Либрих Валерия: другие произведения.

Сны о счастье

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:

    - Ты зачем здесь? - буднично интересуется Анетт, шурша обёрткой от мороженного. - Уже неделю ходишь: глаза пустые, мина кислая. Смотреть противно!
    Ответная колкость царапает гортань, но Лэйни молчит; как говорит братец, на правду не обижаются.
    - За счастьем.
    От усталой улыбки губы немного подрагивают.
    - Grandma все ворчит из-за тебя. Волнуется, - тяжело вздыхает Анетт. - Съеш-ка леденчик. Может, и жизнь слаще покажется?
    Сквозь рождественскую прозрачную наклейку - красного оленя, - свет на полу дробится, словно витраж. Чайник на плите слегка посвистывает, и пальцы трясутся: от холода, усталости ли? Лэйни не знает.
    - Не хочу.

  .
   Мутный свет растекается по полу красноватой карамелью. От едкого закатного солнца перед глазами все словно измазано углём, и влажные щёки зудят до боли, но Лэйни не может двинуть и пальцем.
   Жадно впитывает алое золото суженными зрачками.
   Влажная духота опускается на остров одновременно с почерневшим горизонтом. Пот щекочет виски и стекает по спине крупными каплями. Тело словно мешок с ватой, затекшее и непослушное. Лэйни тянется до хруста в позвоночнике, наслаждаясь звонкой болью и легкой ломотой в плечах и пальцах. Вечерняя мгла сливается с пятнами перед глазами, и не видно почти не зги, но это привычно и почти не злит.
   "В чужой шкуре счастлив не будешь" - твердят старики, но Лэйни не верит даже себе, а чужим - тем более.
   И на все увещевания - молчит.
   Она помнит лишь горячие ладони и глубокие синие глаза, как у бабушкиной фарфоровой куклы - пустые и немного печальные; а еще шёпот, что счастье лишь в золоте и огне. Лэйни не понимает, почему, но верит до слепой убежденности; твердит это себе, как мантру; поет о ней у плиты за завтраком, вглядываясь в пламя конфорки или горящее небо на закате.
   Кто-то скребется в калитку, и тишина хрустит, словно битое стекло под ботинками.
   - Хекки, ты? Братец опять на пляже потерялся, там и ищи! - кричит Лэйни, стягивая резинкой спутавшиеся волосы.
   Молчание настораживает сильнее, чем рябь бликов на полу ночью. Лэйни не боится мертвых, помнит - бояться нужно живых. Забытая на веранде дедом отвертка ложится в руку надежней ножа. Лэйни ступает мягко и тихо, держа в уме картину охоты рыжей Марты на лягушку. От кипящего в крови адреналина руки немного подрагивают, и пульс отбивает марш в горле, но в голове лишь шелест розмарина и холодная пустота.
   Выбеленная макушка торчит над калиткой, словно тусклый фонарь.
   - Кто ты? - спрашивает Лэйни, пряча за спину зажатую в ладони отвертку.
   - Микаэль. Меня пригласила Ёонни. Держи, - и кидает через забор мятый клочок бумаги.
   Лэйни катает имя на языке, словно имбирный леденец - чужое и жгучее, но звучащее песней. В висках трещит, будто под череп загнали иглы - почерк, знакомый до рези в глазах; десятки писем, зачитанных до дыр, пять лет бесконечного ожидания и вместо прощания - странный парень на пороге.
   "Вполне в её духе", - хмыкает Лэйни, пряча бумагу в кармане шорт.
   - Проходи, - равнодушно бросает она, отпирая калитку. - Старикам скажу позже. Они поворчат, но поймут.
   Ветер обдувает спину ночной прохладой, и по коже бегут мурашки; от холода, а не пустого, но цепкого взгляда между лопатками. Самовнушение сегодня работает до крайности отвратительно, и хочется скорее сбежать - в душ, конечно же, смыть с себя пот и грязь. Лэйни не трусиха, а Ёонни не пустила бы к ней дурного человека.
   Верить оказывается проще, чем бояться.
  
