На лётном поле было жарко, как на сковородке, асфальт, разогретый до пластилиновой мягкости, проседал под ногами, а автобуса для вывоза пассажиров в аэровокзал здесь не было предусмотрено -- только грузовики для багажа. Экспедиция, утирая пот, поплелась по лётному полю пешком.
- Приехали, называется, на север, -- бурчал одетый в чёрный костюм Петя, опустошая бутылку с непоправимо согревшейся минералкой. -- Щас обгорим и облезем как нечего делать.
- Да, и неровно обрастём, -- в тон ему пообещала Леся; она от жары почти не маялась, солнца не боялась, только вот не спала почти сутки... Искусство спать в самолёте ей освоить так и не удалось, попробовать подозрительную кормёжку на рейсе она не решилась, так что за все двадцать часов - начиная с выезда в аэропорт родного города и кончая прилётом сюда -- сжевала только трубочку с кремом из аэропортовского буфета. О чём неоднократно пожалела -- после сладкого всё время хотелось пить, и она опустошила все запасы питья, закупленные отрядом.
- И зачем я только шляпу в рюкзак упаковала! -- сокрушалась Маша. -- Теперь мне голову напечёт и уши обгорят... -- Леся стянула с головы бандану и отдала коллеге, та радостно повязала платочек до самых бровей, прикрыв лоб и уши. Белокожая Маша ухитрялась обгорать мгновенно, а им ещё работать в столь же солнечных местах почти месяц; полярный день, как-никак.
Под палящим солнцем холодных северных широт они добрели до аэровокзала (двухэтажного здания с обшарпанной краской на стенах), некоторое время стояли, наслаждаясь прохладой (впрочем, Леся быстро начала мёрзнуть после такого перепада температур). Потом пришлось отстоять ещё очередь в пункт выдачи багажа -- в тесном помещении вокруг транспортёра толпились пассажиры с двух дальних и двух местных рейсов, и багаж у них по большей части состоял из громадных тюков. Экспедиция кое-как вырвала из этого месива сумок и мешков свои рюкзаки и Петин кофр с видеоаппаратурой (Петя в каждой экспедиции порывался взять его с собой в салон как ручную кладь, но работники всех аэропортов были неизменно против). Дальше было легче -- отряд должна была встречать машина, а с ней -- Санжи, отправленный сюда заранее готовить почву для работы в районах.
Машину они увидели сразу, как только вышли из аэровокзала в город: на стоянке дышал жаром из открытого капота ЗиЛ, из кузова ЗиЛа при виде их выскочил Санжи, подбежал, помогая тащить багаж. Он был весь в белом (здесь горожане всё лето ходили в белом, точно в Баку, а не в Приполярье) и уже успел загореть до шоколадного цвета. Забросив рюкзаки в кузов, он радостно спросил:
- Ну, привезли деньги?
С нехорошим предчувствием Леся осторожно переспросила:
- Деньги?
- Ну! -- кивнул Санжи. -- Деньги, деньги привезли? Тут наш банкомат не работает.
Начальник отряда Петя сел, где стоял, прямо на бетон, и беззвучно зашевелил губами; коллеги без слов поняли, что он имел в виду, и были вынуждены согласиться -- ситуация возникла аховая. Когда экспедиция готовилась к выезду, на счёт института пришла ещё не вся сумма, предназначенная для расходов отряда. Денег хватало на билеты в один конец, на суточные и частично -- на закупку провизии, а всё остальное они должны были получить здесь, в Якутске, через банкомат. Банк уверил, что осуществит перевод без задержек, и денежки наверняка уже лежали на счёте -- но доступа к ним, как выяснялось, не было... То есть на месте работы (куда можно было добраться без проблем -- билеты уже были на руках) отряд остался бы практически без продовольствия, без батареек для аппаратуры (их почему-то не разрешалось провозить авиарейсами) и, главное, без средств на оплату катера и вездехода, необходимых для путешествий между сёлами. Осознав ситуацию, Санжи перестал суетиться, уселся на борт кузова и загрустил. Маша с надеждой спросила:
- А в другом банкомате нельзя деньги получить?
Санжи покачал головой:
- Наш банк не работает ни с местными, ни с московскими, а других банкоматов тут нету... А наш один был на весь город, и тот сломался.
- А через Сбербанк? -- задумалась Леся.
- Комиссия будет одиннадцать процентов, тогда нам на что-то не хватит, -- разбил надежды Петя. -- И как потом за эту комиссию отчитаемся в бухгалтерии? В смете никакой комиссии не заложено, смета должна быть копейка в копейку...
- Не заводись, -- вздохнула Леся. -- Чего стоим, кого ждём? Или Санжи ещё знакомых девушек встречает?
Санжи улыбнулся, без того узкие глаза стали щёлочками:
- Никого не жду, вы у меня одни! Поехали в гостиницу!
- Скорей бы, -- застонала Маша, -- и в душ!..
- Это бы хорошо... -- осторожно заметила Леся, -- если тут есть горячая вода... Санжи, тут горячая вода есть?
- Нету, -- развёл руками бурят. -- По всему городу нету, с самой весны.
Маша страдальчески закрыла глаза и потянулась в карман за влажной салфеткой:
- Лесь, ну вот зачем ты разрушаешь самые светлые надежды! Так бы я ещё помечтала о душе, пока едем...
- Не обманывайся иллюзией, учил Будда, -- усмехнулась Леся.
- Ничему такому он не учил, -- буркнул Петя, у которого окончательно испортилось настроение. -- А в душ я залезу всё равно, пусть холодный. Зачем вам вообще горячая вода в такую жару?
- Мыться, Петя, мыться, -- с самым серьёзным видом сказала Леся. - Санжи, а в кузове разве можно ехать? Тут сидений нет, ещё оштрафуют водителя...
- Ехать можно, -- по обыкновению ухмыльнулся бурят, -- надо только в борта руками и ногами упереться покрепче!
- Ничего, не выпадешь, -- успокоил Петя, залезая в кузов и подавая руку обеим девушкам. -- Я на тебя сверху свой рюкзак навалю, он тебя придавит надёжно.
- Идёт, -- Леся пристроилась за кабиной на прикрученном к полу ящике для инструментов, рядом, опасливо держась за борт, села Маша. Рюкзаки уложили на пол, чтобы не катались, Петя уселся на свой ненаглядный кофр, а Санжи на правах штурмана сел в кабину -- показывать шофёру дорогу в гостиницу.
