Аннотация: Светлой памяти двух моих друзей-товарищей, двух настоящих поэтов Владимира Орлова и Валерия Саулова (Рубинштейна)...
ВОВА, ВОВОЧКА,ВОЛОДЯ...
Мои друзья из севастопольского издательства "ЭКОСИ-Гидрофизика" , руководимого талантливым человеком , лауреатом Государственной премии СССР в области космических исследований Юрием Терёхиным решили, - посоветовшись сами с собою! - ко дню моего шестидесятипятилетия преподнести подарок. А что может быть лучшим подарком для человека пишущего, чем его собственная книга, изданная, - как в лучшие советские времена! - бесплатно для автора! Да ещё такая, за которую гонорар можно получить!
И такая книга "ИСТОРИИ СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ" появилась вскорости.
В этой книге, помимо моих "севастопольских рассказов", были и поздравления в стихах и прозе. И среди них я вдруг увидел знакомую подпись: "Владимир Орлов. Жму руку. 5.04.96 г. г. Симферополь".
А за подписью - стихи:
" МИХАИЛУ ЛЕЗИНСКОМУ
Люблю я Мишу выше крыши,
А, может быть, ещё повыше.
Хоть он разбойник и бродяга,
А по годам, - совсем салага!
Девчатам русским по душе
Перед самым отъездом в Израиль, я приехал из Севастополя в Симферополь к Владимиру Орлову, чтобы поблагодарить за поздравление и сказать прощальное " прости-прощай "...
С Вовкой дружить было сложно, - такой уж у него был характер скрипучий, и мы с ним часто сорились, сходились и расходились... и так в течении многих-многих лет...
Нонны, - его, жены, выдерживающий с внутренним достоинством проделки мужа! - дома не было, она гостила у сына в Израиле! - а была какая-то молоденькая девочка, которую Нонна попросила ухаживать за больным мужем.
- Старик! - обрадовался Володя, будто не было десятилетней размолвки. - Радуйся! У меня вышла книжка с очень раздражающим для некоторых названием "Еврейское счастье". Я тебе надпишу!
И он, волоча больные ноги и своё грузное тело, вдавливая костыль и ноги в ворсистый ковёр, прошкандыбал к книжной полке.
Я отвернулся. Мне хотелось плакать. Я не думал, что он ТАК болен и Так беспомощен. Я тоже не помолодел, но я старился медленно, наблюдая своё лицо в различных зеркалах, а он - мы не виделись с ним очень и очень долго, - в один день.
Володя достал с книжной полки "Еврейское счастье" и надписал:
Мише Лезинскому:
Последний кусок колбасы
Я в старости отдал бы смело
-Лишь только бы наши часы
Затикали справо налево.
А потом мы на кухне пили чай, - словно не было десяти лет разлуки! - и ударились в воспоминания: в сегодня, в завтра, в двухтысячный год. Хотя мы и не встречались, но друг о друге знали всё. Говорили и о наших детях, ставшими неожиданно взрослыми. Рассказывал о Юрке, как тяжело ему приходится в Израиле.. Вспомнили и о том времени, когда он слушал "вражьи голоса" и делился со мною - тогда об Израиле он, да и я, были лучшего мнения...
Вспомнил он и мою дочку Олю, которой когда-то в Севастополе, - он приезжал вместе с Нонной ко мне в гости , - и, которая ему очень понравилась. Оля спросила у него: "Что ты ешь во рту?" И он тут же, восхитившись этой фразой, надписал свою очередную книжку, изданную в Москве только что "Чудеса приходят на рассвете"
"Желаю Оле
Счастливой доли!
Вл. Орлов. 28. У!!!. 71".
А потом дарил ей свои детские книжки, которые она и привезла в Израиль.
Володя поинтересовался, как ей живётся ? И я честно сказал:трудно,
-Я хочу, - сказал Володя, - надписать и ей книжку, девочке, которую я видел маленькой. И написал на "Еврейском счастье":
"Трудно мне без Оли,
Как Орлу в неволе!
От автора и друга."
И расписался, не забыв поставить дату: 29.У. 95
- Прощай! сказал Володя и обнял меня. - Больше не увидимся в этой жизни.
