпустили одного из пьяниц домой. Однако он оставил после себя свой запах.


Копы никогда не удостаивали меня большего, чем парой ворчаний в ответ на мои остроумные комментарии или вежливые вопросы. Они просто делали то, что было естественно.


Нам не пришлось долго ждать посетителей. Геккель и Сулье пришли вместе. Не совсем рука об руку, но почти.


Геккель очень любезно поблагодарил полицейских и объяснил, что, вероятно, не захочет выдвигать обвинения после того, как обсудит это с нами, но он хотел бы преподнести им небольшой подарок, чтобы компенсировать их беспокойство и продемонстрировать должную признательность за их долгожданное сотрудничество.


Они безропотно принимали чаевые, и все это в ходе рабочего дня. Они знали, что это не деньги капитана, и они знали, что в следующий раз, когда он окажется на Эрике, он с такой же вероятностью плюнет им в глаза и будет выть на них за то, что они позволяют собакам гадить на улице, но первое, чему вас учат в школе полиции, - это не удивляться странностям мира. Копы должны относиться ко всему спокойно. Они философски отнеслись к деньгам и забрали ключи от камеры.


Сулье тем временем неторопливо подошел к камере и одарил меня покровительственной улыбкой. При дневном свете его лицо выглядело еще более искусственным, но оно и близко не было таким искусственным, как его добродушное выражение.


“Я прикрепил к тебе ярлык”, - сказал он. “Когда я стоял рядом с тобой в крошечной гостиной. Еще до того, как ты заметила, что я там был. С тех пор ты излучаешь, как электрический скунс ”.


“Ты не сможешь победить их всех”, - ядовито сказал я.


“Ты не можешь победить”, - сказал он.


Я уже понял это. Я не стал утруждать себя предоставлением ему дополнительной возможности позлорадствовать. Тот факт, что я не догадался о кране до того, как начал бегать, оставил неприятный привкус у меня во рту. Я чувствовал себя ничтожеством. Одно дело - оказаться в разинутой пасти Карадока, совсем другое - превратиться в обезьяну. В тот конкретный момент я чувствовал себя почти хуже из-за недавнего прошлого, чем из-за неминуемого будущего.


Когда они отперли дверь, я почувствовал поистине сильное искушение выбить один или два красивых белых зуба Сулье в задней части его горла. Я подавил это. Это было не по-джентльменски, и он просто пошел и купил еще немного.


Когда я выходил, Геккель ухмыльнулся Сэму и бросил на меня странный взгляд, который я не смог толком расшифровать. Возможно, это было что-то вроде извинения за то, что я поссорился с моим заклятым врагом. Возможно, в нем была некоторая грусть, потому что он терял великого пилота и получал лишь пригоршню грязной наживы. Возможно, там было и какое-то развлечение, потому что я был бедным дураком.


“Тебе не следовало этого делать, Сэм”, - сказал он. Он был готов вести себя дружелюбно. По крайней мере, наполовину дружелюбно.


“Отвали”, - сказал Сэм, возможно, неразумно. Он совсем не чувствовал дружелюбия. Он чувствовал себя опустошенным. Он, очевидно, понял, что переступает черту, потому что поправился, понизив голос: “Я имею в виду, отвали, сэр”. Комментарий был направлен внутрь, как будто он отчитывал себя за то, что забыл добавить.


“Если ты так сильно хочешь остаться здесь”, - сказал Геккель ровно, но без малейшего следа фальшивого дружелюбия, - “Я могу обойтись без тебя. Шестилетний ребенок мог бы завести этот двигатель не хуже тебя. ”


“Да, капитан”, - сказал Сэм. Его голос звучал довольно устало.


“Пойдем?” - спросил Сулье.


А потом дверь открылась. Не думаю, что я когда-либо был так рад видеть кого-либо за всю свою жизнь. Возможно, если бы это был сам Титус Шарло или даже Ник делАрко, мой восторг был бы умерен ощущением, что меня заманили обратно в сетку, даже не коснувшись ногами земли, и что Сулье был всего лишь пешкой в более крупной игре. Но это был Дентон. Человек, который отстаивал не только новоалександрийскую хитрость, но и Новый римский закон.


Дентон был парнем, который мог понравиться.


“Я думал, у тебя ничего не получится”, - сказал я.


Ни Геккель, ни Сэм Паркс не понимали, что ситуация существенно изменилась, потому что Дентон был одет в полицейскую форму, а люди в полицейской форме имеют тенденцию постоянно входить в полицейские участки и выходить из них. Но местные копы не питали подобных иллюзий, и Сулье внезапно стал выглядеть действительно очень, очень мерзко.


Человек, который принял банкноты от Геккеля и который все еще сжимал наличные в своей маленькой липкой ручонке, был ярко-малинового цвета.


“Это просто потрясающе”, - учтиво сказал Дентон. “Я и подумать не мог, что вы арестуете этого человека до того, как я приеду с ордером”.


У краснеющего мужчины слегка отвисла челюсть, а затем он начал брать себя в руки.


Но Сулье не собирался слоняться без дела, пока это дело уводили прямо у него из-под носа. Он вмешался, прежде чем коп наполовину опознал себя, и встал всем своим телом между Дентоном и столом.


“Кем, черт возьми, ты себя возомнила?” - требовательно спросил он. Все мои иллюзии были разрушены. Он казался таким милым, умным, владеющим собой человеком.


“Я коммандер Дентон”, — представился мой спаситель - похоже, он получил какое-то быстрое повышение. “У меня есть ордер на задержание человека по имени Грейнджер”. Он порылся в кармане и достал серый конверт. Сулье потянулся за ним, но Дентон ловко отодвинул его подальше.


“Кто этот человек?” он спросил у дежурного за стойкой


“Ты чертовски хорошо знаешь, кто я”, - сказал Сулье. “И ты не можешь забрать Грейнджера. Его арестовали за побег с корабля, и он должен предстать перед судом здесь”.


“Обвинение было снято”, - вставил я.


“Нет, это не так”, - сказал Геккель, который, казалось, осознал тот факт, что он вот-вот очнется от своего сна о жадности. “Я только сказал, что могу отказаться от нее, когда подумаю. Обвинения остаются в силе ”.


“Он тоже подкупил полицейского”, - сказал я. Не то чтобы это имело отношение к делу, но я чувствовал, что это могло бы помочь обсуждению.


Дентон протянул руку и отвел Сулье в сторону. Он предъявил ордер человеку за столом и сказал: “Я требую, чтобы вы немедленно передали человека по имени Грейнджер под мою опеку. Совершил ли он мелкое правонарушение в этом мире или нет, совершенно несущественно. Вы обнаружите, что мой ордер имеет преимущественную силу. Если вы потрудитесь проверить документы, то найдете все в порядке. Вы можете, если хотите, ходатайствовать о его экстрадиции из Новой Александрии, чтобы предъявить обвинения здесь, как только его там будут судить.”


“Я должен посоветоваться с шефом”, - сказал дежурный полицейский.


“Сделай это сейчас”, - сказал Дентон.


“Да, сэр”, - сказал полицейский и отошел от стола в маленькую комнату, где находилась панель связи. Дентон прошел мимо Сулье и встал передо мной. Геккель инстинктивно сделал шаг назад. Сулье внезапно стал выглядеть довольно одиноким посреди зала.


“Я думал, ты телохранитель Титуса Шарло”, - сказал я.


“Повышение”, - сказал он мне. “Теперь я подрабатываю”.


“Итак, Титус хочет, чтобы я вернулась домой”.


Дентон слегка покачал головой. “Титус не хочет, чтобы Карадок получил запись твоих воспоминаний. Он чувствует, что это поставило бы его в неловкое положение. Вряд ли мы могли ожидать чего-то подобного, но в наши дни никто ничего не может сохранить в секрете. Мы уловили суть и действовали так быстро, как только могли ”.


“Ты вышел в Лебеде? “


Он покачал головой. “Лебедь в сухом доке”, - сказал он. “Не используется. Команды нет. У Титуса корабль-побратим поднят в воздух, и он немного покружил на нем по внутреннему кольцу. Место называется Дарлоу. Наблюдение и эксперимент, Ты знаешь это?”


Я никогда не слышал об этом, и я так и сказал. Я спросил его, что именно произойдет со мной, когда он заберет меня от Эрики и от Карадока.


В этот момент вернулся Сулье. “Я бы тоже хотел услышать ответ на этот вопрос”, - сказал он. “Этот человек - сотрудник компании Caradoc”.


“Черт возьми, я такой”, - запротестовал я.


“Да, это так”, - настаивал он. “Мы купили ваш корабль”.


“Геккель сказал, что вы зафрахтовали его!” Мы оба повернулись к капитану за подтверждением.


“Она принадлежит нам”, - определенно сказал Сулье. “Не так ли, капитан?”


Геккель колебался, открыв рот.


“Это не его дело продавать”, - вмешался Сэм. “Он не может это продать”.


“Он уполномоченный представитель своих владельцев”, - спокойно сказал Сулье. “И он продал мне корабль от их имени прошлой ночью. За тридцать пять тысяч”. Он смотрел на Геккеля, как змея, гипнотизирующая кролика.


Глаза Геккеля метнулись в сторону, остановившись сначала на моем лице, а затем на лице Дентона. Он облизал губы и взвесил свои шансы, в то время как все ждали, что он скажет.


“Ты купила это”, - сказал он, а затем добавил: “За сорок пять тысяч”.


Сулье выглядел так, словно хотел ударить капитана по лицу.


“Придурок”, - прокомментировал Сэм. Он приблизил лицо к моему уху и прошептал: “Лишняя десятка тебе достанется владельцам. Он получил бы больше отката от Сулье, чем от них ”. Я согласился с ним. Геккель был немного идиотом.


“Не имеет значения, кому, черт возьми, принадлежит корабль”, - сказал я. “Я ухожу в отставку. Я имею право”.


“Неужели ты не понимаешь, - сказал Дентон, голос которого звучал устало перед лицом всех этих отчаянных споров, - что это вообще не имеет значения. Это не имеет ни малейшего значения. Он арестован и возвращается со мной в Новую Александрию. Там все можно уладить. Там все придется уладить ”.


Я чувствовал себя посылкой с непонятным адресом.


“Любой иск, ” продолжил Дентон, “ от полиции этого мира или от кого-либо еще, должен быть подан в суд в Чивитас Солис на Новой Александрии. Там с этим разберутся должным образом и законно.”


“Хочешь поставить на свои шансы?” Я спросил Сулье.


“Не будь слишком самоуверенным”, - сказал мне Дентон с легким раздражением в голосе. “Этому закону придется иметь дело и с тобой. Этот ордер настоящий. Ты рискуешь в суде, как и все остальные. А закон Новой Александрии не берет взятки и не ценит твой юмор. На твоем месте я бы умерил твое ликование. ”


“Большое спасибо”, - сказал я. “Я тоже тебя люблю”.


“Ну, тогда...” — сказал Дентон.


Начальник полиции наконец прошел через дверь, захлопнул ее, огляделся, словно прикидывая, в кого из нас стрелять, а затем потребовал объяснить, почему его полицейский участок больше похож на железнодорожную станцию.


Дентон и Сулье отправились разбираться, оставив Сэма, капитана Геккеля и меня в углу. Я пожал плечами и вернулся в камеру, чтобы сесть. Сэм посмотрел на Геккеля, затем на меня и присоединился ко мне. Он закрыл за собой дверь.


Капитан уставился на нас сквозь решетку. “Паркс, - сказал он, - ты без работы”.


“Ага, ” сказал Сэм, - и у тебя нет друга”.


“Что, черт возьми, здесь происходит?” - завопил пьяница в соседней камере.


Я внезапно почувствовал себя удивительно безмятежным. События настигли меня, и я совершенно не представлял, к чему это приведет — за исключением того, что я не собирался подвергаться принудительной аугментации и выставлять свои воспоминания на всеобщее обозрение. Даже если бы мне все еще грозило натереть ноги волдырями, я был бы в безопасности от сковородки.


“Все в порядке, не так ли?’ Прокомментировал я.


5


Начальник полиции, очевидно, был человеком, склонным к здравомыслию. Не потребовалось много времени, чтобы прояснить ситуацию в том, что касается закона об Эрике. Против меня или Сэма не выдвигалось никаких обвинений, и если "Карадок" хотел попытаться притвориться, что мы принадлежим им обоим, они могли сделать это исключительно по собственной инициативе. Вся помощь местной полиции была отозвана. Я так и не узнал, что случилось с деньгами, которые Геккель передал дежурному копу, но подозреваю, что они не вернулись в казну Карадока.


Я убедил Дентона, что Сэм был бы ценным приобретением для Новой Александрии, и что было бы нехорошо оставлять его на Эрику. Мы отправились в путь вместе на быстром p-shifter, на котором Дентон выполнял свое милосердное поручение. Это было действительно первоклассное снаряжение, и я наслаждался поездкой. Находясь на вооружении, а не в частном пользовании, каждый свободный кубический фут на борту корабля был забит чем-то функциональным, но, тем не менее, это был комфортабельный корабль. Единственное, чего не хватало, так это места, где более двух человек могли бы сесть и поговорить друг с другом, но пару раз мне удалось вовлечь Дентона в разговор. Я чувствовал, что должен знать определенные вещи.


“Ты действительно собираешься отдать меня под суд, не так ли?” Я спросил его.


“Мы вряд ли могли сделать что-то еще”.


“Не было ли какого-нибудь более простого способа вырвать меня из лап Сулье? Может быть, грубой силы? Я знаю, что это не очень в духе Нью Александрии, но превращать меня в преступника - это немного экстремально, не так ли?” “Тебе не приходило в голову, “ сказал он, - что мы проделали весь этот путь не ради удовольствия спасти твою шкуру?" Разве до твоего мозга не дошло, что Титуса Шарло, возможно, просто тошнит от тебя? Неужели тебе не приходило в голову, что самый надежный способ уберечь содержимое своего разума от вражеских рук - это запереть тебя до конца твоей жалкой жизни? “Ты серьезно?” Спросил я. Я был совершенно ошеломлен.


“Не совсем”, - признал он. “Но не попадайся в ловушку, предполагая, что у тебя есть ангел-хранитель. Ты арестован, и тебя будут судить. Лично я считаю, что ты выйдешь сухим из воды. Я не думаю, что у обвинения есть аргументы. Но ты добьешься справедливого судебного разбирательства, а это означает отсутствие предвзятости в любом случае. Это не исправление, и ты был бы неправ, думая, что это так ”. “В чем, черт возьми, меня обвиняют, ради Бога?” - Спросил я.


“Похищение”.


Моим первым порывом было рассмеяться, но быстро одумался. Дентон уже арестовывал меня однажды, на Новой Александрии. Я катался на одной из машин Шарло и подобрал инопланетянина, сбежавшего из одного из его исследовательских учреждений. Девушка. Она убегала от двух парней, которые были гораздо больше похожи на жуликов, чем на помощников. Мне показалось, что им нельзя доверить собаку, поэтому я был с ними довольно груб и отказался позволить им забрать девочку. Они были недовольны. Шарло тоже не знал — он послал за мной полицию. Мне не понравился этот роман, и мне не понравилась картинка, когда ее заполнили для меня, так или иначе, но я думал, что инцидент был хорошо и по-настоящему исчерпан. Мне сказали не лезть не в свое дело, и все. Я полагаю, было естественно предоставить тот рычаг давления, который они хотели использовать, чтобы вернуть меня домой и вне досягаемости Карадока, но все равно казалось, что это дается мне нелегко.


Более того, технически я могу быть виновен.


“Подождите минутку”, - сказал я. “Это все будет воспринято всерьез? Обвинение собирается попытаться закрепить это?” “Это верно”.


“Ну, черт возьми”, - запротестовал я. “Это может быть”. “Это то, на что я пытался указать”. “Какое наказание предусматривает подобное обвинение?” “Обстоятельства меняют дело”, - указал он. “У вас есть некоторые смягчающие обстоятельства. Они не стали бы швырять в тебя книгой”. "Я тоже работал на Шарло”, - сказал я.


“Это не поможет. Но даже если тебя осудят — а я думаю, что тебя не осудят, — сомневаюсь, что ты получишь больше пары лет. Может быть, трех ”. “Ты водишь меня за нос, ублюдок”, - сказал я.


“Не ставь на это”.


Втайне я был абсолютно уверен, что не попаду в тюрьму. Я знал Титуса Шарло. Что меня действительно беспокоило, так это то, в какой рычаг может превратиться это маленькое дело. Титус Шарло был не из тех людей, которые прощают и забывают, когда одна из его пешек уходит с доски, и по пути вел себя довольно неприятно по этому поводу. Caradoc были не единственной группой, которая могла затаить на меня обиду. Если Шарло хотел меня вернуть, это был как раз тот трюк, который он мог выкинуть. Это было в точности в его коварном стиле.


Я с горечью сказал: “Мы все по-прежнему играем в одну и ту же игру, не так ли? Я вовсе не сбежал от двадцати тысяч, висящих у меня на шее, не так ли? У меня так и не было шанса сбежать, не так ли? Карадок был не единственным стервятником, стоявшим рядом. Шарло собирается засосать меня обратно, не так ли? Лучше дьявол, которого я знаю, чем дьявол, который в противном случае мог бы до меня добраться… Я ценю это. Но это грязная игра, не так ли? Брось, Дентон, ты же разумный человек. Со мной играют как с лохом. И все же. Раз пешка, значит, пешка навсегда. Дентон пожал плечами. “Я думаю, ты принимаешь все это слишком близко к сердцу”, - сказал он. “Ты становишься параноиком из-за этого. Успокойся. Так уж заведено. Поверь мне, это не обширный и запутанный заговор с целью украсть твою душу. Никто не тот интересуюсь тобой, маленькой старушкой. Ты вовлечен, вот и все - и тебя нужно принимать во внимание. Я не знаю, безумно ли Титусу Шарло хочется отправить тебя в туманность Найтингейл или нет, хотя я готов поспорить, что если он действительно захочет, чтобы ты была там, он тебя получит, так или иначе. Но если он действительно хочет, чтобы ты был там, это не потому, что он полон решимости отправить тебя в ад своим путем. Это потому, что у него есть работа, которую нужно выполнять. Вот и все. Вселенная не стремится заполучить тебя, Грейнджер. Ты просто случайно оказалась на пути. “Большое спасибо”, - сказал я.


“Не за что”.


“Вам когда-нибудь говорили отправить корабль в Ядро Халкиона в качестве рекламного трюка? Вам когда-нибудь говорили поднять военный корабль пришельцев из адской дыры ради связей с общественностью? Вас когда-нибудь превращали в пугало номер один компании Caradoc не по вашей вине? Шарло не оказал мне никакой услуги, даже если он приукрасил твою карьеру ”. “Посмотри на это с другой стороны”, - сказал Дентон. “Если бы мы оставили тебя на свободе, чтобы Карадок забрал тебя, ты мог бы оказаться в настоящей переделке. Просто прими все как есть. Расслабься ”. “Чего ты хочешь?” Я пожаловался. “Благодарности? Ты не совсем спас меня. Это ведь не ради меня кавалерия США выстроилась в ряд под звуки горнов, не так ли? Меня вытащили из-за того, что я знал или мог знать - может быть, даже просто назло другой стороне. Он покачал головой. “Это не совсем справедливо”, - сказал он. “И ты не можешь винить во всем махинации Шарло. Конечно, в этом замешана его организация. Это была не только моя идея. Но Шарло находится на внутреннем кольце, в световых годах от Нью-Алекса и в световых годах от Эрики. “На Дарлоу”, - сказал я. “Смотрю на туманность Найтингейл. Зачем? Там нет никаких потерянных кораблей. Это даже не впечатляет. Просто шрам в космосе. Что он там делает? “Я не знаю”.


“Ты бы не стал. Ты всего лишь полицейский. По крайней мере, я важная пешка ”. Он пожал плечами.


“Всего этого, - сказал я, - достаточно, чтобы довести кого угодно до отчаяния”. “Не за что”, - сказал он. “Я внес свою лепту”. Он поднялся, чтобы уйти, очевидно, не совсем в согласии с моими чувствами.


“Привет”, - сказал я. “Кто будет платить за моего адвоката?” “Ты будешь”, - сказал он. Я должен был догадаться.


“Я полагаю, вы не могли обвинить меня в краже машины?” Спросил я. “Я имею в виду, это означало бы отпустить меня налегке. Я предполагал, что тебе это никогда не приходило в голову, эй?” Ему пришлось обернуться, чтобы ответить мне на этот вопрос. “Это не обвинение в экстрадиции”, - сказал он. “Но это действительно приходило мне в голову. Вы обвиняетесь и в этом”. Я глухо рассмеялся.


“Я все еще думаю, что ты сойдешь с ума”, - сказал он.


“Свиньи, ” сказал я категорически, “ могут летать”. .


Позже я поговорил с Сэмом. Это было более утешительно. Сэм Паркс был единственным парнем, с которым я смог вести разумную беседу за довольно долгое время.


‘Что ты думаешь теперь делать?” Я спросил его.


“Останусь с тобой, если все в порядке”, - ответил он.


“А если я сяду в тюрьму? Ради Бога, не говори, что будешь ждать меня. Мы не женаты”. “Я что-нибудь куплю”, - сказал он. “Если ты выйдешь, мы сможем что-нибудь купить вместе. Двое мужчин могут показывать трюки, которые одному не под силу. Может быть, когда-нибудь мы сможем заполучить корабль”. “Ты мечтаешь, Сэм”, - сказал я ему. “Ты все еще спишь”. “Это верно”, - сказал он.


“Знаешь, - сказал я, - это было бы совсем как с последним парнем, с которым я делил корабль. Майкл Лэпторн. Полтора мечтателя. Я думал, он сведет меня с ума ”. “Возможно, он так и сделал”, - сказал Сэм.


“И я довел тебя до крайности”, - сказал я. “Это все? Что заставило тебя сделать это, Сэм? Ты не дурак. Что заставляет такого человека, как ты, вдруг опустить руки и броситься на произвол судьбы, просто чтобы встать на сторону никчемного бродяги, который думает, что вселенная к нему не благосклонна?” “Я не знаю”, - сказал он. “В то время это казалось хорошей идеей”. “А теперь?”


Он посмотрел на меня своими сверкающими серыми глазами. “Я не знаю”, - сказал он. “Но что мне было терять? Я думаю, может быть, я хотел бы, чтобы Вселенная отнеслась ко мне свысока, помыкала мной, как помыкали тобой. Это говорит не ребенок во мне, это старик. За все мои годы, я не думаю, что Дип Спейс так и не удосужился заметить меня.” “Говорят, некоторым людям везет”, - сказал я.


“Да”, - согласился он.


“Если мы когда-нибудь найдем ублюдка с нашей долей, “ сказал я, - давай выбьем ему зубы”.


6


Процесс был довольно простым и ни в коем случае не затянулся надолго. Я имел сомнительное удовольствие возобновить несколько старых знакомств, включая двух сукиных сынов, которые в первую очередь разозлили меня. Их доказательства были размытыми и полностью лишенными злого умысла, как и доказательства полиции. Ни один из иностранцев не явился лично для дачи показаний, но в суд были представлены заявления, в которых мои действия описывались в полностью благоприятных выражениях.


У меня оставались подозрения, пока присяжные не объявили свой вердикт, и я продолжал испытывать искушение оглянуться через плечо. Я слышал о том, что нужно быть невиновным, пока не доказана вина, но это был первый раз, когда я видел, как это применяется на практике. Все были вежливы со мной, и никто, казалось, не думал, что я совершил нечестный поступок.


На самом деле это было не соревнование. Я покинул корт без пятен на моем характере.


Не было ни малейших признаков какого-либо вмешательства со стороны Титуса Шарло. Он тоже подал заявление в суд, но это было простое изложение фактов, никоим образом не взвешенных за или против меня. Никто не связывался со мной.


Карадок, с другой стороны, очевидно, счел необходимым сделать символический жест. Они послали адвокатов немного повздорить, и хотя они почти ничего не добились, им удалось на некоторое время связать меня в суде. Им определенно не хватало подлинной злобы весом в двадцать два карата.


Все это требовало времени и — что более важно — денег. Я должен был жить, пока разбирался беспорядок, и мне также нужен был юрист. Жилье в Новой Александрии и опыт работы в Новой Римской Империи стоят недешево. Отнюдь нет, на самом деле судебные издержки в конечном итоге были бы списаны, но тем временем мой запас наличных — каким бы большим он ни был — резко сократился. И, конечно, Сэм все это время был со мной, у которого не было ни пенни во всем мире.


К тому времени, когда все прояснилось, у меня не было денег, и я ничего не мог сделать, кроме как слоняться без дела и ждать, пока бюрократический процесс возместит высокую цену правосудия. Примерно в это время я начал улавливать слабый запах крысы, пробежавшей поблизости. Если и есть одно место в известной вселенной, где компьютеры должны работать должным образом, то это Новая Александрия, и их бюрократический процесс предположительно самый быстрый в галактике. Но время тянулось, а я ждал. Я ни в коем случае не был в отчаянном положении. Никто не отказывал мне в кредите. Но я был затянут - пойман в паутину финансовых вложений.


Кроме того, перспективы устроиться на работу выглядели мрачными. Дело было не столько в том, что вакансий не было, сколько в избытке неоправданно заманчивых предложений. Компания Caradoc просто умирала от желания нанять меня, прямо, косвенно или любым другим способом, который они могли придумать. На Новой Александрии я был в такой же безопасности, как и сама Библиотека, но я не хотел провести остаток своей жизни на Новой Александрии или на пароме к какому-нибудь другому хранилищу человеческой культуры в ее самом высокомерном проявлении.


Постепенно я начал понимать, что обстоятельства сговорились нажить мне невероятно могущественных и довольно злобно настроенных врагов. Я действительно не понимал, почему они придирались ко мне — я никогда не пытался придираться к ним, — но зловещий факт оставался фактом. Я был свободен как воздух, но вы заметите, что воздух должен держаться довольно близко к своей планете, если только он не отправляется в полет и не идет на риск.


В целом, будущее не выглядело безоблачным.


От Шарло по—прежнему не было никаких вестей, хотя до меня окольными путями дошли новости о том, что Джейкоб Циммер — один из спутников Шарло - искал новую команду, чтобы вытащить "Лебедя в капюшоне" , как только он выйдет из сухого дока. Однако никто не присылал мне никаких приглашений.


Однако я знал, что все приходит к тому, кто ждет (так говорится), и я был готов ждать, по крайней мере, до тех пор, пока все мои деньги не вернутся домой. Я проводил дни в нищенском безделье, обсуждая с Сэмом возможность сменить имена и лица или сесть на лайнер, направляющийся в Ultima Thule III. Все это время я наполовину ожидал, что кто-нибудь просочится в окно и сделает несколько коварных предложений. Ходили слухи, что вакансия Циммера пилота явно оставалась незаполненной. Я не был разочарован ....


“Я искал тебя”, - сказал он.


“Какой шок”, - ответил я.


“Могу я присесть?”


“Пожалуйста, садитесь. Вы наш первый посетитель за очень долгое время. Я Это не очень хороший стул. Извините, что в комнате так тесно, но я делюсь. Я бы вас познакомил, но, боюсь, в данный момент его нет дома. Тем не менее, вы, вероятно, все о нем знаете. Знаете, мы не могли позволить себе пентхаус.” “Я слышал, ты работаешь в команде с человеком по имени Сэм Паркс”, - сказал он, мужественно игнорируя мой сарказм.


“Совершенно верно. Он ищет работу. Работа на аварийном корабле. Осмелюсь предположить, что я мог бы присоединиться к нему. Не похоже, что сейчас подходящее время для отъезда. Если мы оба сможем получить работу водителя грузовых автомобилей или смазчика шарикоподшипников, возможно, нам больше никогда не придется рисковать своими жизнями в пустынных просторах дальнего космоса. Кроме того, в Сэме есть эта мелодраматическая жилка. Всегда хотел быть вне закона. Думает, что компания "Карадок" или что-то подобное может нанять банду, которая в любую ночь вытащит нас из постелей и отправит на Звезду Варго, замаскировав под ящик с бананами. ” “Я вижу, ты держишься молодцом”, - сказал он. “Что ты думаешь?” “Я перестал думать”, - сказал я ему. “Это просто больше не казалось стоящим того. Груз стал слишком тяжелым, чтобы его нести, поэтому я просто сбросил его. В данный момент я слишком устал, чтобы думать. А как насчет тебя, малыш? О чем ты думаешь в последнее время? Выглядишь ты не так хорошо, как тебе кажется. Почему они послали тебя, эй? Почему они не послали Еву соблазнить меня? Или Ника поговорить как мужчина с мужчиной? Конечно, ожидать, что сам великий человек потрудится подобрать меня на улице, - это слишком ”. Джонни посмотрел мне в глаза, и я впервые поняла, что неестественная каменность на его лице была более чем рассчитанной. Это была не моя вина.


“Они мертвы”, - сказал он.


Я подождал несколько минут, пока остатки моего прежнего легкомыслия полностью рассеялись. Вся атмосфера комнаты, казалось, изменилась и стала тяжелой и сухой. Я пристально посмотрел в лицо Джонни. Оно выглядело старше, чем я его помнил. Образ, который я сохранил в своих мысленных файлах для идентификации, был образом нью-йоркского судостроителя-подростка, живущего немного грустной жизнью над заброшенными мастерскими своего деда. Я год не обновлял свой образ Джонни. Но теперь я видел его по-другому. Я увидел, что он изменился. Теперь он больше походил на Эро. Он был красив и тверд. “Что случилось?” Я спросила.


“Они забрали сестру Лебедь в "Соловей". Они не вернули ее обратно. Пропали без вести, предположительно мертвы. Их трое”. "Ты не пошел?”


Он покачал головой. “Я не пошел. Меня не перевели — я все еще инженер на вашем корабле. Лебедь в капюшоне. Я болтался за Дарлоу, как запасная деталь. Никакой цели в жизни, кроме как стоять и ждать. Но они не вернулись.” “Ты сказал, трое”, - сказал я. “Кто был инженером?” “Ротгар”. Джонни сделал паузу, но я ничего не сказал. Он слегка пожал плечами, возможно, от смущения. “Шарло снова подобрал его”, - продолжил он. “Он был в тупике. Ему нужна была работа. Возможно, Шарло нуждался в нем — думал, я не справлюсь с Соловьем. Я так не работал в космосе… пока нет. Возможно, Шарло был прав. Возможно, Ротгар тоже не смог справиться с Соловьем. Он ... был не совсем тем человеком, которым мог бы быть. Это его настигало.” “Пошел ты”, - сказал я. “Ротгар мог справиться с пьяным, больным и дряхлым пилдриверцем. Старости пришлось бы двигаться чертовски быстро, чтобы догнать Ротгара. “Я не знаю”, - сказал он.


“Хочу”, - сказал я ему. Я не хотел.


“Ты пытаешься доказать, что это была ошибка пилота”, - сказал он. “Но ты этого не знаешь”. “Я ничего не пытаюсь выяснить”, - сказал я ему с горечью. “Мне все равно, была ли Ева отличным пилотом или не подходила для управления детской коляской. Не будь идиотом ”. Я искренне надеялась, что потеря Сестры Свон не вызвала возобновления его старой любовной тоски. Это было бы уже слишком. Но он больше ничего не сказал.


Я откинулся на кровать, пытаясь сообразить. Это показалось мне одновременно ужасно неизбежным и совершенно абсурдным. Я им так и сказал. Разве я им этого не говорил? Шарло, я бы сказал, опасен. Небезопасно, я бы сказал. Ему наплевать на наши жизни. Мы расходный материал. Ему все равно. Я говорил все это. Много раз. Шарло, как я сказал, просит о вещах, о которых никто не имеет права спрашивать у людей. Я им об этом говорил, но они не слушали.


И что теперь?


Меня слегка затошнило. Чувство потери отдалось прямо в животе. Это причиняло боль. Не было ни малейшего намека на доблестное удовлетворение от того, что я оказался прав. Не было ни малейшего облегчения от того, что это был не я — что я выбрался из-под удара как раз вовремя. Я был зол на Шарло — ужасно зол, — но в основном мне просто хотелось вышибить дверь. Какая-то часть меня была мертва. Я не любил Еву, и у меня не было уважения к Нику и Ротгару… кто мог претендовать на дружбу Ротгара? Но все они, каждый из них, были какой-то частью меня, и они были растрачены впустую. Выброшен в один из мусорных баков глубокого космоса. И почему?


Действительно, почему?


“Ну и что?” В конце концов спросил я.


Он не уловил, что я имею в виду.