  
   Гость на первый взгляд кажется страшным чудаком. Он на кухню ступает вместе с розовеющим небом - встает даже раньше ворчливой бабули Ёо - и колдует над завтраком так, что от запаха сводит желудок в голодном спазме. А сам не ест. Только садовые недоспевшие яблоки и хлеб с крепким черным кофе.
   И голова у него совсем белая. Лэйни думала, что крашенная, но старики сказали - седая. И вздохнули тяжело, жалостливо. Больше она ни о чем не спрашивала.
   Дни для неё текут все также лениво и неспешно: по утрам развозить газеты на велосипеде, бегать по мелким поручениям в соседней пекарне до обеда и грезить о Риверайне, свободе и золоте на закате. В привычные мысли вклинивается лишь холодная бездна в зрачках Микаэля, седого мальчишки, который старше неё лишь на пару лет. Но Лэйни знает, что не дотянется до него и через сотню веков, если останется гнить на этом кладбище надежд и мечтаний.
   Старики хмыкают, сверстники поддакивают, но не понимают; им тоска не грызет червями внутренности. Риверайн горит сотней золотых огней, он пылает и греет, а дом - один сплошной сквозняк, выдувает всю силу и душу.
   Поэтому Ёонни ушла, и Лэйни тоже уйдет. Скоро.
   - Торопишься смыться отсюда? - едко хмыкает Микаэль почти у самого уха.
   Лэйни дергается рефлекторно, едва не впечатываясь скулой в чужой подбородок. Глаза у Микаэля медовые, прозрачные, но взгляд холодный и по-кошачьи любопытный.
   Ответ мгновенно срывается с губ:
   - Да.
   - Думаешь, там лучше? - устало выдыхает он. - Среди злобы и гнили, где даже в толпе ты один. Ты так хочешь на это кладбище?
   Лэйни не знает, лишь чувствует, что ребра вот-вот раздавят ей сердце.
   - Да. Ведь она выбрала Город, а не меня.
   Лэйни думает, что потрошить людей словами тоже преступление, но огрызаться и бить в ответ нет ни сил, ни желания. Закат сегодня такой же кровавый, как и короткие сводки новостей с материка на старом радиоприемнике. Гангстеры, трупы и отчаянная ненависть, а ещё - выставка импрессионистов на углу Майского проспекта. Иногда всплывают в эфире короткие очерки: о музыке, истории, живописи, или путевые заметки, отзывы о ресторанах и магазинах. Такие интересует Лэйни больше всего; фантазии тают на языке слаще карамели.
   А Микаэль на вопросы всегда молчит, только хмурится, как от зубной боли. И Лэйни не спрашивает. Ждет.
   Ведь это единственное, что ей остается.
  
  
   - Ты - вечный ребенок, - однажды говорит Микаэль за завтраком, и в глазах у него мешается горечь с тихой нежностью.
   Лэйни от такого заявления едва не давится яичницей. Возмущение царапает горло, но она упрямо молчит и запивает его чаем с мелисой. Скандалы с утра ни к чему хорошему не приводят; как любит говорить братец - начнешь орать, тебе и влетит. И она терпит.
   А Микаэль под злым взглядом лишь закусывает губу и снимает с шеи тонкий плетеный шнур. И чайка на нём - светло-желтая, чистая и мерцающая, золотая.
   - Держи, - улыбается он и подмигивает.
   Под ребрами искрит что-то странное - восторг пополам с благодарностью, три ложки недоверия и щепотка перченного раздражения, - жуткая смесь, если вдуматься. Но сердце от неё поёт даже сильнее, чем от фейерверков над шатрами бродячего цирка. Лэйни хочет сказать - спасибо, - но все слова благодарности прилипают к нёбу безвкусной жвачкой.
   Она молчит до вечера, а затем просто подлавливает Микаэля в саду, у яблони.
   И обнимает.
   С любопытством вдыхает запах: лимонный шампунь, розмарин, мята и щекочущий ноздри едкий дымок: то ли жженое мясо, то ли палёная шерсть. Или волосы. Даже сквозь рубашку тело у Микаэля худое, почти костявое. От незаданных вопросов язык болит, словно прокушенный, но Лэйни молчит.
   Потому что если спросит, будет жалеть об этом до конца жизни.
   На втором этаже гремят барабаны, трясутся стены и горланят старики, и сад шевелится и поёт, словно живой. Тимьян ласково гладит лодыжку, лаванда тычется в ямку под коленом и кузнечики трещат, словно кастаньеты. Лэйни замирает нелепо, прижимаясь подбородком к чужому плечу; смех вырывается на выдохе, счастливый до одури, а от улыбки уже сводит щёки.
   Она выдыхает:
   - Сердечное, - и добавляет. - Но мне этого мало. Я уйду.
   Медовые глаза холодны, словно зимние звезды.
  