Ехать, к счастью, было недалеко, но пассажиров всё равно порядком растрясло и по разу ушибло о борта. Дороги в Якутске практически везде были очень плохие -- сколько их ни ремонтировали, годовые перепады температур и подвижная мерзлота под почвой разрушали любое покрытие. Машины ездили медленно, чтобы не убить подвеску о сплошные трещины и ухабы, а автобусы вообще передвигались черепашьим шагом. Даже грунтовки в частном секторе были удобнее для проезда, чем асфальт...
ЗиЛ, подпрыгивая на трещинах, покружил по городу, ныряя под протянутые прямо над улицами водопроводные трубы и объезжая неудачно припаркованные автомобили, и наконец затормозил во дворе старинной пятиэтажки, попав одним колесом в грандиозную ямину, наполненную битым кирпичом. Видимо, по торчащим кирпичным обломкам жители переходили улицу, когда яма из-за таяния снега превращалась в лужу.
Санжи выскочил из кабины и стал принимать багаж, который Петя спускал из кузова. Последним был спущен ненаглядный кофр, и Петя протянул руку Маше, помогая спуститься. Санжи издал предостерегающий вопль, глядя куда-то за спину Пети, и на асфальт рядом с ним тут же приземлилась Леся, просто прыгнувшая из кузова.
- Ты совсем сдурела?! -- заорал Петя. -- Позвоночник свой не жалко? Грохнулась бы сейчас, и привет работе...
- Нормально, -- отмахнулась Леся и закинула на плечо свой рюкзак.
Багажа у отряда было много -- даже не считая рюкзака Санжи, который уже лежал в гостинице, тащить приходилось по рюкзаку на каждого, металлический кофр (компактный, но тяжелый) и две сумки -- одна набита едой на первое время (сухой лапшой, чаем в пакетиках и прочим), другая -- с диктофонами, мини-дисками, зарядниками для них и прочей мелкой электроникой. Сумку эту таскала Маша, поскольку со звукозаписывающей аппаратурой работала в основном она, а продукты достались Лесе. С одной стороны, они немного легче, с другой -- допотопная, ещё советских времён хозяйственная сумка была набита доверху, чуть по швам не лопалась. Лапши и сухого картофельного пюре всегда брали много -- если сами не съедали, то оставляли местным жителям: в посёлках магазины частенько работали от одного подвоза продуктов до другого, поэтому все держали дома запасы.
Гостиница располагалась в обычный трёхкомнатной квартире: в спальне был двухместный номер, в гостиной -- трёхместный, а в самой маленькой комнате располагались администраторы, дежурившие посменно, сутками. Кухня в квартире сохранилась, поэтому постояльцы могли готовить сами.
Отряд ввалился в квартирку, напугав администратора -- пожилую сухонькую якутку, сидевшую с вязанием в холле. От неожиданности она выронила вязальную спицу и даже порывалась куда-то бежать, но тут узнала Санжи и успокоилась:
- Приехали? Ну хорошо. Девочек в двухместный поселим, чтобы никто не мешал, а вы, молодые люди, в трёшке оставайтесь. Соседа у вас нету пока, может, завтра заедет один, вроде место бронировал...
- Завтра мы уже уезжаем, Глафира Семёновна, -- сказал Санжи, затаскивая Лесин рюкзак в маленькую спальню. Следом Петя запихнул Машины вещи и с наслаждением сбросил свой двухпудовый рюкзак на пол в большой комнате.
Администратор занесла девушкам постельное бельё:
- А у нас водонагреватель починили. Сегодня слесарь пришёл, всё починил. Шланг какой-то надо было менять, оказывается. Так что мы теперь с горячей водой.
- Ты первая, -- сказала добрая Леся, задвигая рюкзак в угол. Ей хотелось открыть окно -- в комнате было душно; но окна выходили на проспект, там в жаркой пыли тянулся нескончаемый поток транспорта, и впускать в номер эту пропахшую бензином пыль как-то не тянуло.
Пока коллеги приходили в себя после дороги, Санжи сварил на газовой плите пельмени, купленные в магазинчике за углом, и накормил усталый отряд. Наевшись и попивая холодный кумыс (Санжи кумыс ругал за то, что магазинный), члены экспедиции устроили совещание.
Санжи приехал на три дня раньше, чем остальные, и провёл это время в телефонных переговорах и переписке по факсу с администрациями наслегов и посёлков, где предстояло работать экспедиции. Их, конечно, оповещали заранее, что в конце июня приедут учёные, но за три месяца бумаги могли потеряться, люди могли уйти в отпуск, в конце концов, погода могла внести коррективы в предполагаемый маршрут. Санжи убедился, что про них если и забыли, то не везде, что в четырёх посёлках, где они предполагали работать, их встретят и поселят, и что там вообще есть с кем работать.
Главной проблемой оказались неполученные деньги. Самолёт в улусный центр вылетал следующим вечером, другого не будет ещё неделю, а денег нет. Ехать без них не имеет смысла. На всякий случай Санжи позвонил на главпочтамт, где стоял злосчастный банкомат, но, по словам сотрудников почтамта, он так и не заработал.
- Ну, если до завтра не починят, труба экспедиции, -- подытожил Петя; он всегда рассматривал самый худший вариант развития событий, чтобы морально подготовиться к нему.
- А может, нам хватит того, что есть? -- спросила Маша, хотя точно знала, что не хватит. В глубине души она считала, что мужчины могут всё, и если как следует на них понадеяться, то они спасут из любой переделки.
- У нас восемь тысяч осталось от билетов, -- сказала Леся. -- Допустим даже, что продуктов мы закупаем тысячи на три -- хотя это минимум миниморум. Оставшиеся пять тысяч нас нигде не спасают: аренда вездехода -- пятнадцать, аренда катера... Петь, какие ты цены называл?
- Двадцать рублей за литр солярки, -- мрачно сказал Петя.
- Сколько?! -- подняла брови Маша. -- На заправках она по четырнадцать за литр самое большее!
- Так то у нас, -- развёл руками Санжи. -- А тут и солярка, и бензин -- всё из северного завоза, по рекам доставляют, потому и цены такие.
- Ещё хорошо, если по рекам, а не самолётом, -- добавил Петя. -- Короче, не хватит нам на топливо, а если мы отсюда без денег уедем, так лучше вообще не ездить.