“И что теперь?” Я уточнил. “Какой счет? Кто побеждает? Почему ты сидишь в кресле Сэма и смотришь на меня, как Авраам Линкольн на горе Рашмор?" Как получилось, что ты главный проситель фонда пушечного мяса Армии спасения? Чего ты хочешь! “Я пришел повидаться с тобой”. сказал он.


“Ты пришел сказать мне”.


“Я пришел сказать тебе. Меня отправили обратно на базу. Я узнал, что ты здесь. Я пришел увидеть тебя, сказать тебе, поговорить с тобой. Больше ничего нет ”. “Разве нет?”


“Нет. Шарло меня не посылал. Я знаю, что ты думаешь, но это не так. Я пришел не умолять тебя приехать в Дарлоу ”. “Кто сказал тебе, где меня найти? Кто сказал тебе, что я вообще нахожусь в этом мире?” “Дентон”, - сказал он.


Естественно. Кто еще?


“Ты возвращаешься?” Я спросил его.


“Да”.


“Ты с ума сошел?”


“Нет”.


“Ева, Ник и Ротгар все мертвы. Они отправились на своем корабле в Найтингейл, и они мертвы. И поэтому вы, естественно, возвращаетесь к старому маленькому Новому Алексу, берете другой корабль и следуете за ними. Это то, чего хочет Шарло, не так ли? Шарло не хотел признавать, что все понял неправильно, что это дурацкий проект, что он убийца и маньяк. Не Шарло. Он не смог. Шарло должен повторить это во второй раз, и в третий, и в десятый. Ты не обязан это терпеть, ты знаешь. Ты можешь сказать ему, чтобы он отвалил. Ты можешь подключить ее. Ты даже можешь совершить респектабельное самоубийство с помощью лезвия бритвы. Но не ты. Ты думаешь, что предан делу, и у тебя не хватает духу признать, что у твоей старой подруги Грейнджер все было хорошо, когда у тебя все было не так. Ты должен идти напролом, прямо посередине, низко опустив голову. Почему, Джонни, почему? “Вот и все”, - сказал он.


“Ты не можешь признать, что ты неправ?”


“Не это. Почему. Я хочу знать почему. Я хочу знать, почему тот корабль не вернулся. Я хочу знать, почему они погибли ”. “Если это убьет и тебя”.


“И Шарло”.


“Шарло?” На мгновение я не понял его. Потом я увидел свет. “Шарло. Конечно. Он из тех парней, которые не могут признать свою неправоту. Он вовсе не посылает еще один отряд самоубийц - он уходит сам. Он собирается проявить себя. Единственный известный ему способ. Бедный дурачок. Это не имеет никакого значения, малыш. Совсем никаких. Разве ты не понимаешь? Дело не в трусости, героизме или честности. Ты не кинозвезда и не супермен из комиксов. Тебе не обязательно быть кретином. Это не обязательно. Не уходи, Джонни. Не улетай с Лебедем. Оставь это в покое. Просто брось это и молись, чтобы ты никогда больше не видела Титуса Шарло. “Почему?” - спросил он. “Потому что я не смог бы посмотреть ему в лицо, если бы посмотрел?” “Черт возьми, Джонни”, - сказал я. “Ты ничего не можешь быть должен такому человеку. Тебя не обязательно убивать!” “Я хочу уйти”, - сказал он.


“Ты обманываешь себя”.


“Я хочу уйти”.


“Это ложь”, - настаивал я. “Ты говоришь себе неправду. Ты обманываешь себя. То, что ты пытаешься сделать — это не быть мужчиной, это иллюзия мужчины. В этом нет смысла. Это облом. Дерьмо. Черт возьми, я прошу тебя — не уходи.” “А тебе-то что?” - хотел знать он.


Что на самом деле? Я понял вопрос. Я видел, что он вполне может сомневаться. Обоснованное сомнение. Когда я когда-либо показывал, что меня это волнует?


“Мне надоело считать трупы”, - сказал я. “В коридорах моего недавнего прошлого слишком много мертвецов. Конечно, я старею. Вы ожидаете увидеть, как мир вокруг вас стареет. Вы ожидаете соприкоснуться с маленькой смертью. Но это! Сколько людей вы видели умершими за последние несколько месяцев? Скольких людей вы видели на волосок от смерти? Что вы чувствовали, когда застряли на Мормире без пилота и без корабля, способного спуститься к вам? Может быть, Алачах был всего лишь пришельцем для вас, может быть, вы чувствуете, что люди, погибшие на Фаросе, сами виноваты в этом ... но насколько вы были больны? Может быть, тебе наплевать на копов из Grey Goose. Но Ева. И Ник. И Ротгар. Насколько, ради Бога, ты хочешь, чтобы куча выросла? Так высоко, что кроме меня некому ее сосчитать? Я не Джонни. Я бы хотел, чтобы частичка мира осталась целой. Приятно иметь частичку известной вселенной где-то под рукой. Я хотел бы знать, что люди все еще существуют — настоящие люди, которых я знал и к которым прикасался. Вот и все, Джонни. Мне надоело считать мертвых друзей. Адские колокола, я даже не хочу смерти Титуса Шарло, даже если вселенной было бы лучше без него. ” Он смотрел на меня. Как Линкольн на Рашморе. Каменное лицо. Я знала, что не смогу остановить его. Я ничего не могла сказать. Он был эмоционально подавлен трагедией. Он слишком сильно переживал. Дело было не в том, что юношеская страсть к Еве Лэпторн снова расцвела. Это была любовь другого рода. Не только к Еве. Он был ранен слишком глубоко. Он был полон решимости.


“Когда мы были на Мормире”, - сказал он. “Ты пришел за нами. Ты не должен был этого делать. Если и была какая-то сила, способная тебя принудить, то она могла исходить только изнутри тебя. Ты пришел. Это было слишком опасно, но ты пришел. “Ты надеешься на спасение”, - сказал я. “Это все? Ты не хочешь признать, что они мертвы. Ты ищешь чуда. Ты хочешь быть чудом?” “Это не имеет никакого значения”, - сказал он. “Есть ли шанс или нет. Даже если бы мы были уверены на сто процентов — а как мы могли быть уверены?— Я бы хотел пойти.” “Чтобы кое-что доказать”.


“Да”.


“Есть пилот?” Я спросил.


“Пока нет”.


“Уходи, Джонни”, - сказал я. “Не знаю почему, но ты меня искушаешь. Я слишком стар, чтобы совершать подобные ошибки. Уходи.” “Хорошо”, - сказал он, направляясь к двери. “Большое спасибо. Я передам привет всем, кто тебя знает. Всем, кого встречу ”. Он бы сразу вышел, но как раз в эту минуту из порта прибыл Сэм Паркс, и они столкнулись в дверях. Неразбериха лишила Джонни решимости, а взгляд старика сбил его с толку. Когда Сэм закрыл дверь, Джонни все еще был внутри.


“Сэм, - сказал я, - это Джонни Сокоро”.


Сэм протянул руку, чтобы схватить Джонни за руку. “Они зовут меня Терпин”, - сказал он. “Но Сэм, если тебе так больше нравится”. “Он знает шутку”, - сказал я, прежде чем Сэм пустился в разглагольствования.


“Осталось полдюжины лайнеров”, - сказал Сэм. “Но я не могу к ним приблизиться. Ничего не поделаешь. Не без профсоюзного билета. Я пытался получить профсоюзный билет. Ничего не делать. Что это за мир? Он знал, что это за мир. Кого он пытался обмануть? Он задумчиво смотрел на Джонни.


“Он пришел не для того, чтобы предложить нам работу”, - сказал я. “Он просто наносит нам дружеский визит. Он пришел рассказать мне кое-какие новости обо всех моих старых друзьях”. “Как они?” - спросил Сэм.


“Мертв”, - сказал я.


Он не знал, где искать. Джонни тоже. Я хотел, чтобы Сэм оценил напряжение в комнате. Он не мог понять, что не так. Он знал достаточно, чтобы догадаться, но недостаточно, чтобы угадать правильно.


“Мы можем выбраться отсюда?” - спросил Сэм. “В безопасное место?” “Такого места нет”, - сказал я. “Не возлагай больших надежд из-за Джонни. Имейте в виду, если то, что он говорит, правда, мы можем довольно скоро сорваться с крючка. “Что вы имеете в виду?” - спросил Джонни.


“Если Шарло попадет в ”Соловей", - сказал я, - он попадет в учебники истории во многих отношениях. После смерти Шарло моя микроскопическая роль в игре "Галактический ублюдок-мой-сосед" становится намного менее важной. Я понижен до копьеносца. Карадок забудет меня. Я надеюсь ”. Они оба просто смотрели на меня.


“Хочешь кофе?” - спросил Сэм у Джонни.


“Нет”, - сказал Джонни. “Я как раз собирался уходить”.


“Загляни еще раз”, - сказал Сэм.


Когда Джонни уходил, не совсем так стильно, как он намеревался изначально, я сказал Сэму: “Ты помнишь те дни, когда мы были хозяевами своих жизней? Когда мы могли делать то, что хотели, без того, чтобы галактика постоянно пинала нас под зад? Когда мы были просто игрушками судьбы? “Нет”, - сказал он.


7


Соловей - странная птица, но, на первый взгляд, не одна из самых впечатляющих адских дыр галактики.


Большинство туманностей уродливы и нескладны. Они расползаются по небу в великолепном декадентском беспорядке, вялые и угрожающие. Туманности - это обломки космических катастроф или космические катаклизмы в процессе их возникновения, раны или родимые пятна в ткани пространства и времени. Их худшие опасности заключаются в их произвольности и непредсказуемости.


Соловей совсем другой. Возможно, его вообще не следовало описывать как туманность — возможно, для него следовало придумать новое название. Она маленькая, как и все туманности, и не содержит видимых звезд. Он имеет форму большой линзы, и, если не смотреть на него краем глаза, сквозь него можно увидеть звезды — размытые и затемненные, но все же видимые. Пространство вокруг очага поражения подвержено искажающим явлениям волнового аналога, но искажения странно регулярны и, возможно, предсказуемы. Туманность, по-видимому, имеет периодический цикл активности.


Насколько мне было известно, в то время никто понятия не имел, кем может быть Соловей. Я никогда не слышал никакой теории, объясняющей это, хотя, без сомнения, существовала сотня безумных идей, имеющих какое-то значение в пространстве, из которого была видна эта штука. Очевидно, Титус Шарло играл со своей собственной гипотезой, пытаясь разобраться в загадке. Я был готов признать, что если ему удастся выяснить, что происходило в "Соловье", это может внести существенный вклад в человеческое понимание вселенной. Но я не думал, что это имеет большое значение. Не для меня и не для людей, которые были на борту Сестры Лебедь. Факт остается фактом: все туманности - настоящие дьяволы, и тот, кто играет в ад с дьяволами, склонен обжечь себе руки. Такова жизнь.


Я прекрасно понимал, что нужно быть сумасшедшим, чтобы снова подписать контракт с "Лебедем в капюшоне" по собственной воле, особенно после того, что случилось с кораблем-побратимом. Тот факт, что я отважился на Halcyon Drift и победил, на самом деле не имел значения. Я бы все еще играл со смертью, и кости были бы сложены не в мою пользу.


И все же я поддался искушению.


Раньше я думал, что знаю, из каких мотивов они сделаны, но тогда это не казалось таким простым.


— Это никогда не бывает легко, указал ветер, если ты сам не облегчаешь это.


И как ты упрощаешь задачу? - Спросил я.


— Тебе решать, сказал он. А потом ты оправдываешься.


Я указал, что ты должен найти свои мотивы, прежде чем принимать решения. А не наоборот.


— Причины, сказал он, предшествуют следствиям. Но большинство людей начинают со следствий и пытаются обнаружить причины.


Я поздравил его очень бойко. Ты хочешь пойти, не так ли? Совсем как Джонни. Почему? Предложи мне какие-нибудь свои оправдания. Какие-нибудь свои причины.


— Это единственная игра в городе, - сказал он. Ты тратишь свою жизнь, пытаясь играть в игру, которая закончилась три года назад. Когда ваш корабль затонул и вы похоронили Лэпторна, прозвучал финальный свисток на этом этапе существования. С тех пор вы оглядываетесь назад. Поверьте мне, я знаю. Я знаю, куда идти, и это не то, куда указывает твоя голова. Тебе приходится начинать сначала, но каждый раз, когда ты выходишь из тупика, ты возвращаешься к себе. Теперь в игре есть Лебедь в капюшоне , и вы должны это знать. Ты лучше всех знаешь, насколько важен для корабля его пилот и насколько пилот - это его корабль. Так что это не ложе из роз. Итак, играя в эту игру, вы должны играть по правилам Титуса Шарло, которые искажены. Итак, ОК. Все правила искажены. Пространство искривлено. Если бы это было не так, не было бы такой вещи, как материя. Я хочу уйти. Хорошо. Я хочу уйти, потому что я не хочу оставаться здесь, и ты тоже. Под “здесь” я не имею в виду эту комнату или этот мир, я имею в виду эту голову. Ты топчешься на месте, бесконечно оттягивая настоящее. У тебя все еще есть будущее, но каждый раз, когда ты начинаешь двигаться в него, ты срываешься и откидываешься назад. Возьми корабль. Прими цель.


Это может убить меня.


—Время убивает всех. Все умирают.


Великолепно. Ты говоришь как храбрый человек. Ты всегда был воплощением неумолимой отваги и героизма. Нет никого достаточно большого, чтобы ты признал, что его нельзя победить. Поздравляю. Но ты не забываешь кое-что, а именно, что я умираю, а ты нет? Когда я ухожу, я ухожу. Ты просто переходишь к другому хозяину.


— Я не бессмертен, - сказал он. Никто не живет вечно.


Но не все умирают так легко, как я, сказал я ему. Ты меньше рискуешь, и это все, что от тебя требуется.


— Может быть, сказал он, может быть, и нет. Ну и что с того? Факт остается фактом. У тебя может не быть будущего, если ты умрешь, но какое это имеет значение, если ты твердо решил не иметь будущего, пока жив? Для чего ты берешь свою драгоценную шкуру, Грейнджер?


Потому что я люблю ее. Мне больно видеть, как она поцарапана. Это мое врожденное чувство ответственности.


—Справедливо, сказал ветер. Решай. Оставайся на месте. Затем спроси себя, какие у тебя есть оправдания.


Я не мог просто сказать ему заткнуться и задвинуть его на задворки моего сознания. Однажды я бы так и сделал. Но не навсегда. Как и на могиле Лэпторна, когда ветер начинает говорить с тобой, ты не можешь игнорировать его до скончания времен. Ты не остановишь ветер. Ни за что.


Но я знал свои оправдания. Все они были готовы, стояли в ряд в своих лучших воскресных костюмах, ожидая похорон. Ева, Ник, Ротгар. Все мои друзья. Алачах — Я отправил его гроб на солнце в Безмолвном потоке. Лапторн — Я похоронил его в неглубокой могиле на черной горе. Все они были моими друзьями, и все они были моими оправданиями. Преследование их не помогло бы. Это только сделало бы меня одним из них. Я им ничего не был должен, но если бы я это сделал, это не означало бы смерти. Это было бы что-то менее драматичное.


Но это решение далось мне нелегко. Наличие множества отговорок не облегчает задачу. Чтобы облегчить задачу, как сказал ветер, ты должен использовать свои оправдания. И сначала ты должен принять решение.


Я был бы дураком, подумал я, если бы приполз обратно к Шарло. Простофиля.


— Разве не все мы такие? сказал ветер.


8


Но мне было приятно вернуться в колыбель. Действительно приятно. Я испытал физический трепет, когда ослабил управление, балансируя им в руках. Я снова почувствовал себя живым, здоровым после долгой болезни духа. Я чувствовал себя так, словно оказался дома после вынужденного отсутствия. Это было вынужденным.


Тахионная передача вознесла меня на небеса. Я почувствовал, как сила потока нарастает внутри меня. Я почувствовал, как крылья расправляются с моими плечами. Ее огромная металлическая кожа была моей кожей, безупречной. Это не просто вернуло воспоминания. Это вернуло личность.


Открытие стало шоком. Как я мог позволить такому чувству ускользнуть из моего разума? Я чувствовал себя так, как будто я почти предал себя. Потом я подумал о Джонни, Шарло и Соловье и подумал, что, возможно, так оно и было.


В тахионной фазе я мчался сквозь гипервселенную, входя в нее и выходя из нее, скользя по ее поверхности, но, тем не менее, поддерживаемый и сдерживаемый ею. В свою очередь, я содержал свой собственный микрокосм — поле разрушения постепенно ослабевало по мере того, как я выпускал ее в желоб. Поток, текущий, как кровь.


Мне пришлось проделать длинный обходной путь, чтобы совершить путешествие быстро. На пути встречались мелочи, например, центр галактики. Чтобы использовать скорость Лебедя , мне пришлось пройти через чистое пространство. Весь путь по внутреннему кольцу. Но длинный путь в обход был самым простым. Пространство все равно искривлено. Мне казалось, что я двигаюсь по кривой, а не против нее. Удержание канавки не давало мне напряжения. Случайные факторы даже не угрожали сбить меня с толку или потереть не в ту сторону. Это было гладко, как шелк.


Мой микрокосм был населен незнакомцами. Джонни, конечно, был исключен — инженер - это часть микрокосма пилота, а не предмет в его человеческом грузе. Сэм, с другой стороны, считается незнакомцем. Вы не узнаете кого-то, летая по разным концам ящика, как Песочный человек. За все годы, что я ездил верхом на Пожирателях Огня и даже на Дротиках, я так и не узнал Лэпторна получше. Сэм был в некотором роде загадкой. Все еще незнакомец. Мне было комфортно, когда я был с ним, но не более того. Я думал, что смогу узнать его получше. Он был прямо внизу, разделяя с Джонни прелести действительно первоклассного привода для массового расслабления. Я попросил Джонни позволить ему попробовать свои силы с ним как-нибудь во время поездки. После того, что бедняга Сэм лелеял всю свою жизнь, это была бы настоящая увеселительная прогулка. Сэм мог бы действительно влюбиться в сердце, подобное Лебединому. Он, вероятно, никогда не утруждал себя мечтами о том, что когда-нибудь справится с чем-то подобным.


Другие незнакомцы были людьми, которых я, скорее всего, никогда не узнаю. Присутствие Сэма на корабле было лишь полуофициальным. Мы пришли к Циммеру в качестве посылки, и он уже заполнил вакансию третьего члена экипажа. Офицером, составлявшим команду, была Мина Воган, стройная темноволосая девушка, которая летала на лайнерах три года или больше. У меня почти не было возможности поговорить с ней. Я мог бы догадаться о причинах, по которым она покинула лайнеры ради такого корабля, как Лебедь, но я не мог избавиться от ощущения, что она шла в ад с завязанными глазами и что Джейкоб Циммер — и косвенно Шарло — позволяли ей это делать. Я не знал, чем она занималась на лайнерах — она могла быть старшим помощником в отделе общественного питания или судовым врачом и все еще иметь такую же квалификацию, чтобы занять третье место на Библиотечной яхте. Как ее капитан, я чувствовал, что моим долгом было как-нибудь выкроить время, чтобы предупредить ее о том, во что она ввязывается, но я знал, что она не позволит этому сбить ее с толку. Какой член экипажа когда-либо серьезно воспринимал бред капитана корабля? У нас было два пассажира. Одним из них был сам Циммер, который очень аккуратно привел в порядок дела на Новом Алексе и отправился лизать руку своему хозяину. Циммер был ничтожеством — ретранслятором в огромном человеческом компьютере, который паразитировал на реальном оборудовании Новой Александрии. Он был просто действующей функцией — мигающей лампочкой на панели дисплея. Было довольно просто пойти к нему и получить работу. Мы, конечно, встречались раньше, на "Холстхаммере", и он одарил меня проблеском узнавания. Как истинный дипломат, он не подал ни малейшего знака, указывающего на то, что ему известно обо всем, что произошло между двумя встречами. Он взял меня в качестве пилота и капитана, не моргнув глазом. Я был на мгновение удивлен, что он передал звание капитана с невозмутимым лицом, тогда как Шарло в прошлых случаях так заботился о том, чтобы оно не попало мне в руки, но я знал, что это всего лишь отражает изменение моего статуса волонтера. Я больше не был бунтарем, решительной ложкой дегтя в бочке меда. Я прошел испытание и стал членом семьи. Женат на Библиотеке без дробовика за спиной. Говорят, в космосе случаются более странные вещи.


Другая пассажирка была несколько важнее. Она была врачом. Никто не сказал мне, зачем она направлялась в Дарлоу, но у меня было сильное и уверенное подозрение. Ее звали Лелия Рольф, и она была специалистом по заболеваниям позвоночника. Титус Шарло уже некоторое время чувствовал себя неважно, и я был готов поспорить, что его беспокоила не мужская менопауза.


Несмотря на относительную перенаселенность моего микрокосма, я был один в диспетчерской почти весь полет. Я предпочел отпраздновать воссоединение с птицей в относительном уединении. Я не хотел, чтобы кто-нибудь со мной разговаривал.


Я уловил настойчивый гул голосов, просачивающийся через разомкнутую цепь, соединяющую меня с машинным отделением, и я знал, что Сэм много разговаривает. Это должен был быть Сэм, потому что рот Джонни был бы достаточно близко к микрофону, чтобы я мог услышать его, если бы он удостоил меня большего, чем случайное ворчание или односложный ответ. Я догадался, что Сэм долго рассказывал ему о своей долгой и трудной карьере тайлэндера в rust-buckets. Джонни мог придумать кое-что похуже, чем слушать. Джонни многому мог бы научиться у Сэма, если бы только правильно слушал. Возможно, я мог бы сам научить его тому же, но когда я говорю в таком ключе, я просто не общаюсь. Я слишком много выплескиваю наружу. У меня нет отстраненности Сэма. Сэм мог объяснить ему, в чем дело, не проделывая дырок в его голове. Я надеялся, что Джонни научится, потому что в Джонни было многое от него. Он был потенциальным космонавтом — без дома и даже без расы. Человек бесконечной пропасти. При условии, что он не погиб в "Соловье".


Пока Лебедь час за часом набирал обороты в тридцать тысяч, я позволил своему разуму бегать взад-вперед по собственному ритму. Человек из Карадока и фарсовый способ, которым командир полиции Новой Александрии Дентон вырвал меня из его цепких пальцев, теперь казались чем-то вроде шутки. Бессмысленная, несущественная интерлюдия. Сулье играл на опережение, жестко и грубовато играя в игру, которую он считал игрой для настоящих мужчин. Но вся цель казалась нелепой на фоне безмолвных звезд. Его единственный интерес ко мне был коммерческим. Подкуп или месть — это были всего лишь противоположные аспекты одной и той же заботы. В чем был смысл? В игре Карадока за власть на карту была поставлена половина известной галактики, но, в конечном счете, это было на самом деле ни для чего. Это не было дракой из-за чего-либо. Роль, которую мне предстояло сыграть, была настолько монументально тривиальной, что казалась совершенно абсурдной. Шутка поистине крошечных масштабов.


Моему разуму пришлось вернуться от Сулье к Нику делАрко, прежде чем я обнаружил что-то, о чем стоило подумать. Капитан делАрко. Я не мог точно определить, сколько времени прошло с тех пор, как я вытащил его из той бури на Мормире. И зачем? Чтобы он мог покончить с собой в темной туманности. Счет мог быть равным между мной и судьбой, потому что Джонни все еще был жив. По одному на каждого. Но даже при этом было досадно думать, что так мало выиграли, спасая никчемную шкуру. Бедный Ник. Молокосос с самого начала. Принц молокососов. Его мать не имела права выгонять его из манежа, так мало подготовив к порочному миру и его порочным обычаям. Хороший парень, Ник. Славный парень.


Я знала, что смогу забыть Ника, но знала, что не смогу. Каким-то образом ему удалось произвести впечатление. Ева была другой. Еву я не смогла бы забыть, даже если бы захотела. Она эхом отдавалась в моей голове, только слишком громко. Она повторила слова Лэпторна, и я больше не мог думать о Лэпторнах, не зная, что их двое. Брат и сестра. Человек и призрак. Я не мог сосчитать, сколько раз моя реакция на Лэпторна влияла на мое поведение по отношению к Еве. Она могла интерпретировать это как бесконечную серию мелких жестокостей. Она с трудом понимала. Я никогда не пытался объяснить. Она могла умереть, ненавидя меня. И все напрасно. Все ради фальшивых отношений. Я не любил Еву. Никогда. Но, возможно, я бы так и сделал, если бы не реакция Лэпторна, которая овладела мной.


Ты сделал все это со мной, я обвинил ветер. Ты вскружил мне голову. Если бы это было не из-за тебя… какого черта я должен чувствовать себя виноватым? Это я их убил?


— Нет, сказал он.


Мы достигли уровня Дарлоу. Было много времени, чтобы что-то произошло, но ничего не произошло. Лебедь был в идеальной форме. Все удары, которым она подверглась в системе Лейцифера, не оставили на ней и следа. Они хорошо поработали на Новой Александрии. Она была самой собой, во всех деталях. Если бы было механически и по-человечески возможно совершить полет, который запланировал Шарло, то Лебедь и я были бы пригодны для этого. Единственным вопросительным знаком был Джонни.


Дарлоу был пустынным шаром из нечистого железа, единственной предположительно полезной особенностью которого была его близость к туманности Найтингейл. Это была маленькая планета с усталым розовым солнцем. Воздух там не был ядовитым, но содержал очень мало кислорода, и жизнь нашего вида могла поддерживаться только благодаря обильной искусственной помощи. Планета не была обитаема в обычном смысле этого слова, но на Новой Александрии долгое время поддерживался купол, частично как элемент в обширной сети интересов Новой Александрии, которая пронизывала известную галактику, а частично с особой целью наблюдения за загадочным Соловьем. На базе никогда не было ничего похожего на процветающее сообщество, но ее население, как правило, было довольно стабильным; там были мужчины и женщины, которые провели там всю свою трудовую жизнь, и там родилось несколько детей. Следовательно, технически он считался одним из огромного числа ”человеческих" миров, и, подобно Земле или Пенафлору, добавлял не меньше и не больше единицы к общему количеству. По подобной статистике измеряется успех человеческой расы. Люди будут утверждать, что мы являемся первичными обитателями галактики, потому что мы “владеем” большим количеством миров, чем хормонза, галлацелланцы и все остальные, вместе взятые. Люди действительно так говорят. Все время. Люди, которые прожили здесь свою жизнь, проводили время между кораблями, копая ямы в земле в поисках того, что они могли найти, или сочиняя великий дарловианский роман. Многие из них были яростными патриотами. Это должно было быть жестоко, потому что другого способа ответить на поставленные перед ней вопросы не было. Временные сотрудники — в основном технический персонал-перипатетик, теоретически базирующийся на Новой Александрии (хотя они, возможно, никогда в жизни не увидят “дома”) были вынуждены приобрести тень того же патриотизма. Они не могли жить без этого. Космонавты, которые использовали Дарлоу в качестве промежуточной остановки или пункта связи, должны были уважать особенности людей. Вы на свой страх и риск оскорбляете честь Дарлоу. Гордость - опасная вещь, которой нельзя не обладать или, по крайней мере, не знать о ней в таком мире, как этот.


Почему—то я не мог отделаться от мысли, что Абрам Адамс — старший человек на базе и практически мировой диктатор - был кем-то иным, кроме человека. Я почти не видел ничего общего между нами, кроме формы и языка. А хор-монса всегда говорят по-английски лучше, чем большинство землян. Чем меньше мир, тем быстрее он набирает и теряет слова из своего запасного словаря. Единственный стандартный язык в наши дни - язык космонита.


Купол был не более мили в поперечнике, и внутри него жилось не очень плотно. Люди на маленьких планетах любят много личного пространства. Новая Александрия была готова удовлетворить это, неэкономично это или нет. Известно, что трагедии случались в куполах в первые дни, и иногда случаются до сих пор. Это означало, что каждому из нас были отведены каюты значительно более здоровые, чем каюта звездолета, и, по-видимому, довольно роскошные для такого бедного мира. В моих комнатах была гостиная, северная стена которой представляла собой большое изогнутое окно, из которого открывался прекрасный вид на город-пузырь. Эффект преломления купола, пластической границы раздела газов разной плотности и состава, имел тенденцию размывать вид местности за пределами купола, отказываясь признавать резкость и унылость пейзажа, но делая его странным и загадочным.


Я не мог долго оставаться в своей каюте, чтобы насладиться видом — во всяком случае, мне это не очень нравилось, - потому что у капитана есть обязанности, которые он должен выполнять. Простой пилот может заползти в свою раковину, когда его корабль коснется земли, но капитан всегда остается капитаном. Я должен был повидаться с администрацией порта и самим Адамсом, и последнее — но едва ли не самое важное — я должен был увидеть Шарло. Я переоделся и причесал недавно подстриженные волосы, а затем вышел на прогулку привычной целеустремленной походкой ответственного человека.


Я сократил все это не потому, что спешил добраться до Шарло, а потому, что нашел все это слегка неприятным.


Обстоятельства подтолкнули меня к неизбежной конфронтации. Я позволил им.


Он ждал меня.


Его лицо было невозмутимым, но мне показалось, что я уловил след удовлетворения — и намек на боль - в том, как он смотрел на меня. Он сидел и не встал, чтобы поприветствовать меня. Я думаю, что боль могла бы проявиться отчетливо, если бы он попытался подняться. На столе перед ним стояла лампа, которой он пользовался, предпочитая светильник на потолке. Верхняя половина его лица была в тени, все, кроме глаз, которые поймали свет и заблестели.


В комнате было пусто, и отопление было включено довольно сильно. Я сел напротив него, и когда он двинулся вперед, чтобы приблизиться ко мне, я увидел напряжение в том, как он держался, и безжизненность в том, как его вес нависал над мягким креслом. Гравитация на Дарлоу была меньше двух третей номинальной, и я чувствовал себя явно бодрым. Но он был здесь уже некоторое время.


“Привет, Грейнджер”, - сказал он. Его голос был холодным и собранным.


“Мистер Шарло”, - признала я, слегка кивнув головой.


“Я не был уверен, что увижу тебя снова”, - сказал он.


“Я был уверен, - сказал я ему, “ но я ошибался”.


“Не стоит быть слишком уверенным”, - прокомментировал он. “Всякое случается. Все меняется. Не всегда можно увидеть причины завтрашних действий.


“Или сегодняшняя”, - добавил я.


Тень пробежала по его лицу. “Расскажи мне об инциденте на Эрике”.


“Рассказывать особо нечего. Компания Caradoc, очевидно, приняла к сведению тот факт, что Судьба позволила нам с тобой разойтись. Они проявили живой интерес. Я им не нравлюсь, и они испытывают патологическую ненависть к тебе и вашим близким. Казалось, они чувствовали настоятельную необходимость преодолеть разрыв между нами. Они хотели купить все, что я знал о тебе. Ты знаешь, чего это может стоить, лучше, чем я — или они — возможно, могли бы. Я не думаю, что они получили бы от меня много такого, что отплатило бы им за беспокойство, и я все равно не хотел заключать сделку. Но они, казалось, стремились сделать мне предложение, от которого я не мог отказаться. На самом деле, они были только одни — вы знаете человека по имени Сулье? — но я чувствовал себя в меньшинстве. Сильно. Я пытался скрыться из виду, но он подбросил мне что-то, пока я не смотрел. Я был в сети, но закон вытащил меня. Твой закон.”


Шарло выглядел мрачным.


“Я искренне сожалею об этом”, - сказал он. “Я не ожидал этого. Возможно, мне следовало так поступить”.


“Ты довольно часто путаешься в их волосах”, - заметил я.


Он покачал головой. “Я выступаю за Новую Александрию”, - сказал он. “Я думаю, что в своих мыслях они уже объявили войну Новой Александрии. Это был не первый удар, и их будет еще много, прежде чем боевые действия выйдут на открытую арену. С большинством своих врагов они могут сражаться — они могут использовать рычаги воздействия и силу. Против Новой Александрии им нужно что-то другое. Они мечутся вслепую, ловя концы с концами, надеясь. Станет хуже, а не лучше ”.


“Я не хочу быть на поле боя”, - сказал я. “Это не моя битва. Ты знаешь, что я не принимаю ничью сторону”.