  
   Накопленных с подработки денег едва хватает на билет и две автобусные пересадки в Риверайне. В крохотном магазинчике, на пересечении Изумрудной и Клеверной, Лэйни чувствует себя поначалу неуютно. Тётка Ли по характеру что-то между сварливой старухой и капризной кошкой. Угодить ей - тоже самое, что вырастить за неделю из зернышка яблоню.
   А Лэйни не верит в чудеса.
   Ей нравится возиться с цветами, общаться с клиентами и на обеде лениво сплетничать с тёткиной внучкой. Новизна слетает с ощущений, как шелуха, спустя неделю. Дни тянутся простейшим узором - день за днем, петля за петлей... Разочарование оседает пылью в легких, и дышать становится все трудней.
   Витрины сияют по вечерам растопленной карамелью, не золотом. А огня в городских ещё меньше, чем в островных: всё спешат, торопятся, а горят тихо, как спички - и так же быстро гаснут; ни одного пожара - сплошь выгоревшие угли. Лэйни месит ботинками сентябрьскую грязь по вечерам, глядит на слабые росчерки золота в окнах многоэтажек. Слушает в новостях об убийствах и кражах, морщится, но на Острове задыхается, словно в клетке.
   Ёонни она не ищет.
   Микаэль черкнул на бумажке адрес, как прощальный подарок. Только забыл предупредить, что искать надо на кладбище - тётка Ли просветила. А Лэйни едва не прокляла мерзавца на смерть.
   Слезы помешали.
   Лэйни старается, как никогда прежде; ищет своё золото - своё счастье - везде: в осколках разбитых бутылок и сердец, ювелирных магазинах и ломбардах, барахолках, картинах, людях. Находит во снах, зыбких и тонких, как паутинка - не медовые, золотые глаза напротив и тело угловатое, словно у подростка.
   Но забывает о них каждое утро.
  
  
   Спустя месяц Лэйни понимает, что Риверайн расколот, словно зеркало - суть одна, а отражения разные.
   Это она замечает, когда тётка Ли назначает её курьером. Петлять на велосипеде по городским проулкам почти утомительно, но бодрит лучше крепчайшего кофе. Лэйни как-то глотнула из чашки Микаэля - и носилась весь день, как заведённая. Травянной чай тогда показался родней и ближе.
   Но не сейчас.
   К западному краю теснятся серые многоэтажки, центр и треть восточного заросли двухэтажными домами-близнецами: песочный или жженый кирпич и кованная огрода, сплошь увитая изумрудным плющом. И каймой - трущобы. Туда Лэйни не суется. Сама не знает, почему: то ли из-за наказов тётки Ли, а может, просто боится увидеть отголоски знакомой бездных в чужих глазах.
   Слухи жужжат над ухом, как мошкара; сколько не отгоняй, пока не убьешь - не отстанет.
   И Лэйни слушает.
   Про грядущую зачистку трущоб; как уличные шайки избивают школьников в темных переулках; как в пятницу подорвали полицейское управление, чтобы шу-шу-шу. От услышанного во рту расползается горечь и кислота, словно от дикой рябины. Лэйни не выдерживает и сплевывает, а затем сворачивает к ближайшей забегаловке за растворимым кофе.
   Она думает: "может, Микаэль не так уж и ошибался".
  
  
   Трущобы пахнут гнилым тряпьем и тухлой рыбой. Вонь облипает кожу маслянной пленкой; кажется, сколько не отмывай, не избавишься. А люди, почерневшие от солнца и пыли, верткие, прыткие. Зазеваешься - нитки на теле не оставят. Но глаза такие же тусклые и пустые, как у замученных работяг в фабричных районах.
   Лэйни жадно шарит взглядом по хибарам и лицам, но чем больше смотрит - сильнее гаснет. Апатия заразой расползается по воздуху; чужие мертвые глаза словно впитывают солнечный свет.
   Лэйни задыхается
   и ненавидит себя
   за это.
   Её выворачивает прямо на улице, в каком-то темном зассаном углу. Лихорадочный жар бродит по телу и ладони горят, как сумашедшие - на стене отпечаток дымится и осыпается пеплом. Лэйни хочет спалить этот город к огненной бездне, но лишь впивается ногтями в ладонь.
   - Брысь отсюда! - шипит черная старуха, и её кислое дыхание ощутимо даже сквозь гарь и гниль.
   Глаза у неё холодные и мутные, как речная вода весной, а ладонь тяжелая, мозолистая, железная.
   Щека от удара покалывает и немеет, будто от прижатой к лицу сосульки. Но Лэйни не злится. Желтое платье старухи горит под веками слабым свечным пламенем; кажется, дунь слегка, и она погаснет, развеется дымом в этой зловонной темноте.
   И Лэйни почему-то до одури стыдно.
   Забытое, еще не найденное золото сияет в отражении пыльного окна, словно маяк.
   - Сжечь других, чтобы согреть себя? - смех на выдохе звенит. - Выход ли? А, Ёонни?
   Солнце подмигивает и прячется за горизонтом.
  