- Не падайте брюхом, поручик Голицын, -- Лесю посетила какая-то идея, она вытянула из кармана брюк мобильный телефон, нашла в памяти номер коллеги:
- Так, здесь пять часов, значит, дома у нас два. Все должны быть на работе... Щас проверим...
В трубке пошли гудки соединения.
- Лиля! Алло, слышно меня? Привет. Нормально долетели, Санжи встретил... всё нормально, скажи там всем... Да нет, не только для этого... У нас проблема тут... Банкомат здешний не работает. Не знаю, не работает -- и всё. Что? А, наверно, спрашивали. -- Леся отодвинула трубку от лица: -- Санжи, ты в службу техподдержки банкомата звонил?
- У них не отвечал никто.
Леся снова заговорила в микрофон:
- Алло, слышно? Санжи говорит, там никто не отвечает. Ну логично, им торопиться некуда... Что? Да, я что звоню-то: нет у нас никого из доверенных лиц, которые сегодня или завтра летят в Якутск? Да кто угодно, лишь бы денег нам привёз. Как "где взять"? В банкомате! У вас-то работают банкоматы... Как получить? С моей карточки можно. Да, дома осталась, тут она мне зачем... Где лежит -- мама знает, я ей позвоню, объясню, что к чему. Вопрос в человеке -- есть кто-нибудь, кто тут завтра будет? До нашего рейса, да... В семнадцать-сорок вылет. Ну, значит, где-то с четырёх мы в аэропорту. Ничего не задолго, тут такие очереди на регистрацию... В общем, ты спроси, хорошо? И перезвони. Нет, у меня номер наш, я здешнюю симку покупать не буду... да чтобы вы мой номер не потеряли, как в прошлый раз... Ну спасибо, пока!
Леся отключила телефон и объяснила коллегам:
- Лиля сказала, что поищет курьера, чтобы нам деньги привёз. Может, найдет, а может, завтра починят эту банку... консервную...
- Никто его завтра чинить не будет, завтра суббота, -- ещё мрачнее заметил Петя. -- Давайте лучше думать, что будем делать, если ничего не выйдет.
- Можно половину отряда отправить работать, а половину оставить тут, дожидаться, пока банкомат заработает, -- предложила Маша.
- А почему половину оставить? Что тут вдвоём делать-то? -- спросил Петя. Петю было жаль: он впервые был начальником отряда, и ответственность его не радовала. А отказаться нельзя -- Санжи рассеянный, Маша девушка не очень организованная, да и опыта дальних экспедиций у неё нет, а Леся вообще впервые едет в поле.
- Такую сумму не надо одному человеку возить -- мало ли что, -- объяснила Маша. - Вытянут где-нибудь -- и всё.
- Давайте я останусь, -- предложил Санжи.
- Ага, и опоздаешь на самолёт, -- буркнул Петя. -- Забыл, как из Абакана уезжали?
Санжи чуть не отстал от поезда в Абакане, -- прямо перед отъездом потерял билет и на три раза обшарил гостиничный номер, все карманы и уже уложенные вещи. На вокзал прибежал уже к отходу поезда, решив в крайнем случае купить билет прямо там -- иногда даже на проходящих поездах оставались свободные боковые места... И в очереди в кассу обнаружил несчастный билет в кошельке. Поволноваться тогда пришлось и ему, и коллегам, которые не могли даже дозвониться ему по мобильному -- второпях Санжи забыл его включить. Но такие происшествия Санжи привык воспринимать не как экстремальные приключения, а как часть жизни -- с ним что-то подобное творилось постоянно... Из-за этой способности путаться, ошибаться и опаздывать его и не назначили начальником отряда. Петя, хоть и не отличался железной дисциплиной, помнил всё и никогда ничего не путал. А что опаздывал иногда -- так ни один поезд от него ещё не ушёл и ни одни самолёт без него не улетел...
- Нет, это не дело, не надо никого оставлять, -- решительно заявил Петя. -- Во-первых, получится суета с обменом билетов, за это ещё пеню возьмут. Потом, допустим, по каким-то причинам нам на месте придётся изменить маршрут -- скажем, ехать из Верхоянска не в Батагай, а сразу в Намы. Мало ли что -- погода испортится, машины не будет, а будет только самолёт до Намы... А мобильной связи там нет, и как Санжи нас будет искать?
- По лоскуткам на ветках и по следам, -- встряла Леся.
- Ага, Санжи Большой Змей выйдет на охоту за экспедицией, -- поддержала Маша.
- Там радио есть, между прочим, -- заметил Санжи.
- Ну можно, конечно, вызывать по радио через Верхоянск, -- с сомнением сказала Леся, -- но это цепочка уже из трёх пунктов...
- Это ненадёжно, -- отклонил Петя все версии поисков. -- Нам надо всё время точно знать, где кто находится. Так что если мы уедем, то уедем все.
- И без денег? -- удивилась Маша.
- Нет, без денег мы никуда не поедем. На крайний случай есть вариант задержать вылет в Верхоянск и дождаться здесь либо курьера, либо починки банкомата. Но задержаться мы можем самое большее на неделю, и тогда не сможем поехать в какой-то один населённый пункт -- просто не успеем.
- Тогда может полететь всё расписание, -- Леся развернула карту республики и табличку маршрутов с указанием дат и времени выезда. -- Смотри. Если ехать в Батагай, то не ехать после этого в Эсэ-Хайя просто нелепо -- совсем ведь рядом. А в Эсэ-Хайя надо найти эту... Кузьминичну...
- В любом случае, больше двух дней там делать нечего -- кроме этой Кузьмовны там исполнителей нет. Значит, можно Батагай и Эсэ-Хайя рассматривать как один пункт маршрута. Дальше, если мы летим в Усть-Куйгу, то там надо задерживаться надолго, дней на десять как минимум. А вот Намы в этом смысле ни с какой стороны не по пути, туда надо отдельно лететь. И, кстати, туда билетов у нас ещё нет.
- И это хорошо, -- вступила Маша. -- Раз мы не знаем, когда и откуда туда полетим...
- ...то можем остаться без билетов, потому что очереди на эти самолёты бешеные, -- мрачно заметил Петя. -- Там люди неделями ждут билетов, а потом ещё месяц -- самолёта как такового. Но в Намы нужно обязательно -- там будет праздник, мы такого больше нигде не снимем.