“Люди, которые не встанут ни на чью сторону, - сказал Шарло, - станут полем битвы. Вот в чем суть борьбы. Поверь мне, Грейнджер, когда я говорю, что сожалею. Ты вовлечена, возможно, против своей воли. Я принимаю вину за это. Возможно, тебе следует помнить, что вовлечена вся человеческая раса. Ваше будущее и будущее каждого другого человека решается действиями и противодействием компаний и гуманитарного мира. ”


“Дерьмо”, - сказал я.


Он не дрогнул.


“Я рад, что ты вернулся с Лебедем в капюшоне”, сказал он. “Думаю, ты мне нужен сейчас”.


“Может быть, и так”, - сказал я. “Но ты простишь меня, если я приберегу свою благодарность до тех пор, пока не узнаю точно, для чего я тебе нужен . Ты хочешь, чтобы кто-нибудь отвел корабль в ту туманность. Я здесь. Не из-за тебя или из-за того, чего ты надеешься достичь, но я здесь. ”


“Я благодарен тебе”, - сказал он.


“Послушай”, - ответил я. “Ты знаешь, и я знаю, что в лучшем случае мы не любим друг друга, а в худшем - презираем. Давай не будем лицемерами. Просто расскажи мне план”.


Он уставился на меня с любопытным выражением на лице, которое я не могла определить.


“Я не презираю тебя”, - сказал он.


“Отлично”, - сказал я. “Давай не будем об этом спорить”.


Он медленно кивнул, его взгляд опустился на стопку бумаг на его столе. В основном это были компьютерные данные, но к сопоставлениям данных были приложены несколько нацарапанных заметок и несколько страниц явно надуманных отчетов.


“Дело не в том, чтобы войти в туманность”, - сказал он. “Далеко не в этом. Идея в том, чтобы пройти сквозь нее”.


“Чтобы пройти через это, - указал я, - ты должен погрузиться в это”.


“Ты не понимаешь”, - сказал он. “Туманность - это интерфейс. Граница между пространствами. Лебедь попадет в объектив из этого пространства, но появится в другом. Другая вселенная. ”


Я откинулся назад, слегка балансируя руками на пластиковых подлокотниках кресла, тихонько барабаня пальцами по подлокотникам. Я все еще чувствовал странную легкость из-за низкой гравитации, но мое сердце ускорилось, и казалось, что мой кишечник пришел в движение.


“Именно туда отправился другой корабль”, - сказал я. “Они пытались проложить себе путь из вселенной. И у них это получилось. Но они не вернулись. И вы удивлены? Почему? Кто ожидает вернуться из ниоткуда? Кто вообще может ожидать вернуться?”


Я вспомнил, как мы с Лебедем — и Ником, и Евой, и Ротгаром — покинули искривленную область во время Дрейфа, когда Де Ланси и ее маленькие друзья выпустили по нам несколько ракет. Мы прошли через дыру. Ник и Ева пребывали в блаженном неведении — что знал Ротгар? Я вспомнил, что подумал тогда… то, что я почувствовал, когда всего на мгновение не знал, справлюсь ли я. Я мог оказаться в другом времени, другом пространстве или разбросанным по всему континууму. В ту секунду я был на полпути в никуда, и если бы я не был под завязку накачан наркотиками и не продувался ветром, я бы сошел с ума от страха.


Я космонавт. Я люблю пустоту и темноту. Но космос — это не нигде - он здесь. Космос — это то место, где мы все живем - матрица существования. На этот раз Шарло действительно хотел провернуть что-то грандиозное. Величайший из всех его переворотов — его лебединая песня? Одной вселенной было недостаточно, чтобы помнить Шарло. Он хотел две. Возможно, он хотел их всех. Человек, который никогда не видел дыры, не ткнув в нее пальцем. Или чьим-то еще пальцем.


“Я тебе это объясню”, - сказал он.


“Сделай это сам”, - ответил я. “И лучше сделай это хорошо. Потому что для меня это звучит как убийство”.


“Ты знаешь, кто такой Соловей?”


“Как и все, кроме тебя”.


“Ты знаешь, почему его называют Соловьем?”


Я не знал. “Потому что он поет?” Предположил я.


“В некотором смысле. Мы годами наблюдали за звездами через туманность. Она выглядела как линза, и было вполне естественно относиться к ней как к таковой. Исходя из того, что мы знали о звездах, на которые смотрели, и изучая свет, который на самом деле исходил от туманности, мы думали, что сможем многое узнать о поведении туманности. Мы узнали. Мы очень много узнали о поведении этой туманности. Мы не разгадали ни одной из тайн Вселенной, потому что то, что здесь происходит, - это нечто совершенно особенное, но мы нашли кое-что очень интересное.


“Часть света, попадающего в туманность, никогда не выходит наружу. Долгое время мы думали, что этого не происходит — что излучаемое излучение полностью не зависит от наблюдаемого. Но это не так. Звезды, которые видны в объектив, являются звездами за его пределами. Просто их излучение значительно уменьшается где-то внутри объектива или за его пределами.


“Излучательное поведение туманности поразительно. Чрезвычайно регулярное. Оно следует четкой периодической схеме не только по количеству излучения, но и по составу испускаемого излучения. Ее невозможно обнаружить, за исключением, конечно, сложных инструментов, но ее можно сделать доступной для непосредственного сенсорного восприятия путем преобразования электромагнитных импульсов в звуки. Некоторые из присутствующих здесь наблюдателей, просто ради интереса, срежиссировали рисунок. Звучит довольно милая мелодия. Абсолютное постоянство рисунка можно довольно легко определить на слух — ухо, конечно, гораздо более чувствительно к изменениям частоты и качества звука, чем глаз к небольшим изменениям освещенности. Вот так туманность стала известна как Соловей. ”


“Очень интересно”, - сухо прокомментировал я.


“Самое интересное наблюдение заключается в том, что туманность приводит к чистой потере энергии нашей вселенной”, - сказал Шарло. “Излучение возвращается не все, и в наших наблюдениях нет ничего — абсолютно ничего, — что могло бы объяснить остаточное излучение. У нас действительно очень хорошее представление об анатомии поражения. У нас идеально определен характер искривления. У нас есть математическая модель туманности, которая работает — если мы обеспечим ей альтернативный континуум, в который она может сливать свою энергию. Есть другая вселенная, которая "соприкасается" с нашей в "Соловье", и наша истекает в нее кровью — истекающей энергией.


“Я думаю, что возможно достичь той, другой вселенной. На самом деле, я уверен в этом. Если Сестра Свон ничего другого не доказала, она наверняка доказала это. Через объектив можно перемещаться из одного пространства в другое. ”


“Если ты так говоришь, - сказал я ему, - я тебе верю. Я верю, что именно туда отправилась Сестра Свон , и я знаю, что все, что Сестра Свон может сделать, Лебедь в капюшоне может повторить. Но мне кажется, что важный вопрос был упущен из виду. Возможно, попасть в эту другую вселенную все в порядке — но возможно ли вернуться? ”


“Я надеюсь на это”, - сказал он.


“Ты на это надеешься. Исходя из надежды, ты отправил Еву Лэпторн, Ника делАрко и Ротгара в туманность. Теперь, вооруженный не более чем той же надеждой — которая к настоящему времени, должно быть, стала несколько слабее — ты ожидаешь, что я попытаюсь. Ты хочешь рискнуть еще одним кораблем и большим количеством людей. Сколькими? Я, Джонни, Мина Воган? Пассажиры? Может быть, вы, может быть, доктор? Кто еще?”


“Никто другой”, - сказал он.


“Ты не можешь этого сделать”, - сказал я ему. “Тебе нельзя позволить это сделать. Трое - это слишком много, чтобы умереть за такую безумную идею, как эта. Надежды просто недостаточно, Титус. Ни математического моделирования, ни горы наблюдений, ни всей теоретической проницательности, спрятанной в твоей маленькой черепушке. Я капитан "Лебедя в капюшоне" в этом рейсе, мистер Шарло, и я несу юридическую ответственность. Я могу принимать решения. И я не собираюсь терять Джонни, или девушку, или доктора, или даже нас с тобой. Это не включено. ”


И он улыбнулся.


Тогда я понял, что он не совершал ошибок. Он знал меня. Он знал меня, возможно, лучше, чем я. Он ожидал этого.


“Я не думал, что ты мне нужен”, - сказал он. “На первый взгляд, не казалось, что потребуется опытное пилотирование. Определенная деликатность, но более требовательная с точки зрения инженера, чем пилота. Корабль, как видите, поворачивается вдоль оси. Идеальная канавка. Задействованное расстояние не обязательно должно быть большим — компьютер может обрабатывать все, что находится по эту сторону объектива. Необходимо, чтобы кроссовер проходил как можно ближе к Центральной и Восточной Европе — как вы, конечно, знаете, экзистенциальный статус MR-корабля в тахионной фазе несколько сомнителен, и я не уверен, что это сработало бы в transcee. Subcee, конечно, намного безопаснее с точки зрения каждого. Конечно, именно здесь у инженера возникают проблемы с поддержанием баланса, близкого к барьеру Эйнштейна. Я был абсолютно уверен, что Джонни Сокоро справится, но я был недоволен его психическим состоянием после вашего ухода. Я подумал, что в целом разумнее заменить Ротгара ”.


“Если ты в чем-то прав, - сказал я, - переходи к делу”.


“Суть вот в чем”, - сказал он. “Я думаю, ты мне действительно нужен. Я думаю, что это была ошибка пилота, которая привела к тому, что Сестра Лебедь не вернулась. Я думаю, корабль прошел идеально — а потом что-то произошло с другой стороны. ”


“Атакован апачами?” Предположил я.


“Что-то пошло не так”, - продолжил он, игнорируя мое бессмысленное замечание. “Я думаю, ты сможешь с этим справиться, зная, что что-то может случиться. Я полностью доверяю Джонни, при условии, что ты с ним. Я полностью доверяю тебе. Я иду с тобой, чтобы доказать это ”.


У него все еще был козырь в рукаве, и он не спешил его разыгрывать. Но я уже мог догадаться, что это может быть. Единственный способ заставить человека сунуть голову в мышеловку - это заманить ее в ловушку. Я знал, что за этим последует. Но я позволил ему продолжать.


“Мы знаем, что корабль перебрался на другую сторону”, - сказал он. “Энергетический метаболизм туманности не изменился, как это могло бы произойти, если бы Сестра Лебедь была уничтожена или переместилась во времени. И есть кое-что еще. Я хочу, чтобы ты кое-что послушал.”


Он отодвинулся от стола. Кресло отъехало на колесиках, и он повернулся лицом к стене. Там была стереофоническая дека с готовой к воспроизведению кассетой. Он включил его и прибавил громкость.


“Это, - сказал он, - песня Соловья, записанная несколько месяцев назад в точке вдоль оси объектива”.


Из динамиков полилась последовательность нот, бессмысленных, но довольно красивых. Вскоре я различил повторяющийся рисунок. Шарло включил ее на несколько минут, через три или четыре полных периода, а затем выключил. Он вынул кассету и вытащил другую из гнезда под декой. Он поставил его на место и снова включил. Затем он развернул свое кресло на пол-оборота и посмотрел на меня.


“Вот как это звучит сейчас”, - сказал он.


Слова смешивались с каденциями. Он прокрутил ее еще несколько раз. Я не мог точно определить разницу, но знал, что она должна быть. Должно было быть что-то новое в паттерне, который выходил сейчас. Насколько я могу судить, это не испортило песню. Но я, черт возьми, почти лишен слуха.


“Ну и что?” Спросил я.


“Это Сестра Свон”.


“Это факт?”


“Рисунок туманности не менялся за все годы, что мы за ней наблюдали”, - сказал он. “Пока не прошла "Сестра Лебедь". Мы знали, какого рода излучение исходит от туманности, и мы настроили аварийный сигнал корабля, чтобы соответствовать этому. Понимаете, мы хотели знать — чтобы быть уверенными. ”


“Ты не можешь быть уверен”, - сказал я. “Ты не знаешь, что это сигнал. Корабль мог взорваться. Что-то бы вышло наружу, что бы ни случилось. Естественно, это что-то было бы в допустимых пределах. Вы не можете знать наверняка, что это бип.”


“Это регулярно”, сказал Шарло, зная, что он на победителе. “Это последовательно. У этого есть шаблон. Это вписывается в мелодию. Это не результат взрыва. Это сигнал, Грейнджер. Я придумал этот сигнал. Я узнаю его. Корабль все еще цел. Он все еще функционирует. ”


“Ты пытаешься сказать мне, что они живы”, - сказал я.


“Да”.


“И если я тебе поверю, - сказал я, - ты думаешь, это все исправит?”


“Да”.


“Джонни ни слова не сказал о возможности того, что они живы”, - сказал я. “Ни единого слова”.


“Джонни не знает”, - сказал он.


“Почему бы и нет?”


“Потому что ему не нужно знать. Я хочу его таким, какой он сейчас. Холодный как лед. Я не хочу превращать его в героя, от которого невозможно оторвать глаз”.


Он остановился, как будто резко остановился, оставив что-то недосказанным.


“И ...” Я подсказал.


“Я хотела, чтобы ты вернулся, прежде чем вы знали. Я хотел, чтобы ты согласился на лебедя , потому что это было не потому, что ты чувствовал, играя героя”.


“Я не вижу, чтобы это имело какое-то значение”, - сказал я.


“Я верю”, - сказал он мне. “Это расставляет все по местам. Это ставит нас на честную основу. Те двадцать тысяч, которые тебе пришлось выплатить ... это оказало на тебя давление. Слишком большое давление. Я хотел, чтобы ты не давил. Я хотел, чтобы ты работал на меня без всяких условий. Теперь ты капитан, и на тебе лежит ответственность. Ты можешь сказать "нет ". Теперь это твои решения. ”


Я был несколько озадачен. “Ты пытаешься меня обмануть”, - сказал я.


“Нет, - сказал он, “ я не такой. Ты умный человек, Грейнджер, и способный. Я не хочу с тобой драться. В прошлом ... что ж, то, что происходило в прошлом, закончилось. Я думаю, теперь мы можем играть в ту же игру. На одной стороне. ”


Я не был уверен, что правильно расслышал. Титус Шарло превращал меня из марионетки обратно в человека. Для чего? Не потому, что он хотел, чтобы я полетел на Лебеде в туманность. Не только из-за этого. Потому что я помог ему на Фаросе? Или потому, что он слишком долго и усердно сидел у меня на спине в системе Лейцифера? Я даже не мог предположить. Возможно, это было покаяние на смертном одре во всех своих порочных поступках.


“Возможно, их уже нет в живых”, - сказал я, меняя тему обратно на то, что я действительно понимал.


“Возможно, и нет”, - согласился он.


“Я так понимаю, они не могут получить вызов?”


Он покачал головой. Я пожал плечами.


“Достаточно справедливо”, - сказал я. “Когда мы начинаем?”


“Ты передумал?”


Я пристально посмотрела на него. “Не из-за того, что ты только что сказал”, - сказала я ему. “Я не собираюсь использовать мягкое мыло. Я бы не пришел сюда, если бы не хотел поучаствовать в действии. Если есть вероятность, что с ними все в порядке, я посмотрю, что можно сделать. Вот и все. ”


“Есть еще одна вещь, которую тебе следует знать”, - сказал он.


“Что это?”


“Сигнал". Я сказал, что узнал его. Я узнаю. Но это заняло некоторое время. С этим что-то не так. Что-то не так с периодом. Другой континуум может быть искажен относительно нашего — не только на границе раздела, но и повсюду… он может быть более странным, чем мы можем ожидать. ”


Я позволил нескольким мгновениям пройти в тишине. Затем я сказал: “Я не вижу смысла рисковать больше, чем мы должны. Я хочу, чтобы девушка осталась здесь. И я думаю, тебе тоже стоит остаться. ”


“Нет”, - сказал он.


“Это слишком опасно”, - настаивала я. “С Сэмом рядом нам не нужна девочка. Нам не нужен твой врач, и ты нам не нужен. Мы могли бы сделать это вдвоем, втроем тесно. Ты больной человек. От тебя будет больше обузы, чем помощи. ”


Его лицо вспыхнуло. Он выпрямился на стуле, и я увидел боль в морщинах вокруг его глаз. Его челюсть была твердо сжата. Он был зол, ужасно зол, такого я никогда раньше не видел. Обычно он был самым холодным из мужчин, с не более чем резким характером. Но сейчас он был разгорячен. Я коснулась чего-то очень чувствительного. Не его болезни.… его бесполезности. Он не мог и не хотел с этим смириться.


“Я тебе нужен”, - сказал он. “Если случится что-то непредвиденное. Если альтернативный континуум будет чужеродным ... за пределами того, что мы обычно понимаем под этим словом. Мы не можем идти на неоправданный риск… это ваша философия, не так ли? Вам не кажется, что отправка корабля с неполным экипажем - это риск? Тебе не кажется, что оставлять в своем распоряжении лучший ум - это риск? Это не увеселительная прогулка, и я еду туда не ради удовольствия. Я иду, потому что хочу знать , что пошло не так. Я хочу знать , что находится по ту сторону этого дверного проема. Я скоро умру, и ты знаешь это не хуже меня. Я никогда больше не вернусь домой, и, возможно, ты тоже об этом догадался. Отсюда мне некуда идти, кроме как на орбитальный спутник. Я не выдержу ни одного "джи".… никогда больше. С этого момента, Грейнджер, "Лебедь в капюшоне" будет моим домом по крайней мере половину того времени, которое мне осталось. Если я смогу внести здесь изменения, я собираюсь создать в некоторых каютах обстановку, отменяющую тягу. Доктор будет со мной всегда. Мне тоже нужен запасной член экипажа. Вы можете не думать, что для нас важно быть на одной стороне, но это так. С этого момента мы все действуем как команда. Ты, я, корабль и все, кто плывет на нем. Ты понимаешь?”


Я кивнул. И теперь, я думаю, я понял. Я увидел, что это значило для него. Он никогда больше не увидит Нового Алекса. То время, которое ему оставалось, он хотел потратить продуктивно. Внутреннее принуждение, которое толкало его к решению проблемы за проблемой — интеллектуальной, социальной и исторической, — не собиралось ослабевать из-за такой мелочи, как надвигающаяся смерть. Титус Шарло собирался стать космонавтом, потому что у него не было другого выбора. Его тело не поддерживало его в гравитационном колодце. Лебедь в капюшоне был его жизнью сейчас — или скоро будет. Меня восстановили не для одной маленькой миссии — не просто для того, чтобы столкнуться с еще одной опасностью. Я больше не должен был быть марионеткой Титуса Шарло. Я собирался стать его опорой.


Мне эта идея не понравилась.


Даже не зная почему, я содрогнулся от мысли, что считаю глубокий космос и полеты свободой. Кто бы еще ни был на борту моего корабля, он всегда оставался моим кораблем. Но то, что предлагал Шарло, добавило ко всему этому новый фактор. Титус хотел сделать корабль — и меня — оболочкой для защиты своего маленького нежного тела. Как будто он моллюск или черепаха… как будто он рак-отшельник, лишающий себя моллюска.


“Нет”, - сказал я.


“Я не предлагаю тебе никакого выбора”, - сказал Шарло. “Так оно и будет. Такова работа. Ты знаешь, что я прав, в любом случае. Я уже отправлял корабль с небольшой командой, и посмотрите, что получилось. Это набег в абсолютную неизвестность. Вы должны это понимать. О том, чтобы отправиться без меня, не может быть и речи. С чем бы нам ни пришлось справиться за пределами туманности… я нужен тебе. ”


Я не осмеливаюсь ему противоречить. Только не снова. В тот момент я был приперт к стене.


“Сейчас тебе лучше поспать”, - сказал Шарло. “На борту корабля есть работа, которую нужно выполнить. Компьютеры должны быть запрограммированы. Мы поднимемся как можно скорее — после того, как все будут тщательно проинформированы о том, что мы делаем. Единственное, о чем мы умолчим, это о возможности того, что остальные могут быть живы. Понятно? ”


“Титус”, - тихо сказал я. “Тебе никогда не приходило в голову, что ты, возможно, сумасшедший?”


“Я не сумасшедший”, - сказал он мне.


В прошлом у меня были разные мнения по этому поводу. Я все еще не был уверен. Но мне чертовски не нравилось, как обстоят дела. Совсем нет.


Я ушел, чтобы поспать под нее.


10


Расписание Шарло оставило мне немного свободного времени на следующий день. Я был благодарен хотя бы за это. Это дало мне время попытаться взвесить ситуацию.


Я знал, что нет смысла обращаться к Лейле Рольф по поводу состояния здоровья Шарло, но должен был быть местный врач, который был бы знаком с этим случаем так же хорошо, как и все остальные. Как и все остальные, кто проводил здесь много времени, он был не только врачом, но и кем-то другим, но это не делало его менее врачом. Он тоже не хотел говорить, но я бросил ему реплику о том, что беру на себя ответственность за жизнь Шарло в космосе, и что я не мог этого сделать, не зная всех фактов с информированной и непредвзятой точки зрения. Я потребовал знать правду, всю правду и ничего, кроме правды о печальном состоянии Шарло, и он рассказал мне это. Это было плохо.


Слишком плохо участвовать в безумных подвигах, подобных тому, который я собирался совершить. В лучшем случае, отметил доктор, миссия будет очень утомительной, а в худшем - чрезвычайно опасной. И какими бы ни были мои шансы выбраться отсюда живыми — по этому поводу он не имел права высказывать свое мнение, но и ставить на это деньги не собирался, — шансы Шарло можно было считать практически нулевыми. Более того, сказал доктор, Шарло знал это.


Я не был так уверен. Титусу Шарло могли сказать, что он проигрывает в конце игры, но заставить его принять то, что ему сказали, могло быть совсем другим делом.


У медика был для меня совет.


“Не уходи”, - сказал он. “Старик безумно спешит. Ты можешь это понять. Но в этой безумной спешке он пытается опередить время, что просто невозможно. Все это было затеяно в спешке. Это безумие. Он делал поспешные выводы направо, налево и в центре. Он блестящий человек, но не пока он такой. Для него это может быть нормально… что ему терять? Но для вас и вашей команды…


“Мы можем разобраться с этим делом, если у нас будет время, осторожность и здравомыслие. Мы решим проблемы Соловья — мы можем отправить зонды и вернуть их обратно. Мы можем выполнять работу так, как она должна выполняться, — медленно. Эта сумасшедшая спешка с потерей кораблей и людей ... это бесчеловечно ”.


Я любезно поблагодарил его и пошел своей дорогой. Про себя я согласился с ним лишь наполовину. Все это может быть безумием, но бесчеловечным ... нет.


Имея в запасе час или два до подъема, я поднялся прямо на вершину купола, на смотровую башню. Там было пустынно, если не считать пары автоматических устройств слежения. Большая часть так называемого наблюдения, которое велось на базе, велось гораздо более окольными способами, чем выглядывание в окно.


Был вечер по местному времени, и холодное красное солнце Дарлоу, словно покинутый воздушный шар, парило над неровным горизонтом. Небо на востоке уже затянула иссиня-черная ночь, и были отчетливо видны звезды ядра. Разреженная атмосфера не улавливала и не рассеивала солнечный свет в какой-либо значительной степени, но изменение цвета небесного свода, тем не менее, было драматичным.


Сам пейзаж был суровым и изломанным, но странно отражающим. Изрезанная кратерами поверхность, которая простиралась примерно на милю, а затем резко обрывалась близким горизонтом, казалась почти отполированной из-за того, что отливала серебристым и розовым. Планета чем-то напомнила мне раздавленный автомобиль, весь сплющенный в шар, готовый к отправке обратно на завод по переработке. Планета металлолома.


Соловей был отчетливо виден на северо-востоке. Он совсем не был похож на птицу — но, с другой стороны, и Зимородок не Дрейфовал. Кроме особенностей их номенклатуры, у этих двух не было почти ничего общего. Зимородок, видимый в небесах близлежащих миров, иногда напоминал мне ведьмин котел, в котором кипело всевозможное мерзкое варево. Его форма, если можно сказать, что у него была форма, напоминала паука или звезду из перьев. Ева назвала это "Большой хватательной рукой", когда мы были на Холстхаммере. Возможно, издалека наблюдатель с богатым воображением сравнил бы это с зимородком, но вблизи это была сплошная ненависть и ярость.


Соловей был совершенно другим. У Дарлоу он был овальным, потому что мы были примерно на тридцать градусов наклонены к оси объектива. Он был установлен на фоне тонкого звездного поля и мог закрывать до шести или восьми звезд, которые были бы видны здесь невооруженным глазом. Его видимый диаметр — длина длинной оси, с моей точки зрения, — был намного больше, чем у заходящего солнца. Это было похоже на яму в небе — серебристо-серый обод, переходящий в абсолютную черноту в центре. Все тело было окружено слабым ореолом голубого света, но я думаю, что это была оптическая иллюзия, а не космическое явление. У Дарлоу это больше походило на вогнутую линзу, чем на выпуклую. Было нетрудно представить это как дырку в серебряном кольце. Возможно, не столько дверной проем, сколько перфорированная язва. Открытая рана во внутренностях вселенной. Глядя на это, я почувствовал, как мой взгляд притягивается к центру, перемещаясь от серебристого к черному, ища сердце сверхчерни, которого никогда не могло быть совсем там.


Пока я смотрел на нее и думал об этом, заглянул Сэм Паркс. Очевидно, он искал меня, потому что быстро распахнул дверь и вошел.


“Не говори мне”, - сказал я. “Мое отсутствие заметили, и они хотят, чтобы я вернулся на службу немедленно, если не раньше”. Он покачал головой.


“Наоборот”, - сказал он. “Лифт вернули на место. Завтра утром, сейчас же”.


“Почему?”


Он пожал плечами. “Я не знаю. Компьютер подключен. Все работает. Если бы я хотел угадать, я бы сказал, что старик чувствует себя не слишком хорошо. Он много переезжает, и не похоже, что переезды ему слишком идут. ”


“Если не будет указана причина, - сказал я, “ так оно и будет. Интересно, смогу ли я отговорить его от этого, если застану его с болью в спине ... ?”


Я очень быстро отказался от этой конкретной реплики в "Удивлении". Шарло в "боли" был таким же негибким, как Шарло в "розовом", только вдвое противнее.


Сэм смотрел на туманность. Он подался вперед, оперся на поручень и прижался лицом прямо к прозрачной стене купола.


“Кажется, это уже не такая хорошая идея, а?” Мягко сказал я.


“Может, и нет”, - сказал он. Он не казался слишком несчастным, но все волнение покинуло его.


“На самом деле это совсем не твое”, - сказал я. “Бесстрашный бросок навстречу опасности. Старик на пороге смерти. Мнимый космический пилот-герой и стареющий закадычный друг. Подросток в машинном отделении. Кажущаяся невозможной попытка спасения разворачивается на фоне космических концепций, достаточных, чтобы ошеломить воображение. Это не совсем то, что было в Planet Stories, хотя, не так ли? ”


“В значительной степени”, - сказал он. “Это только немного менее удобно”.


Я почувствовал легкий укол совести из-за использования слова “спасение”, когда я не должен был упоминать тот факт, что они могли быть живы, но Сэм не воспринял это всерьез.


“Удобно?” Переспросил я. “Черт возьми, готов поспорить, что Дик Терпин повредил седло по дороге в Йорк”.


“Дик Терпин никогда не ездил в Йорк”, - сказал Сэм. “Он просто проскакал галопом по грейт-норт-роуд, крича: ‘Я еду в Йорк’, — затем он прятался в Шервудском лесу, пока не спала жара, вернулся домой и сказал, что был там и вернется снова. Ты же знаешь, насколько доверчивы люди.”


“Конечно”, - сказал я. Я не совсем понимал, как Шервуд Форест попал в неверный миф, но я был не в том положении, чтобы называть его лжецом.


Последовала долгая пауза, пока он созерцал небо, а я созерцал его.


“Если бы мы были в здравом уме, - сказал я в конце концов, - и Титус Шарло был в здравом уме, мы бы никогда не попали в эту переделку с самого начала. Но мир устроен не так, не так ли? То, что мы разумные люди, не означает, что мы лишены права вести себя как дети-идиоты. Если бы вы спросили меня два года назад, когда я был на каменной глыбе, смутно похожей на эту, со всеми перспективами остаться там до конца своей противоестественной жизни, что я мог бы делать в самом центре запутанной паутины безумия, подобной этой, я бы посмеялся над вами. Я бы вообще не смог этого увидеть. Ни за что. Но вот я здесь. Мнимый герой — возможно, собираюсь превратиться в мнимую черепаху. Я подавлен? ДА. Я струсил? Нет. Почему бы и нет? Что ж ...”


“Оставь это в покое”, - сказал он трезво.


Я дал ей отдохнуть.


“Я думаю, ты права”, - сказал он через мгновение.


“Что?”


“Нас не лишили лицензии. У нас есть право”.


“Ты не хочешь отступать?”


“Черт возьми, ” сказал он, “ нет”.


Это было позже — намного позже — когда я действительно начал складывать цифры в балансовых отчетах своего разума. Если бы лифт не вернули на место ... возможно, если бы у меня не было той маленькой помехи с Сэмом… Я, вероятно, вообще не смог бы собраться с мыслями. Но тот, кому приходится колебаться, часто сталкивается с колебаниями на своем пути.


Я знал счет. Я был единственным, кто знал, потому что только Шарло знал о звуковом сигнале, и его дисквалифицировали, потому что он не смог добавить. Не реалии — только цифры.


Я попытался немного поспать перед подъемом, хотя и не устал — казалось, день был коротким, хотя мы рассчитывали стандартно, а не по местному времени. Вместо сна я обнаружил, что испытываю настоящий приступ беспокойства. Я лег на кровать и закрыл глаза, а идеи маршировали из моего заднего мозга батальонами.


Я не принимал снотворное. Обычно мне оно не требовалось. Я всегда гордился хладнокровием и умением принимать все как есть.


Страх пронзил меня, как зазубренная стрела.


Предположим, подумал я.… просто предположим ... что по ту сторону этой дыры в небе нет ничего, кроме огромного голода, который съел Сестру Лебедь и собирается съесть меня. Предположим, что новая нота в песне - не что иное, как приманка.


Им пришлось бы переименовать туманность в “Сирену”.


В тот момент я мог представить туманность не как язву, а как ухмыляющийся, разинутый рот с серебристыми губами, переходящими в бездонную черную глотку.


Я понял, что меня уже съел этот рот. Он уже сжевал часть моей жизни, поглотив Еву Лэпторн, Ника делАрко и Ротгара. Еще одна жадная космическая пасть с множеством челюстей поглотила Джавелин , Майкла Лэпторна, Алачаха и Кувио. Многое из моего прошлого было переварено Halcyon Drift. Пережевано, взбито и усвоено.


Что от меня осталось?


Или, если быть совсем точным, что останется от меня после того, как я отдам остаток своей жизни на растерзание Соловью? Жертва ненасытному идолу. На серебряном блюде: Джонни Сокоро, все, что осталось от Эро, Земли, Нью-Йоркского порта, ремонтной мастерской и теней моей юности; Титус Шарло, человек, который был архитектором последнего года моей жизни; Лебедь в капюшоне, плоть от плоти моей, существо, душой которого это было.


И я. Вся суть меня. На том же серебряном блюде.


Даже ветер ....


Я сложил все это вместе. Я добавил Сэма Паркса и девушку, которая сошла за дополнительную команду, и доктора, у которого, возможно, есть дела поважнее, чем собирать Шарло, когда его яичная скорлупа разбилась вдребезги. Они были всего лишь приправой—делегатами от человеческой расы к тщетному приключению. Только человеческая раса - нить в ткани моей жизни.


Все это было красивой посылкой. Это было уже слишком. Это невозможно было сделать.


Лэпторн сказал, что у меня нет души, и он был прав, но я мог сложить два и два и получить два слишком много.


Титус Шарло занял свое место в учебниках истории. В Новой Александрии ему воздвигнут статую и выгравируют его некролог на cold steel, чтобы он сохранялся вечно. Почти.


Родители Евы Лэпторн вернулись в ... это был Иллинойс?… которые, вероятно, не добавили ни единой морщинки и не передали ни единой мысли с тех пор, как я сидел в их гостиной и сказал им, что их сын мертв.


Но как же Ник, или Сэм, или Джонни? Или я?


Ветер был где-то внутри меня, потерянный и затихающий, Он никогда не произносил ни слова. Он был там, все верно, духом. Ему больше не нужно было вмешиваться. Мы достигли гармонии. Симбиоз, который всегда был его целью и его притязаниями. Мы были в нем вместе — в размышлениях, колебаниях и принятии решений. Молчаливый заговор. Мы грезили общей мечтой.