  
   - Ты зачем здесь? - буднично интересуется Анетт, шурша обёрткой от мороженного. - Уже неделю ходишь: глаза пустые, мина кислая. Смотреть противно!
   Ответная колкость царапает гортань, но Лэйни молчит; как говорит братец, на правду не обижаются.
   - За счастьем.
   От усталой улыбки губы немного подрагивают.
   - Grandma все ворчит из-за тебя. Волнуется, - тяжело вздыхает Анетт. - Съеш-ка леденчик. Может, и жизнь слаще покажется?
   Сквозь рождественскую прозрачную наклейку - красного оленя, - свет на полу дробится, словно витраж. Чайник на плите слегка посвистывает, и пальцы трясутся: от холода, усталости ли? Лэйни не знает.
   - Не хочу.
   От Анетт пахнет клубничным мороженным, а кудри из-за красноватых бликов похожи на сладкую вату - пышные и невесомые. И сама она словно леденец, прозрачный и хрусткий; вроде видишь насквозь, но кроме слабого карамельного отблеска - ничего.
   - Если будешь и дальше молчать, никогда не услышишь ответа, - тихо произносит она, слизывая с пальцев подтаявшее мороженное. - Хватит ждать.
   Зима приближается; ночь жрет солнце с каждым днем все раньше, а заря желтоватая и холодная, огня в ней - лишь слабые искры. У Лэйни бесконечные поиски уже выгрызли в груди дыру, и заштопать её оказалось нечем. А мир смеется, словно злое дитя - сыграй же со мной, дурёха! Жизнь - как нелепый смазанный кадр. Сколько не оборачивайся, за спиной лишь гнилой мост, а впереди зубами клацает пропасть.
   Черви на её дне голодны.
   - Тяжело выносить собственные отличия, когда ты одна, - наконец произносит Лэйни, устало массируя виски. - Даже имя моё - чуждое. Я всего лишь хотела найти кого-то, похожего на меня.
   От непривычной, почти неестественной тишины в голове будто звенит связка бронзовых бубенцов.
   В сердце Лэйни - гроза.
   Мысли, как мальки в чистой речной воде: сколько не лови неуклюжими руками, между пальцев всегда лишь золотистый песок и крошка камней.
   - Вот только забыла, что я никогда не была по-настоящему одинока.
   Откровение - это как распахнуть перед кем-то грудную клетку настежь, мол, гляди, бери что нравится или уноси ноги. Из-за красноватого света лицо у Анетт выглядит так, будто составленно из ало-белой мозайки - контрастные тени, резкие блики. Когда она резко подрывается к себе в комнату, Лэйни становится смешно.
   - Grandma уехала на неделю в Сиреневый, просила передать, - сообщает Анетт, возвращаясь на кухню с запечатанной коробкой в руках.
   Надпись развеивает сомнения: кривое "Ёонни", выведенное маркером на картоне, горит под веками, словно закатное солнце. Лэйни едва не вскрывает коробку прямо на кухне; нетерпение и любопытство жгутся между лопатками, будто крылья.
   В ней десяток запечатанных писем - все от бабули Ёо, золотая подвеска в виде бабочки, две фотографии: утонувшая в хризантемах маленькая Лэйни и братец на пляже с горой ракушек. А еще желтая записная книжка с отбитыми краем; почти пустая, с короткими заметками о людях в утренних трамваях, паршивыми стихами - даже для несведущей в поэзии Лэйни они звучали несколько кривовато, - и исчёрканным письмом в сердцевине.
   Разобрать Лэйни удается лишь три фразы: "люди вокруг не живы уже - мертвы, тянут мне к сердцу стылые свои руки", "не согреться, сколько себя не жги; не согреть других, а себя - подавно". От них разит за версту дешёвой лирикой, с ноткой попсовых мотивов, но сердце в груди Лэйни горит, как бумажное.
   И соль на губах горькая, словно гарь.
   "Спаси Микаэля, ладно?"
   Но Лэйни молчит.
  