- Значит, из программы выбросить нечего, -- Леся задумчиво обводила карандашом расписание рейсов из Верхоянска.
Запиликал телефон Пети. Он прижал к уху трубку, некоторое время молча слушал, потом отобрал у Леси карандаш и стал что-то записывать прямо поверх расписания. Слушал он минуты три, потом закрыл телефон:
- Лесь, звони маме, пусть ищет карточку и связывается с Лилей. Нашлась какая-то девочка, которая сюда летит, завтра привезёт нам деньги.
- Ой, это ж здорово! -- засияла глазами Маша. -- И ничего не придётся отменять!
- Кстати об "отменять", -- вставил Петя, -- Санжи, Маша, звоните в авиакомпанию, бронируйте билеты Верхоянск -- Намы. Посмотрите только внимательно, на какое число, чтобы мы из Эсэ-Хайя не мчались как угорелые.
К вечеру все подробности денежной операции были выяснены, Лиля в Новосибирске сняла со счёта деньги, Петя созвонился с неведомой девочкой и договорился, как им встретиться в аэропорту. Леся, убедившись, что всё устроилось, ушла спать, Маша отправилась по вечерней прохладе гулять по городу, Санжи смотрел телевизор, а Петя играл на экспедиционном ноутбуке в "Героев". Скорее всего, это первый и последний свободный вечер на ближайший месяц -- в поле будет не до отдыха, времени всегда мало, дел много, а информаторов придётся ловить в основном после рабочего дня, вечерами. К половине первого ночи по местному времени (то есть в девятом часу по домашнему) экспедиция спала, намереваясь встать пораньше -- с утра надо было снова брать машину и ехать за продуктами.
Первую половину следующего дня отряд провёл в постоянной суете -- закупали на оптовом складе продукты, батарейки, разные мелочи, забытые дома, срочно искали Пете кроссовки -- у тех, в которых он приехал, отлетели разом обе подошвы. Маша набила все карманы леденцами, надеясь спасаться ими от укачивания в самолётах; Санжи весь день старательно пугал её рассказами о чудовищной болтанке, когда летишь на АН-2 над горами и любой порыв ветра может уронить самолёт. Продукты сложили в огромный мешок, таскать который был обречён Санжи. Чуть не уехали со склада без чёрного чая, про чай вспомнила Леся и очень по этому поводу переживала, потому что зелёный чай и кофе не пила. Санжи настаивал, что нужно купить десять литров водки, Петя орал на него, что так никакой сметы не хватит, остановились на трёх литрах в таре по ноль-пять и рассовали их по всем сумкам и рюкзакам, чтобы, по словам Санжи, не класть все яйца в одну курицу. Авось в багажном отделении что-то уцелеет, оптимистично заметил Петя, но больше девать бутылки было некуда...
Уже когда всё закупленное довезли до гостиницы, Петя объяснил причину, по которой советовал ограничить количество водки; в кофре, аккуратно проложенная между видеокамерой, фотоаппаратом и сменными объективами, покоилась двухлитровая пластиковая бутыль спирта. Увидев это зрелище, весь отряд дружно согласился, что кофр нужно возить исключительно как ручную кладь, но ведь не разрешат... А чтобы из ручной клади на досмотре не вытрясли водку, Маша предложила завернуть бутылки в чёрную ткань -- якобы сканер не видит сквозь чёрное. Санжи с сомнением посмотрел на свой неоднократно просвеченный чёрный рюкзак, но спорить не стал, и девушки старательно завернули доверенные им "поллитры" в колготки и свитер.
Пообедав и собрав вещи, отряд выехал из гостиницы в начале третьего; всё тот же ЗиЛ довез их до аэропорта, экспедиция выгрузилась и с наслаждением спряталась в прохладном здании от душной жары. Регистрация на рейс Якутск-Верхоянск начиналась в пятнадцать-сорок, а рейс из Новосибирска, на котором летела студентка с деньгами, прибывал в четыре. Петя рассчитывал получить деньги и успеть к концу регистрации, чтобы потом не маяться в "накопителе", где, как говорится, не на что сесть и нечего съесть.
Динамик, оповещающий о прибытии рейсов, в аэровокзале работал из рук вон плохо, по всем помещениям разносилось могучее гулкое шипение, и выручало только табло, на которое медленно выползали зелёные строчки информации. Одна половина табло, впрочем, тоже не горела. Попивая минералку, отряд расслабился и почти забыл о времени. И когда Петя поднял взгляд на табло, то увидел там лениво проползающую строчку: "Рейс 3261 Новосибирск-Якутск___ задерживается". На часах было 16-10.
К пункту досмотра уже выстроилась очередь -- здесь из-за нехватки терминалов досматривали одновременно пассажиров на два-три разных рейса. В очереди уже кто-то ругался и толкался, громадные сумки-"барахолки" и модные чемоданы на колесиках вперемешку заполонили зал, свирепые девушки -- служащие аэропорта -- покрикивали из-за двери "не ломитесь, по одному заходим, по одному!" В аэровокзале стало шумно, во все стороны пробегали запыхавшиеся люди и проезжали автоматические тележки с багажом. На табло по-прежнему горела надпись "задерживается", и отряд уже не мог усидеть на месте. Санжи выбежал покурить (курил он очень редко, только "от нервов"), Петя шагал туда-сюда мимо составленных в кучу рюкзаков, Маша поминутно смотрела на часы и вздыхала, Леся бродила кругами под табло, как будто это должно было вызвать на нём появление новой информации.
В половине пятого весь зал наполнился народом: приехало множество встречающих, они толпились у выхода из багажного терминала, у табло, у окон, у всех киосков и создавали ощущение суеты и лёгкой паники. Кое-кто, судя по обрывкам разговоров, ждал новосибирский рейс, и как-то сами собой побежали слухи о неисправности или теракте на борту -- сейчас все боялись терактов... Кто-то прагматичный высокомерно отбрасывал версию о теракте и клял авиакомпанию, кто-то с мобильного телефона вышел в интернет и вычитал, что над Новосибирском с утра гроза, поэтому задерживали вылет... Отряд занял очередь на досмотр -- когда прилетит спасительница-студентка, времени останется совсем мало.