Мне приснился сон, хотя я и не спал. Я мог видеть все это у себя в голове. В цвете Technicolor. Один кошмар, средней редкости.


Я не ложился спать. Вместо этого я встал и оделся. Я умылся, чтобы почувствовать себя бодрым. Затем я вышел в коридор и прокрался на цыпочках, пока не нашел комнату Сэма. Я вошел и присел на корточки возле кровати. Я зажала ему рот рукой, когда будила его. Я была очень тихой — я надолго задержала дыхание и медленно и осторожно выпустила его, а затем точно так же втянула его снова.


Я не дал ему ничего сказать и прошептал ему на ухо.


“Давай, Терпин”, - сказал я. “Это твой важный момент в жизни. Мы собираемся захватить звездолет”.


11


Я не позволил ему сказать ни слова. Всю дорогу до воздушного шлюза мы вели себя абсолютно тихо. Было чертовски легко сорвать с себя два костюма и исчезнуть через шлюз в темноте перед рассветом. Никто не ожидает воров в таком мире, как Дарлоу. Любой, кто хочет бродить по ночам, на сто процентов желанный гость. Ничего не охраняется, двери не заперты. Никто не мог бросить нам вызов ни в куполе, ни за его пределами.


До корабля было всего пять минут ходьбы. Мы отправились в путь в темноте, но к тому времени, как добрались туда, солнце уже поднялось над горизонтом. Это не имело значения. Нас никто не видел.


Оказавшись внутри Лебедя , мы быстро разделись. Он снова попытался заговорить, выяснить, какого черта я задумала, но я снова не позволила ему. Я не хотел тратить время на объяснения, и уж точно не хотел начинать, а потом обнаруживать, что у меня нет объяснения. Я поддался импульсу и не собирался позволять чему-либо встать у меня на пути. Я подтолкнул его всем телом по коридору в машинное отделение, а сам начал подниматься по лестнице в рубку управления.


Как только между нами установилась приятная, безличная связь, я был готов обменяться несколькими словами. Но строго по делу.


“Послушай, Сэм”, - сказал я, устраиваясь в люльке. “Считай, что я закончил, спокойно. Но когда мы выпустим эти пушки, мы уйдем. Вверх и прочь. Я не хочу, чтобы какой-нибудь чертов дурак выбежал из шлюза в легком костюме и был ослеплен нашим ответным огнем. У нас не так много свободного места на земле. Я хочу быстрый, плотный подъем, ХОРОШО?”


“Грейнджер”, - сказал он. “Что мы делаем?”


“Не обращай внимания на болтовню”, - сказал я. “Начинай обратный отсчет”.


Начался обратный отсчет. Когда мы начали подавать энергию в piledriver, мы начали шуметь. Не сильно, но достаточно, чтобы разбудить чутко спящего человека, несмотря на разреженность воздуха и толщину купола. В мире, подобном Дарлоу, люди привыкают к тишине, и все, что ее не нарушает, способно их потревожить. Я надеялся, что никто не отреагирует, пока не выстрелят пушки. Тогда вибрации, передаваемые через землю, в спешке подняли бы их с постелей, но к тому времени было бы слишком поздно даже спрашивать нас, что происходит.


Обратный отсчет пошел на десятки, а никто не показывался. Тогда я понял, что мы ушли. На нулевой отметке начали стрелять пушки. Реакция в камере тяги нарастала быстро, но плавно, и мы почти сразу начали отрываться от земли, оседлав подушку взрыва. Импульс от точек сброса затопил систему вентиляции, и поток был приведен в действие. Сэм держал синдром под контролем — он не подавлял его, но не было ни малейшего шанса, что он выйдет из-под контроля.


Мы взлетели с величественным совершенством.


Энергия хлынула через нервную сеть и оживила мое "я"-корабль. Я почувствовал размах крыльев.


Мы в мгновение ока очистились от атмосферы.


“Обратный отсчет до тахионной передачи”, - ровно сказал я.


“Проверка”, - сказал Сэм и начал с двух двадцатых. Он был консервативен — понятно. Я не хотел, чтобы он торопился. Теперь у нас было все время в мире. Ничто не могло нас остановить. Мы были свободны.


Схема вызова слегка отрыгнула, и я закрыл внешний кран. Мне нужно было только реле управления приводом. Остальное было запасным. Было незаконно отключать канал подобным образом, но я уже нарушил достаточно законов, чтобы еще несколько не имели значения. У капитанов есть власть, но не та, которую я взял на себя.


Я почувствовал, как растет поле релаксации. Сэм тщательно балансировал, совершенно не рискуя, нащупывая свой путь — заводя двигатель правильно и от всего сердца. Он трогал ее раньше, по пути из Нью-Алекса, но это было всего лишь гостевое место. Это было по-настоящему. Теперь она была его ребенком. Он сливал свою личность с ней точно так же, как я сливал свою со всем существом, которым был Лебедь в Капюшоне.


Я нежно поглаживал груз, играя с потрясающей мощью водителя. Поле релаксации никогда не натягивалось туго, Аэрационная плазма сохраняла равновесие на каждом дюйме пути. Сэм был великолепен, как я и предполагал. За считанные мгновения он вошел в курс дела, и я знал, что мы не будем колебаться и нам не придется заходить на посадку во второй раз. Мы совершили идеальный перенос, и я начал быстро денатурировать массу, доведя нас до приятных стабильных шести тысяч. В таком случае, это был бы всего лишь вопрос нескольких минут, прежде чем мне пришлось бы спускать ее обратно и готовиться к подъему к туманности.


Теперь мы были вне досягаемости.


С глаз долой, но не из сердца вон. Все они, должно быть, уже проснулись, вернулись на базу, гадая, что, черт возьми, происходит. Но мы ушли. Все, что у них было, - это слепая догадка.


“Ладно, Сэм, ” сказал я, “ будь спокоен. Я собираюсь сделать петлю вокруг туманности. Не спеши. Просто прочувствуй ситуацию. В мире полно времени. Я замедлю ее до двух тысяч, так что поток нужно немного успокоить. Просто присмотри за ней. Я знаю, тебе не потребуется много времени, чтобы узнать эту машину так, как будто ты спал с ней всю свою жизнь, но нам лучше просто пробудить твою уверенность. Вы знаете, что считает этот человек — пройти через врата - это скорее испытание силы инженера, чем пилота. Вы можете использовать карты, если хотите. Просто скажи слово. ”


“Подожди”, - сказал он. “Кажется, мы упустили много слов. У меня сложилось отчетливое впечатление, что мы на исходе ”.


“Убегаешь?” Я переспросил, слегка озадаченный. “Ты имеешь в виду, убегаешь прочь? Боже Милостивый, нет. Это никогда не приходило мне в голову. Конечно, мы не убегаем. Мы идем через этот чертов объектив искать Сестру Свон, а потом возвращаемся снова. У нас заканчивается весь лишний багаж, а не работа. Я хочу сделать это по-своему, а не Шарло. Я думаю, что мой способ лучше. Почему ты решил, что у нас совсем кончается время?”


“Адские колокола”, - сказал он. “Ты будишь меня глубокой ночью и говоришь, что мы собираемся захватить звездолет, и мы тайком выбираемся из купола, пересекаем поверхность и проникаем на корабль, все это время на цыпочках. Мы взлетаем в адской спешке и становимся суперзвездами за считанные минуты. Что я должен думать?”


“Сэм, - сказал я, “ ты не веришь в человеческую природу”.


“Нет”, - согласился он.


“Это достаточно просто”, - сказал я ему. “Если разобраться, все это настоящая дурацкая игра. Ладно, я дурак. Мы признаем это. Мы с тобой знаем суть, Сэм. Мы знаем, что делаем, и это больше, чем Титус Шарло, при всей его мудрости и высокомерии, может знать. Шарло хочет играть в игры, используя людей в качестве фигур. Не я. Если я собираюсь участвовать в игре, я хочу быть игроком, а не фигурой. Шарло достает меня, и я не позволю этому случиться так, как он задумал. Я не могу управлять кораблем в одиночку, а ты избран. Не ребенок. У него будут свои шансы, в свое время. Ты улавливаешь суть?”


“Я понимаю тебя”, - сказал он. “Но я только надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, потому что, если эта работа провалится, очень много людей будут плеваться в твою память”.


“Может и так”, - согласился я, - “но то, что они все еще живы и плюются, зависит от меня. Джонни Сокоро никогда не простит меня за то, что я оставил его в стороне от всего этого, вернусь я или нет. Но дело не в этом.”


“Хорошо”, - сказал Сэм. “Это твои похороны. Я в гробу, чтобы прокатиться”.


“Не говори так”, - сказал я ему. “Просто посмотри на светлую сторону, если сможешь ее найти. Просто давай облегчим ход корабля, пока ты будешь его ощупывать. И, Сэм...”


“Да?”


“Разве ты не получил от этого удовольствие? Ограбление звездолета ... разве это не было похоже на решение давно проигранного дела?”


“На самом деле, ” сказал последний из великих романтиков, “ нет”.


Печальная правда в том, что многие из нас на самом деле не чувствуют себя как дома в тех ролях, которые уготовила нам судьба. Даже самый скромный из лайнерных жокеев, должно быть, испытывает своего рода острую боль, когда позволяет забрать свой корабль из его собственных рук. Это похоже на то, как мать вынуждена передать своего новорожденного ребенка обратно роботу-медсестре на хранение. Возможно, это лучший выход для всех заинтересованных сторон, но это болезненный момент. Передать корабль компьютеру еще хуже, потому что даже у робота-медсестры есть руки. У автопилота корабля есть только катушка магнитной ленты и пучок проводов — серия печатных плат внутри трубки - это его мозг, а схема электрических импульсов, блуждающих по медноуглеродной цитоархитектуре, - это его действие и интеллект. Вас возмущает не машина — машина — это орган корабля, который вы любите, - а тот факт, что машиной управляет отсутствующий, часто анонимный руководитель, представленный набором правил. В компьютеризированном плане полета нет места чувствам, реакциям или чувствительности.


Тем не менее, как только Сэм почувствовал себя счастливым в своей сбруе, мне пришлось откланяться и позволить автоматике взять верх.


Я выровнял ее по оси объектива, поместил в предписанную канавку, синхронизировал время на активаторе и отпустил ее.


Для меня, вероятно, было хуже, чем для кого-либо другого. "Лебедь в капюшоне" был больше моим, чем любой другой корабль был кем-либо еще. Кроме того, я знал, каково это - быть пассажиром в собственном теле. Мне пришлось отойти в сторону и позволить инопланетянину взять под контроль все, что было мной. Мне было с чем сравнить. У меня было чувство, что нужно рассказать. Когда призрак Титуса Шарло, олицетворенный компьютерной программой, завладел полетом Лебедя , я почувствовал, что он обманывает саму природу существования. В тот момент он казался гораздо более чужим, чем ветер. Но это было всего лишь ощущение — еще один сон наяву — и оно прошло.


Я обмякла в колыбели, освобождаясь даже от напряжения.


Мои руки все еще держали рычаги управления, но рычаги легко скользили между моими пальцами без какого-либо давления со стороны мышц. Я все еще участвовал в этом, я все еще сопереживал кораблю, но я чувствовал себя совершенно слабым и бессильным. В любую секунду, так быстро, как я мог отреагировать, я мог вернуть себе управление кораблем. Одним драматическим действием я мог переопределить программу и сделать все, что я должен был сделать. Но если мы собирались пройти через врата, а не просто войти в туманность и снова выйти, я должен был доверять плану полета Шарло. Я не знал, насколько чувствительными могут быть врата, но я все еще помнил одно из самых важных открытий моего детства — момент, когда я обнаружил, что круги, выкованные из листового сплава в мастерской Эро, не работают с игровыми автоматами. Они просто вошли и тут же вышли снова.


Для Сэма это не имело особого значения. Хотя я был в анабиозе, он все еще был кардиостимулятором для сердца корабля. Он все еще был полностью вовлечен, когда мы мчались к самой середине "Соловья". Через сенсоры корабля я мог видеть, как огромный круг туманности растет и раздувается, вздымаясь повсюду вокруг нашего стартрека. Я мог чувствовать искаженное пространство и приглушенный временной взрыв, который окружал нас.


Это было так, как будто мы исчезали в гигантской чаше — канале в космосе, на другом конце которого не было видно света. Сила туманности окутала нас, и хватка ее натянутой пространственной ткани была подобна бинтам или пеленам.


Я почувствовал, как анаморфоза, которая была сутью сердца Соловья, обвила мои крылья, когда мы взмыли в центр. Я почувствовал, как крылья подались, почувствовал, как они приспосабливаются к мягкому хватанию без пальцев в изогнутом пространстве. Здесь хватка была достаточно легкой, как будто нас омывала жидкая жидкость или шелковый шарф, окутывающий наше тело.


В мгновение ока, когда мы погрузились еще глубже, жидкость, казалось, стала более густой, шарф превратился в одеяло, застежка стала твердой и определенной. Это было уже не прикосновение, а настойчивое, удушающее давление. Мое сердцебиение замедлилось, и мне стало трудно дышать. У меня было ощущение, что я тону, медленно… очень медленно ....


Когда мы начали пробег, мы шли не более чем на шесть-семь десятых восточной долготы, но мы неуклонно поднимались, и я чувствовал приближение барьера Эйнштейна. Мы значительно миновали девятую точку, приближаясь к девяносто девятой и все еще поднимаясь по асимптоте. Мы никогда не могли добраться до барьера — нам приходилось либо перепрыгивать его, либо пригибаться, но когда мы подходили к нему, время растягивалось, как резинка, и доли секунды увеличивались, превращая нас в мгновенное ничто.


Когда корабль разгоняется до минимума или замедляется в тахионной фазе, напряжение в потоковом поле увеличивается обратно пропорционально квадрату. Нагрузка становится чудовищной, и уравнение релаксации массы становится практически невозможным сбалансировать. Приходится жонглировать бесконечно малыми величинами, и никто даже не уверен, что бесконечно малые величины существуют. Сеть становится крайне нестабильной, и крайне важно самое деликатное сотрудничество между пилотом, инженером и приводным устройством. Сэму я доверял, и приводу я доверял, но программе…


Влага на релаксационной паутине стала такой тяжелой, что ею полностью нельзя было манипулировать.


Приостановившись, мы ждали.


Я был напуган.


Ожидание этого жизненно важного, кульминационного момента казалось бесконечным. Я никогда раньше не был так близко к барьеру — если бы у меня была переходная фаза, я бы прыгнул задолго до этого. Это был всего лишь вопрос крошечных долей секунды, но я потратил каждую из этих щепок, сидящих прямо между глаз Сэма Паркса, отчаянно убеждая его сохранить нашу целостность на все сто процентов. В чистом космосе мы могли бы справиться с небольшим потоком и остаться в безопасности, но в бездушных глубинах космического поражения достаточно только ста процентов. Дрожи, и ты покойник.


У меня нет никакого реального представления о субъективной вечности, которая растянулась между первой нежной лаской искажения туманности и бесконечным, непреодолимым взрывом, который либо превратит нас в пыль, либо пропустит в альтернативный континуум — память просто не приспособлена для того, чтобы иметь дело с переживаниями такого типа. Люди устроены не так, чтобы они могли притворяться лучами света и наслаждаться всеми ощущениями маскарада. Я знаю только, что сила укутывания становилась все туже и туже с каждым разом, что я действительно перестал дышать, и я был пойман в пустыне между ударами сердца, и что синестетический порог превратил боль в отвратительный пронзительный крик и пылающий ад света.


Это длилось всего лишь мгновение — на меня это не произвело почти никакого впечатления. Если бы у меня были настоящие воспоминания об этом, даже воспоминание могло бы причинить боль. Но все, что у меня есть, - это слабейшее эхо и смутное впечатление того, что меня разорвали на части и собрали заново.


Ткань пространства разошлась в клочья, и мы достигли кульминации, полные дикой боли и страха. Какой-то оргазмический рефлекс расцвел вокруг нас, давление, которое сжимало сами наши молекулы, каким-то образом вывернулось наружу, и сама форма существования изменилась. Мы стали ядром цепной реакции, которая разорвала реальность и бросила нас на произвол судьбы в хаосе.


Было бы бессмысленно говорить о времени, потраченном на переход. Времени не существовало так же, как не существовало “пространства”, которое нужно было пересечь. Но между измерениями было ощущение. Что-то произошло.… в мой разум что-то вторглось... Я участвовал в мероприятии. Мы действительно перешли границу.


Пока мы пересекали границу между существованиями, я думаю, что Лебедь в капюшоне стала самостоятельной вселенной. Как ее часть, я тоже был универсальным существом. Я был везде и во всем. Если, пока "Лебедь в капюшоне" - корабль, я - ее душа, то когда "Лебедь в капюшоне" была вселенной, я был ее богом. И все же я бессильна. Скована бездействием, не смею приложить ни малейшего усилия воли, вынуждена позволить существовать программе, которая была всего лишь системой правил, встроенной в машинное подсознание. О всемогуществе не могло быть и речи.


Сэм, я думаю, должно быть, чувствовал весь переход по-другому. Мое участие в корабле было в первую очередь сенсорным вовлечением — интеграцией сознания и реакции. Его симбиоз был более телесным по своей природе. Ниже сознания… иное слияние существ. Я не знаю, что он сохранил в себе из того, что было между ними, но я знаю, что он, должно быть, что-то почувствовал.


Моя жизнь остановилась, когда вселенная раскололась вокруг меня. Она началась снова, когда сошлась новая реальность.


Она была создана, или так казалось, из ничего: целостная и динамичная. Создание было мгновенным.


Я ожидал неожиданного. Меня предупредили, что это был решающий момент. Я намеренно избегал строить догадки, формировать идеи. Я не хотел никаких предвзятых мнений. Я хотела быть настолько свободной, насколько это было в человеческих силах, реагировать, и реагировать правильно. Это был момент, который оказался слишком тяжелым для Евы.


Все, что я знал, это то, что попадаю в другую вселенную. Но, как и подозревал Титус Шарло, другие вселенные не обязательно похожи на нашу.


Вовсе нет ....


12


“Сэм!” Я закричал и сбросил всю оставшуюся часть груза, который мы несли, в магнитное поле. Я знал, что он не справится с этим, и я знал, что панический вопль ему нисколько не поможет, но это было все, что я мог сделать.


На supercee мы были бы разбиты, но нас было девяносто девять, и мы спускались. Наводнение, которое Сэм не смог рассеять, потрясло нас, но без фазового мерцания ему не удалось сломать нам хребет.


Есть старая шутка о том, что падение никогда никому не причиняет вреда — это всегда резкая остановка в конце. Не очень смешно. Совсем не смешно, когда ты проходишь через дыру, ожидая найти пустоту, а натыкаешься прямо на кирпичную стену.


С таким же успехом это могла быть кирпичная стена — почти. Когда вы едете с такой скоростью, как мы, столкновения с тонким ионным облаком может быть достаточно, чтобы размазать вас, как клубничный джем.


Это не убило нас. Это потому, что я был хорошим, и Сэм был хорошим, и нам обоим повезло. Это не убило нас, но, черт возьми, чуть не разорвало мою душу на куски.


Я превратился в человека-факел.


Моя кожа горела, хрустела, как бумажный пепел, превращаясь в свинец. Был ужасный шок, и возобновилось все давление, которого я только что избежал.


Затем меня окатило ужасным холодным оцепенением, и я почувствовал, что принял сильную дозу смерти. Но это тоже было лишь частично. Это забрало меня и оставило, и каким-то образом мы остановились.


Пространство, в которое мы попали, имело три измерения. Оно содержало нас. Но в первые несколько минут это было практически все, в чем я мог быть уверен. Наша вселенная практически пуста — количество материи, дрейфующей во всем этом вакууме, действительно очень мало. Если земля за линзой была пуста от материи, то там, безусловно, было какое-то очень непростое пространство. Я не мог отделаться от мысли, что мы нырнули через дыру в густой суп. Я знал, что это чушь — если бы мы действительно прошли в пространство с плотной материей, у нас не было бы шансов, — но я не мог удержаться от аналогии. Другой аналогии использовать было нельзя. Лебедь в капюшоне была создана для полета, но здесь она не могла летать. В лучшем случае она умела плавать, и, выходя из устья Соловья, мы совершенно определенно плыли против течения.


Флюс просочился, и приводная камера едва выдержала. Это не могло быть больше, чем на волосок от растрескивания. Если бы она треснула, Сэм был бы поджарен, точно так же, как поджарился Лэпторн, когда я сломал хвостовое оперение Джавелина , пытаясь безнадежно приземлиться. Уже тогда я догадался, что случилось с Сестрой Свон. Даже тогда я был в состоянии увидеть ужасную иронию, скрытую в такой судьбе. Ева Лэпторн просто не была такой быстрой, как я. Она никак не могла быть такой. Она полностью выбросила флюс из двигателя и убила Ротгара так же, как был убит ее брат. Все это я понял в момент осознания.


Погас свет и отключилось электромагнитное поле. Я потерял большую часть своих датчиков внешней оболочки. Через контакты на моей шее не поступало ничего, кроме шума. Сквозь капюшон я не мог разглядеть ничего, что имело бы хоть какой-то смысл.


Я взмахнул ее крыльями, чтобы развернуть по дуге, чтобы выяснить, движется ли она все еще и вообще способна ли она двигаться. Тем, что осталось от моих лишенных чувств, я пытался оценить силы, присущие чужому пространству. Я пытался проверить течения и искажающие волны. Было ли это из-за поврежденных датчиков, или из-за природы внешней среды, или только из-за меня, я не мог сказать, но у меня просто кружилась голова, и я ничего не мог зафиксировать в голове. Мне пришлось сорвать капюшон с головы и снять контактные линзы с шеи. Даже после того, как я отключился, казалось, что содержимое моей головы было искажено. Я пытался разглядеть в темноте, но даже контрольные огоньки на приборной панели вращались по кругу.


“Грейнджер”, - проскрежетал Сэм. “Ты в порядке?”


“Нет”, - сказал я. Я не чувствовал, что могу сказать что-то еще.


Время шло. Реальное время. Реальная продолжительность. Ощущения порядка, которое принесла мне простая временная локация, было достаточно, чтобы направить меня по пути к выздоровлению. Я откинулся на спинку колыбели и позволил чувству благополучия медленно проникать в мою кожу. Я закрыл глаза и сжал кулаки. Я начал ощущать холодную влажность своего лица, когда пот начал испаряться. Головокружение прошло.


Внизу из сети наконец-то выкачали всю энергию. Даже не прикасаясь к управлению, я знал, когда корабль заглох. Безжизненность просто сомкнулась вокруг меня. У меня был образ корабля, вмороженного в айсберг или заключенного в глыбу янтаря. Гротескное причудливое пресс-папье.


“Сэм?” Я спросил.


“Все еще здесь”, - заверил он меня.


“Теперь я в порядке. Ты?”


“Взболтать, - сказал он, - но не размешивать. Обожгла руки. Небольшие волдыри. Можно немного крема. ОК. Без суеты.”


“Мы смиримся с этим”, - сказал я. “Я в порядке. Сочувственная реакция - это все. Я привык к этому. Синяки проходят. Насколько плохо там, внизу?”


“Не так уж плохо. Нуждается в доработке. Кое-какие запчасти. Ничего такого, о чем мы не могли бы позаботиться, нет в магазинах ”.


“Мы можем уладить это между нами?”


“Не торопись. Мы можем собрать это снова. Как дела в конце концов?”


“Я точно не знаю”, - сказал я ему. “Сенсоры отключены. Свет и гравитация полностью отключены. Здесь вообще нет вспомогательного питания, кроме контрольных сигналов. Нервная сеть сломана. Многие соединения нуждаются в перерисовке, если только я смогу выяснить, какие именно и как. Когда к нам вернется электричество, я смогу выяснить, насколько плоха ситуация и сколько чуда нам понадобится, чтобы ее исправить. Что будет потом, я не знаю. Мы надеемся или придумываем что-то действительно умное. Я не знаю.”


“На что это похоже снаружи?” он хотел знать.


“Это не так”, - сказал я ему. “Я не смог уловить ничего, кроме шума. Хаос. Может быть синестетика, может быть отключение сети. Я ничего не мог разглядеть. Ни света, ни формы. Я мог чувствовать это — вот и все. Ощущалось как патока… нет, скорее как расплавленное стекло. Тяжелый, но не липкий, если вы понимаете, что я имею в виду. Что это значит… Я просто не знаю. Я не могу сказать, не взглянув прямо. ”


На мгновение воцарилась тишина.


“Ты думаешь, у нас получилось?” спросил он. Это был хороший вопрос.


“Может быть, у нас и получается, - сказал я, - но мы еще не вышли за стартовые ворота. Так просто не стать героем. Тебе всегда приходится проходить через ад и возвращаться обратно”.


“Отлично”, - сказал он.


“Мы уже смотрим в лицо одному провалу”, - сказал я задумчиво.


“Что это?” - спросил он.


“Провал воображения”, - сказал я ему. “Другая вселенная, - сказали мы. Просто так - ничего особенного, просто другая вселенная. Мы знали, что она будет чужой. Мы подозревали, что это может быть не так, как у нас. Но, черт возьми,… насколько можно делать поспешные выводы? Воображение каждого имеет горизонты. Так или иначе. Даже у Титуса Шарло. Для него ‘чужой’ означает всего лишь еще одну проблему, которую нужно решить. Но это слово охватывает множество странных вещей.… например, Анакаона… впрочем, сейчас это неважно. Дело в том, Сэм, что ты видел инопланетян, пока был в космосе. Странные вещи. Вещи, возможно, за пределами вашего понимания — я чертовски уверен, что видел вещи, недоступные моему пониманию. Но за пределами меня простирается ужасно большая территория, и не важно, насколько далеко я отодвигаю границы своего понимания, передо мной откроется еще больше территории. Это касается и Шарло. Инопланетяне, которых я знаю, находятся всего через дорогу от нас, с галактической и концептуальной точки зрения. Это может быть что-то другое, Сэм. Возможно, мы даже не в состоянии думать об этом. Я не знаю. Черт возьми, Сэм, так называемые законы природы в этих краях могут даже не позволить нам существовать .... ”


“Остынь”, - посоветовал он.


“Я крутая”, - заверила я его. “Достаточно крутая”.


“Мне подняться туда?” спросил он.


“Хорошо”, - сказал я. “Поднимись и принеси кофе. Мы залижем наши раны и немного посчитаем наших погибших, прежде чем решим, будет ли следующий шаг змеей или лестницей. Думаю, мы можем уделить ему столько времени. ”


Он замкнул цепь со своей стороны. Я включил ее полностью, оглядываясь в поисках сигнала Сестры Свон. Я открыл наши искусственные уши для всего и вся, но мы даже не улавливали шума. Исходя из этого, я заключил, что существенной части сета был капут. Я не был уверен, насколько это имело значение. Возможно, мы все равно не смогли бы уловить звуковой сигнал. Кто мог сказать? Следующим шагом, казалось, было открыть панели и попытаться настроить внутреннее питание корабля так, чтобы у нас был свет и мы не плыли. Мы ошиблись — инструменты все еще записывались, хотя то, что они записывали, не имело особого значения. Системы жизнеобеспечения все еще работали — по крайней мере, контроль воздуха и температуры. И схема управления приводом. Я только надеялся, что Сэм найдет где-нибудь достаточно энергии, чтобы разогреть кофе. В конце концов, вместо того, чтобы углубляться в суть проблемы, я просто взял большой фонарик и удовлетворился возможностью видеть.


Я откинул капюшон с дороги и отстегнулся от люльки. Мне пришлось двигаться медленно, держась руками за колонну, пока я не встал на ноги без джипа. Затем я без проблем перепрыгнул на один из диванов. Внутри диспетчерская выглядела удивительно стабильной и вменяемой. Все стены были плоскими, а углы квадратными. Все было красивым и прочным. Мы могли быть где угодно в известной вселенной ... или за ее пределами. По крайней мере, Лебедь в капюшоне, был карманом реальности, куда бы мы ни попали. Убежище. Возможно, где—то в неизвестности есть еще один карман - корабль-побратим. Что бы произошло. Я подумал, если бы я зашел в воздушный шлюз, открыл его и выглянул наружу? Увижу ли я вообще что-нибудь? Сойду ли я с ума? Это просто убьет меня? А если я выйду на улицу?


Я мог бы стать еще одним очагом реальности, дрейфующим в никуда. Или я мог бы быть поглощен. Ассимилирован. Вывернут наизнанку. Возможно, я не смог бы выйти. Возможно, не было места, куда можно было бы вмешаться.


Как ты себя чувствуешь? Пробормотала я себе под нос,


— Это нелегко, - сказал он.


И это все?


—Я чувствую себя одиноким.


Я здесь, указал я.


— Справедливо, сказал он. Мы чувствуем себя одинокими.


Не было смысла говорить, что Сэм тоже был там. Я знал, что он имел в виду. Что нам делать? Я спросил его


—Все, что нужно. Мы смирились с этим местом. Мы должны быть осторожны и не реагировать слишком остро. Возможно, мы не в состоянии понять, но мы можем сосуществовать. Не обязательно быть экспертом по баллистике, чтобы убить человека из пистолета.


Я сказал, что ваш выбор аналогий не обнадеживает.


—Вы понимаете, что я имею в виду. Органы чувств устроены так, чтобы работать с неадекватной информацией. Какой бы неадекватной ни была информация, у нас все равно есть зрение и ощущения. Мы можем научиться их использовать. Мы можем в какой-то мере приспособиться к этой реальности, независимо от того, насколько она отличается от нашей собственной.


Хотел бы я иметь твою веру, сказал я.


—Кому нужна вера? он спросил. Помни, Грейнджер, кто я есть. Я не человек… не совсем. Я неотенический интеллект, способный адаптироваться практически к любой упорядоченной структуре разума. Я функционально устроен так, чтобы справляться с этим. Если я не могу этого сделать, это просто невозможно.


Этого, как я уже сказал, я и боюсь.


Но он, как обычно, был прав. Если тебе когда-нибудь придется отправиться в ад, хорошо выбирай себе спутников. Человек приучен использовать себя определенным образом. Вы должны научиться видеть и чувствовать, и понимать то, что говорят вам ваши чувства. Вы должны быть запрограммированы. А однажды запрограммировавшись, вы застряли. Это тяжелая работа - разучиваться, переделывать смысл. Все мы знаем классическую историю о парне в перевернутых очках. Ему пришлось заново учиться видеть мир правильным образом. И еще раз, когда они забрали очки. Я слышал, что если вы воспитываете котенка с рождения в среде, где все покрыто вертикальными полосами, когда вы, наконец, показываете взрослой кошке экран с горизонтальными полосами, она на самом деле видит экран в пятнах.


Но ветер не так уж сильно мешал ему. Возможно, достаточно сильно, потому что он долгое время приспосабливался к моему образу мыслей. Но у него были обширные запасы объективности, которые были недоступны мне. Мой разум - это эпифеномен моего тела. Его тело было эпифеноменом моего разума. Возможно, он и не мог отстраниться по своему желанию, но, тем не менее, у него была определенная степень отстраненности. Если бы это было возможно — и не только в человеческих силах — найти какой-то смысл в правилах существования в альтернативном континууме, тогда он мог бы это сделать. Он мог бы протянуть руку и нащупать дорогу. Он мог использовать мои чувства, даже если я не могла.


Это был не первый раз, когда я была рада, что он рядом. Не было никого, кого я предпочла бы иметь внутри себя в таком беспорядке, как этот.


Если мы посмотрим, сказал я, вы сможете дать мне отчет? Скажите, каковы шансы?


— Со временем, сказал он. Сейчас успокойся. Я обещаю тебе, я справлюсь с этим. Это моя страна. Предоставь это мне.


Он всегда был высокомерным ублюдком. И он, черт возьми, точно научился этому не у меня. По крайней мере, я так не думаю.


Сэм открыл дверь. Он выглядел так, словно его лицо побелили. Он нес кофе в пакетиках. Не два, а три.


“Смотри, что я нашел”, - сказал он. Я никогда не видел более нездоровой улыбки.


Она вошла в рубку управления, такая прохладная, как вам нравится, изящно паря, пока ее ноги медленно крутили педали, и спросила: “Где мы?”


13


“Что, во имя ада, ты здесь делаешь?” Потребовал я ответа.


“Я здесь работаю”, - сказала она.


“Вы были на борту. Спали. Когда мы взлетели?” Мне приходилось делать паузы между фразами. Я должен был догадаться. Это было мое дело - знать. Капитан должен точно знать, где находится его команда. Особенно если они на его корабле.