- Ну что ты, Вова, я приеду...
+++++++++++++++++++++++++++++++++++
И сегодня, через много-много лет, на исходе века, стараюсь припомнить, о чём же мы вели разговоры в те далёкие годы, когда были здоровы и полны творческих планов?..
Естественно для пишущих, да ещё для евреев, о женщинах: кто? где? когда? - мы были несколько моложе и эта тема явно преобладала в наших разговорах.
Но не только об этом шла речь. Это было время, когда детский поэт Сергей Баруздин "перекрыл кислород" Владимиру Орлову, поэту, пишущему для детей - он выступил в "Литературной газете" со статьёй, где, - цитирую по памяти, - Баруздин писал: отчего это Новосибирское краевое издательсво печатает и извещает о своих намерениях и в дальнейшем печатать, стихи смферопольца Владимира Орлова!?. Что им, в краевом издательстве, - "краевом" было подчёркнуто, недостаточно своих поэтов с сибирской пропиской!?..
После такой постановки вопроса, Орлова не только Новосибирское издательство перестало печатать, но и родное - симферополльское
Да что там - Симферопольское! В Москве тоже печатать перестали, несмотря на заступничество Самуила Маршака и Агнии Барто. Несмотря на доброжелательность всех редакторов,- кроме крымских! - с коим соприкасался Володя Орлов.
Плохим поэтом был Баруздин, но крупным начальником в Союзе писателей СССР, могущим позвонить в ЦК КПСС! Последнее считалось большим приимуществом.
Но не с бухты же барахты он выступил в солидной газете, серьёзные мотивы должны присутствовать.
Высказываю свою мысль: да, мотивы были! Серьёзные-несерьёзные это как на это посмотреть!
Дело в том, что детские стихи Сергея Баруздина и стихи для детей Владимира Орлова появились на одной странице в русском журнале, выходящем на Украине , "РАДУГА". Одновременно. Бок о бок. Заканчиваются Володины стихи, начинаются Баруздина. Талантливые - Орлова, бездарные - Баруздина. Кто-то явно хотел щёлкнуть по носу Сергея Баруздина стихами Владимира Орлова - на фоне орловских стихов, бездарность баруздинских рифмосплетений особенно чётко просматривалась.
Хотели "щёлкнуть по носу Баруздина", но тот увернулся и выпад срикошировал по еврейскому носу Владимира Орлова...
Уже отсюда, из Израиля, я попытался продолжить наш давний разговор о Баруздине, написал ему об этом в письме. Получил ответ:
"... а вот с Баруздиным посложней. Я до сих пор не знаю, какая сука его натравила на меня. Ведь именно в то время он очень заботливо ко мне относился: дал рекомендацию в СП ( Союз писателей - М.Л.) , в трудную минуту беспрекословно одалживал деньги, пытался устроить меня на Высшие курсы Литинститута. Сдаётся мне, что он вдруг узнал о моей пятой графе ( Пятая графа - национальность - М.Л.) Другой причины я найти не могу до сих пор.
Дело это в моей памяти заглохло, но ты разбудил эхо и оно до меня из того времени донесло какие-то воспоминания, связанные с душевной болезнью Баруздина. Сейчас эта история меня не трогает..."
Это из письма мне от Владимира Орлова от 15. 05.97 года!..
И ещё в те далёкие дни, перераставшие в вечер и ночь, Нона стелила нам в "вовкином" кабинете! Прокуренном насквозь, - и Володя, и я ещё курили тогда, пили водку и ухаживали за женщинами! - мы с ним беседовали о земле обетованной, - Володя регулярно ловил "вражеские голоса" и мы обменивались впечатлениями.
С кем он ещё мог поделиться!? Только с друзьями!
Вот тогда-то он и сказал, что написал два новых стихотворения. И - прочитал. Я заставил его переписать свежеиспечённые стихи в мой блокнот. Вот эти стихи для детей, навеянные исторической родиной:
Очень грустно
Пароходу -
Привязали
Пароход.
Пароходу
Нету ходу
Ни назад
И не вперёд.