Часы показали 16-50, когда надпись на табло сменилась: против строчки "Новосибирск-Якутск" появилось долгожданное "посадка". Петя понёсся к багажному терминалу, хотя понимал, что туда пассажиры с большого самолёта попадут не раньше чем через десять-пятнадцать минут. Но до окончания регистрации на верхоянский рейс оставалось всего двадцать минут, а за это время надо пропихнуть через досмотр громадную кучу их багажа! Там, наверно, с учётом продуктов килограмм восемьдесят, не меньше... Если бы они не проходили регистрацию все вместе, то с Пети брали бы доплату за груз -- он превышал двадцатикилограммовый лимит на одного пассажира. У девушек багаж был легче, поэтому Петины лишние килограммы они добавляли к своему лимиту.
В широкое окно аэровокзала было видно, как от прибывшего новосибирского самолёта, раскрашенного в зелёный, как кузнечик, отъехал грузовой кар с багажом. Пассажиры по местному обыкновению тянулись через лётное поле пешком, по такой же удушающей жаре, как вчера, когда прилетел отряд. Было уже ровно пять, ворота багажного терминала ещё не открывались, а очередь на регистрацию почти не продвинулась... В крайнем случае можно было, конечно, заорать "пропустите, граждане, пожалуйста, самолёт улетает!!" и прорваться без очереди, но возмущению других пассажиров не было бы предела. Можно было и по физиономии схлопотать...
В пять двадцать пассажиры наконец попали в аэровокзал, у Пети зазвонил телефон -- студентка сообщила, что она уже прилетела, и ещё через пять минут отряд получил наконец деньги. Петя, схватившись за голову -- пройти регистрацию они не успевали, -- тоскливо смотрел на двери пункта досмотра, которые прочно отделили экспедицию от надежд вылететь наконец в Верхоянск. Следующий рейс послезавтра, билетов наверняка уже нет, в общем, покомандовал отрядом товарищ Бек. В партизаны теперь, что ли, податься...
Леся тронула его за плечо:
- На табло глянь.
- А, чего? -- нехотя обернулся начальник отряда, вырванный из пучины отчаяния. -- Вот ведь... понятно, в общем.
- Ты глянь на табло, товарищ начальник, -- настаивала Леся.
Петя взглянул на проклятое табло -- и остолбенел: неожиданно заработала вторая его половина, и по ней лениво ползла строчка: "Рейс 34125 Якутск-Верхоянск_____ регистрация".
Леся еле успела увернуться от начальника, когда он одним прыжком перелетел кучу рюкзаков и прижал к стене ничего не подозревающего Санжи:
- Когда вылет?! Вылет когда, я тебя спрашиваю?!
- А, что? -- Санжи то ли задумался, то ли вздремнул.
Петя торопливо развернул билет и ткнул под нос буряту: в строке "время вылета (местное)" было написано 19-40.
- Семь-сорок, видишь?! А ты мне что сказал? Не семнадцать, а семь!
- Ну, а я что? Я так и говорил... -- пожал плечами Санжи.
- Дырхеев, я тебя убью!! -- разнёсся по аэровокзалу вопль начальника экспедиции, и Санжи с нежданно проснувшейся лёгкостью побежал от разгневанного шефа вдаль по коридору.
Девушки, осознав, что катастрофы не произошло, они с деньгами и вообще всё наладилось, не очень-то беспокоились за коллег -- поорут и успокоятся. Главное -- теперь они улетят, и график не пострадает, а что в Верхоянске будут позже, чем ожидали, -- так сейчас всё равно полярный день, темнеть не будет...
- Слушай, Маш, ты с сумками постой, -- предложила Леся, -- а я схожу в буфет, еды какой-нибудь добуду. Нам тут теперь ещё два часа торчать.
В Верхоянске отряд встретил проводник -- Кожаный Чулок, как его за глаза прозвал Петя. В аэропорту, маленьком и каком-то очень уютном, к отряду прямо на лётном поле подошёл сухопарый невысокий якут и, щуря хитрые глаза, спросил:
- Это вы?
Экспедиция переглянулась:
- Наверно, мы, -- осторожно ответил Петя.
- Ну, раз вы, то давайте грузиться -- вон машина стоит, -- якут подхватил один из рюкзаков, забросил его на спину легко, словно авоську (девушки переглянулись -- это был рюкзак Санжи, и сам он его поднимал осторожно и с трудом), и зашагал в сторону дыры в заборе вокруг лётного поля. За забором стоял армейский "Урал" -- кузов у него был выкрашен, как обычно, в защитный цвет, а вот брезентовый тент был почему-то ослепительно белым. Только оказавшись внутри, приезжие поняли, что до такого состояния брезент просто выгорел здесь, в долгий полярный день; края тента, на которые не падали солнечные лучи, оставались зелёными.
Из-за белого тента в кузове было светло и уютно. Рюкзаки распихали под широкие лавки, прибитые вдоль бортов, а на сами лавки по совету водителя (совсем молодого русского парня) расстелили спальники -- водитель предупредил, что ехать придётся всю ночь, благо будет светло. Когда все разместились и машина тронулась, якут сказал:
- Я Вася. Василий Петров Алексеев, если по метрике, но вы зовите Вася. Без полных титулов обойдёмся.
Когда все перезнакомились, Вася достал из-под лавки громадный термос литров на пять и пакет, из которого вкусно и заманчиво пахло:
- Ужинать будем. Кружки есть?
Экспедиция вытащила из сумки посуду, Вася налил всем из термоса чаю. В пакете оказались бутерброды гигантского размера -- похоже, стандартную булку хлеба резали вдоль на три ломтя и на каждый накладывали по солидному куску жареного мяса с жёлтыми прослойками жира. Санжи потянул носом и довольно улыбнулся:
- Жеребятина?
- Она, -- подтвердил Вася. -- Жуйте, у меня ещё есть.
Ни Маша, ни Леся конину, а тем более жеребятину раньше не ели, поэтому налегли на бутерброды с любопытством. Маше, впрочем, хватило одного куска, а Леся без усилий расправилась с двумя; мясо было свежее, очень мягкое, а хлеб -- какой-то особенный на вкус, непохожий на магазинные булки. На вопрос про хлеб Вася объяснил:
- Это у нас в Батагае пекут. В магазин хлеб не привозят -- завоз-то раз в неделю, кому недельный хлеб нужен? У нас пекарня своя, хорошая.