Казалось, что мы могли бы добавить похищение к списку наших отвратительных преступлений.


Я крепче сжал ремень, за который держался, пока сидел и смотрел на нее. Мне стало интересно, как, должно быть, выглядит мое лицо. Она обошла диван позади меня и села. Она двигалась с почти сверхъестественной легкостью в условиях безлюдья. Вероятно, она весила не намного меньше обычного. Она всегда была легкой на ногах.


“Мисс Воган, - сказал я, - вы хоть представляете, что произошло с тех пор, как вы пришли в себя несколько часов назад?”


“Я знаю”, - сказала она.


“Я не думаю, что ты понимаешь”, - сказал я ей. Сэм подала мне кофе, и я крепко держал его, чувствуя тепло на своей ладони. Я не пытался ничего выпить.


“Я не думаю, что ты понимаешь, - повторил я, - потому что, если ты понимаешь, почему ты не напуган до полусмерти?”


“Я такая”, - заверила она меня. На короткую секунду она посмотрела именно так. Ее глаза больше не могли встретиться с моими, и когда она опустила их, всего на мгновение в них вспыхнул яркий свет страха. Но у нее было самообладание. Вероятно, больше, чем у меня. Должно быть, на мне было написано напряжение.


Внезапно меня захлестнула волна ужаса. “ Прости, - сказала я, с трудом выдавливая слова. “ Боже, прости.


“Почему?” - спросила она.


“/ не знал, что ты был на борту”.


“Это не имеет значения”, - сказала она мне. “Я должна была совершить поездку, помнишь? Я подписалась на это”.


“Для меня это имеет значение”, - резко сказал я.


“Так не должно быть”, - ответила она с резкостью в собственном голосе.


“В этом не было смысла”, - пробормотала я едва слышным голосом. Я кашлянула и заговорила немного громче. “Не было необходимости рисковать еще чьими-либо жизнями. Двух достаточно. Двух достаточно. ”


Она действительно уставилась на меня. Она не могла выдержать этого взгляда, но мысль была, а в подобных ситуациях важна именно мысль.


“Ты не потрудился спросить , хочу ли я, чтобы моя жизнь была спасена”.


“Нет”, - признался я. “Нет, я этого не делал. Прости. Именно это я и сказал в первую очередь. Давай забудем об этом. Мы здесь, и ты здесь. Давай просто выпьем наш кофе и попытаемся принять все как есть. ”


Я засунул конец тюбика в рот и открыл клапан на горлышке. Кофе оказался вкусным. Это компенсировало большую неловкость.


“Она могла бы нам понадобиться”, - сказал Сэм через некоторое время. “Нужно проделать чертовски много работы, прежде чем эта ванна будет готова доковылять до дома, и куда еще нам, возможно, придется отправиться за это время. Три пары рук ...”


“... одной парой больше, чем двумя парами”, - закончил я. “Конечно”.


Она не сказала ни слова, но в своих мыслях она не благодарила меня. Я не мог сказать, снимала ли она часть своего напряжения гневом и враждебностью или ее действительно возмущала моя попытка оставить ее дома. Вероятно, и то, и другое. В наши дни, кажется, каждый хочет быть героем. С открытием звездных путей и неограниченными возможностями со всех сторон у каждого амбиции размером с галактику. Никто не видит никаких пределов. Ни у кого больше нет чувства меры. Расширяющиеся горизонты воображения. Наружу, наружу и прочь. Глубокий космос - игрушка каждого. У вас тоже может быть ваша собственная нова.


Я едва ли мог винить ее. Кто я такой, чтобы предсказывать, что разочарование не за горами?


Не думаю, что я когда-либо был молодым. Интересно, я что-то пропустил.


После этого мне не хотелось двигаться. После кофе мы съели горсть каши, но почему-то это не подготовило меня к встрече с бесконечностью с легким сердцем. Колебания, конечно, очень хороши, когда у тебя есть выбор. Но это было время для создания вариантов, а не для того, чтобы сидеть сложа руки и ждать, когда они появятся. Мне пришлось преодолеть свое нежелание и двигаться дальше.


Я вытер пальцы о рубашку, хотя они не были липкими. Затем направился к двери.


“Что ты собираешься делать?” - спросил Сэм. “Подожди, пока я верну электричество”.


“Я собираюсь надеть скафандр и выглянуть из воздушного шлюза”, - сказал я. “Ничего радикального. Беглый осмотр, а потом я вернусь. Просто побудь здесь. Я сообщу вам плохие новости через несколько минут. ”


Никто не критиковал меня за предположение, что новости будут плохими. Хорошие новости начнутся только после того, как мы вернемся из туманности.


Сэм пошел со мной в шлюз и помог мне надеть скафандр. Я выбрал самый легкий из скафандров, но взял тяжелый непрозрачный шлем с узким обзорным окошком и забралом с сильным фильтром. Это была не такая уж большая мера предосторожности, но благодаря заблаговременному планированию я почувствовал себя лучше. Принятие решений повысило мою уверенность в себе.


Я проник в шлюз и откачал из него воздух, подав его обратно в Лебедя. Если мы собирались пробыть здесь какое-то время, мы не могли позволить себе терять кислород.


Затем я приоткрыл наружную дверь. Меня так и подмывало приоткрыть ее и выглянуть одним глазом, но в этом был намек на абсурд. Вместо этого я дал ей решительный толчок и намеренно выставил себя напоказ внешней вселенной.


Это было ярко.


Во всяком случае, достаточно яркий, чтобы я оставил фильтр включенным, хотя и недостаточно яркий, чтобы причинить мне боль, если бы я не побеспокоился об этом. По краю локона была ослепительная бахрома, но снаружи она была яркой, как солнечный свет. Это было похоже на затянутое дымкой небо, окрашенное, с намеком на облака, но когда я попытался сосредоточиться на облачности, все цвета побежали и изменились. Это было похоже на наблюдение спектров в масляном пятне на движущейся воде, только распределение цветов не было красным или индиго. Было больше желтого, больше белого. Более яркие цвета появились вспышками и полосами, как будто наложенными на более светлый фон. Мне не нужно было двигать головой, чтобы заставить цвета смешаться — достаточно было просто сменить фокус моего внимания. Казалось, что сами мои мысли отражались там, в не-образах, которые формировались и исчезали. Я вспомнил, как звездный свет, проникающий сквозь Соловья, превращался в звук для эстетического восприятия. Я привык к синестетическим эффектам, но то, что происходило снаружи, было более реальным, чем совпадения, которые иногда возникали через мои контакты.


Ореол вокруг края замка просачивался внутрь. Пространство, в котором я стоял, было заполнено холодным белым свечением. На моем обзорном экране образовался туман — серебряное, туманное тело света, которое еще больше отрезало меня от красок, волнующихся в бесконечности снаружи. Сияние сочилось со всех сторон, и я почти чувствовал, как оно струится по мне.


Я мог видеть стены замка — прочные, жизнеспособные формы. Я мог видеть край люка и петли, но все формы, казалось, поглощали свечение, вбирая его в себя, если не на самом деле в себя. Казалось, что их поверхность лизал растущий огонь — атомный огонь, пламя без пламени.


Я поднес руку в перчатке к лицу и увидел, что она пылает, как и все остальное. Я не чувствовал тепла сквозь тонкий костюм. Сияние стало более отчетливым, но оно никогда не было яростным, и сияние на моем визоре и защитном щитке никогда не заслоняло цвета за его пределами. Каждый раз, когда я менял фокус своих мыслей, красное, синее и черное стекало с золотисто-серебряного неба, сбегая реками и вихрями, кружась, взрываясь и исчезая только для того, чтобы появиться снова. Периодичности не было. Все было случайным. Я не мог определить области в пространстве по их поведению.


Я снова опустил руку вдоль бока.


Я стоял в пещере огня.


— Это поверхностная реакция, - сказал ветер. Его голос звучал спокойно, авторитетно.


Мы собираемся сгореть? Я сказал


—Нет. Вы когда-нибудь видели, чтобы светлячок горел в собственном заднем фонаре? Свечение безвредно. Это не атомное превращение. Это реакция в пространстве, а не в материи. Мы в безопасности.


Ты можешь найти в этом какой-нибудь смысл? Я спросил.


—Дай мне время — Я не смог проникнуть в твой разум за считанные мгновения, помни. Потребовались дни, месяцы, чтобы достичь реальной интеграции. Это нелегко.


Извини, я сказал.


—Я пытаюсь, заверил он меня. Я пытаюсь проникнуться этим.


Я смотрел в тающее небо, пытаясь найти там что-нибудь, что могло бы что-то значить.


Крепко ухватившись за края замка, я подался всем телом вперед, пытаясь вырваться из кокона белого света, фактически не выбрасывая себя в космос. Оглядываясь назад и вперед по всей длине корабля и вдоль его крыла, я мог видеть, что каждый дюйм его сиял той же холодной белизной. Мы были освещены, как неоновая лампочка.


Я подумал, что это очень удобно для обнаружения захватчиков. Если там кто-то ищет нас.


— Я не думаю, что это газ, - сказал ветер. Не похоже, что мы находимся в атмосфере. Так что дело не просто в том, что материя во Вселенной распределена. Это нечто большее. Это как эфир.


Сильное искажение часто может создавать впечатление, что само пространство обладает плотностью. Часто говорят о волнах искажения или даже о приливах и заводях. С точки зрения нашей пространственной организации весь этот континуум мог быть сильно искривлен. Я вспомнил ощущение тока , которое я получил, когда мы проходили через него. В искаженном пространстве расстояние между A и B может значительно отличаться в зависимости от того, направляетесь ли вы из A в B или наоборот. Течение вполне может быть зернистостью пространства.


— Продолжай думать, сказал ветер.


Я не знаю, я сказал. Я просто не могу разобрать


— Время, сказал он, время.


И, насколько я знал, это тоже могло быть ошибкой. Почти наверняка так и было. Искажение в пространстве есть искажение во времени.


Я расслабился, позволяя ветру осуществлять тот контроль, который он мог, над моими зрительными нервами и центрами восприятия в моем мозгу. Я почувствовал, как он зашевелился в моем мозгу. Я почувствовала, как мои глаза напрягаются, как будто они пытаются сфокусироваться на чем-то, что просто не может быть сфокусировано. Тебе больно, сказала я ему.


— Я знаю, - сказал он.


Моя боль была его болью. Но он знал, для чего это было, а я нет. Мне пришлось стиснуть зубы, не столько от боли в глазах, сколько от тошноты в желудке. Всегда была эта старая реакция на ощущение того, что другой разум использует какую-то маленькую часть моего тела.


Дымка, которая скрывала вселенную от света, или пыталась скрыть, становилась все хуже. Но это было в дымке, и из-за дымки я это увидел. Я бы никогда не обратил внимания на это в буйстве красок.


Это было пятно света. Неустойчивая, но неподвижная точка белого света. Звезда. Как звезда. На самом деле, так похоже на звезду, что я почти почувствовал родство с ней. Где были остальные? Я задавался вопросом. Как могла существовать вселенная только с одной звездой? Никаких звезд я не мог принять, но единственная одинокая звезда казалась абсурдной. Как может существовать бесконечный хаос, сбивающий с толку и непознаваемый, укрывающий одну-единственную звезду?


Это не звезда, я сказал.


— Нет, он согласился.


Это Сестра Лебедь.


— Возможно, так и есть.


Так должно быть. Мы сияем, как звезда. Она, должно быть, тоже. Она - единственный источник здравого смысла в этом месте, кроме нас. Это она. Светящийся, подвешенный там, как мы. Мухи в янтаре.


Я почувствовал себя лучше, приняв это решение. Это был прогресс. Это был шаг на пути. Лестница, а не змея. Мы все еще добивались успеха, все еще были на высоте. Мы побеждали.


Зная, что одна точка света была звездолетом, а не звездой, и видя ее ясно сейчас, фиксируя ее в своем сознании как точку отсчета, не теряя ее в хаосе, не позволяя своим мыслям плыть по течению, я начал составлять картину того, что я увидел. Я попытался расставить все по своим местам. Я изо всех сил сосредоточился на корабле и попытался заморозить хаос в своем разуме.


Я потянулся к самому себе, как пытался сделать ветер, используя не глаза, а всю свою ментальную силу, прорезая яркий свет, заполнивший мой обзорный экран, достигая ... за пределы ....


... И я почувствовал реакцию. Я почувствовал, как цвета приходят в мой разум, проскальзывают в меня, как угри, как нити мысли. Я почувствовал, как бурное замешательство охватывает меня, когда я приветствовал это, встретился с этим. Это был момент обмена…


... И пораженный ужасом отшатывающийся.


Это был ветер. Он закричал и оттащил меня назад. Хаос, который заползал в мой разум, бурлил, но был отброшен назад.


Мы снова были одни. Мои глаза были плотно закрыты. За ними была пустота.


Что случилось? Я спросил.


— Это разум, - прошипел он. Это не вселенная — это разум. Мы пленники чьего-то разума.


В твоих словах нет смысла, сказал я ему.


—Это не имеет смысла. Не я. Но это имеет. В этом есть смысл. Это самое худшее. Я могу уловить это. Проблеск. Подобие смысла. Это не за гранью понимания. Я бы хотел, чтобы это было так. Я надеюсь, мы этого не понимаем. Я молюсь, чтобы мы не могли понять. Но…


Но что?


— Предположим, он может нас понять!


Он был явно в ужасе от этой мысли. Это потрясло и напугало его. Я не понял. Вы говорите мне, - сказал я, - что эта вселенная думает. Он живой и разумный. У него есть разум.


—Нет! Это есть разум.


В чем разница?


— Вся разница, которая имеет значение. Разница между тобой и мной. Более того — бесконечно более могущественная. В конечном счете, я сделан из материи, как и ты. Я организация, закодированная в молекулярные структуры, как и вы. Это даже не материя, не в том смысле, в каком мы ее понимаем. Это эфир, состоящий из растянутого и свернутого пространства. Она закодирована в самой сути существования. Это не вселенная — ни в каком смысле, который мы можем понять.… это вселенная не больше, чем Соловей - туманность. Мы здесь в опасности, Грейнджер.… смертельная опасность. Если мы достигнем взаимопонимания с разумом, мы будем уничтожены. Полностью. Материя сама по себе чужда этой вселенной. Этот разум обладает всей силой естественного закона, скрытой в нем самом. Если хотите, он такой же мощный, как гравитация. Мы ничто, вы понимаете? Если он сможет добраться до нас, если он сможет понять нас, мы просто перестанем существовать материально. У нас проблемы, Грейнджер… ты просто не представляешь, какие проблемы.


Я подумал, что это вся правда и ничего, кроме.


—Закрой люк! скомандовал он. Живо!


Я осторожно открыла глаза и была почти удивлена, обнаружив, что могу смотреть на туманные краски, не причинив себе никакого вреда. Я все еще могла видеть одинокую звезду, которая могла быть Сестрой Лебедя. Я довольно долго и пристально смотрел, чтобы убедиться, что это возможно — что у меня хватит самоконтроля не протянуть руку, пытаясь достичь понимания. Я ничего не почувствовал и был уверен в своей способности сдержаться, если и когда возникнет необходимость посмотреть еще раз.


Я закрыл люк и запер его. Пещера света сомкнулась вокруг меня, и хотя свечение потускнело, оно не погасло. Объем люка стал карманом другого мира внутри Лебедя. Чужая вселенная все еще окружала меня. Я чувствовал себя так, словно был подвешен в похожей на драгоценный камень капле воды, каждая грань которой сияла отраженным и преломленным солнечным светом. Я чувствовал себя микробом или пылинкой.


Я активировал насосы, чтобы очистить шлюз — вытеснить все, что было внутри, наружу. Свечение померкло, но я не мог знать, было ли это результатом работы насоса — которому, конечно же, нечего было качать — или инопланетный вакуум медленно разворачивался в соответствие с окружающей плотностью разумной материи.


В любом случае, я был готов подождать, пока свечение совсем не исчезнет и я окажусь в полной темноте, прежде чем рискну открыть внутреннюю дверь.


Казалось, это не заняло много времени.


В конце концов, я впустил поток воздуха обратно в шлюз. Прошло несколько секунд, пока камера заполнилась и давление выровнялось. За это время ветер вообще ничего не сказал. Что-то потрясло его, сильно и глубоко. Чужая вселенная, возможно, и не таила в себе ни монстров, ни видимых опасностей, ни смертоносного излучения… но, тем не менее, она была абсолютно враждебна человеческой жизни. И его жизни. Особенно, возможно, к его жизни.


Ты знаешь, что мы должны выйти туда снова, сказал я. Я не знаю, надолго ли, но достаточно надолго. У нас нет выбора.


— Я знаю, - сказал он. Мы должны воспользоваться своим шансом. Я не могу сказать, какой шанс у нас есть. Мы просто совершаем прыжок вслепую и надеемся.


Он был спокоен и трезв. Он также был напуган. На этот раз — и, возможно, в один—единственный раз - он был в этом так же глубоко, как и я. Может быть, еще глубже. Угроза, которая возникла, была, безусловно, не меньшей угрозой для него, чем для меня, а возможно, и гораздо большей — он, в конце концов, был создан для того, чтобы приспосабливаться, соответствовать господствующему режиму. У него не было моей жесткости, и у него не было твердой телесной основы и полной интеграции с этой базой, которая была у меня. Разница между нами теперь сделала его более уязвимым, чем меня.


— Мы должны избегать шаблонов, сказал он.


Выкройки?


— Вот что такое мысль, уточнил он. Вот что такое жизнь . Структуры молекул, структуры клеток. Порядок в энтропийной среде. Противоток потоку случайности. Каждая мысль, которая проходит через ваш мозг — как моя, так и ваша, — это просто электрический паттерн, установленный в цитоархитектуре серого вещества. Кодирующая способность этой сотовой сети огромна — почти бесконечна. Существует неисчислимое количество мыслей, о которых вы могли бы подумать, но никогда не подумаете. Но потенциал сети ни в коем случае не исчерпывающий. Есть мысли, которые не может быть закодировано в вашем мозгу. Есть концепции, до которых вы не можете дотянуться. Неважно, в большинстве ситуаций… чисто гипотетический случай. Но не здесь. Здесь паттерны, существующие в природе — все они — чужды самой структуре вашего существа. Если ваш разум попытается приспособиться к ним, он будет разрушен. Вся интеграция ваших мыслительных процессов будет нарушена. Видите ли, вам нужно некоторое подтверждение в вашем окружении, чтобы сохранить структуру вашего разума целостной и здравомыслящей. Даже в реальном мире — нашем мире — люди теряют контроль.… их структура шаблонов разрушается или повреждается. Безумие не за горами даже в мире, который создал нас. Здесь ... потребуются все остатки веры, силы и удачи, чтобы удержать нас вместе. Как физически, так и ментально. Это наступление ведется по всем фронтам. Единственная помощь, которая у нас есть, это корабль — возможно, оба корабля. Они - наш образ жизни, наш образец. Они подтверждают наше существование.… до тех пор, пока они сохраняют свои собственные. Но где-то там, пытаясь перебраться с одного корабля на другой… Я не знаю.


Ты что-то говорил о разуме, напомнил я ему. Ты сказал, что это место - разум.


— Думаю, да. Возможно, я ошибаюсь, но думаю, что я прав. Оно пытается ассимилировать нас. Сознательно пытается. Физически, я не думаю, что это имеет большое значение — он будет так же зависим от своих собственных подсознательных процессов, как и вы ... или были во власти до того, как я присоединился к вам. Но с психологической точки зрения это ставит нас в худшие условия. Это означает, что мы не просто тренируем свою силу против инертной силы. Мы подвергнемся вторжению.… у нас будут отбирать умы.


Он уже знал, что я думаю о манипулировании сознанием — он знал, что использование этого слова напугает меня больше, чем его холодная логика и многословная теория. Он пытался заставить меня увидеть, насколько плохо нам было ... или могло быть плохо.


Ты не хочешь попробовать, не так ли? Я спросил.


—Я всего лишь…


Только ничего. Сейчас ты хочешь повернуть назад. Ты не хочешь пытаться добраться до Сестры Свон. Ты хочешь убежать.


— Возможно, это идея, сказал он.


Ты должен быть героем, напомнил я ему. Помни, я тот парень, которого ты всегда пинаешь за отсутствие жестокой предприимчивости и безрассудной храбрости.


— Я помню, - сказал он.


Это другое, добавила я для него. На этот раз твоя шея вытянута к моей. Может быть, дальше, чем моя. Каково это - быть на моем месте? Как ты себя чувствуешь, герой?


—Если поменяться местами, сказал ветер, то мы оба должны быть в состоянии понять. Как ты себя чувствуешь?


Не такой уж и героический.


— Но ты собираешься предпринять попытку.


Все верно.


— Так что ладно. Но ты не собираешься говорить, что я тебя не предупреждал. Ты должен помнить — если у тебя будет шанс вспомнить, — что в тот раз, когда я играл твою роль, ты играл мою. Я хочу, чтобы ты запомнил это. Просто чтобы ты знал. Мы действительно в этом вместе. Не только это, но и все это. Жизнь, существование. Ты и я, брат. Под кожей мы ничем не отличаемся.


Я запомню все, что нужно запомнить, сказал я ему.


—Запомни это, - сказал он. Там что-то есть. Может быть, живое, может быть, мертвое. Может быть, думающее, а может, и нет. Но есть что-то, что проникло в твой мозг и попыталось связаться, когда ты позволил этому. Если ты позволишь ему повторить это снова… что ж, возможно, ты этого не сделаешь. Но даже в этом случае ты не можешь игнорировать возможность того, что он знает. Он тебя пометил. Неважно, где ты пытаешься спрятаться, оно тебя прикроет. Подумай об этом.


Я думаю.


—Я не могу тебе помочь. Не в этот раз. Если уж на то пошло, это ты должен помочь мне. Ты должен одолжить мне свою силу.


И если я откажусь, сказал я — импульсивно - я могу просто избавиться от тебя. Возможно, это мой шанс.


— Если ты хочешь смотреть на это с такой точки зрения, сказал он. Я не думаю, что ты хочешь.


Я указал, что ты ставишь свою жизнь на этот шанс.


— Все не так просто, заверил он меня. Ты все взвесь. Мы на одной стороне, Грейнджер. Теперь ты это знаешь. Ты знала некоторое время. Теперь мы друзья.


Он был прав, и я знал это. В тот момент, когда ему понадобится моя помощь, он ее получит. Если бы этого было недостаточно… что ж, мы, вероятно, оба были бы мертвы. Ничего не поделаешь — он заразил меня. На все сто процентов. Я всегда боялся закончить чем-то, что на самом деле не было мной, и вот я здесь. Наконец-то мы играли взаимозаменяемые роли. Грейнджер I и Грейнджер II. Что за двойное действие.


Ты никогда не остаешься наедине… с паразитом.


14


“Мисс Воган, ” сказал я намного позже, - вы умеете управлять звездолетом?”


“С места пилота?” - спросила она.


“Где же еще?”


“Нет”.


“Ты имеешь в виду ”нет"?" Я настаивал. “Ты действительно понятия не имеешь? Ты честно не можешь сказать мне определенно ”возможно"?"


Тон моего голоса был легкомысленным, но жестким. Она посмотрела на меня так, как будто я мог быть сумасшедшим. Она не привыкла к моей манере наблюдать за смертью. Она видела слишком много дорам HV, пропитанных благородством и истерией.


“Я не умею управлять кораблем”, - категорично заявила она.


“Что все это значит?” - спросил Сэм. Он был наполовину вне поля зрения внутри корпуса системы интеграции приводов. К этому времени у нас было светло и достаточно большой силы тяжести, чтобы удерживать ноги на полу. Постепенно Лебедь возвращался к жизни. Наши шансы увеличивались. Единственное, к чему мы не могли прикоснуться, это нервная сеть, которая на самом деле не входила ни в компетенцию Сэма, ни в мою. Но у меня были свои идеи о том, кто мог бы это исправить для нас. Однако необходимо было принять меры предосторожности.


“Ты чертовски хорошо знаешь, Сэм”, - сказал я. “Я собираюсь немного прокатиться и, возможно, просто не вернусь. Если это произойдет, вам придется пойти домой и рассказать историю самостоятельно. К сожалению, мисс Воган с нами, она может выполнить единственное задание, которое, предположительно, может оказаться полезным. Она может сидеть в колыбели и синхронизировать компьютерный повтор, который, возможно, — если Небеса на нашей стороне — вытащит вас из этого маслянистого супа обратно в приятный вакуум.… из которого, без сомнения, герои выстроятся в очередь, чтобы спасти вас.”


“У сестры Свон могла бы быть команда”, - сказал Сэм. “У нас есть корабль. Разве у нас не было бы больше шансов попытаться связаться с ней во второй раз? Если, как ты, кажется, склонен предполагать, ты этого не сделаешь. ”


“Нет”, - сказал я.


“Если ты мертв, “ сказала Мина, - вряд ли это твое решение”.


“Милая малышка, не так ли?” Сказал я. “Я капитан, и ты, черт возьми, будешь делать то, что тебе говорят, независимо от того, умру я после того, как расскажу тебе, или нет. Верно?”


Она не сказала ни слова. Сэм, отвернувшись, мог законно игнорировать меня.


“Хорошо, - сказал я, - мы сделаем это по логике. Если у меня не получится, что-то снаружи остановит меня. Если это остановило меня, то остановит и тебя. Это один счет. Если этого недостаточно, можешь добавить вот это: если это убьет меня, то, вероятно, это убило их несколько недель назад. Они были здесь намного дольше, чем мы, не забывай. Если я не вернусь, ты отправляешься домой. Ты пытаешься вернуться домой. Возможно, это такой же долгий шанс, как и любой другой, но это единственный трюк, который стоит попробовать. ХОРОШО?”


Появился Сэм. Его лицо было белым под жирными пятнами. Он был еще больше похож на длинную, тонкую белую тень, чем когда-либо. Он уже был призраком, пока был еще жив.


“Удвоит ли это твои шансы, если я отправлюсь с тобой на корабль-побратим?” - спросил он.


“Нет”, - сказал я совершенно определенно.


“Тогда, я думаю, единственное, что остается сделать, это пойти домой”, - сказал он. “Но мы заставим тебя долго ждать. Мы не хотим оставлять тебя здесь, не так ли?”


“Нет”, - сказал я снова, так же определенно, но другим голосом.


“Хорошо”, - сказал я. “Ты идешь со мной”. Последнее замечание, конечно, было адресовано девушке.


Я отвел ее в диспетчерскую, усадил в кресло и очень подробно объяснил, как включается компьютер и при каких условиях он должен включаться. За считанные минуты, без демонстрации или симуляции, я попытался объяснить ей, как управлять кораблем. Она, должно быть, слышала все это раньше — теоретически, — и я с тревогой осознавал, что то, что я рассказываю ей сейчас, будет так же бесполезно, как и тогда. Я знал, что она не сможет исполнить это так же хорошо, как у нее получалось.


Но когда все остальное терпит неудачу, надеяться не на что, кроме чудес, а даже чудесам нужна рука помощи. Я горячо надеялся, что все остальное не обречено на неудачу, но я был совершенно уверен, что не собираюсь играть в жмурки. Это было мое шоу, и оно должно было проходить по-моему, независимо от того, был я рядом, чтобы вести его, или нет. Конечно, это было несправедливо по отношению к Сэму или девушке, но когда это когда-нибудь было справедливо?


Она жалела, что не оказалась дома задолго до того, как я закончил с ней. Она не ожидала, что все будет так, как было. Если бы Титус Шарло был на борту, этого, вероятно, не было бы. На самом деле, она попала не в тот сценарий — в версии Шарло ей было бы больше по душе.


После урока элементарного пилотирования нам предстояло еще поработать на корабле. Я хотел, чтобы она была на пути к выздоровлению, прежде чем я отправлюсь за пассажирами. Не было никакого смысла возвращать их на место крушения. У меня было острое подозрение, что они будут не в том состоянии, чтобы пристегнуться и помочь нам разобраться во всем, хотя я прекрасно понимал, что некоторые из наших надежд должны были быть связаны именно с этим. Без Ника делАрко мы были на девять десятых мертвы. "Лебедь в капюшоне" был превосходным кораблем, чьи характеристики намного превосходили все, что было известно человечеству - или Хор-монсе. Она могла делать то, о чем не мог мечтать ни один другой корабль. Но за такое представление приходится платить определенную цену. Птица не была изящной, но она была чертовски сложной. Интеграция всех ее систем была настолько ужасно сложной, что мы с Сэмом, даже вместе взятые, не смогли выполнить всю работу по подбору присяжных. Нам нужен был кто—то со специальными знаниями - корабельный дизайнер, как Шарло, или кораблестроитель… как Ник делАрко.


Если бы он был мертв, или сошел с ума, или я не смог бы вернуть его сюда, то с таким же успехом за штурвалом могла быть не я, а Мина Воган. Кто бы это ни был, он летел бы вслепую и бессмысленно, без проводника, кроме Судьбы. С таким альбомом, как у меня, вряд ли можно ожидать, что я сильно верю в Судьбу.


В общем, ситуация была чертовски тяжелой. Я должен был играть героя, что бы там ни думал ветер, потому что я был слишком влип, чтобы не делать этого. Мне нужен был Ник делАрко. Абсурдность этого была довольно ироничной. Мысль о том, что мне может понадобиться Ник делАрко, никогда раньше не приходила мне в голову.


Я работал вдали от дома, не знаю, как долго. Сэм тоже работал, в основном отдельно. Мина Воган порхала взад-вперед, как мотылек, протягивая руку помощи то здесь, то там. Хотя слов ободрения не было. Она не была Флоренс Найтингейл. Думаю, я был благодарен за это. Ее суровость хорошо вписывалась в обстановку. Через некоторое время я наблюдал, как напряжение спадает с ее лица, сменяясь затравленным выражением, которое означало компромисс с неизбежным. Хотя я едва ли обменялся с ней полудюжиной слов, я знал, что происходит у нее на уме. Она была в полном отступлении, погружаясь в необходимость ситуации. Шаг за шагом она спускалась с возвышенности, откуда могла видеть возможности, которые лежали перед нами. Она перестала думать о том, что может произойти завтра или в ближайшие десять минут. Она позволила чему-то механическому взять верх над ее телом. Она сложила с себя всю ответственность за тот ужасный беспорядок, в котором мы оказались. В конце концов, она успокоилась. Ехала на пониженной передаче. Я наблюдал за происходящими с ней переменами с жутким интеллектуальным интересом. Я задавался вопросом, что означают такого рода изменения с точки зрения того, что было снаружи. Она стала уязвимой к этому или невосприимчивой к этому? Я не мог сказать. Возможно, со временем, но я надеялся, что до этого не дойдет.


Сэм не претерпел подобных изменений. У него было меньше естественного самоутверждения и меньше потребности терять его, но, помимо этого, он сохранил мужество и решимость пережить это. Когда мы снова встретились лицом к лицу во время короткой молчаливой трапезы, я внимательно наблюдал за ним и видел, что он все еще участвует. Он все еще думал.… он все еще мог видеть все ракурсы.


Я гордился Сэмом. Не знаю почему ... не было причин, по которым я должен был бы чем-то гордиться. Но я был доволен. Мне было жаль Мину. Тот факт, что она пыталась растереть меня не тем способом, был ни к месту.


Лично я был напуган до смерти. Я не мог спуститься со своей высокой вершины наблюдения за возможностями, потому что во многом именно мои действия должны были направить нас через них. Я застрял. В некотором смысле, моя реакция была больше похожа на реакцию Мины, чем Сэма. Я был скомпрометирован неизбежным. Если кто-то на борту "Лебедя в капюшоне" и был настоящим героем, то это должен был быть Сэм. Но он, конечно, был парнем, который всегда лелеял желание быть таковым наряду с острым пониманием причин, по которым он им не был. В Сэме был смысл. Я не уверен, что я его понимал. Я всегда хотел только тихой, одинокой жизни.


15


На мне был светлый костюм без защиты и шлем, непрозрачный, за исключением окуляра, с темным фильтром. Мера защиты, с помощью которой я пытался защититься от вторгающейся в разум силы, была в основном внутренней. Были две возможные стратегии, с помощью которых я мог попытаться защитить свой разум. Я мог попытаться усилить ее, чтобы противостоять натиску, или я мог попытаться скрыть ее, чтобы сбить с толку нападающего. Первая стратегия требовала усиления, вторая - разрушения. Я выбрал последнее. У меня было два оправдания этому выбору: первое, что у меня было сильное предубеждение против аугментации; второе, что я боялся своей собственной способности понимать больше, чем гипотетической способности инопланетного континуума. Со второй из этих причин ветер был в полном согласии. Он тоже предпочитал одурманивать свой разум, а не отдавать себя на милость его рефлексов.