Пароход
Повесил нос:
- Я не лошадь
И не пёс!
Почему же
Я привязан?
Почему же
Я наказан?
Почему меня
В портах
Держат люди
На цепях?
А вот второе плач-стихотворение!
Глядит на море
Пристально
Встречающий народ:
К своей родимой
Подходит пароход.
До этого мгновения
Прошёл он сто дорог,
Наверно, от волнения
Охрип его гудок.
В его иллюминаторы
Заглядывали скалы,
И солнышкр экватора
Борта его ласкало.
Моря его качали,
Ветра над ним рычали,
Но чёрными ночами
За тридевять морей
Он думал о причале
На Родине своей.
И вот на море
Пристально
В порту глядит народ -
К своей
Родимой пристании
Подходит пароход.
Огромный
И железный, он тихо заурчал
И нежно,
Нежно,
Нежно
Потёрся о причал.
Мы на кухне пили чай, - словно не было десяти лет разлуки! - и ударились в воспоминания: в сегодня, в завтра, в двухтысячный год. Хотя мы и не встречались, но друг о друге знали всё. Говорили и о наших детях, ставшими неожиданно взрослыми. Рассказывал о Юрке, как тяжело ему приходится в Израиле.. Вспомнили и о том времени, когда он слушал "вражьи голоса" и делился со мною ...
- Прощай! сказал Володя и обнял меня. - больше не увидимся в этой жизни.
- Ну что ты, Вова, я приеду...
- Мужики, а плачут, - произнесла девушка, которую Нонна оставила вместо себя, - и ... заплакала...
Поэт, драматург, острословец Владимир Натанович Орлов скончался в конце ноября ХХ уходящего века, не дожив до 2 000 года всего ничего, оставив нам сотни своих замечательных книг, переведённые на многие языки мира. Почитайте его стихи, дышащие жизнью.
+++
ЕСЛИ Б Я ИГРАЛ НА СКРИПКЕ
Я тропою
К лесу вышел,
На опушке отдыхал,
Сколько песен
Я услышал!
Сколько звуков
Услыхал!
Я пытался осторожно
Всё в тетрадку
Записать,
Но словами невозможно
Вам об этом
Рассказать:
Бормоча
У старой ели,
Пел родник на все лады,
На ветру
Дубы гудели,
Как огромные шмели.
В ручейке
Плескались рыбки,
Зяблик что-то
Распевал ...
Если б я играл
На скрипке,
Я бы это вам сыграл!
СКАЗКА О СТЕКЛЯННОМ ЧЕЛОВЕЧКЕ
Маленький,
Не больше,
Чем кузнечик,
Не боясь на свете
Ничего,
Жил да был
Стеклянный человечек
В доме у мальчишки
Одного.
За мальчишкой
Бегал он
Вприпрыжку,
От беды
Хранил его, любя.
И представьте,
Знал он про мальчишку
Всё, что знал
Мальчишка про себя.
Был он
При мальчишке,
Как советчик,
Но его мальчишка
Не любил,
Потому что,
Этот человечек,
То, что думал, -
То и говорил.
И за это
Днями и ночами
Тот мальчишка
На него кричал,
Запирал в буфете
И в чулане,
Чтобы человечек
Замолчал.
Но чулан
Без воздуха и света,
С крысами,
Шуршащими в пыли,
И любые сладости
Буфета
Ничего с с ним сделать
Не могли.
Так и жил он,
Никогда не не пряча
Правды
От мальчишки своего,
Потому что,
Если ты прозрачен,
Ты не можешь спрятать
Ничего.
И схватил мальчишка
Человечка
И со злостью
Сбросил со стола,
И разбилось
Хрупкое сердечко
Из простого,
Чистого стекла.
А когда осколки
Отзвенели,
То глаза у мальчика
Тотчас
Потускнели
И остекленели
Холодом повеяло
Из глаз.
Он живёт и ходит
Рядом с нами,
Дома и на улице
Грубя.
Он глядит
Стеклянными глазами,
На меня глядит
И на тебя.
Он глядит на звёзды
И на речку,
На деревья, травы
И цветы.
Только, кто живёт
Без человечка, -
Тот не замечает
Красоты ...