  
   - Чувствовать себя сдохшей батарейкой паршиво, если честно, - выдыхает Лэйни, поправляя воротник рубашки.
   Собственное отражение улыбается до боли фальшиво и понимающе; так и хочется стиснуть кулак и наотмаш - бах! Смолоть в стеклянную крошку это жалкое выражение, и ладонь - до крови, до лоскутов. Туалет затхлый и ржавый, как зарытая в земле консервная банка. Лэйни умывается и спешит на палубу.
   Теплоход дрожит - громадный железный кит, и Лэйни на его спине, словно глупый ребенок. Ни капли рациональности, лишь чувства, обостренные до предела. Ползет по спине влажный холодок и ветер путает пальцы в волосах, дергает их, щекочет: не грусти, мол, давай, улыбнись скорее!
   Ведь мир вокруг тоже - зеркало.
   Взгляд цепляют лишь чайки, сияющие среди сероватого-желтого неба, как звезды. Лэйни почти завидует. Не со злой желчью, а словно пятилетка, которой впервые разрешили рисовать в мастерской со старшими. Это скорее восхищение пополам с обидой - так и хочется зареветь: почему я так не могу?
   И пальцы покалывают, будто сейчас обратятся в крылья.
   - Опять ты киснешь? - убито вздыхает Анетт, хлопая Лэйни по спине.
   - А ты все зубы скалишь, - хмыкает Лэйни. - Зачем за мной поехала? Да ещё и с гитарой.
   - Мозги проветрить, - ухмыляется Анетт. - А кроме гитары мне ничего и не надо. Мой багаж - это мои песни.
   Лэйни едва хватило терпения доработать неделю - наскребла на билет и помчалась домой налегке. Тётка Ли поначалу ужасно злилась: ругалась сквозь зубы, мол, "вся в неё пошла" и "ветер вместо мозгов в башке", но глядела жалостливо, словно на драную уличную кошку.
   - Передай потом тётке Ли спасибо, ладно? - просит Лэйни.
   А Анетт лишь хитро щурится:
   - Только за карамельку.
   Губы у Лэйни дрожат.
  
  
   Узкая дорога - почти тропинка - пролегает мостом сквозь поле. Лэйни спешит, цепко держа Аннет за запястье. Сухое золото трав шелестит, будто поёт, и игриво щекочет голые лодыжки. Нестерпимо хочется перемахнуть через ограду, - Лэйни едва ощущает под пальцами влажный холодок булыжника, - и расправить руки, словно крылья. И чужой силуэт тает за спиной, как тень на летнем солнцепёке.
   В висках стучит: "всего шаг".
   И ветер шепчет в горящее ухо:
   - Не бойся.
   Мимолетное искушение соскальзывает с тела, словно холодный шёлк; дрожь ползет по позвоночнику, усталая и злая. Кажется, вот-вот ощетинишься, будто ёж. У Лэйни в горле першит от желания ругнуться - или разреветься, - но слюна густая, как смола, а в глаза словно речного песка насыпали.
   От улыбки губа трескается и кровит.
   - Бежим, Анетт, - сипит Лэйни, но ноги вязнут в тимьяне, словно в речной глине.
   А холмы, окаймляющие поле, похожи на драконий хребет. Белые наперстянки на их вершине сияют, словно снег и пьянят едва ощутимой влажной свежестью - ночная роса и падающая звезда, сжигающая ладони. Облака закипают багровым и рыжиной, и солнце косо выглядывает из-под перин - не по зимнему яркое, слепящее, хватливое. От острого чувства чего-то волшебного колени подкашиваются, как от подсечки.
   - Спляши со мной, - шепчет чудовище, и в глазах у него пшеничный лабиринт, сырой и мрачный.
   А зрачки узкие, змеиные и золотые.
   Вдох у Лэйни застревает в горле.
   Лицо у чудовища бледное, будто пудрой выбеленное, и холодное, как у фарфоровой куклы - сколько не прижимайся горячей щекой, не отогреешь. У Лэйни была такая в детстве: стылый лед радужки, светлый высокий лоб и губы алые и горькие, как калина.
   - Не хочу, - усмехается Лэйни.
   Железное кольцо на пальце - крошечная предосторожность - сейчас горит так, будто выжжет мясо до кости. Лэйни никогда не была метким стрелком, лишь из рогатки отпугивала ворон от клубники, - но пузырящийся отпечаток на чужой щеке алеет так неестественно ярко, что стоит закрыть глаза и он высветится сквозь веки.
   Духи на Острове не любят рябину, красную вербену и холодное железо.
   А еще никогда не забывают обид.
   От тишины и накатившего адреналина в ушах звенит набат. А поле вокруг - сплошь охристая ромашка да желто-серая, выгоревшая на солнце, осока. Лишь на самом дальнем холме, у скалящегося за межой леса, белеют крупные соцветья.
   - Нагляделась? - ухмыляется Анетт. - Я замерзла.
   Лэйни передергивает плечами и улыбается:
   - Я тоже, - и предлагает. - Тогда бежим?
   Тимьян прячет алый цвет в холодной тени ограды, но стебли его крепки и пружинисты, словно проволока.
  