Единственная проблема заключалась в том, что я не осмеливался накачать себя до краев галлюциногеном или психоделиком. Я хотел быть под кайфом, но не настолько, чтобы не делать то, что должен. Мне нужна была доля здравомыслия.


В конце концов, я выбрал метаболический антикатализатор, который замедлил бы меня и затруднил мышление, но который позволил бы мне мыслить логически. Тот же препарат уменьшил бы мою потребность в кислороде и мог бы внести жизненно важный вклад в потенциальный успех миссии и в этом отношении. Я не знал, как долго я там пробуду.


Чтобы перенестись сквозь эфир на другой корабль, я использовал стандартную торпеду — миниатюрный космический корабль с органами управления снаружи. Он не был способен развивать большую скорость, но я просто должен был рискнуть, чтобы он соответствовал моим потребностям. Я также взял ручной электромотор, чтобы побродить по Сестре Свон , если и когда я туда доберусь.


Я пару минут посидел на торпеде в воздушном шлюзе, наблюдая, как просачивается и разгорается свечение, ожидая, когда у машины вырастет ореол. Затем я вытолкнул себя наружу и, оглянувшись, увидел все прекрасное тело Лебедя, купающегося в облаке белого света, больше похожего на ангела, чем на птицу. Я был всего лишь крошечной звездочкой, искрой, выброшенной в разноцветную ночь яростным пламенем, чтобы плыть в дыму и танцевать в циркулирующем воздухе.


Я выбрал звезду, которая могла быть Сестрой Лебедя. Она действительно казалась очень далекой, хотя только мое воображение подпитывало мои суждения. Не было стандарта для сравнения. Я указал на нее, сосредоточив на ней свое внимание, пока на моем забрале собирался туман. Я старался не смотреть на цветной хаос — пытался не замечать отражения своих мыслей в небе, — но я не мог не знать, что они были там, и не знал угрозы, которую они представляли. Я сосредоточил как можно больше своего внимания на единственной крупинке Звездной пыли и попытался загипнотизировать себя ею.


Хотя действие препарата на мой организм было довольно стабильным, на мое чувство времени оно не повлияло. Обычно это было бы самым нежелательным побочным эффектом при использовании препарата, но в данный момент это могло оказаться полезным. Я чувствовал себя очень вялым, как будто мой разум плавал в патоке. Мне казалось, что в один момент я мог быть размером с гору, а в следующий - с муравья. Мое сознание качалось, как маятник. Я не мог разобрать, то ли я весил миллион тонн, то ли я был ничем, и миллион тонн давил на меня со всех сторон, втискивая в свернутую материю.


После первого взгляда я не оглянулся, но этот единственный взгляд мог занять минуты или часы. В инопланетном континууме я был оторван от времени окружающей среды, и из-за наркотика я был частично отделен от метаболического времени.


Цветной мир сомкнулся вокруг меня. Теперь это действительно был туннель с пятнышком света на одном конце и таким же пятнышком света на другом. Я двигался между двумя точками, но где я мог быть относительно любой из них, было непознаваемо и, возможно, не поддавалось ответу. Это не имело значения. Все, что имело значение во всей этой вселенной, были две точки света и куколки реальности, которые они окружали. Точка света, к которой я направлялся, не росла. Ничто не говорило мне о том, что я приближаюсь.


Я начал ощущать что-то вроде искривления пространства вокруг меня.


Я почувствовал, как в глубине моего разума медленно закружилось головокружение. Казалось, это было прямо под задним мозгом, в мосту или шишковидной железе. Это было похоже на вращающийся гироскоп. Неподвижный центр, вокруг которого вращалась вселенная. Ощущение поворота оказалось непреодолимым, и поток облаков начал описывать круговую траекторию по небу. Сам круг начал вращаться и превратился в земной шар. Земной шар начал вращаться ... и мой разум взбунтовался. Круг и глобус начали растягиваться и искажаться, стали ундулоидными и катеноидными и откинулись на манер бутылки Клейна, превратившись в узловатую поверхность ... и все же мой разум возмутился и отшатнулся. Я не мог напрячься, чтобы приспособиться к форме этого чуждого пространства. Мутные цвета не могли выдать моих глаз, которые оставались сосредоточенными на звезде.


Далекая тошнота омыла берега моего существа. Я не мог опустить позвоночник, чтобы справиться с болезнью. Мой кишечник был за много миль отсюда, погребенный глубоко в веществе с текстурой инертного камня. Ни малейшая дрожь не могла нарушить мою концентрацию. Я осознавал беспокойство, но наркотик делал меня почти неуязвимым.


— Оно приближается, сказал ветер.


Его бездушный голос был медленным и тяжеловесным. Казалось, он перекатывается внутри моего черепа, звучный и лишенный эха.


— Это как ветер, сказал он. Ветер проникает в мое существо. Проходит сквозь меня и надо мной. Тянет меня.


Я почувствовал это. Я почувствовал, что моя власть над вечностью начинает таять. Его слова были влажными, они провисали, растекались и теряли свою связность. Мир рушился.


Борись с этим, я сказал.


Я требовал сопротивления от себя не меньше, чем от ветра. Я чувствовал, как мои слова распадаются на шипящие фонемы, каждая из которых растворяется, как сахар в серной кислоте. Я чувствовал, что на меня напали.


Я плыл по течению в калейдоскопе, и постоянно меняющиеся узоры пытались поглотить и включить меня. Я думал, что цвета отражают влияние моего собственного разума на вид неба.… теперь я увидел, что вполне могло быть наоборот, что меняющееся качество неба будоражило мои мысли и мое существо, растягиваясь, пытаясь разорвать и расщепить, волнуя и беспокоя.


Радужность, которая окружала меня, пыталась проникнуть в меня. Я предвидел, как поверхность моего разума разрывается, покрывается бороздами, трескается, как подсыхающая грязь. Я чувствовал, что меня тянет к этому возможному будущему, заставляют принять его. Я сопротивлялся.


Я чувствовал, как многоцветная дикая природа просачивается в трещины моего сознания, всасывается в слои моего организованного существа, протягивая серебристые нити в неожиданные щели, усиливая свою хватку, увеличивая свое влияние. Я почувствовал, как щупальца пронзают и ищут, как мокрые белые черви, мясистые, мягкие, холодные и эластичные, проникают в глубины моего сна наяву.


Я почувствовал бездонные глубины подо мной, рядом со мной… Когти-пропасти тянутся к моему сердцу со всех сторон. Бездны наполнились светом и красками, и это затопляло меня ... растворяя меня ....


Из непостоянного будущего я пытался сбежать в жесткое прошлое, обратить вторжение вспять и броситься прочь от него. Но я был зажат между гигантским мельничным колесом альтернативности.


Украшенный лимб, через который я нырнул, переплел фрагменты моего разума. Это разрывало меня на части.


Но очень медленно. Я почувствовал свою благословенную тяжесть, свою абсолютную неподвижность. Момент, в который я был пойман в ловушку, взорвался и растянулся. Хаос напрягался напрасно. Меня пригласили в мир пришельцев, но я отказался. Меня нельзя было втянуть. Я выигрывал битву. Я сопротивлялся изо всех сил, которые у меня были. Самопознание, уверенность в себе, любовь к себе. Я собрал себя в то, что знал, и удержал это. Я не мог освободиться от внематочной силы, но я мог противостоять ей. Я мог бы уравновесить это. Его энергии хлынули в сенсорные ножницы моего существа, но я схватил и сдержал их. Они не могли и не захотели разорвать мою душу.


Дрожащий гул пронизывал мои чувства, и я знал, что ветер пытался придать форму словам, которые отказывались обретать форму. Мне приходилось ловить звуки и выжимать из них смысл.


—Помоги мне, говорил он, помоги мне… Бой, который я выигрывал, он проигрывал.


У него не было моей силы самосохранения. У него не было моего уровня самосознания. Он был созданием из множества "я". Он сражался всем, что мог позаимствовать у меня, но этого могло быть недостаточно. Ничто, кроме полного слияния, не могло дать ему ресурсов, которые были у меня. И это было за пределами его возможностей. Он был факультативным паразитом. Моя смерть была не его виной… он мог перейти к другому хозяину. Ценой, которую он заплатил за это бессмертие, была разница между уровнем интеграции, который у него был, и уровнем, который ему был нужен.


— Помоги мне, - сказал он, плача от боли.


Я пытался. Я пытался включить его в свою собственную стену защиты. Но это было невозможно. Не было никакого способа. Я не мог принять его в себя. Я не мог включить его в свою концепцию "Я". Для меня он был инопланетянином. Он всегда был таким, я не мог думать о нем иначе. При всей воле мира я не мог ему помочь. Я не могу, сказал я. Мой голос был подобен грому. Он закричал.


—Пожалуйста!


Слово гремело, растягивалось, тонуло. / не могу.


Впервые я почувствовал его внутри своего черепа. Как крысу, шныряющую в закоулках моего подсознания. Что-то таилось внутри меня. Что-то.… Я не мог удержаться от мысли, что это зло.… зло. Я почувствовала, как его давление ослабевает в моем сознании, сила, которая скользила и смещалась, как змея. Не надо!


Он снова закричал.


—Помогите мне!


Это был скулеж, резкий, разрывающий внутренние уши, которыми я слушал.


Но выхода не было. Я просто не могла, слова сами собой вырывались из меня. Тихие слова, падающие каскадом, разбивающиеся. Водопад мыслей, неумело озвученных, бессвязных. Словесная пена. Я пытался объяснить. Я пытался оправдаться. Слова просто вырвались наружу, искаженные и умирающие. Я не могла сказать ему. Я даже не могла сказать ему, что мне жаль.


Но он все еще кричал. Он все еще испытывал агонию, все еще пылал страхом. Но его слова были искренними. Его существо было целостным. До меня дошло, что он был сильнее, чем думал.


Он выживал. Это не сломило его. Сила его потребности жить, сила его призыва о помощи.


Он не умирал.


Я кричала на него, швыряла слова в бурлящую пропасть, пытаясь заставить его понять. Мы были слишком далеко друг от друга. Мы не могли общаться. Иридианская бесконечность, кипящая в моем мозгу, разделила нас и не позволила нам соприкоснуться.


И…


... Я падал в звезду ... падал в зияющую пасть космического огня. На мгновение мне показалось, что я сгораю, Но потом я понял, что звезда имела форму гигантской птицы с распростертыми крыльями и вытянутой шеей. Пылающая, как феникс.…


... Хотя это был лебедь.


16


Меня снова поглотило белое сияние. Торпеда, управляемая почти подсознательно, перенесла меня в брюхо Сестры-Лебеди. Я на мгновение заглушил двигатель, чтобы сбросить скорость, но был слишком медлителен, чтобы остановить удар носа ракеты о металлическую поверхность. Удар выбил меня из седла машины, и на мгновение настоящее головокружение затмило инопланетного захватчика в моем сознании. Цветной хаос был смыт, выщелочен из моей души.


Я снова начал видеть, хотя из-за ослепительного сияния было трудно различить очертания. Однако, когда я прояснил все это в своей голове, я почувствовал внезапное сокрушительное ощущение трагедии.


Меня действительно перенесли внутрь моего корабля. Взрывом разнесло всю заднюю часть, и я оказался в разрушенной пещере грузового отсека. Когда Ева сбросила флюс, проходя через объектив, одна из пушек была затоплена и взорвана. Куски машинного отделения были выброшены и заделаны в стены отсека, а то, что осталось, было просто мусором, торчащим из отверстия в хвостовой части, похожего на цветок-колокольчик.


Я выпустил торпеду в свободное плавание, и она еще дважды ударилась о стенку отсека, но только мягко.


Я заглянул через щель в переборке в разгромленное машинное отделение. По иронии судьбы… ужасающе… очертания тела Ротгара были четкими, словно вырезанными из серебристого света. Поток затопил его и застыл вокруг толстой оболочкой, сжигая его плоть до хрустящей корочки, но сохраняя его прежний облик на всю вечность.


Вечность? Внезапно я перестал быть в этом уверен.


Мои мысли немного вернулись к моменту, когда торпеда ударилась о металлическую поверхность ... и двум небольшим ударам после этого. Стена поддалась еще до удара.


Я был медлительным. В моем организме витал наркотик, делающий меня медлительным. Было трудно увидеть проблему, встретиться с ней лицом к лицу, начать оценивать ее. Я был размером с гору и таким же неуклюжим, в то время как волна отчаяния медленно захлестывала мою душу.


В конце концов, я смог протянуть руку и коснуться изображения Ротгара, сохраненного потоком и омытого серебряным светом.


Он рассыпался. Он был мягким, изъеденным коррозией. Сила, которая вторглась в мой разум, вторглась и в существо Сестры Лебедь. Я вспомнил, что сказал ветер. Давление было как физическим, так и ментальным. Сама материя была чужда этому континууму.


Сестра Лебедь была поглощена. И если Сестра Лебедь была поглощена… то и Лебедь в капюшоне тоже. Я тоже. Мой скафандр съедали, очень медленно.


Я пробрался к передней стенке грузового отсека, где сияние сияло так же ярко. Там был люк, который следовало закрыть .... Его не было.


Он был застегнут и порван. Между краем люка и стеной, где он должен был быть, была трещина. Я приложил глаз к щели и увидел серебристый свет в коридоре корабля, мягко проникающий в каждый дюйм стены.


Я отошел от люка. Я не хотел его открывать. Я не хотел идти дальше. Я протянул руку, чтобы коснуться металла, и почувствовал, как он поддается.


Я плыл свободно, реакция на мое движение подтолкнула меня вверх, в пустой объем залива. Я медленно поворачивался вокруг вертикальной оси, приближаясь к устью ада, через которое я пришел.


И я увидел в обрамлении этого рта существо из чистого белого света… существо с размахивающими конечностями, которое вращалось против часовой стрелки и приближалось ко мне ....


Я крепко сжимал электрошокер в правой руке. Я брызнул всего два раза, на самой низкой настройке, чтобы передвигаться по заливу. Теперь каждый инстинкт кричал внутри меня, говоря мне поднять пистолет, открыть регулятор мощности и уничтожить эту сияющую штуку. Отдача могла бы пробить меня сквозь рушащуюся стену позади меня, но мои инстинктивные страхи не собирались обращать внимания на подобную мелочь.


Я мог бы выстрелить в то, что увидел на мгновение, как чудовище из белого огня. Кинжал шока, пронзивший меня, мог бы заставить мой палец на спусковом крючке содрогнуться. Но я никогда не был из тех, кто доверяет лучу пистолета свою веру и удачу. Мне никогда не нравилось стрелять. Я остановил себя, контролируя жесточайшие из своих рефлексов.


Только позже я осознал правду. Существо из белого огня было человеком в скафандре. Это был… это должен был быть… Ник делАрко.


Живой.


Он медленно плыл ко мне. Мы столкнулись с мягким ударом. На нем был такой же козырек с фильтром, как у меня, и я совсем не мог разглядеть его лица из-за яркого света и темного пластика. Я пытался что-то сказать, пока наши шлемы соприкасались, но момент быстро прошел.


Он был неуклюжим. Я знал, что он не привык к невесомости, и подозревал, что он боялся глубокого космоса. Когда нам пришлось пересечь границу между кораблями в системе Лейцифера, он проявил признаки паники. Я вспомнил также кратер, в котором находилась Потерянная звезда , где я бросил его в метаморфических джунглях. Тогда он был напуган — окаменел. Я имел некоторое представление об усилиях и мужестве, которые, должно быть, потребовались, чтобы заставить его выйти на обшивку потерпевшего крушение корабля, отданного на милость цветного хаоса.


Почему?


Мне пришлось схватиться с ним, чтобы попытаться стабилизировать нас в грузовом отсеке, но он не знал, что требуется, и мы продолжали плавать, вращаясь и натыкаясь на стены. Я горячо надеялся, что не порежу какие-нибудь зазубренные края. Теоретически костюм не должен порваться, но может быть не одна причина, по которой никто никогда не относит его обратно в магазин, чтобы пожаловаться.


Наконец, я успокоил его и сдвинул шлемы вместе.


“Не туда”, - услышал я его карканье. “Вокруг… воздушный шлюз ... воздух впереди… теряю его… утечка… пришел предупредить тебя”.


Он был в какой-то агонии. Боль, или страх, или просто наследие лишений.


Я собрал ее по кусочкам в своей голове. У Сестры Лебедя взорвалась задняя часть, и одна из воздушных ловушек в корпусе корабля плотно закрылась, отрезав переднюю часть корабля как блок жизнеобеспечения. Со временем началась коррозия, и начал страдать воздушный уплотнитель. Если бы я попытался подняться в брюхо корабля через люк грузового отсека, я бы добрался до уплотнения и обнаружил, что мой путь заблокирован. Я бы не смог открыть люк, что бы я ни делал, но один рывок или пара нажатий, при том, что металл отслаивался и крошился, могли усугубить утечку ... возможно, смертельную. Ник и Ева — если бы они оба были живы — не могли бы многого добиться от grim reaper. Их запас выживания на всем протяжении пути, должно быть, был чертовски мал. Казалось, что я прибыл в одиннадцатом часу. Ник, должно быть, уловил вибрацию, когда торпеда ударилась о переборку — он вряд ли мог этого не заметить. Он, должно быть, догадался, что это было, и вышел, чтобы найти меня.


“Все в порядке, Ник”, - сказала я. Мой голос был хриплым и невнятным. “Успокойся”, - добавила я.


Вместе, с определенной долей сотрудничества, нам удалось выбраться на обшивку корабля и тяжело пробраться к шлюзу. Только когда я действительно оказался в замке, я понял, насколько война в моей голове подорвала мои силы, и насколько слабым был Ник делАрко. В шлюзе было поле перегрузки, и в тот момент, когда мы попали в него, мы обвисли, как пара мешков с картошкой. Я едва мог пошевелить рукой, чтобы наполнить шлюз воздухом, и мне нужна была каждая секунда передышки, которую он мне давал, чтобы прийти в себя настолько, чтобы повернуть штурвал, который доставил бы нас на корабль.


Когда давление наконец выровнялось и герметизация была разорвана, я был почти готов потерять сознание. Наркотик, который циркулировал в моем теле все время, пока я был снаружи, и помогал мне выжить, теперь, казалось, начал действовать, вызывая тошноту и головокружение. Я был на грани краха, как духовного, так и физического.


Я почувствовал, что расплакался. В моей голове была тошнота, которую я почему-то не мог сдержать. Мне удалось закрыть за собой внутренний люк шлюза, положив двойной лист четырехдюймовой стали между нашими слабыми "я" и призматическим адом снаружи. Я начал снимать шлем. Ник уже снял свое. Он выглядел так, словно умер шесть недель назад. Его лицо было бледно-серым, волосы растрепались, глаза были большими и вытаращенными, как будто он был во власти сильной лихорадки.


Я погрузился в черную тишину, но мне не позволили оставаться там. Секунды спустя… Думаю, это было всего лишь секунды спустя… Я почувствовал, как кто-то ударил меня по лицу. Мне пришлось вынырнуть из глубин.


Ник снял с меня шлем и стоял на коленях в коридоре, его тело наполовину опиралось на стену, моя голова лежала у него на коленях, он бил меня по лицу. “Прекрати”, - сказала я


“Времени нет”, - сказал он мне. Его голос был тонким и высоким. В горле пересохло.


“Стим-шот”, - сказал я. “В рубке управления”.


Он понял сообщение. Он помог мне встать. Я не уверен, нес ли он меня или мы поддерживали друг друга. Каким-то образом мы добрались до диспетчерской. Я был безмерно благодарен за боковое поле гравитации в корпусе корабля. Если бы она была вертикальной, я думаю, у нас бы ничего не получилось, Мы могли бы застрять у подножия лестницы навсегда.


С моими венами, полными бодрости, и кишечником, полным антитошноты, я почувствовал себя на сто процентов лучше и был готов встретиться лицом к лицу с миром. Это было строго заемное время, но я больше нигде не мог его взять, кроме как в долг под высокие проценты, а условия выбирать не приходится. Ник выглядел не в той форме, чтобы выдерживать слишком много искусственной стимуляции, поэтому я дал ему скромную дозу жидкой моральной поддержки и надеялся, что это поможет ему справиться.


“Я не думаю, что от меня что-то осталось”, - пробормотала я.


“На мгновение я подумал, что ты умираешь”, - сказал он.


“Ты был не единственным”.


Я сел и огляделся. Комната управления была тускло освещена. Воздух был слегка перегретым, и я чувствовал, что это уже не идеальная смесь. Сестра Лебедь напрягала все свои ресурсы. Мы с Ником оба лежали на полу, поддерживаемые кушетками для разгона. Я попыталась подтянуться, но не смогла. Чего-то не хватало, но в данный момент я не мог понять, чего именно.


“Не двигайся”, - посоветовал Ник.


“Времени нет”, - сказал я.


“Время на исходе, - согласился он, “ но отдохни. Минуты”.


Внезапно я вспомнил о ветре. Я не мог чувствовать ветер. Он не был мертв — я был уверен в этом — но я не мог чувствовать его. Я не осознавал его присутствия. Он был ранен.


Эй? Спросила я, пытаясь добиться ответа. Ответа не последовало. Впервые он не ответил. Я внезапно почувствовала себя одинокой, внезапно отрезанной. Но я была уверена, что он не умер.


Ник улыбался. Он смотрел на меня большими глазами-букашками, смотревшими с ввалившегося лица, и он сиял, как ребенок с леденцом на палочке. Я мог видеть, как внутри него поднимается все ликование и явное чувство победы. Оно вырывалось из него в этой широкой улыбке.


“Тебе когда-нибудь приходило в голову, ” прошептал я, стараясь говорить дружелюбно, - насколько ты чертовски бесполезен?”


Он подумал, что я не это имела в виду. Возможно, я и не имела. Ухмылка осталась, и я не могла не улыбнуться в ответ, совсем чуть-чуть.


“Я думал, ты придешь”, - сказал он.


“Ты предполагаешь чертовски много, “ сказал я, - на основе короткой, слабой дружбы. Чертовски много”.


“Это было в карточках”, - сказал он.


“Какой-то ублюдок сдает нечестной колодой”, - сказал я ему. “Неужели ты рассчитываешь провести остаток своей жизни, сидя на своем жирном заду посреди больничного пространства и ожидая, когда я приду и вытащу тебя?”


“Такие вещи случаются”, - сказал он. Улыбка исчезла. В том, что я сказал, была некоторая язвительность.


“Чертовски часто, “ сказал я, - И всегда для нас”.


“Дважды”, - сказал он.


“Слишком часто, черт возьми”, - повторил я.


“Как долго ты был там?” он спросил.


“Я не знаю”.


“Ты это почувствовал?”


“Почувствовал это? Чувак, ты понятия не имеешь”.


“Это проникает в тебя”, - сказал он. “Это проникает в тебя, и ты не можешь это вытащить. Там, снаружи, хуже?”


“Намного хуже”, - подтвердил я.


“Но ты сделал это”.


“На полпути”.


Он кивнул. “Я приготовил сани”, - сказал он. “Я знал, что ты придешь. Время в моих руках. Я приготовил сани, чтобы отвезти ее”.


Я вспомнил, чего тогда не хватало.


“Где она?” Спросила я, мой голос внезапно стал резким. Я почувствовала, что готова встать. Действие наркотиков прекратилось. Я почти вернулась в человеческий облик.


“Вон там”, - сказал он, указывая на колыбель. Я не проследила за направлением его пальца. Я смотрела ему в лицо. В его глазах была холодная напряженность, которая мне не понравилась. Его челюсть была крепко сжата. Какими бы разбавленными ни были мои чувства, они снова всколыхнулись.


“Она не умерла”, - сказал он, неправильно истолковав выражение моего лица.


“Сильно ушибся?” Я спросил.


Он слегка кивнул, затем, казалось, передумал и сделал вид, что качает головой.


“Она ранена”, - сказал он. “В голову. Внутри. Когда мы проходили мимо.… она пыталась.… Я клянусь, она сделала все, что могла.… вы уже видели взорванную пушку. Камера треснула. Ты все это видел.… ты знаешь лучше меня ... но она сделала все, что могла. Внутри капюшона ... что-то произошло. Она жива, но... ”


Я понял. Интуитивно я мог следить за аргументацией. Я знал, что произошло. Она жила на корабле. Тело корабля принадлежало ей. Когда взорвалась пушка, взорвалась часть ее самой. Когда пошел поток, кровоточило ее тело. Она была прямо внутри Ротгара, когда поток поджарил его, прямо внутри Сестры Свон, когда она умерла ....


“В коме”, - говорил Ник, - “может быть, в кататонии. Я не знаю. Я не решаюсь поднять ее из колыбели. Я подключил ее к внутривенному введению. Но она не просыпается. Я думаю,… когда корабль ушел ... она просто ушла с ним ”.


“Я знаю”, - сказал я.


“Когда мы вернем ее, - сказал он, ” все будет в порядке. Если кто-то и может ей помочь, так это Шарло”.


Мне захотелось рассмеяться, но я не мог позволить горечи выплеснуться наружу вот так. На данный момент мне нужно было успокоиться.


“Не ставь на это”, - тихо сказал я. “Не считай моих цыплят. В правилах нет ничего, что говорит о том, что книги должны уравновешиваться в конце. Это не фильмы. Между этим местом и домом много "если". Вот оно, видишь ли, друг. Это то, что я всегда пытался вбить в твой тупой череп. Люди умирают. Людям причиняют боль. Ты знал счет до того, как начал, и не хотел в это верить. Ты всегда знал шансы, и сейчас бесполезно пытаться их обойти. Всегда может найтись какой-нибудь идиот, который придет и вытащит тебя, пока есть такие идиоты, как я. Но ни у кого нет данного Богом права на победу, Ник. Не на каждую проблему есть ответ. Ты не можешь просто наметить следующее чудо и ждать его. Так не работает. Если кто-то и может ей помочь, так это Шарло. Конечно, Ник, конечно. Хочешь , я скажу тебе, каким дураком нужно быть, чтобы думать, что это ответ?”


“Нет”, - сказал он.


Я встал и обошел вокруг колыбели, чтобы заглянуть в нее. Свет падал сзади, поэтому колыбель была в тени. Лицо Евы выглядело безмятежно-каменно спокойным. Она не выглядела мертвой, но была более неподвижной, чем во сне. Ее лицо было теплым ... она меньше походила на привидение, чем Ник. Но в нем чувствовалась твердость — структура костей, казалось, была вырезана из камня.


Я протянул руку и коснулся кончиками пальцев ее лба. Я почувствовал слабый пульс сбоку. Она была настоящей, хотя едва ли выглядела таковой, укрытая тенью.


Мой разум скользнул назад во времени, быстро перелистывая страницы моего прошлого. Я оказался в тот момент, когда вытаскивал тело ее брата из-под обломков Джавелина. Не лица связывали эти моменты — Лэпторн потерял лицо в аварии, и от него не осталось ничего, что не было бы разбито. Дело было не в лицах, а в чувствах. Призрак памяти Лэпторна покинул Еву в тот момент, точно так же, как жизнь покинула Лэпторна из его тела. В моих глазах Ева стала Евой. Больше никем.


Я никогда не любила Майкла Лэпторна. Он мне даже никогда особо не нравился. Он существовал для меня и как часть меня, в моих глазах. Он никогда не был личностью. Он был как корабль — инструмент, рычаг. Рука или кость. Не настоящий, сам по себе. Я превратил Еву в реликвию — кость руки, обугленный кончик кости. Где-то на планете, название которой я не могу вспомнить, Лэпторн потерял руку. Теперь инопланетянин носил ее как талисман. Я носил остальную часть Лэпторна точно так же, как инопланетянин носил эту руку. Я никогда не мог отделить Еву от памяти о ее брате. До сих пор нет. Я впервые узнал Еву. Ник наблюдал за мной. Он ничего не говорил.


—Грейнджер. Послушай.


Тонкий шепот, идущий из глубины души. Оставь меня в покое, сказал я. Я почувствовал легкий прилив стыда после того, как сказал это. Это был чистый рефлекс. Я не это имел в виду. Но было так много вещей, о которых нужно было подумать, и они продолжали накапливаться.


Дай мне время, сказал я ему.


— Сколько у нас есть? спросил он. Я почувствовал его настойчивость.


“Мы должны двигаться”, - сказал Ник. “Корабль".… он долго не выдержит. Мы должны убираться. Мы должны вернуться”.


Я снова обратила на него свое внимание.


“Ты знаешь, на что это похоже снаружи?” Я спросил.


“Цвета — проникают в твой разум”.


“Вот и все”, - сказал я. “Когда мы выйдем, это набросится на тебя. Ты должен сопротивляться этому. Думаешь, ты сможешь это сделать?”


“А какой у меня есть выбор?”


“Лебедь в капюшоне тоже ранена”, - сказал я ему. “Большинство ее сенсоров отключены или находятся на пределе. Нервная сеть получила удар. Моя команда пытается все это починить, но они не могут зайти так далеко. Корабль находится за пределами их опыта. Они никогда раньше не видели ничего подобного. ”


Ник выглядел слегка озадаченным.


“Джонни?” он сказал. Я покачала головой.


“Не с нами”, - сказал я ему. Я не стал объяснять. “Что я хочу знать, - продолжил я, - так это сможешь ли ты починить нас, чтобы мы могли летать?”


Он широко развел ладони. “Все, что можно сделать”, - сказал он. “Я могу это сделать”.


“Достаточно справедливо”, - сказал я. “Это положит конец твоей бесполезности. На этот раз”.


“Большое спасибо”, - сказал он.


“Не принимай это близко к сердцу”, - сказал я. “Я злой только потому, что мне больно”.


“Все в порядке”, - сказал он.


“Эти сани, о которых ты упоминал”, - продолжил я. “Что это? В них поместимся мы трое?” Он кивнул. “Ну что ж”, - сказал я. “Больше ничего не нужно, не так ли? Пойдем ...“


Он покачал головой. “Тебе нужен отдых”, - сказал он. “И нам обоим нужно нечто большее, чем то, что плавает у нас внутри, чтобы помочь нам преодолеть это”.


Он был прав. Если бы мы попытались вернуться сейчас, я бы сунул свою шею в петлю. Нельзя двигаться вечно. Иногда приходится останавливаться. Но было ли у нас вообще время притормозить?


“Сколько времени у нас в запасе?” Я спросил его.


“Хватит”, - сказал он. У меня было неприятное подозрение, что он снова воспользовался надеждой, доверившись симметрии событий и знанию того, что кавалерия США всегда атакует в последнюю минуту, независимо от того, насколько отчаянно обстоят дела. Но я должен был принять то, что он сказал.


“Давай поедим”, - сказал он.


Это была хорошая идея. Я не был голоден, но это дало бы нам обоим пищу для размышлений. Нам нужно было чем-то занять наши умы.


Я пошел с ним на камбуз. Пока мы готовили вещи, я наблюдал за ним, тайно, но внимательно. Он держался хорошо. Он был бледен, неопрятен и устал, но все еще действовал и сохранял равновесие. Я задавался вопросом, насколько сильно ему причинила боль авария, и сколько пожирающая разум сила снаружи смогла сделать с ним через стены корабля. Я пришел к выводу, что с ним все в порядке. Он зашел так далеко, что мог бы выдержать еще немного.


Я взял тайм-аут, чтобы вернуться к ветру.


Ты в порядке, спросил я его.


— Нет, я не такой, - ответил он.


Насколько все плохо?


—Не могу сказать. Нет стандарта для измерения.


Мне жаль.


—Я тоже .


Не волнуйся, сказал я ему. Мы сделали это однажды. Мы можем сделать это снова. На этот раз ты знаешь, что это возможно. Ты можешь принять это и победить. Это не может убить тебя.


— Он сказал мне, что все не так просто.


Этого никогда не бывает, заверила я его. Ты просто должен притвориться.


— Ты не понимаешь, - сказал он.


Нет, признался я.


— Не думаю, что я пройду через это, - сказал он. - Думаю, я умру.


Я пытался, я сказал. Я действительно пытался. Но я не могу тебе помочь. Просто нет способа.


—Я знаю, - сказал он. Мы должны бороться самостоятельно. Это единственный шанс, который у тебя есть. Ты можешь пройти. Я не могу.


У тебя есть все, что есть у меня, я указал. У тебя есть талант и ноу-хау, чтобы им воспользоваться. Ты справишься.


— Ты должна мне поверить, он настаивал,


Почему?