В сказке нет
Намёка и подсказки,
Но возьмите сказку
Про запас,
Потому что
В этой самой сказке
Ничего не спрятано
От вас.
Для того,
Советом помогая,
Человечек
Рядышком живёт,
Чтобы жили вы,
Оберегая
Тех, кто любит вас
И бережёт.
++++++++++++++++++++++++++
О смерти Володи Орлова, я об этом узнал ровно через час! А через два мне позвонил из Димоны Валерка Рубинштейн и спросил с присущем ему тактом:
- Вы уже слышали...В Симферополе...
- Да, мне только что позвонили...
Валерий обращался ко мне на вы... Он же был намного моложе меня, хотя в Израиле, где мы с ним живём, даже солдат обращается к генералу на "ты", но мы же с ним были выходцы из страны сплошных советов...
Тогда мы с ним и порешили - собрать книгу воспоминаний о Володе Орлове и я должен был быть составителем такого всеобщего сборника...
Обещали прислать свои воспоминания многие, но выполнили только двое:я и Валерий Саулов...
И вот сегодня, когда Валерия нет в живых, - умер в конце 2003 года, я впервые публикую его воспоминания...
Валерий Саулов
НАТАНЫЧ
Владимир Орлов был старше меня одиннадцатью годами -то есть был человеком другого поколения. Разница в возрасте сказывалась, однако, разве в том, что он далеко опережал меня в своем житейском и профессиональном опыте. В личных отношениях она была совершенно незаметна. Но так у него, кажется, было со многими.
В симферопольском литературном объединении, куда я пришел вскоре после того, как его покинул Орлов ("Вырос и ушел", - объясняли мне), только и было разговоров, что о нем.
- У Орлова выходит новая книга...
- Орлов написал пьесу для кукольного театра...
- Орлов выступал со стихами...
Сложилось что-то вроде легенды об Орлове, который как-то быстро и легко продвигается в литературе. Когда я, познакомившись с ним, сказал ему об этом, он удивился:
- Легко?
Он был "круглым" самоучкой - в образовании, в творчестве, в жизни.
Двухкомнатная квартира Орловых, куда они переехали в конце 60-х, была почти пуста. В других квартирах этого писательского дома (построенного из крупных каменных блоков, отчего я и предложил дать ему название "Дом из Блоков1', -писатели хохотали), было тоже небогато. Но у Орловых без-бытная обстановка задержалась надолго. В гостиной - толстый серый ковер на полу да радиола "Латвия" на стуле у стены. В смежной комнате-пенале, поперек нее, ближе к окну - добротный письменный стол с "ундервудом". На единственном стуле восседал хозяин, за его спиной виднелась тахта. Гостю предлагался пуф.
- Стихи принес? Читай!
Большие спокойные глаза на полном круглом лице, саркастически сложенные губы. Слушает, берет лист из рук, сам читает вслух стихи об ураганах с женскими именами.
Неистребим обычай
странный,
Известный миру
издавна...
- Второй строки нет. Поработай еще.
Пытаюсь изменить строку с ходу - все не то. Нужен другой смысловой ход. Какой?
- Ты хочешь, чтобы я за тебя работал? Ищи сам.
Приношу новый вариант.
Неистребим обычай
странный
Матриархального
клейма...
- Нонна! - кричит Орлов жене. - Послушай Хорошие стихи1 И после паузы:
- Ты отделываешь строку!
Орлов вовсе не занимался моим литобразованием. Но он "ввязывался" в каждую вещь. Это был его способ реагирования на действительность. И при этом - какая точность оценок, безупречность вкуса, постоянство позиции! Однажды, вспомнив мои стихи десятилетней давности, он неожиданно для меня сказал о них в точности то, что говорил когда-то и даже цитату привел ту же, что тогда! Поэтому каждая встреча с Орловым была событием и запоминалась надолго. После таких встреч изменялся масштаб самооценки, начинался как бы новый отсчет в понимании многого. А главное - хорошо и продуктивно работалось.