Петя, большой любитель готовить, стал выяснять, как мясо получается таким нежным. Вася и тут раскрыл маленькую тайну:
- Это на огне, на печке жарили. Сковородка очень горячая, мясо сразу сверху запечётся -- и сок уже не выходит, весь внутри остаётся. Ну, и жарить надо тоже на жеребячьем жире.
- Класс, -- оценил Петя и потянулся за следующим бутербродом.
Когда бутерброды кончились, выяснилось, что у запасах у Васи остались ещё вкусные вещи: сметана и морошка в меду. Пир в кузове продолжался до поздней ночи, а когда водитель сделал привал -- самому отдохнуть и пассажирам прогуляться, -- Вася накормил и его.
Наевшись, члены экспедиции один за другим стали засыпать под мерное покачивание машины. Дорога была, против ожидания, довольно ровной, грузовик практически не трясло, и скоро весь отряд отключился. Леся, которая заснула последней, видела, как Вася пристроился к борту в том месте, где полог распахивался и было побольше света, вынул маленькую книжку и погрузился в чтение. Когда девушка наконец задремала, проводник всё ещё сидел с книгой, время от времени отрываясь от страниц и поглядывая на большую голубоватую луну, плывшую низко над дорогой.
Жаркий золотистый луч засиял прямо у лица Маши, и она проснулась. Солнце, поднимающееся над сопками, заглядывало в машину сквозь маленькое окошко в брезенте, в луче кружились пылинки, машину потряхивало, и было так тепло и удобно, что не хотелось двигаться. Но Маша всё же высвободила из-под спальника руку и посмотрела на часы. Была половина восьмого утра, значит, ещё через полчаса, самое большее -- через час они будут в Батагае.
День, когда они вылетали в Верхоянск, казался далёким-далёким, а ведь это было вчера. Суета со сборами, путаница со временем вылета, изматывающее ожидание рейса уже забылись, вспоминалась только Лена -- широченная голубая лента под крылом АН-24, серо-зелёные приленские долины, изрезанные протоками, дымка гор на северо-востоке, на самом горизонте, и напоследок, прежде чем река осталась позади, -- весь Якутск внизу, чёткий и одноцветный, как на плане, ленский порт, длинные баржи, похожие с такой высоты на спички, плывущие в ручье, песчаные косы, вклинившиеся в русло, берёзовые островки вокруг города... Петя взял с собой в салон один из фотоаппаратов и без устали снимал всё, что мог, через иллюминатор. Иллюминатор попался не очень грязный, так что фотографии могли получиться вполне приличные. Маша на минуту представила себе фотографию Лены с высоты, распечатанную в панорамном формате -- длиной в полметра. Мечтать не вредно, но, может быть, и удастся так смонтировать...
Рядом заворочался Санжи, выбрался из спальника, куда ночью спрятался с головой, протёр глаза, нашарил в кармане очки:
- Ещё не приехали?
- Наверно, нет, -- Маша подтянулась за борт и выглянула в окошко. Машина шла по бескрайней ровной степи цвета белого золота, местами эту ровную однообразность разбавляли пятна ярких цветов, а на горизонте висели в дымке далёкие сиренево-голубые горы. В Якутии, как поняла Маша, трудно было найти место, откуда не видны горы. Или, на худой конец, сопки.
Проснулась Леся, бодро вылезла было из спальника, но тут же заползла обратно: в кузове после ночи было холодно. Она снова растянулась на своей лавке, закинув руки за голову:
- Эх, так бы ехать и ехать... красота!
- Ну нет, я так не хочу, -- вполне серьёзно возражала Маша, -- меня так скоро укачивать начнёт!
- А ты высунься наружу, там воздух, -- посоветовал Санжи. Лесе почудилась в его голосе какая-то хитринка, но Маша решительно высунулась -- и тут же нырнула обратно: лицо, руки и куртка мгновенно покрылись тонким слоем жётлой пыли.
- Санжи! Дурацкие твои советы... -- обиженно начала она, но передумала сердиться; самой надо было думать, а Санжи известный мастер тонкой издёвки -- пора бы уже привыкнуть...
Начальника, сладко спавшего в обнимку с надувной подушкой, решили не будить. Весь вечер он делал вид, что страшно зол на бурята, и его можно было понять: если бы сорвался вылет, главные неприятности пали бы на его голову. Любое изменение маршрута, сроков и характера работы экспедиции надо согласовывать и пересогласовывать с начальством, а начальство в отпуске, на Чёрном море, где не ломаются банкоматы. Звонить туда в случае чего, конечно, можно, но бессмысленно... Так что составление горы объяснительных, корректировок смет и прочих бумажек начальнику отряда было бы обеспечено.
Машина остановилась на минуту, и в кузов пересел из кабины Вася. Выглядел он бодро, хотя пол-ночи подменял водителя:
- Ну что, учёные, чай пьём?
- А где его взять? -- оживилась Леся: утро без чая для неё просто не начиналось.
- А в термосе! -- Вася извлёк из-под лавки уже новый термос, правда, поменьше, трёхлитровый, и налил всем желающим не горячего, но и не полностью остывшего чая.
- Вы волшебник просто! -- удивилась Маша. -- Ну раз есть что пить, сейчас будет что есть. -- Она достала из кармана продуктовой сумки пачку печенья: -- Делим!
- Э, погодите, начальника разбудить надо, -- сказал Вася, но его отговорили:
- Пусть спит, а то весь день злой будет.
Пока допивали чай и приканчивали печенье, показался посёлок. Машина нырнула с холма в узкий овраг, натужно гудя, выползла снова наверх и покатила по широкой улице. По сторонам замелькали ровные кварталы двухэтажных домов.
Леся оглядывала посёлок, пытаясь найти следы недавнего наводнения. Два года подряд Батагай заливало так, что по улицам надо было плавать на лодках. Но видимых следов стихии уже не было заметно: заборы стояли крепкие, на клумбах цвели неприхотливые бальзамины, у стен домов виднелись свежие бетонные отмостки, столбы электролинии были укреплены внизу распорками, чтобы вода, если снова поднимется прямо на улицы, не смогла их уронить. Посёлок, кажется, вернулся к нормальной жизни.
"Урал" остановился возле школы -- вот это здание было совсем новеньким, его построили уже после наводнений. На крыльцо вышла высокая молодая женщина в спецовке и старых запачканных краской штанах.