—Я хочу, чтобы ты выслушал меня. Я хочу, чтобы ты взял то, что


Я должен дать тебе.


Я почувствовал подвох. Все мои старые страхи вернулись сомкнутыми рядами. Все мои старые, никогда не умирающие предрассудки всколыхнулись во мне.


Никакого слияния, я сказал. Прости, но я не собираюсь сливать свой разум с твоим. Не имеет значения, верю я тебе или нет. Ты знаешь, я не могу и не хочу этого принимать.


— Дело не в этом, - сказал он. Так не получится. Мы оба были бы уничтожены, если бы попробовали подобный трюк. Растворение в тебе не сделало бы меня в безопасности — это просто сделало бы тебя уязвимой. Это не то, чего я хочу. Ты можешь мне поверить, Грейнджер, когда я говорю, что самое важное для меня сейчас - это то, чтобы ты выбралась из этого живой и невредимой? Ты можешь это принять?


Возможно, сказал я. Я понимаю, как это могло быть.


— Так и есть, - сказал он. Я думаю, что умру, но ты сможешь выкарабкаться. Ты много значишь для меня. Грейнджер… Наверное, это звучит нелепо. Я знаю, ты никогда не хотел меня, всегда хотел избавиться от меня, всегда обижался на меня, возможно, ненавидел. Но я не просто паразит, а ты не просто средство передвижения. Ты можешь принять это?


Переходи к делу, я сказал.


— Ты мог бы добиться своего, сказал он. Это требует двойной сделки, но ты мог бы добиться своего. До сих пор я не думал, что это возможно. Но ты мог бы выбраться отсюда без меня. Я просто хочу, чтобы ты оказал мне услугу.


Что?


—Помни меня.


Я буду, сказал я ему. Поверь мне, я буду помнить тебя всю свою жизнь.


Но он имел в виду не это, и я это знала. Он имел в виду гораздо больше. Он хотел оставить мне что-нибудь на память о себе.


— Я хочу, чтобы ты узнал обо мне, - сказал он. Вот и все. Я просто хочу, чтобы ты знал, кто и что я. Я хочу, чтобы ты понял. Я не хочу забрасывать свои воспоминания, свои знания или даже свои таланты в твой мозг, как кучу угля. В любом случае, на данном этапе это слишком опасно. Я не хочу, чтобы ты принимал в себя что-то от меня. Но я хочу, чтобы ты знал. Я хочу сказать тебе. Обо мне. Все то, что ты никогда не хотел слышать. Все то, что, как ты думал, могло бы превратить меня в живое существо, а не в голос в твоем черепе. Я только хочу, чтобы ты знал, кто я. Вот и все.


Ты чертовски хорошо знаешь, что, если ты заговоришь, у меня не будет другого выбора, кроме как слушать, сказал я ему.


— У тебя есть выбор, - сказал он. Я предоставляю тебе выбор. Чего бы это стоило без выбора? Ты знаешь, о чем я тебя спрашиваю, Грейнджер. Я прошу тебя не дать мне умереть безликим. Не заставляй меня умереть никем, пустым голосом в твоей голове, как болезнь или какое-то безумие. Просто позволь мне быть тем, кто я есть, вот и все.


Я не знал, что делать. Казалось, я не был в курсе того, как развивались события. Я мог понять, чего он хотел, почти. Он хотел, чтобы я признался, что он его друг. Он не хотел умирать, в то время как единственный человек, знавший о его существовании, ненавидел его, как яд. Я думаю, в этом есть смысл.


Но я не хотел знать. Я никогда не знал. Я действительно обижался на него. Я действительно ненавидел его. Это простые факты.


Мы с Ником закончили есть. Он выжидающе посмотрел на меня.


“Я хочу прилечь”, - сказал я. “Всего на несколько минут. Со мной все будет в порядке. Нужно только подготовиться. Ты устанавливаешь салазки для катапультирования. Я помогу тебе с Евой, если ты сможешь надеть на нее костюм. ХОРОШО?”


Он кивнул. Я вернулся в рубку управления и лег на одну из кушеток. Я даже не взглянул в сторону люльки. Я закрыл глаза.


Я чувствовал что-то вроде тонкой вуали, заволакивающей мои мысли. Даже здесь — даже в утробе реальности — мы не были полностью свободны. Все еще существовало чуждое существование, все еще какая-то сила рыскала в моем сознании. Она пыталась разъесть меня, как разъела корабль, пытаясь поглотить меня в образе существования, для которого я никогда не был рожден. Он был очень слабым, его прикосновение было легким, как паутинка, но, тем не менее, я осознавал огромную силу, стоящую за этим прикосновением. Я все еще осознавал, что я невероятно крошечная частица, каким-то образом потерянная из моего собственного космоса, ничтожная в другом.


Я знал, каким ужасно одиноким я мог бы быть, если бы не призраки из плоти, которые были моими собратьями-частицами.


И их голоса ....


Продолжай, сказал я своему внутреннему голосу. Я слушаю.


17


—У меня нет имени. Одного из моих ведущих звали Селтис, другого Гир, но эти имена были не более моими, чем ваши. Я мог бы назвать себя, если бы познакомился с человечеством раньше, но среди галлацеллийцев имена не так важны, а в мире, где началась моя жизнь, не было такого понятия, как имя. В этом никогда не было необходимости. Такие, как я, не встречаются лицом к лицу с отдельными лицами, которые нужно идентифицировать. У нас нет формы, нет формы, которую можно было бы обозначить. Мы живем внутри. То, что у нас есть, и то, кто мы есть, мы разделяем. Мы не изолируем себя от всего, что нас окружает. Мы там, где мы есть, настолько, насколько мы те, кто и что мы есть. Мы не воспринимаем себя как вещи, которые нужно отличать от других вещей, называя их. С тобой, я знаю, все немного по-другому. Но я пришел к тебе на ветру, и ты все еще думаешь обо мне как о ветре, который говорил, а не как о существе, которое было всего лишь частью ветра.


—Я образец. Вот и все. В некотором смысле, нет ни одного существа, которое было бы чем-то большим, чем образец, но большинство вещей - это кристаллизованные, фиксированные образцы. Я вездесущ. Мой рисунок не уникален. Ты — образец чего-то из чего-то - электрических импульсов в материальной матрице. Я образец в чем-то, образец путешествия. На одном этапе я могу быть молекулами газа. При вдыхании газа паттерн может поражать молекулы в крови, электрические импульсы в мозге. Когда мой узор является имитацией в инертной материи, я сам инертен. Когда это имитация в мыслящей системе, я думаю. Перенос моего узора с одного носителя на другой невозможно контролировать сознательно. Естественный тропизм всегда переносит меня в самую полезную и изощренную среду, и как только я превращаюсь из состояния покоя в самосознание, единственным выходом из матрицы становится смерть… смерть носителя. Когда шаблон хозяина разрушается, у мимика нет иного выхода, кроме как быть перекодированным. В материю, в жидкость или газ. В конечном итоге происходит повторное заражение.


—Ты был потерпевшим кораблекрушение в мире, который ты назвал Могилой Лэпторна. Я был потерпевшим кораблекрушение не один, а дважды. Мой хозяин застрял в том мире. Когда он умер, я снова оказался в затруднительном положении.… В конце концов, я стал облаком — шепотом, разносящимся по ветру. Возможно, я исследовал каждый дюйм этой мрачной скалы десять или тысячу раз. Я не могу знать наверняка. Изначально я мог стать семенем в черепе Галлацеллана - надеюсь, ожидающим, когда его сожрут. Я мог бы на короткое время проникнуть в организацию бактерии или простейшего. Видишь ли, возможно, ты начинаешь понимать, как мало я могу знать самого себя.


—Я существо своего рода. Не твоего вида, я знаю. Ты назвал меня инопланетянином, хотя, по-твоему, я такой, какой я есть сейчас, я вполне человек. Я такой же человек, как и ты, и не более. Я слишком совершенная имитация, чтобы быть кем-то другим. Ты назвал меня паразитом, хотя я не позаимствовал у тебя ничего, что сделало бы тебя беднее. Я украл образ твоего разума, как фотоаппарат, но ты знаешь, что камера не крадет душу вместе с изображением. Я жил в тебе, и энергия, которой подпитывается моя жизнь, была позаимствована из твоей сущности. Но я заплатил за это натурой. Я собрал энергию для вас и в вас самих. Я позволил вам лучше использовать ваши собственные физиологические ресурсы. Я вполне могу оставить тебя лучше, чем нашел, потому что кое-что из того, чему я научил твое тело, останется в нем навсегда. Ты станешь более подтянутым, здоровым. Я дал тебе саму жизнь, в какой-то малой мере, в обмен на жизнь, которую ты дал мне. Это сверх той сознательной помощи, которую я тебе оказал, за которую ты мне ничего не должен. Я не инопланетянин. Я не паразит. Я могу быть человеком, или хормоном, или любым из миллиона видов существ, которых вы никогда не встретите. Нет одно из этих существ мне чуждо. Я не знаю такого понятия, как инопланетное существо, или я не знал ничего подобного, пока мы не пришли в эту вселенную. Возможно, даже здесь нет инопланетян. Возможно, то, что я воспринимаю здесь как смерть, всего лишь очередная трансформация. Возможно, что—то, что было мной, что-то, возможно, не полностью измененное, может жить дальше - соразмерное во вселенском разуме. Возможно, инопланетян нет .


— У моего мира, конечно, не было названия. У его жителей не было имен, как и у животных и растений. Со временем, если бы эволюция пошла по определенному пути, отличному от того, что она сделала, люди моего мира могли бы стать тем, кого вы называете мужчинами, или гуманоидами. Они могли бы стать такими же существами, как вы, запечатанными в клетки из материи. Но случайность распорядилась иначе. Случайность, или закон, стоящий за случайностью, который мы не можем предвидеть.


—Ваш мозг упакован в череп, но череп - это не обязательно клетка. Есть средства отпереть клетку, средства преодолеть изоляцию. В моем мире есть существа с телом и существа с разумом. Мы не похожи, но мы не проводим линий между собой, не вычеркиваем границы и не превращаем черепа в крепости. Это не единственный способ. Разум в моем мире - это нечто общее, а не то, чем владеют. У нас нет тайных хранилищ, которыми мы называем себя. Мы не то, что вы назвали бы групповым разумом. Говорить об одном разуме или многих - это, в некотором смысле, бессмыслица. Тело - единственное число. Разум - нет. Только единственное число может стать множественным.


— Я думаю, вы бы подумали о моем мире как об аде. Возможно, вы не сможете определить разницу между моим миром и этим инопланетным континуумом, который угрожает вашему разуму. Вы бы увидели силы, живые в моем мире, как разрушительные, хотя это не так. Я только хотел бы показать вам разницу, но я не уверен, сможете ли вы понять даже то, что я уже сказал. Я могу использовать только ваши концепции, и они не простираются очень далеко. Но вот что, я думаю, вы можете видеть: то, что вы считаете чужеродным, вы сами сделали чужеродным. Здесь, сейчас, вы сталкиваетесь с по-настоящему чужим. Разве ты не можешь использовать этот опыт, чтобы перестроить свои собственные идеи? В реальной вселенной инопланетянин в твоих глазах и в твоем разуме. Это не так, как обстоят дела.


—Я был странником. Исследователем. Искатель. Я хотел бы, в конечном счете, вернуться в свой собственный мир, чтобы вернуть свои исследования домой. Вот где им место. Я знаю, что ты никогда бы не согласился отвезти меня домой, и, возможно, ни один человек-хозяин не сделал бы этого. Когда твой вид узнает о моем мире, они захотят уничтожить его, полностью стереть с лица земли. Ты увидишь в этом опасность. Я не скажу даже тебе, где найти мой мир, хотя тебе и не имело бы смысла рассказывать об этом кому-либо еще, и не было бы никакого смысла в том, чтобы кто-то другой разрушал его. Как вы знаете от Титуса Шарло, то, что может существовать, будет существовать, и ничто из того, что вы можете сделать, этого не изменит. Титус Шарло, конечно, мог бы найти в существовании моего мира и существ, подобных мне, конечную цель, в достижении которой он надеется внести свой вклад, — единство разумной жизни, единство знаний, идей, творчества и чувств. Но он не хотел бы, чтобы все было по-нашему. Он хочет, чтобы все было по-своему, через историю. Он верит в историю. Я не думаю, что верю. Я знаю, что вы не верите. Но наше неверие распространяется в двух разных направлениях.


—Я пришел из своего мира по собственной воле. Это не было случайностью. Мной никто не командовал. Я раздробил себя и ушел, пассажир в крошечной клетке. Вы не можете себе представить, какое одиночество я испытывал в бескрайних глубинах вашего внутреннего пространства. Внешнее пространство, то, что вы называете “глубоким” пространством… это ничто ... но внутри есть изоляция и тьма. Ты всегда думал обо мне как об угрозе и контроле. Ты боялся, что я “возьму верх”. Этого не могло быть. Не было никакого способа. Слияние… разделение… Причастие… Я мог бы пожелать чего-нибудь в этом роде. Возможно, этого тоже не могло быть. Я чувствовал, что это может быть так, что в вашей вселенной нет ничего, кроме одиночества. Я надеюсь и верю, что ошибаюсь.


—Я знаю себя, а следовательно, и вас, гораздо меньше, чем вы. У вас могут быть ответы, на которые я могу только предложить вопросы. Я всегда пытался дать вам ответы, но вы никогда их не принимали. Я думаю, ты был прав.


—Ты никогда никому не расскажешь обо мне. Ты никогда этого не делал — ты чувствуешь, что не можешь, что есть что-то, что делает меня нереальным по сравнению с вещами, которые ты воспринимаешь как реальные. Никто бы в меня не поверил. Я думаю, что и в этом ты прав. Я не думаю, что ты можешь или должен объяснять. Я не думаю, что есть какой-то способ, которым ты мог бы объяснить меня. Если бы ты попытался, они сделали бы тебя инопланетянином. Они назвали бы тебя сумасшедшим. Они отправили бы тебя к психиатру для диагностики и терапии. Ты видишь меня таким же, как они? Ты считаешь себя сумасшедшим? Я так не думаю. Вы знаете разницу.


—Я надеюсь, что ты сможешь все это прослушать, Грейнджер, хотя я не уверен, что ты сможешь. Возможно, для тебя это не имеет значения. Возможно, для меня это не должно иметь значения. Это настоящий я или я человек? Но разницы нет. На самом деле нет.


—Я думаю, ты все еще ненавидишь меня, Грейнджер. Я не думаю, что для тебя есть другой путь. Я люблю тебя… для меня нет другого пути. Я не хочу давать тебе никаких советов. Я не хочу раскрывать тебе никаких секретов. Я не хочу заставлять тебя принимать то, что ты не хочешь принимать. Но я бы хотел, чтобы ты выслушал. Я хочу, чтобы ты помнил меня таким, какой я есть, а не просто тем, кем ты меня считаешь — каким-нибудь оправданием, которое ты придумал для меня, каким именем ты можешь меня назвать и ограничить. Ты видишь? Ты видишь, сквозь смятение и блуждания, что я пытаюсь вложить в твой разум? Какое-то представление обо мне. Немного отношения, с помощью которого ты можешь посмотреть на меня и увидеть меня.


—Думай обо мне. Думай о мне.


— Возможно, этим все сказано. Я не знаю, что еще я могу добавить. Как вам удается выразить себя словами за считанные минуты? Все остальное вы знаете. Ты знаешь, что если я умру, тебе придется обходиться без меня — играй на своих свирелях и говори на своем галлацелланском. Ты знаешь, что может наступить время, когда ты пожалеешь, что меня не было с тобой. Мне не нужно напоминать тебе об этом. Ты знаешь, что это будет немного сложнее, может быть, как внутри, так и снаружи. Но все равно ты будешь счастлив, потому что прямо сейчас и до самой моей смерти ты ненавидишь меня. Такова жизнь.


— Не так ли?


18


Это не только ненависть.


Это все, что я должен был сказать. Это все, что я должен был сказать ему. Что еще там было?


В любом случае, мы спешили. Мы посадили Еву в середину саней, и по одному из нас с каждой стороны она была в безопасности, насколько это было возможно. Насколько безопасным был бы ее разум, мы не могли знать. По всей вероятности, кома была ее лучшей возможной защитой от возможного вторжения и разрушения, но это могло сработать и в другую сторону и сделать ее еще более уязвимой. Мы ничего не могли с этим поделать, кроме надежды.


Мы с Ником оба были накачаны наркотиками. Мы оба были медлительны и эйфорически спокойны. Мы не осмелились выстрелить чем-либо подобным в Еву.


В любом случае, мы все были в объятиях фортуны. Не смелость и не гениальность привели меня к Сестре Свон , и не те вещи, которые могли вернуть нас троих обратно. Мы отправились в самое пекло, запустили реактивные двигатели, направили нос на звезду в небе и надеялись.


Мы не знали, сколько времени займет путешествие, и даже имело ли здесь значение реальное время.


Как и прежде, нападению потребовалось время, чтобы набраться сил, но оно продолжало нарастать. Я почувствовал, как оно вонзилось в мой череп, как что-то мокрое и липкое. Я почувствовал, как оно проникает в мой мозг.


На этот раз я был странно отстранен. Я осознавал, что происходит, и я знал, что должно было произойти. Я играл в эту игру до того, как узнал ее форму, способ выиграть и вероятный результат. Я скорее переживал заново, чем жил. Казалось, что путешествие вовне предоставило мне коридор для отступления. На этот раз я был уверен, что смогу пройти. Я мог наблюдать и контролировать свои собственные мысли и реакции.


Я тоже был уверен в ветре. Каким-то образом я чувствовал, что у него все получится.


Аспект невероятного континуума больше не пугал сам по себе. Вторжение в мой разум его выразительных сил было отталкивающим, но не ужасающим. Моя реакция не была экстремальной. Я сам не слишком способствовал искажению восприятия. Я не уступил ни капли своего здравомыслия.


Я никогда не могу быть уверен, было ли это полностью хорошо. Если бы не моя подготовленность, моя уверенность, я бы никогда не почувствовал даже проблеска порядка в этом хаосе. Я знал, что находить в этом какой-то смысл было опасно, но я ничего не мог с собой поделать. Каким-то образом я больше не был таким отстраненным, так всецело замкнутым в себе. Я смог почувствовать, что за всем этим стоит существо, что сама по себе эта вселенная была такой же реальной и разумной, как и наша собственная. Его пространственно-временная ткань, возможно, была ужасно перекручена с нашей точки зрения, но в ней была своя аккуратность, жесткость и упорядоченность. Оценка, которой я достиг в связи с установлением альтернативного континуума, была скорее эстетической, чем интеллектуальной, но, несмотря на это, я нашел способ увидеть это.


Ветер знал то, что знал я, и видел то, что видел я, и я понял, почему он был так уверен, что у него ничего не получится. Он боялся не хаоса, а самого себя, и не без оснований. Он увидел и понял. Он был создан, чтобы адаптироваться и понимать. Там, где я мог начать угадывать форму пространства и ориентацию времени, он мог пройти весь путь и никогда не возвращаться.


—Закрой глаза, - сказал он. Его голос звенел в моем черепе, как гитарная струна. Он был ужасно искажен.


Я закрыл глаза, но только на мгновение. Я не осмеливался оторваться от поля зрения больше, чем на мгновение. Я хотел сосредоточить свое внимание на единственной звезде. Я хотел быть уверенным в том, что мы не пропустим это, что мы не могли это пропустить.


Если бы я закрыл глаза, это ничего бы не изменило. Не для него. Туман, застилавший мое забрало, затуманил мне зрение настолько, что цвета стали бессильными, если бы их можно было так передать. Я мало что мог видеть, кроме звезды, и сила, которая вторгалась в меня, не собиралась уходить только потому, что я закрыл глаза.


Он тоже это знал. Он оставил меня в покое, чтобы я сосредоточилась на Лебеде в капюшоне. Он не вмешивался в мою битву и сражался со своей собственной так хорошо, как только мог. Мне удалось оставаться спокойной и изолированной, отрезанной от всего, включая ветер. Он отодвинулся. Я не чувствовала его.


Время шло, но звезда оставалась неподвижной и крошечной на небе. Она не росла. Полет наружу казался быстрым — погружение в озеро света. На этот раз все происходило медленно — очень медленно. Разница могла быть в ощущениях, но я так не думаю. Это было “течение” — искажение расстояния. Путешествие началось, но, похоже, не продолжалось. В конце концов я понял, что жду, что ничего не происходит, что момент тянется и может тянуться вечно.


Я задавался вопросом, что чувствовал бедный Ник, впервые оказавшись на свободе. Может быть, для него это было не то же самое. Может быть, он проживал время, сжатое в долгий крик, упакованное и обессиленное, как у меня во время бегства наружу. Я никогда его не спрашивал.


Сила была замкнута в моем сознании. Я чувствовал, как она висит во мне. Она не казалась большой угрозой, поскольку я был подвешен во времени. Я чувствовал баланс наркотика и непостоянную настойчивость, заставляющую меня просыпаться без сознания, но баланс казался непоколебимым. Не было никакого напряжения, никакой неустойчивости, никакой возможности срыва и катаклизма. Силы были огромны, но пассивны. Стресс для меня — точка опоры — был удушающим, но не душил.


У меня было странное ощущение, что время утекает сквозь меня, как песчинки сквозь стенку песочных часов, но падение песчинок было таким медленным и грациозным, как будто не существовало силы тяжести, которая могла бы их протащить.


Ожидание продолжалось, и единственным давлением, которое нарастало, было желание узнать, чего же я, возможно, жду .


Звезда не становилась ближе в бессвязном небе.


Время катилось, как океанская зыбь, и мое собственное ощущение времени, казалось, удлинилось, синхронизировавшись с летаргическим качеством местного времени. Я чувствовал, что я был обернут вокруг вселенной, а не она вокруг меня, и что я раздавливал ее, придавая ее естественным законам форму, которую я знал своими жесткими пальцами.


По мере того, как это странное сознание росло, я, казалось, чувствовал, как чужеродный континуум начинает извиваться в моих объятиях, подобно огромному тяжеловесному угрю.


Равновесие оставалось нетронутым, но его динамизм возрастал по мере того, как я разрастался до масштабов событий. Я чувствовал себя здоровым, живым, возбужденным, хотя в глубине души сознавал, что это было не меньшим поражением в битве, чем ужасное чувство загнанности, поругания, которое овладело мной по пути сюда. Вес сбалансированных сторон был утрачен, и вместе с этим было утрачено все представление о себе как о точке опоры.


Медленно, чужеродное сознание подкрадывалось ко мне. Оно не приходило постоянно, и это было медленно, но оно нарастало. Мало-помалу я начал проводить аналогии. Я открыл способ думать о форме, о типе организации, о типе задействованного шаблона. Я обращался к силе. Меня тянуло, тащило, как железную опилку к магниту или мотылька к пламени. Я ничего не мог с собой поделать. Я перестраивал себя, реинтегрировал себя, заново понимал себя, по-новому интерпретировал себя. Я осознавал свое существо…… и разум.


Модель, которую я сформировал, не была изображением в визуальном смысле и не была формой, очерченной прикосновением. Это было чисто интеллектуальное ощущение того, как вещи связаны друг с другом в этом континууме.


У меня больше нет модели. Я не смог сохранить ее, когда оказался вне досягаемости сил, которые поддерживали ее. Я помню ее, но не могу восстановить. Мои знания о возвращении к Лебедю в капюшоне и о том, что произошло по пути, прискорбно несовершенны. Иногда я просыпался ото сна, зная, что во сне я видел или знал что-то оригинальное и важное, но что полностью ускользало от моего бодрствующего разума. Теперь я придерживаюсь той же позиции по отношению к этому конкретному опыту чужой вселенной. Даже сейчас, когда я выныриваю из оцепенения, вызванного выпивкой или наркотиками, у меня иногда остается ощущение, что я унесся в дальние сферы своего воображения — на территорию, которую я не могу исследовать заново, пока прикован уверенностью сознания.


В моем распоряжении больше нет всего, что я узнал во время своего второго путешествия по Павонианскому заливу, и отчет, который я должен дать, может быть передан только в периферийных терминах. У меня нет ни адекватного языка, ни адекватного воображения. Все, в чем я уверен, - правда. Существо не говорило со мной. Мы не общались таким образом, но были связаны какое—то время - полагаю, долгое, хотя течение времени, вероятно, не имело значения. Я открыл существо, а оно открыло меня. Мы наблюдали друг за другом.


В наблюдении участвовал третий участник — ветер. Не исключено, что ветер действовал как своего рода катализатор, позволяя мне воспринимать столько, сколько я воспринимал, без травм. Возможно, все, что я на самом деле получил, было отражением его собственных наблюдений, отфильтрованным эхом. Я не знаю. Я не могу спросить ветер.


Ветер был уничтожен.


Он стал жертвой Принципа неопределенности Гейзенберга — иногда акт наблюдения изменяет свойства как наблюдаемого, так и наблюдателя. Изменился ветер.… возможно, изменился и космический разум. Возможно, один был убит, другой нет.… кто может сказать? Возможно, каким—то образом ветер все еще живет за линзами Найтингейла - паразит внутри совершенно другого организма. Это правда, которую я узнал: Титус Шарло был прав только наполовину, если так. За туманностью Найтингейл нет другой вселенной - во всяком случае, не той, которую он пытался найти. шов в пространстве, который является ядром поражения Соловьем, на самом деле не очерчивает тело, в нашей вселенной, но ни в коем случае не независимо от нее. Можно считать, что она находится в другой вселенной, потому что ее нет в нашей, или ее можно рассматривать как самостоятельную вселенную, но она определенно не бесконечна. Я не думаю, что где проблема вообще важна. Я думаю, что организм независим от того, где и когда — он настолько сильно отличается с точки зрения того, что что второстепенные вопросы теряют свой смысл. Пространство, время и бытие неразрывно связаны друг с другом. Различие любого рода - это различие всех видов.


Организм паразитирует на энергетических свойствах пространства. Поддерживая сосуществующие, но не непрерывные отношения со Вселенной, ему удается поддерживать свою собственную энергетическую систему, извлекая выгоду из законов, которые определяют организацию нашей. Вкратце, это мешок в пространстве, в который естественным образом стекает энергия. Скорость потока очень мала, но между энергетическими состояниями существует достаточная разница, чтобы гарантировать, что крошечный поток ни в коем случае не является незначительным. Организм поддерживается не за счет кражи небольшого количества рассеянного звездного света или небольшой энергии пространственных искажений, а за счет различных законов физики, которые применимы к его внутренней организации.


Однако факт остается фактом: организм очень медленно пожирает галактику.


Эрг за эрг вся наша система бытия умирает, сливаясь в пасть Соловья. Я почти уверен, что есть и другие подобные уста, если не в нашей галактике, то в других. Пройдут неисчислимые эпохи, прежде чем Соловей израсходует столько энергии, сколько требуется для поддержания существования одного человека в течение одной короткой жизни, но в конце концов один человек отдает всю энергию — вся перерабатывается благодаря энтропии, - в то время как Соловей этого не делает.


По всей вероятности, Соловей растет. Примерно через миллиард лет рот может приоткрыться немного шире, тело отдает меньше того, что попадает в объектив. Возможно, проголодавшись, организм мигрирует к ядру галактики. Если этих существ больше, то искать их нужно именно там — в ядре. Там они могли бы пообедать более обильно.


Возможно, организм разделится. Возможно, со временем (эоническое время, а не незначительные тысячелетия) судьба галактики - накормить чуму таких существ, демографический взрыв космических паразитов. Они могут делиться каждые несколько миллиардов лет или около того экспоненциальными рядами. Никто не может знать. Даже Титус Шарло не смог уловить в своем воображении ни малейшего намека на такие возможности.


Возможно, когда-нибудь Соловья переименуют. Его могут назвать Анкилостомом или миногой. Но в этом нет реальной необходимости. На нашем уровне бытия то, что мы осознаем, всегда будет песней. Организм может пожирать нашу вселенную, но с точки зрения человека это ничего не значит. Совсем ничего. Он не может вмешиваться в человеческую жизнь, если только мы не будем упорно бросать ему в пасть звездолеты. И даже тогда… есть способы спастись. Соловей действует в масштабах, которые за пределами нашего воображения, не говоря уже о нашем понимании. Используя всю мощь нашего внутреннего видения, мы можем только предполагаю , что такая вещь существует. Мы можем описать это только в наших собственных слабых терминах. Нет никакого значимого способа разделить стадию существования с Соловьем.


У нас есть песня, и это все.


Для нас не имеет значения, является ли это лебединой песней галактики.


Сколько времени я провел в подвешенном состоянии существования, пока мой разум соприкасался с разумом существа, в котором мы парили, я не мог сказать. Хронометр на борту "Лебедя в капюшоне" не мог дать нам надежной оценки.


Однако я знаю, что в конце концов мы добрались до корабля. Я выжил, как и Ник делАрко. Никто не может поставить себе в заслугу этот факт — это были не наши действия и не ветер. Так случилось, что карты выпали случайно. Героизм и справедливость не имели к этому никакого отношения. Мы выжили, и это все. Наши личности остались нетронутыми и ... мы верим… неизменными.


Мы добрались до Лебедя в капюшоне и бросили сани. Мы маневрировали сами и неподвижное тело Евы в воздушном шлюзе. Мы прошли в относительное убежище внутренних помещений корабля.


Внутри корпуса все было тихо. Освещение было тусклым. Сэм и Мина, должно быть, знали о нашем прибытии, но не вышли нас встречать. Как только я снял шлем, я почувствовал, что что-то не так.


Я позвал, получая некоторое удовольствие от звучания своего голоса в воздухе. Мина вышла из одной из хижин. Она выглядела изможденной и одержимой призраками. Когда я уходил, она выглядела измученной физически и духовно, но теперь она тоже была разорвана. Ранена долгим ожиданием, потерей надежды и агонией отчаяния. Я искоса взглянула на Ника, который, казалось, заметно съежился с тех пор, как мы вышли из "Сестры Лебедь". Цвет его лица был как фарфоровый, а вся его осанка напоминала осанку марионетки на слабых ниточках.


“Я бросила тебя”, - сказала она. “Это было так давно”.


Я шагнул вперед и взял ее за руку. Меня так и подмывало встряхнуть ее, попытаться вернуть в нее немного жизни, но я не осмелился. Она казалась такой хрупкой.


“Что насчет привода?” Мягко спросил я. “Работы. Это закончено?”


Она бросила на меня очень странный взгляд, как будто я сошел с ума, как будто вопрос, который я задал, был бессмысленным, невозможным.


Она начала плакать. Она не всхлипывала, она даже не склонила голову. Слезы просто покатились из уголков ее глаз. Немедленного эмоционального потрясения не было. Я все еще держал ее вертикально, боясь, что если отпущу, она смнется, как кукла.


Позади меня Ник сел на пол, прислонившись головой к переборке. Он выглядел совершенно не в своем уме, слишком усталый, чтобы даже заниматься собственными чувствами. Он держал Еву за руку.… она была распростерта, как труп.


“Где Сэм?” Мягко спросила я.


Затем она подняла свои руки и схватила меня за плечи, опустив голову мне на грудь. Я снова помог ей выпрямиться, ожидая ответа. Мне пришлось повторить вопрос. Наконец, она сказала: “Там”.


Она имела в виду хижину, из которой она вышла. Мой взгляд скользнул мимо нее, вглядываясь в темноту за открытой дверью, но я не смогла увидеть его.


“ Что случилось? - Что случилось? - спросила я, повысив голос, несмотря на мой решительный самоконтроль.


“Он...” - начала она, но потом передумала. “Это просто...”


Она не могла найти способ сказать мне.


“Он мертв”, - сказала я, теряясь в догадках.


“Нет”, - сказала она, и тогда я понял. Я знал, что мне следовало подозревать с самого начала. Я знал, почему мне следовало оставить Сэма дома и привести Джонни. Я знал, что дало сбой.


“Он слепой”, - сказала она, наконец собравшись с силами.


“Он не может видеть”.


19


“Это просто надвинулось на меня”, - сказал Сэм. “Опустилось, как занавес. Годами я знал ... что так и должно быть. Постепенно я терял силы. Колбочки в сетчатке, просто ... перегорают, я думаю… это случается со многими мужчинами в космосе, в котором я летал всю свою жизнь, Это происходит медленно. Я не ожидал ... этого. Мне жаль. Искренне жаль. ”


Мы собрали все человеческие останки в рубке управления. Мы взяли себя в руки, так или иначе. Ник спал — ему нужен был отдых и восстановление, прежде чем он был в состоянии приступить к деликатной работе по установке датчиков в носу и крыльях. Это будет недолгая работа, но для нее потребуются вся его сила и точность.