Орловский интерес к творческому началу в людях был бесконечен и во многом определял его отношение к окружающим. Молоденькая поэтесса, к тому же хорошенькая, - а Орлов был к этому небезразличен - напрочь лишилась его расположения, когда он убедился, что она полагается на свое скромное дарование и обаяние, а над стихом не работает. Это было как приговор - он просто уклонялся о разговора о ней. Его внимание переключилось на совсем молоденького тогда, почти подростка, Григория Остера. Орлов восхищался его неожиданно ранней речевой свободой, владением техникой стиха, образной насыщенностью и художественной завершенностью его стихотворений. И при этом, что при первом знакомстве начинающий автор вызвал его раздражение юношеской заносчивостью и самомнением- Стихи же его Орлов хвалил и удовольствием читал на память знакомым: "Иду по берегу дороги..." И со значением поглядывал на меня - а ты, мол, так можешь? Чужая творческая удача всегда радовала его. Впоследствии Остер стал известным детским писателем.
В те годы на литературном горизонте часто возникали новые лица. Так, появился некий последователь поэта Андрея Вознесенского, слава которого уже достигла зенита, а вот своей "школы" все не было. Последователь был обласкан и поддержан Вознесенским самым серьезным образом: помощью в издательских делах, совместными выступлениями и т. д,
Вознесенец исполнял при мэтре роль сопровождающего лица. Его книги стали регулярно - каждые два-три года - выходить в местном издательстве. Но даже на факт издания его сборника в Москве Орлов особо не отреагировал. А вот о самой книге твердо сказал:
- Все, что он пишет, по-прежнему очень плохо.
Оценка, данная Орловым, оказалась пожизненно верна. Впрочем, она не помешала окололитературной карьере воз-несенца, вплоть до недолгой эмиграции на Запад в годы "перестройки", после которой он, вернувшись, выбился в некое литначальство - что только подтвердило орловскую оценку.
И в творчестве, и просто в жизни у Орлова были принципы, которым он не изменял. Он не прощал другим нарушения того, что считал нормой. Помню, как взорвался Володя, услышав от знакомых о ком-то, ловко уклонявшемся от призыва в армию. Сам он отслужил полный срок.
Я долго не мог устроиться на работу. Узнав об этом - разговор происходил на улице, возле редакции молодежной газеты - Володя потащил меня в редакцию. Представил, отрекомендовал. И с чисто орловской прямотой - редактору:
- Но учти - какая у него фамилия...
- За это я должен платить ему больше?
- Ты будешь платить ему зарплату плюс авторские, сколько заработает.
Я успешно прошел испытательный срок, газета опубликовала все мои материалы до единой строчки, но на работу так и не взяли. Однако это уже другой рассказ.
Орлов придумал мне псевдоним.
- Который год твоя книга лежит в издательстве? Пятнадцатый? Будет лежать еще столько же. Надо менять фамилию,
Рубинштейн! Как тебя по-отчеству? Саулович? Будешь Саулов.
Под этим именем и стали выходить мои книги. Орлов был первым, кому я подарил свою первую книгу "Городские куранты". В посвящении написал, что без него куранты бы не заиграли. По крайней мере, это была бы другая мелодия. *
- Ты написал хорошую книгу. Даже очень хорошую.
Вскоре Володя попросил еще один экземпляр - хотел показать кому-то в Москве. Я провожал его на вокзале. Помню его сосредоточенное, неожиданно жесткое лицо.
Это были трудные для него времена. Еще недавно он издавался в центральных и республиканских издательствах, его стихи для детей давно вошли в лучшие антологии. Выросло целое поколение, знавшее орловские строки наизусть. Но тут обратили внимание на то, что у него все благополучно только с именем и фамилией (прадед Орлова, юный солдат-кантонист, получил фамилию командира своего полка). А отчество подкачало: Натанович. Его вдруг надолго перестали издавать даже в родном Крыму, в Симферополе. Из моих "Городских курантов" издательство изъяло посвящение к стихотворению, подаренному Орлову. Он был взбешен. Он читал всем эти стихи, объясняя:
- Это посвящено мне! Но посвящение выбросили! Старший редактор! Я знал ее еще двенадцати лет, работал с ее матерью! Кто мог подумать, что вырастет такая падла!