- Эля, Эля! -- закричал Кожаный Чулок, перевесившись из кузова. -- Я тебе учёных привёз, принимай!
Отряд вылез из грузовика; женщина подошла, пожала руку Пете:
- Я директор школы, Элеонора. Вы у нас жить будете, вон там, в левом крыле.
- По отчеству вас как? -- уточнил Петя.
- Ой, да не надо по отчеству! -- засмеялась Элеонора, тряхнув густыми волосами. -- Размещайтесь, я вам всё покажу.
Экспедицию поселили в маленьком классе -- парты были вынесены, а вместо них стояли кровати с сеткой. На учительском столе расположился громадный электрический самовар.
В другом крыле шёл мелкий ремонт -- красили двери и окна, белили потолки, -- но здесь было тихо и нисколько не пахло краской. Петя уселся на кровать, покачался на сетке:
- То ли спать завалиться?..
- В самолёте поспишь, -- накинулась на него Маша, -- работать надо! У нас тут столько информантов!
- Работа не волк... -- отмахнулся Петя.
- Ага, поэтому в лес, к сожалению, не убежит и придётся её делать, -- засмеялась Леся. -- Так, предлагаю раскочегарить это чудо техники, умыться, поесть по-человечески, а потом работа. А то рухнем, как заморенные кони.
- Ставлю на голосование, -- отозвался начальник экспедиции, перебирая содержимое кофра. Видеокамера была самая обычная, старая, зато фотоаппарат (цифровая зеркалка) стоил как Петина годовая зарплата, хранения и ухода требовал соответствующего.
- Вопросы еды надо решать единолично, властью командира, -- Леся забросила на плечо полотенце: -- Маш, пошли искать, где у них тут вода!
Эти посиделки за чаем неожиданно оказались последними спокойными часами в Батагае. Все последующие дни отряд вставал в семь утра, наскоро завтракал и отправлялся к информаторам. Кочуя из одного дома в другой, экспедиция вела запись и съёмку практически непрерывно, только и успевая кое-как заполнять дневники в промежутках между записями.
Экспедиция называлась фольклорно-этнографической, основной целью имела выяснение степени сохранности фольклора и традиционной культуры в Верхоянском и Усть-Янском улусах Якутии. Такие исследования проводились в последние годы по всей республике, но огромная территория, дороговизна поездок и нехватка знающих специалистов сильно замедляли работу и было непонятно, закончится ли она когда-нибудь. В некоторых районах (улусах), густо населённых и не очень удалённых от Якутска, запись фольклора и съёмки этнографических фильмов шли постоянно силами музейных работников, местных краеведов, а большей частью -- студентов факультета традиционной культуры Якутского университета. В отдалённых районах было сложнее: жизнь там сильнее зависела от сезонов и погоды, связь была сложной и дорогой, а часто и нерегулярной, да и населения было не в пример меньше. И если, например, в Вилюйском улусе число знатоков фольклора, обычаев и традиций исчислялось сотнями, а вилюйские записи издавались начиная ещё с девятнадцатого века, то на северо-восток Якутии давно уже не ступала нога учёного, и что там осталось от национальных культур, что появилось и что исчезло, было совершенно непонятно. В конце прошлого века там прошла крупная экспедиция, тоже возглавляемая новосибирцами, она работала на крайнем востоке -- в Усть-Нере, Нелемном, Зырянке, -- и на севере -- в Чокурдахе. Более-менее обследованы были территории в среднем и нижнем течении Колымы. -- там работали фольклористы из Магадана и Якутска. Но на Яне учёные не бывали, кажется, со времён знаменитого Худякова, а с тех пор пошло уже второе столетие...
Когда составлялся маршрут экспедиции, новосибирцы связались с якутскими коллегами, те -- с районными отделами культуры. По их сведениям, знатоки фольклора в посёлках вроде бы есть... Сколько их, что они знают и в каком объёме, работники культуры точно сказать, конечно, не могли. И хотя риск не найти ничего был довольно велик, обоснование маршрута было признано достаточно убедительным, чтобы получить негосударственный грант. На государственный грант такую дорогостоящую экспедицию при всём желании организовать не удалось бы...
Нынешний экспедиционный отряд был, строго говоря, недоукомплектован -- недоставало языковеда, чтобы общаться с исполнителями. В Якутии среди пожилых людей было немало таких, кто понимал русский язык очень плохо, а говорить не мог вообще. Да и для перевода нужных записей прямо на месте нередко требовался лингвист, в идеале такой, у которого якутский язык родной. По-якутски на севере говорили все -- и эвены, и эвенки, и юкагиры, да и многие русские. Но на этот раз найти языковеда не удалось: аспирантки-якутки, учившиеся в Новосибирске, уехали в экспедиции по своим плановым темам, в якутском институте, помогавшем организовать поездку, с сотрудниками тоже было напряжённо -- кто в отъезде, кто в декрете, кто в отпуске... В конце концов в качестве варианта "на чёрный день" якутяне нашли проводника -- он знал район, бывал во всех сёлах, прекрасно говорил по-якутски и по-русски, одна беда -- языковедом не был. Но переводить мог, и на том спасибо.
Сама же экспедиция состояла из двух этнографов, фольклориста и музыковеда. Этнографы были разные: Санжи, уже "остепенённый" кандидат исторических наук, изучал традиционные обряды, но разбирался и в археологии, и в этнической истории. Петя диссертацию дописать никак не мог -- не очень его интересовала какая-то диссертация, намного интереснее было снимать видео и фотографировать. Он нашёл для себя научную нишу -- отрасль науки, к которой он довольно стихийно пришёл, называлась визуальная антропология. К антропологии в классическом, естественнонаучном смысле она имела мало отношения, а занималась фиксацией традиционной культуры в виде фото- и видеодокументов. Как именно фиксировать, анализировать, сортировать и изучать эти документы -- на это чётких, освящённых традицией рецептов ещё не было, наука сравнительно молодая. И Петя с этнузиазмом нарабатывал практику, надеясь, что кто-нибудь мыслящий более системно сведёт его практические результаты в теорию. Материалы свои он не "зажимал", как многие, прося только строго соблюдать авторские права, и уже не раз его фотографии появлялись в серьёзных журналах, а совместные статьи с коллегами постоянно украшали фотоиллюстрации за его авторством. Фотограф Петя был отличный -- научился у отца, знаменитого археолога и фотолюбителя. Особенно ему удавались портреты, и Петя нередко пользовался тем, что исполнители и коллеги-учёные перестают замечать человека с камерой: как только люди отвлекались от позирования, появлялась возможность снять прекрасные кадры, где люди выглядели живыми, естественными и обаятельными.