Слезы Мины продолжали появляться во время остановок и стартов. Она не показалась мне человеком, который много плачет, но она перестала заботиться о внешности и просто не могла контролировать свои слезные железы. Я почти пожалел, что не могу чаще пользоваться той же розеткой. Моя голова была настолько переполнена, что она могла только выиграть от того, что немного уменьшилось давление. Сэм был в хорошей физической форме, за исключением глаз, но я никак не мог судить о его истинном душевном состоянии. Вместе со зрением исчезла вся основа выражения его лица. Целостность выражения его лица была утрачена. Теперь он был похож на статую, по большей части, его лицо никогда не отражало и не повторяло ничего из того, что он говорил. Когда он улыбался, он выглядел как незнакомец.


“Все, что мне нужно, “ сказал он, - это одолжить пару глаз. Мина или мистер Деларко. Любой. Они умеют читать циферблаты. Они знают, что означают цифры. Они знают, как работает привод. Я могу двигать рычагами, играть на клавишах. Я могу выполнять работу, если они только одолжат мне свое зрение. ”


“Ты думаешь, что сможешь это сделать?” Я спросил Мину.


“Я попробую”, - сказала она.


“Это не то, о чем я спрашивал”.


“Может быть, у него получится лучше”, - сказала она, указывая на Ника. “Это тебе решать. Кто-то должен это сделать”.


Я покачал головой.


Она просто смотрела на меня. Я задавался вопросом, как я мог показать ей, убедить ее, что это никуда не годится, что это не сработает.


“Сэм, ” сказал я, “ встань”. Он встал, и я повернулся к нему лицом. Я поднял кулаки в воздух, так что оба моих предплечья оказались вертикально на расстоянии семи дюймов друг от друга, одно немного выше другого.


“Верно, Сэм”, - сказал я. “Ты вернулся к Песочному человеку. Оператор фазового сдвига находится слева от вас, подача мощности на ускоритель массы - справа. Протяни руку и возьми рычаги.” Он поднял руки и после минуты или двух предварительных возни схватил меня за запястья.


“О'кей, Сэм”, - продолжил я. “Мы в свободном полете. Забудь о подъемном оборудовании и пушках. Мы набираем пару сотен в абсолютно прямом полете, и я перевожу ее со второй фазы на третью за пару минут. Просто пересадка, не более. Мы сливаем по десять, может быть, по двадцать за штуку с накопителя, как обычно. Ты отсчитываешь и у тебя получается пятьдесят. Считай, Сэм.”


Он начал считать, начиная с пятидесяти. Его глаза были открыты и смотрели прямо перед собой. Направление его взгляда едва касалось линии моих волос. Я посмотрела ему в лицо.


Когда ему исполнилось двадцать, я сказал ему, что мы теряем равновесие. В десять я сказал ему, что ускоритель недостаточно разгоняет синхротрон. В пять я сказал ему, что разрыв становится критическим. При минус двух я сказал ему, что мы пропустили перевод и истекаем кровью сорок пять раз в неделю и все больше.


Все это время я чувствовал, как его руки напрягаются на двух фальшивых рычагах. Я чувствовал его колебания, неуверенность, его ошибки. Когда все закончилось и я сказал ему отпустить, у него начали дрожать руки.


“Мне очень жаль”, - сказал он.


“Это ничего не значит”, - запротестовала Мина.


“С приводом Лебедя было бы точно так же”, - сказал я. “Вы должны понимать, что Сэм учился летать не по инструкции. Он делает это не по инструкции; он делает это на ощупь. Он становится частью своей машины. Он не думает о том, что делает — он не компьютер, который можно просто перепрограммировать, чтобы реагировать на совершенно новый набор сигналов и стимулов. Если бы ты встал у него за спиной и сказал, что на циферблате, ты бы не просто делал для него то, что он обычно делает сам. Сэм не читает циферблаты… когда циферблаты двигаются, движется и он. Он - часть всей системы. Он действует с этим, а не на основании этого. Прости, Сэм, но дело не только в том, чтобы одолжить тебе пару глаз. Это невозможно. Мы не можем сделать инженера из того, кто заглядывает тебе через плечо. Это не включено. ”


“Извини”, - сказал Сэм.


“Это не твоя вина”, - сказал я ему. “Моя”.


“Нет”, - сказал он.


“Я капитан этого корабля”, - сказал я ему. “Я отвечаю за команду. Я знал, что у тебя закатились глаза, как только увидел тебя своими собственными глазами. Я пошел на риск. Я проиграл. Не ты. ”


На мгновение воцарилась тишина.


“Мы в ловушке”, - сказала Мина.


“Это нелегко”, - подтвердил я.


“Что нам делать?” - спросил Сэм таким тоном, как будто это не имело ни малейшего значения. У них обоих был такой вид.


“Мы спим”, - сказал я. “Нам всем это нужно. Мы восстанавливаем силы, насколько можем. Затем мы атакуем проблему. Мы делаем все, что в наших силах. Где бы ни был наилучший шанс, мы выбираем именно этот путь. Вот так просто. ”


Это было просто, но, как я уже сказал, это было нелегко. "Лебедь в капюшоне" был отличным кораблем, но также он ни в коем случае не был тем, с чем шестилетний ребенок мог справиться с места в карьер. Там, где такой человек, как Ротгар, не справился, у любого опытного и компетентного инженера могли возникнуть серьезные проблемы. Дилетант был бы неудачником. Но когда выбор лежит между слепцом и идиотом, кого ты выбираешь?


Мне нужно было поспать. Мне нужно было откровение, чудесное вдохновение. Я должен был знать, что сон - это не то место, где его можно искать.


Я уложил Мину и Сэма в их кровати, а сам пошел в свою. Мне пришлось попробовать, но даже после этого мне снились плохие сны. На самом деле, мне снились кошмары.


В моей голове звучали призрачные голоса. Эхо. Мои сны были наполнены странными образами, которые были вовсе не моими, а его. Его там не было. Он был мертв. Но все, что осталось земным.…


Я никогда больше не услышу его голоса. В моей голове было бы тихо, как в могиле, все моменты моего бодрствования. Но, отступив в свое подсознание, отключившись от своих чувств, я нашел бы его белеющие кости. Обломки второго разума. Воспоминания. Осколки. Бессмертная душа ... ?


Крест, который я установил вертикально на могиле Лэпторна, отказался оставаться в таком положении. Я мог бы вместо этого установить его, расправить или вообще выбросить. Что крест значил для Лэпторна? Или для меня? Но нет. Земля в изголовье могилы была слишком мелкой и слишком сухой, но я продолжал ставить крест и заставлял его держаться. Пока не налетел ветер и не унес ее вниз.


Зачем я беспокоился? Я просто не знаю. Это ничего не значило. Лэпторн никогда не был ограничен этим крестом. Он преследовал меня, так или иначе. А теперь ветер… ветер, который оседлал ветер, который сносил крест вниз, и вниз, и вниз .... Я тоже не мог выбросить его из головы. Не окончательно. Смерть не смогла освободить меня. Он всегда мог вернуться ко мне, во сне....


Я увидел его мир глазами инопланетянина. Я увидел глазами галлацеллы. Просто проблески бесконечности возможностей. Я увидел своими глазами, без участия собственного разума. Страшно. Я слышал, как его слова гремят в моем мозгу, беспорядочные и бессвязные. Я знал, что все слова, которые я слышал, не были словами, которые он произносил в прошлом. Он все еще придумывал новые. От него осталось больше, чем просто мои воспоминания о нем.


Многое другое.


В тот первый раз я был встревожен и напуган. Намного позже это перестало быть кошмаром. Сотни путешествий по руинам его разума сделали их знакомыми, в них было легко погрузиться, совсем не пугающими. Однако в первый раз я страдал от последствий слишком большого количества мусора, от физического износа, возможно, даже от коварного влияния того, что находилось за пределами корпуса. Но кое-что было реальным и элементарным. Одно дело быть проклятым за то, что носишь в своей голове другого мужчину — другое живое, думающее, рассуждающее существо, — но совсем другое — делить свое существо с трупом - когда твой мозг отражает дезорганизацию и фрагментацию мертвого разума. Это привносит в тебя что-то от процесса смерти. Это порча ... что-то грязное.


Я бы не пожелал ему смерти, несмотря на всю свою ненависть к нему. Мне не нужна была его помощь, или его совет, или его компания, или его любовь. Ничего из этого. Я бы гораздо предпочел иметь четкое право собственности на свою душу. Но живой он был, по крайней мере, узнаваем. Мертвый он был чем-то извне, чем-то чуждым.


В конце концов, я очнулся от того первого сна. Так бывает всегда. Тени разбежались по щелям, где прячутся от света разума. Они всегда так делают.


Прежде чем мы все снова взялись за работу под руководством Ника, я почувствовал, что должен дать им всем какую-то надежду, какую-то движущую силу, которая заставит их работать. Я не совсем понимал, как это сделать. Сон не приблизил меня к решению проблемы. Но не потребовалось много размышлений, чтобы прийти к выводу, что был только один способ — единственно возможный способ, — который давал нам шанс, как снежный ком в аду, выбраться из объектива.


Когда мы собрались вместе, готовые к важному объявлению, Ник быстро вызвался взять на себя управление движком. Он, по крайней мере, все еще воображал себя кем-то вроде героя. Некоторых людей ничто не меняет.


Я отменил его решение.


“Если бы это был лучший шанс, ” сказал я, “ тогда я бы позволил тебе им воспользоваться. Если бы я думал, что у мисс Воган был лучший шанс, то она могла бы им воспользоваться. Но я не могу доверять ни одному из вас в том, что должно быть сделано. Я также не могу доверять Сэму. В результате исключения остается один и только один.


“Я сделаю это сам”.


20


Прошло семнадцать лет с тех пор, как я в последний раз плавал на корабле снизу, а не сверху, и даже тогда это не было моим призванием. Это было просто чем-то, что иногда было удобно делать и о чем знать. Мы с Эро немного общались в те дни, пока я не начал мечтать и не встретился с Лэпторном. Но управление двигателем - это то, чего ты не забываешь. Это как езда на велосипеде. Как только ты научился этому, ты привык к этому.


Заметьте, Лебедь в капюшоне не была сломанным шомполом, и у нее были свои уникальные черты, но Сэм привязалась к ней, как утка к воде, и я решил, что смогу обойтись. Возможно, только что, но кто еще мог бы сделать даже столько?


Но на самом деле они делали ставку не на меня. Это была Ева. Мне пришлось поддержать свои идеи о том, что было не так с Евой и как это можно исправить. Я был единственным, кто мог занять место Сэм, и — в равной степени — она была единственной, кто мог занять мое. Чтобы сделать это, ее нужно было вернуть из той неопределенности, в которую она удалилась.


Она вышла с Сестрой Свон , когда подул ветер. Они подули вместе. Я мог придумать только одну вещь, которая могла бы вернуть Еву к жизни, и это было бы запереть ее в колыбели и оживить корабль вокруг нее. Если бы она вообще собиралась вернуться, она бы вернулась на корабль, вошла в сознание корабля. Я должен был верить, что если мы настроим ее и запустим обратный отсчет, когда число достигнет нуля, она будет готова и сможет сделать то, что нужно.


Возможно, это был рискованный шаг. Возможно, Титус Шарло прочитал бы все это по-другому и доверился бы другому решению. Но как пилот, я смотрел на вещи с точки зрения пилота, и, несмотря на то, что я не испытывал большого уважения к обучению Евы или ее способностям, я приписывал ей чувство пилота и потенциал пилота. Я думал, что она могла бы выкарабкаться, если бы все было правильно для нее. Я надеялся, что она выкарабкается, ради себя самой и ради всех нас. Если бы эта пьеса провалилась, у нас, вероятно, не было бы шанса попробовать какую-либо из альтернатив.


Я сам положил Еву в колыбель. Я с особой осторожностью подключил к ней контактные линзы и надел капюшон. Я убедился, что каждый электрод был чистым, и постарался свести к минимуму дискомфорт, который неизбежно возникал из-за того, что ее голова была другого размера и формы, чем моя.


После этого я перепрограммировал компьютер, чтобы он перенес нас по курсу, по которому мы прибыли в наше нынешнее положение. К тому времени, когда я закончил, Ник значительно продвинулся в своем восстановлении нервной сети. Я отправил Сэма и Мину вниз, чтобы провести полную проверку систем всех корабельных энергосистем. Пока Ник возвращал нам сенсорные подключения одно за другим, я протестировал их.


На протяжении всей процедуры Ева не пошевелила ни единым мускулом. Но мы всего лишь заставляли корабль дергаться — мы и близко не подошли к тому, чтобы вернуть ее к жизни.


В конечном счете, мы были готовы уйти - или попытаться. Я отправил Ника присматривать за Евой, а Мину - за Ником. Я держал Сэма внизу, на случай, если мне понадобится моральная поддержка, вдохновение или совет.


Прежде чем я спустилась вниз, Ник посмотрел на меня с обвинением.


“Лучше бы ты был прав”, - сказал он.


“Тебе лучше надеяться, что это так”, - сказал я ему, немного напрягаясь, потому что мне не понравился его тон. “Давайте все добавим к этому "аминь". Потому что я спускаюсь, чтобы начать обратный отсчет, и если она не проснется и не будет активна, когда закончится обратный отсчет, мы можем многого не знать об этом. Если бы я пустил пушки в ход без мозгов наверху и пары рук, помогающих мне жонглировать энергией, мы могли бы исчезнуть в облаке синего дыма. У тебя не будет шанса сказать, что я тебе так говорил, если только мы случайно не встретимся в загробной жизни. ”


Ник посмотрел на Еву, абсолютно неподвижную в колыбели, безвольную, как тряпичная кукла, и я могла сказать, что большую часть своих страданий он причинял из-за нее.


“Прибереги это”, - посоветовал я.


“Ты действительно думаешь, что это сработает, не так ли?” - сказал он.


“Я что, сумасшедший?” Язвительно спросил я.


“Откуда я знаю?” - возразил он.


“Если это сработает, - сказал я ему, - значит, я не был таким”.


“Как это могло провалиться?” - спросил он. У меня сложилось отчетливое впечатление, что ему не хватало веры. Я ничего не мог с этим поделать. Пока он делал то, что ему говорили, он мог обходиться без этого. Я оставил его наедине с его душевными пытками без особого сочувствия.


На самом деле я не был создан для того, чтобы быть инженером. Все это было чуждо моей натуре и моим прикосновениям. Я пристегнулся и заново открыл для себя тот факт, что есть огромная разница в мире между люлькой пилота и ремнями безопасности инженера. Во-первых, двигатель большой. Детали привода возвышались надо мной и теснились вокруг меня, и я чувствовал себя очень маленьким, вися в своей маленькой нише. Инженер не может сидеть — ему нужна свобода движений. Он может выполнять свою работу, держа одну руку связанной за спиной, но ему все равно нужна досягаемость. Инструменты натянуты — капюшона, обеспечивающего прямой сенсорный доступ к информации, нет. Вы не можете читать все циферблаты одновременно — вам приходится играть частично на слух, частично на ощупь, а частично на основе вдохновенных догадок.


Я не был счастлив, но мне было комфортно. Я знал, что я делаю, и я знал, что я знал. Но я все еще был напуган, все еще опасался. Я был очень рад, что ни у кого не было возможности сказать мне, что они сами меня предупредили, если это не сработает, потому что я просто был в настроении быть чувствительным к такого рода вещам.


У меня даже был один аспект, которого не было у Сэма, и это было знание того, каково это сверху. Я был уверен, что это помогло бы. Червяк всегда извлекает выгоду из вида с высоты птичьего полета. Я говорил себе это и пытался убедить себя, что у меня билет домой, а не в ад в один конец.


Мы с Ником отменили процедуру последней предполетной проверки, как пара автоматов. В этом не было ничего особенного. Я не знал, сколько работы проделал Ник с датчиками, и на самом деле не хотел знать. Это должно было быть достаточно хорошо, и это все, что от меня требовалось. Все поверхностные проверки прошли нормально. Когда мы закончили, я спросил: “Есть какие-нибудь признаки жизни?”


Он сказал: “Нет”.


“Хорошо, - сказал я, - я надеваю ее, чтобы согреться. Смотри на панель. Если что-то мерцает, что не должно мерцать, кричи”. Я колебался всего долю секунды, сгибая пальцы, затем начал нажимать на переключатели и активировать реакционную массу. Я почувствовал, как ожил огромный стальной корпус, когда внутри загудел мотор. Сэм был прямо за мной, пристегнутый в резервном положении. Он не сказал ни слова. Я наблюдала, как поднимается игла, по мере того как ритм разрядки нарастал.


“Я остаюсь под порогом”, - сказала я Нику. “Это просто чтобы немного пощекотать ее, разогнать кровь. Что-нибудь происходит?”


“Нет”.


“Правильно. Мина, дай ей попробовать”. Она стояла рядом с большим стимулятором, предположительно достаточно большим, чтобы заставить пресловутых мертвецов сесть и закричать “Джеронимо”. Я дал ей время выполнить инструкцию.


Слабое “ОК” донеслось обратно по цепи. Я проверил все свои циферблаты с религиозной чрезмерной осторожностью. Я все еще держался ровно, подпорогово, мурлыкая все так же приятно и непринужденно. Я мысленно досчитал до пятидесяти, давая Еве немного времени, пока настраивал последовательность подъема; затем я начал увеличивать потенциал в камере — не слишком быстро и не слишком далеко. Я снова опускаю ее, не развивая никакой тяги.


“Все держится?” Спросил я.


“Внутри звенит, как колокол, - сказал Ник, - но она не двигается”.


‘Возьми ее руки, - сказал я, - и положи их на рычаги. Обхвати их и держи так. Посмотрим, удержатся ли они”.


Мгновение спустя: “Я думаю, они отвалятся, если я их отпущу”.


“Не надо”, - сказал я. “Пусть Мина возьмет управление на себя. Держи их так и не отпускай крепко. Ник, продолжай следить за панелью. Я собираюсь еще раз слегка ударить ее ”.


Я позволяю пройти большему количеству времени, давая наркотику все шансы. Я знал, что само по себе это не сработает — то, что было не так с Евой, не было вопросом метаболизма, — но я надеялся, что набухание в камере просто вытолкнет ее наружу и даст нам понять, что мы на верном пути.


Этого не произошло.


Не скажу, что я не был подавлен, но я всегда знал, что это почти наверняка станет серьезным испытанием.


“Она не отвечает”, - сказал Ник. Я слышал голос Мины на заднем плане, она что-то взволнованно говорила, но я не мог разобрать слов.


“Хорошо”, - сказал я. “Яйца в корзине. Я активирую потоковое поле”. Сеть появилась на экране передо мной в схематическом аналоге. Казалось, ее было больше, чем я ожидал. Это было похоже на какой-то странный цветок, нарисованный цветным светом.


Я снова ослабил управление и направил часть энергии в вентиляционное поле.


“Я начинаю обратный отсчет в два пятьдесят”, - спокойно сказал я. “Держите ее руки на рычагах. Активируйте программу в компьютере, когда я дойду до ста. Я настроил его на автоматическое выполнение первого маневра поворота на предельно малой скорости. Он всего лишь вращает корабль, но для этого требуется некоторое движение рычагов. Оставьте ручное управление закрытым. Когда она почувствует, что рычаги двигаются, она может вернуться. Если она будет ждать, пока загорятся пушки, она может опоздать к началу действия, но шанс все еще будет. Никому не паникуйте — ни на какой стадии. Задержите дыхание, но не отпускайте. Если ты сможешь выдохнуть, мы, вероятно, доживем до того, чтобы рассказать эту историю. Готовы? ”


“В любое время”, - сказал Ник.


“Двести пятьдесят”, - сказал я. “Двести сорок девять...”


Я знал, что цифры будут крутиться в голове Евы, подаваемые через капюшон. Даже цифры могут сработать. Они были спокойными и знакомыми, и она могла просто обнаружить, что ее разум и тело идут в ногу с ними.


Пока шел отсчет, я держал все ровно. Пока все было легко. Равновесие было прямо у меня в ладони. Никаких проблем. Я наблюдал за вебом, как ястреб, легко перемещая пальцы от клавиши к клавише на пульте управления, получая ощущение поверхностей. Я позволяю толчку медленно нарастать к порогу, настойчиво увеличивая его, вкладывая немного реальной силы в нервную сеть.


Когда я дошел до сотни, это началось. Это было не что иное, как перераспределение — была задействована только вспомогательная сила. Это был маневр, который обычный корабль не смог бы выполнить — у него не было бы птичьих суставов или мускулатуры. Обычному кораблю для поворота нужно двигаться вперед. Мы этого не сделали. Нам не нужно было использовать пушки.


Рычаги управления теперь двигались в руках Евы. Если бы только руки Евы начали подчиняться движению, хвататься по ее собственному желанию ....


“... Восемьдесят пять...” Позвал я. “... Восемьдесят четыре...”


Что-то сдавленное прозвучало в телефонной сети. Что-то, предназначавшееся не мне. Нет слов, просто выражение какого-то внутреннего напряжения, которое должно было выйти наружу.


“Осторожнее с этим воем”, - сказал Сэм, прислушиваясь ко мне. “Уменьши волну”.


Я на мгновение задержал рост поля, направляя энергию во вспомогательные устройства. Коррекция была незначительной. Времени было достаточно. Пока не потел.


“Семьдесят... шестьдесят девять...”


“Это не работает”, - сказал Ник со смертельным спокойствием в голосе. Он не обращался ко мне, только выдавал это. Он был связан так крепко, как только мог. Я проигнорировал его.


“... Пятьдесят шесть... пятьдесят пять...”


Я хотел сказать, отпусти ее руки. Отпусти их и позволь им оставаться на рычагах. Доверься ей. Я не мог прервать отсчет, и это было последнее, что я должен был бы сказать, если бы мог, но слова все равно эхом отдавались в моей голове. Я забегал вперед. Напряжение достигало меня. Я хотел, чтобы Ева проснулась до зеро. Отчаянно.


“Мина, - сказал Ник, “ ты можешь убрать руки. Я думаю, теперь они останутся”.


Я только хотел , чтобы я мог видеть.


“Двадцать девять... двадцать восемь...”


“Я не могу”, - услышал я голос Мины. “Я просто не могу”.


“Это не имеет значения”, - сказал Ник. “Я думаю, все в порядке”.


“... Восемнадцать... семнадцать...”


Я представил Мину, на ее лице нет слез, но глаза горят, ее руки белые и крепкие, когда они сжимают пальцы Евы на панели управления, не в силах отпустить. Окаменела.


“Все в порядке”, - прошептал Ник - и на этот раз, я думаю, он обращался ко всем нам. “Все в порядке”.


“... Пять...” Я сказал. “Четыре ... три ... два ... один...”


Я отпускаю весь импульс от точек разряда, произнося неслышное “ноль ...”


... И ее подхватили.


Ева была со мной. Энергия затопила систему вентиляции, установив цикл и вызвав синдромную реакцию. Пушки сработали, и MR принял на себя всю тягу пушек, как жадный хищник. Вложив всю силу в свое сердце и внутренности, птица полетела.


Курс, который у нас был,… он был в компьютере. План полета у нас тоже был. Оставалось только крепко держаться, сохранять это самое драгоценное равновесие.


Голос вернулся по каналу.


“Спокойно, Ротгар”, - сказала она.


Я не сказал ни слова. Было не время разрушать чьи-либо иллюзии.


Я тоже слышал голос Ника. “Выведи нас отсюда”, - говорил он голосом, который напоминал скорее молитву, чем приказ.


“Забери нас домой”.


“Да, капитан”, - сказала она. Или что-то в этом роде. Я не знаю. Я не помню. Я следил только за паутиной, и мои пальцы танцевали по клавишам, балансируя и подавая подачу, исправляя каждую случайную поломку и течь, поддерживая все обширное поле ровным, сворачивая корабль в аккуратный маленький сверток, ведя его к барьеру, которого мы никогда не достигнем.


Мы воспроизвели это в точности так, как начали. Не было ни тахионного барьера, который нужно перепрыгнуть, ни фазового мерцания, которое нужно воспроизвести. Это было легче, намного легче, как будто все шло под гору, а не вверх. Подъем и всплеск, прыжок через трещину в пространстве, наружу в известную, прекрасную, пустую вселенную.


Мы расправили крылья и воспарили.


Наши сердца переполнились, кровь забурлила в венах. Мы протянули руку, и все было в наших руках, все держалось, все было устойчиво.


И мы закончили.


Мчимся сквозь пустое пространство, плавно снижаем скорость, сбрасываем груз и расслабляемся на нашем курсе. Ева отменила программу, осознав, что все кончено, еще до того, как поняла, что это было.


Я держал ее, чувствуя себя жонглером, впервые выполняющим сложный трюк.


“Ты слышал это, Сэм?” - Спросил я.


“Я это слышал”, - заверил он меня.


“Ева”, - сказал я. “Ты слушаешь? Ты слышишь меня? Это Грейнджер, Ева. Ты сделала это ”.


Когда она произнесла мое имя, это прозвучало как шипение рассерженной кошки. Это был всего лишь шок — возможно, с примесью ужаса. Она все еще замедляла корабль, позволяя ему лечь в дрейф. Ее момент закончился. Теперь она отступала, уступая дорогу. Это не имело значения.


‘Успокойся”, - сказал я. “Все кончено. Черт бы побрал остальных, Пусть они придут и заберут нас. Отвезите нас домой на носилках. Мне все равно. Мы внесли свою лепту. Все кончено.”


Все, что нам нужно было делать, это ждать.


21


Мы все слишком устали, чтобы устраивать большую вечеринку, пока ждали, когда нас найдут, но мы пытались. Прошло много времени, прежде чем они отправили к нам корабль, но мы не выясняли причину, пока они сами не добрались до нас. Мы не разговаривали больше, чем было необходимо, по каналу связи.


Абрам Адамс прибыл сам, с несколькими своими сотрудниками, на маленьком корабле под названием "Цыганская роза" , которого не было на Дарлоу, когда мы взлетели.


Только когда Адамс поднялся на борт "Лебедя ", мы узнали, как долго отсутствовали. Прошло более ста дней — в реальном мире — с тех пор, как Лебедь попал в объектив. Они отказались от нас навсегда.


Прошло не только время. Титус Шарло был мертв. Он умер, веря, что совершил серьезную ошибку. Он выдал команду "Сестры Лебедя" за мертвую и предположил, что меня постигла та же участь. Я думаю, Адамс мог бы обвинить меня в том, что я стал причиной смерти старика или, по крайней мере, ускорил ее, если бы не тот факт, что Шарло был готов не обращать внимания на то, что я бросил его. Гораздо позже, когда я начал думать об этом, я пришел к выводу, что путешествие в "Соловей", вероятно, было последним, что Титус Шарло хотел сделать. Он был так полон решимости прийти, потому что считал себя обязанным. Я снял его с крючка, украв миссию. Когда я вернулся, меня не ждало никаких обвинений. На самом деле, совсем наоборот. Шарло предпринял шаги, чтобы записать, что я — что каждый из нас — погиб героем.


Я думаю, что мой некролог был самой приятной вещью, которую я когда-либо читал.


Они поместили тело Титуса Шарло в морозильную камеру и отправили домой, чтобы похоронить под приятной косметической поверхностью его родного мира. Осознание того, что я свободна от него навсегда, приходило ко мне довольно медленно. Когда я впервые услышал эту новость, мое сердце не было разбито, и моей первой мыслью было, что было бы неплохо нацарапать граффити на его надгробии. Но это отношение продлилось недолго. Через некоторое время мне стало почти жаль думать, что я оставил его умирать с горечью от его неудачи, потому что — в некотором смысле - он не потерпел неудачу. Я думаю, ему следовало дать это знать. Одна потерянная жизнь и пара глаз, но, возможно, это не совсем его заслуга.


Корабль все еще был новоалександрийским, но я понял от Циммера, что никто еще не был готов занять место Шарло. У меня было время в запасе и шанс получить голос в моем собственном будущем.


Сэм остался на корабле. Я не хотел отпускать его туда, куда отправляются старые космонавты, когда они не умирают. Мина тоже осталась, и с Джонни это составило бы полноценную команду в численном выражении, но численные показатели были не единственными, которые следовало учитывать. Я действительно не знал, захотят ли Ник и Ева подписать контракт со мной, и я не знал способа попросить их об этом, который не звучал бы абсурдно. Но они решили проблему за меня. Они спросили меня. Они не собирались отпускать меня.


Мы довольно долго находились в штиле на Дарлоу. Корабль был едва пригоден для выхода в открытый космос, а команда, безусловно, нет. Прошло несколько дней после того, как мы, прихрамывая, вернулись домой, новости просочились по каналам к Новому Алексу, и прошло еще несколько дней, прежде чем мы почувствовали реакцию. Джонни вернулся к нам при первой же возможности. Я не горела желанием встретиться с ним лицом к лицу, потому что знала, простил меня Шарло или нет, он никогда этого не простит. Тот факт, что, как оказалось, мы застали момент, когда он был нам очень нужен, а его не было рядом, чтобы восполнить эту нужду, только подлил масла в огонь его негодования.


“Я просто не понимаю”, - сказал он мне, как только загнал меня в угол. “Я знаю, что ты не хотела Шарло. Я это понимаю. Но почему я? Ты чертовски хорошо знал, что я хотел уйти — должен был уйти. Почему?”


“Ты хотел свою долю славы?” - Спросил я.


“Не это”, - сказал он мне. “Это нечто большее”.


Я знала это. Я приняла это. Для него это значило больше, чем тот факт, что на нас навесили ярлык героев. Он хотел чего—то другого - чего-то более личного. Как я могла объяснить ему, почему я не отдала ее ему?


“Я украл это у тебя”, - сказал я ему. “Слава, все. Я украл это, потому что подумал, что тебе будет лучше без этого”.


“С каких это пор ты решаешь, что для меня хорошо?” требовательно спросил он.


Более справедливого вопроса я никогда не слышал. На него не было ответа.


“Я хотел пойти”, - повторил он.


Я кивнул. “Думаю, именно поэтому я оставил тебя. Я не хотел уходить. Вовсе нет”.


“Ты мне не доверяла?” сказал он.


“Нет”, - признался я.


Он ждал, что я дополню это, и я попыталась продолжить. Я должна была ему что-то объяснить. “Ты напомнил мне кое-кого”, - сказала я ему. “Кое-кого, кого я когда-то знала. Он чувствовал себя… неудобно. Он умер, понимаете… вы можете сказать, что я убил его. Я не думаю, что вы должны хотеть идти. Может быть, не столько потому, что я тебе не доверял, может быть, больше потому, что я не хотел, чтобы ты доверял мне. Ты слишком много взваливал на мои плечи, понимаешь? Ты оказывал на меня давление, которое я не хотел терпеть. ”


“Я был прав”, - напомнил он мне.


“Ты был прав”, - согласился я. “По совершенно неправильным причинам”.


Загвоздка в том, я мог бы добавить, что именно так все и происходит. По совершенно неправильным причинам. Так устроен мир.


22


Во сне он продолжает возвращаться. Фрагментами.


Иногда у меня возникает иллюзия, что я мог бы снова склеить их вместе, если бы только знал как.


Я смотрел чужими глазами на некий чужой мир, возможно, тысячу раз. Он не сказал мне, где он находится, но я знаю. В конце концов, он не смог помешать мне узнать. Я знаю, откуда он взялся. Но я не буду рассказывать Титусу Шарлоту или кому-то вроде него. Я не буду никого приглашать на частную вечеринку nova. Не мне вмешиваться. Вселенная может идти своим собственным путем. Дело не в том, что я не хочу участвовать, просто у меня недостаточно квалификации, чтобы играть в игру Бога.


Кажется, я хорошо знаю этот мир. Я не так много видел и не так много понял из его опыта общения с другими хозяевами. Такого опыта осталось меньше ... возможно, меньше из этого опыта действительно принадлежит ему.


Время от времени, но только когда я сплю, мне снится, что однажды я смогу отправиться в мир, из которого он пришел, и приземлиться, как галлацеллан много веков назад. Я мог бы посадить свой корабль, открыть воздушный шлюз и выйти подышать воздухом. Я мог бы встать ногами в траву, вежливо кашлянуть и сказать: “Есть здесь кто-нибудь?”


Когда мне снится такой сон, я всегда просыпаюсь в поту. Я не знаю, почему я так боюсь.


Возможно, по совершенно неправильным причинам.