  
   Ведь свечи затухают на ветру...
   И пряный запах
   дразняще
   щекочет ноздри.
   Воспоминанием
   детства
   наполнен воздух,
   а боль спиралью скручена где-то в груди,
   - поёт Анетт, и отдельные слова тонут в шелесте травы и глухом грохоте барабанов.
   Горечь терновника вяжет на языке, и Лэйни украдкой сплевывает.
   - Хватит.
   В вечернем сыром тумане очертания дома нечеткие, как на смазанной ладонью угольной зарисовке.
   Торчащие в окнах кухни бегонии горят багровыми углями сквозь антрацитовую тень рябины, а кружева занавесок в спальне стариков белееют, словно подвенечная фата. Блеклая латунь листвы шуршит под туфлями, да хрустит редкая веточка терновника. У калитки торчит почтовый ящик с изрисованным мелом брюхом, а в нём, за тонкой железной перекладиной - спасение для растяп. Лэйни тихо фыркает: вечно старики калитку запрут, а ключи забудут и горланят потом в раскрытые окна да форточки, как чайки на пляже.
   Запах предгрозовой свежести, прелой листвы и сладкой выпечки висит в воздухе, густой, словно дурман.
   Где-то в подреберье скребется ощущение странной, иррациональной тревоги. На лицо лезет улыбка, вызубренная, выскобленная школьными годами и поводком остветственности, сжатом на шее - за себя, брата, нехитрые домашние обязанности... почти всегда виноватая, если честно.
   - Опять замечталась, девочка...
   Ключ в ладони слабо жжется, но Лэйни списывает это на холодную сырость, облепившую руки, как перчатки.
   Калитка едва слышно звякает позеленевшим от влаги медным колокольчиком. Тропу сквозь сад устилает потемневший пурпурный тимьян, да торчит редкое соцветие лаванды. Дверь скрипит и Лэйни кивает Анетт, мол, проходи, располагайся. Стаскивает свои туфли, вымокшие наскозь от осевшего каплями тумана на траве и подцепив их за задники, шлепает босыми ногами на кухню.
   Изнутри её слабо потряхивает и знобит, словно от ласковых объятий простуды. Только сердце стучит в такт с барабанами на втором этаже; впрочем, врать Лэйни никогда не умела. Даже себе.
   На часах в прихожей - без десяти восемь. Время вечернего чаепия.
   - Возвращение блудного ребенка, - иронично улыбается Анетт. - Словно в дешевой мелодраме.
   Лэйни лишь кривится, пристраивая в гостиной обувь на сушку. Чайник на плите уже свистит, и грохот над головой затихает почти мгновенно. Лестничные перила превентиво скрипят под весом Хёни. Рыжая макушка брата сверкает как комета в предрассветных небесах, и улыбка у него шальная, яркая. Глянешь случайно и ухнешь в детство с головой: в сверхважные миссии в пыльных чуланах и вылазки в соседские сады за первыми яблоками, где на каждому шагу - чудо. Пушистые трехцветные котята в чаше ладоней, и чистый, концентрированный восторг, пузырящийся в голове, как лимонад в стеклянных бутылках.
   Лэйни так улыбаться никогда не умела.
   Не было в ней этой семейной безбашенности, лишь горсть воспоминаний, упрямство и холодная пустота.
   - Я дома, - выдыхает Лэйни и опускает взгляд.
   Глаза у Хёни голубые, прозрачные, со слабой зеленцой вокруг зрачка, - такие же, как и у неё самой, - блестят растерянно, радостно и одновременно зло.
   Даже волосы на затылке топорщатся, как у рассерженного кота; протяни руку, зашипит.
   - Надо же, - фыркает Хёни.
   Неловкое молчание оборванным канатом волочится за ними на кухню.