В те годы Орлова спас театр. На десятках сцен ТЮЗов и театров кукол шли его пьесы для детей. И всегда с успехом. В одном из театров кукольники изготовили и подарили ему куклу "Владимир Орлов", с круглой розовой физиономией, большеротую и в очках.
Я поддразнивал его, уверяя, что кукла -вылитый Расул Гамзатов. Известные композиторы писали песни на володины стихи. Орлов очень гордился этим. Он и сам был музыкален, отлично играл на губной гармонике - она всегда лежала на подоконнике в его кабинете-спальне. Кстати, мои стихи, посвященные ему, были как раз об этом.
У нас не тяжелая ноша,
Да нам не досталось
иной. Всего-то мы только
и можем
Играть на гармошке
губной.
Ах, много оно или
Мало
Другим
предоставим решать.
Дыхание музыкой
стало,
И мы продолжаем дышать.-.
Рояли и арфы громоздки.
Тускнеет на воздухе медь.
Но губы теплы - а гармошке
Повсюду позволено петь.
Мальчишки, подростки, мужчины -
Мы дуем вовсю, не ленясь.
И кузов попутной машины -Подмостки, достойные нас.
Мы верим в удачу и счастье,
Когда по губам напролет
Изделие фирмы "Вельтмайстер"
Серебряной рыбкой плывет.
Гармошка, веди без помехи
Свою хрипловатую речь.
Внимание задней скамейки
Не очень-то просто привлечь.
Ему нравились мои "Серебряные парни" - стихи, нечаянно ставшие песней, которая получила первое место на всесоюзном смотре. Музыку сочинил композитор Лев Перевеслов. Орлов и писатель Борис Серман, с которым он был дружен, считали, что это "песня всесоюзного значения". "Серебряный парень" стало на время моей кличкой.
Серебряные парни
Дорогу стерегут.
Не ждут они попутных
И рейсовых не ждут.
Не смертная усталость,
Не дождь, не снег, не вихрь
Простые пьедесталы
Остановили их.
- Вот только что Константин Симонов прогремел своей статьей о безобразных памятниках на солдатских могилах. Бетонные солдаты, выкрашенные под алюминий. А у тебя - "серебряные парни". Эта песня - твой "паровоз". За ним должны следовать вагоны.
В поезде самого Орлова к этому времени были все больше паровозы. Книги, которые удавалось издать, быстро раскупались. Случалось, он дома не мог найти ни одного экземпляра, чтобы подарить - разбирали друзья. Возможно, поэтому свою библиотеку он сперва держал в кладовой - от глаз подальше. Однажды я попросил у него сборник Пастернака.
- Не дам. Не вернешь!
Выручали его и выступления перед детской аудиторией. Он умел и любил с нею разговаривать.
- Сначала немного поиграл с залом...
Однажды мы встретились а Сотере, под Алуштой, где Орлов устроился на лето работать в пионерский лагерь. Он допечатывал стенгазету на пишущей машинке. О делах спросил, не поднимая от работы коротко остриженной седеющей головы.
Надо было зарабатывать на жизнь. У Орловых было уже двое детей. Я случайно угодил в аккурат на родины младшей. Володю я отыскал в магазине рядом с его домом. Он и писатель Борис Серман покупали водку для торжества. У Орлова не было ни гроша, платил Серман. Он жил в том же доме и был старше Орлова лет на двадцать. Сближала их не в последнюю очередь личная надежность, порядочность. В квартире Орловых было попрежнему пусто; поэтому накрыли прямо на полу, на знаменитом сером ковре, который в другое время служил полем общения: так как сидеть было не на чем, хозяева и гости разговаривали влежку, переползая от одного собеседника к другому. На нем и расстелили простыню, расставили тарелки и стаканы. Нонну, только что привезенную из роддома с новорожденной, усадили на почетное место, она всем улыбалась сквозь слезы.
Впоследствии я видел Володину квартиру другой - обжитой, неплохо обставленной. Щегольски сверкали застекленные полки с книгами. Орлов сказал небрежно:
- Как у всех...