   Хёни с ленивым интересом разглядывает Анетт, простоволосую, в синем платье до колен, подпоясанном мужским ремнем с крупной железной пряжкой. Она на это лишь улыбается чуточку снисходительно, да потирает шею: не то нервничает, а может, устала после долгой дороги.
   У духовки суетится бабушка Ёо, вытаскивая на противне слойки с черничным джемом. Тесто у них тонкое, словно бумага; кажется, ткни пальцем, и оно лопнет, как мыльный пузырь. На столе остывают шоколадные кексы, да разлит по чашкам травянной чай - четырём, не трём.
   Мысли в голове у Лэйни путаются в тугой узел, - захочешь, не развяжешь, только режь, - и в висках стучит чужое имя.
   - А где Микаэль?
   Впервые не получается смолчать. От муторного, беспокойного любопытства руки трясутся, будто обледенелые.
   - Копается с дедом в гараже. Все с мотоциклами возятся, - отвечает Хёни, вгрызаясь зубами в слойку.
   Джем течёт по подбородку, пальцам и даже шее, мгновенно впитываясь в футболку
   - На чёрной не видать, - отмахивается он, с утроенным энтузиазмом уничтожая выпечку.
   Бабушка Ёо ворчит, но не сердито, а скорее по привычке, и даже подсмеивается слегка, мол, хоть кто-то оценил её труды по достоинству. Лэйни не видит этого, скорее подсознательно чувствует разлитое в воздухе счастье, и от этого на сердце легко, как никогда; роется в шкафчиках в поисках чашек, попутно обнаруживая в банках засушенные яблоки, черноплодку, рябину и иргу. Отсыпает в карман юбки всего по чуть-чуть.
   Так, на всякий случай.
   Лэйни только и успевает разлить заварку да кипяток по чашкам, - пузатым, с вылепленными на ручках подснежниками, - прежде чем слышит за своей спиной шаги и голос, знакомый до дрожи по позвоночнику.
   Утешающий её в каждом сне.
   - И где же твои сокровища, пиратка? - хохочет дед, и стекла от этого дрожат, как от грома.
   Больше всего Лэйни не любит оправдываться. И виноватая улыбка почему-то всегда кривая, как оскал.
   - Да грабитель из меня ни к черту, дедушка.
   На то, чтобы обернуться, сил не хватает катастрофически. Золотые, холодные глаза на бледном лице, как удавка на шее - душный, лихорадочный морок, предрассветный кошмар. Чайка под плотной белой рубашкой едва прощупывается треморными пальцами, но дышать становится немного легче.
   Микаэль садится напротив Лэйни, в перепачканной клетчатой рубашке, со встрепанной белой макушкой и улыбается:
   - С возвращением.
   Лэйни кажется, будто она долго прячется под одеялом, - всё ждёт, когда же её найдут, но никто не приходит (или просто не ищет), - и, наконец, выныривает. И свежий, прохладный воздух захлестывает её, словно волна. Перед глазами мир сливается, как на карусели; колени подгибаются, и ноги - нагретый пластилин. Но кто-то протягивает ей ладонь, и глаза у него добрые, цвета расплавленной карамели, и сверкают, как настоящие сокровища в книжках.
   Так не сверкало даже золото любимой подвески Ёонни.
   - Спасибо.
   Счастье звездой пылает в ладонях.
   - Кто-нибудь сходит со мной завтра к полю?
   "Надо отнести бубенцы. Танцевать с музыкой всяко веселее" - думая об этом, Лэйни улыбается.
  
  
The end

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) И.Борн "Удар. Книга 4. Основной Лифт"(ЛитРПГ) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) П.Роман "Искатель ветра"(ЛитРПГ) И.Громов "Андердог - 2"(Боевое фэнтези) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) А.Минаева "Академия Алой короны. Обучение"(Любовное фэнтези) М.Тайгер "Выжившие"(Постапокалипсис) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"