А когда он переехал в трехкомнатную квартиру, у него появился, наконец, большой рабочий кабинет со шкафом во всю . стену, стол ом-"стад ионом", креслом для гостей - настоящая писательская мастерская.
Однажды я пришел к нему зимой, промерзнув до синевы на необычайно сильном ветру .
- Растирай руки! На кухню, садись ближе к газу! Нонна, бу
дем обедать. Ему нужно отогреться.
Обед памятен еще и тем, что, уходя, я прихватил перчатки Нонны вместо своих. На следующий день возвращаю:
- Прошу прощения - очень похожи. Ошибку заметил только
по запаху от рук - духи.
- Твои руки пахнут руками моей жены? А ну, сравним перчатки! Да... похожи...
Как-то навестил его в больнице. Он был после операции -туловище туго охватывал бандаж. О болезни говорить отказался наотрез. Вместо этого - о медсестре, которая будто бы задержалась у него ночью.
- Она мне объясняет, что мне ничего такого нельзя - мол, разойдутся швы, сдохнешь.
И, морщась от боли:
- А для меня это стимул, понимаешь?..
...Мы идем с ним через центр Симферополя, мимо "Детского мира". Володя рассказывает о своем старом знакомом.
- Женщин любил. И женщины его любили. Что ты думаешь - отказали ноги!
Кто мог угадать, что именно это случится с ним, жизнелюбом? При последней встрече, дома, сказал:
- Я теперь невыездной. Ничего, если я при тебе сделаю процедуру?
И, приспустив брюки, стал массировать ноги каким-то прибором.
А работать продолжал. Не отказывался от встреч с читателями, если за ним присылали машину. Выходили новые книги. Его охотно публиковали и за рубежом, особенно в Израиле. А в прессе называли "Натаныч" - теперь это было хорошим тоном.
О том, что Владимира Орлова не стало, в Крыму и в Израиле узнали практически одновременно. Тех, кого объединяла удача знакомства с ним, теперь объединило общее ощущение какой-то неестественной тишины. Это и стало знаком его ухода. И все вдруг увидели, как велик был "круг Орлова", образованный его личным магнетизмом, высоким интеллекту3
альным и творческим напряжением.
К Орлову никто не относился равнодушно. Его или любили, или избегали, пространство вокруг него как бы искрило разрядами. Некоторые считали его "тяжелым". А он просто не отступал от своих трудно добытых истин. Отсюда его бескомпромиссность и жесткость. Но также - нежность, понимание, участие. Всердцах сказал о знакомой писательнице, опубликовавшей резкий отзыв о коллеге-земляке:
- Что она в самом деле себе позволяет! Ну нельзя же так...
И вдруг добавил:
- А ведь она его любит.
Он быстро переходил от благодушия к раздраженности. Что делать - его внутренняя "магма" располагалась близко к поверхности. Может быть, поэтому за стихами для детей последовали сборники с юмористическими и сатирическими стихами. Он постоянно находился в состоянии работы. Если собрать все им написанное, получится, наверное, целая книжная полка. Известность пришла к нему рано и уже не оставляла его. Кое-что, я уверен, еще ждет настоящей оценки - например, переводы. Он мечтал издать книгу "взрослых" стихов. Но самым значительным и интересным из всего орловского для меня всегда был сам Орлов.
Наш общий знакомый писатель Валерий Митрохин, друживший с Орловым, как-то заметил:
- Ты похож на Орлова. После разговоров с ним или с тобой хочется писать.
-Это самый дорогой комплимент мне за всю жизнь. Многое в Орлове дорогого стоило!
Он знал, как надо выделать строку,
Чтоб от нее пошла строка другая,
Но больше не притронется к стиху,
Продленностью молчания пугая.
Он чувствовал магический кристалл
В простой породе.
Мог вспылить от фальши.
А то, что сам словами поверстал,
В мир перешло.
И вот ни шагу дальше.
Престол труда, легенда для друзей,
Живой реванш достоинства и чести,
Дразнитель псов кусачих и гусей,
Веселый дух -
теперь не с нами вместе.
Упрямый самоучка, старший мой
Собрат по крови,
по судьбе и поту,
Он заработал право на покой,
Как человек, закончивший работу.