Музыковеды в "поле" всегда оказывались в странном положении: их почему-то по определению считали специалистами по аудиозаписи. Вся звукозаписывающая техника переходила в их ведение, на них возлагалась обязанность обрабатывать все звукозаписи, независимо от того, музыкальные они или нет, и переписывать их на постоянные носители. Работа нудная, скучная, съедающая уйму времени, -- но освящённая годами традиция сваливала её на музыковедов. Музыковед Маша страдала от этого особенно: опыта звукозаписи в полевых условиях у неё было немного, обращаться со сложной техникой она училась на ходу и постоянно боялась, что неправильно подключила микрофон или не туда повернула регулятор уровня записи. Да ещё батарейки имели привычку кончаться без предупреждения прямо посреди исполнения -- пока она возилась с перезарядкой, в записи возникали невосполнимые лакуны. После второго такого случая было решено, что писать на один диктофон опасно -- можно неожиданно потерять ценнейшую запись. И одновременно с Машей всегда кто-нибудь вёл запись на второй диктофон. Чаще всего это была Леся, иногда -- Санжи, но иногда и Маша держала оба прибора сразу: одновременно батарейки в них не кончались.
Леся была фольклорист, причём странностью её положения ей постоянно тыкали в нос учёные "коренных" национальностей. Леся, украинка, выросла в русском окружении, в Новосибирске, украинский язык знала более-менее прилично, кроме этого говорила по-английский и по-испански, но сибирские языки систематически не изучала. И для работы с фольклорными текстами сначала долго билась над подстрочниками, обложившись словарями, грамматиками и постоянно прося консультаций у лингвистов. Коллеги-фольклористы, у которых какой-нибудь национальный язык был родным, не упускали случая поставить под сомнение осмысленность изучения их родного фольклора человеком, который не владеет языком; некоторые докатывались даже до заявлений в стиле "пусть славяне свой славянский фольклор исследуют". Леся с ними по первости спорила, ругалась, а потом поняла, что лучшие учёные из национальных научных школ поддерживают её, а не дураков-квазипатриотов местечкового толка, и перестала обращать на их внимание. И скоро могла сносно (хоть и со словарями) читать на четырёх сибирских языках. А "национальные кадры" нередко не владели ни одним больше языком, кроме родного и русского, да и по-русски изъяснялись и писали безграмотно. В институт, где работали члены отряда, постоянно приходили на отзыв диссертации "из регионов", которым требовалось суровое языковое редактирование. Этим частенько тоже занималась Леся...
В таком составе отряд и работал -- чаще всего разделяясь пополам: один из пары ведёт беседу с информатором, другой снимает видео или фотографирует. Обычно Леся работала с Санжи, а Маша -- с Петей, причём Машу как музыковеда в первую очередь интересовали исполнители песен (и танцев), поэтому она вместе с Петей брала на себя песенниц и запевал хоровода (впрочем, снимать хоровод приходили все), а Леся и Санжи записывали в первую очередь описания обрядов, мифологические рассказы, предания, сказки и прочие виды повествований.
Для танцев вышли на солнечную полянку за зданием почты, покрытую нежной светло-зелёной травкой. Якутам было принципиально танцевать осуохай на траве, это тунгусы с удовольствием плясали и на песке, и на гальке... Танцевали все, кто оказался поблизости, - и Вася, и директор Элеонора, и несколько старшеклассников, вышедших передохнуть от запаха извёстки, и даже русский водитель Паша, который привёз группу из Верхоянска. Признанным запевалой в посёлке был Егор Петров -- сухой, как палка, старикан в возрасте глубоко за восемьдесят. Когда он стоял спокойно, подбоченясь и пристально глядя куда-то в горизонт, он напоминал старого индейского вождя из кино с Гойко Митичем. Но стоило собраться хотя бы нескольким желающим танцевать, как Егор терял свою монументальность, и выяснялось, что он вполне ещё бодр и способен вести хоровод два-три часа подряд, как это обычно делают на празднике лета.
Сначала все чинно вставали кругом, брали друг друга под локоть и начинали неторопливо двигаться по ходу солнца скрещенным шагом, равномерно взмахивая сцепленными руками. Запевала сначала очень медленно начинал петь, выделяя чётким ритмом каждую строку, -- в песне с довольно устойчивым содержанием говорилось, что наступает лето, солнце смотрит на землю, а на земле всё, что на ней есть, радуется теплу и просит у неба богатства и безопасности на весь год. Постепенно ускоряя темп, запевала перечислял всех обитателей земли, какие только приходили в голову, - людей, лошадей, коров, орлов, стерхов, белок, ласточек, лисиц, сосны, богородскую траву, лютики, морошку... На каждой второй строке, взмахивая руками, весь хоровод дружно подпевал: "Уруй!" (Слава!). Всё убыстряя и песню, и пляску, запевала начинал в конце концов высоко подскакивать, двигаясь по кругу, за ним начинали прыгать и все другие танцующие, при этом песня не должна была прерываться ни на шаг. Постепенно быстрая, однообразная пляска становилась просто экстатической, слова в песне сводились к возгласам "Уруй -- айхал!" (Слава -- счастье!), и только когда хоровод уставал, запевала понемногу замедлял пляску, переходя снова на торжественный шаг и завершая песню длинными нотами. С последним словом запевалы хоровод распадался и танцоры, тяжело дыша, садились на траву. Странно было видеть, как люди в традиционных костюмах, только что плясавшие в очень архаическом обряде, снова возвращаются в свою эпоху, переключаются с танцевального ритма, всё ещё звучащего в ушах, на привычные заботы... Старики сразу вспоминают, что у них больные спины и ноги, молодые спохватываются, что осталось много несделанных дел, и вневременное ощущение пропадает. И отвернувшись от горного пейзажа, на фоне которого происходила пляска, члены отряда почти с удивлением натыкались взглядом на строения посёлка, блестящую тушу "ДЭСки" и спутниковую антенну на крыше отделения связи.
По рассказам, раньше на праздниках лета (ысыахах) такие хороводы танцевали на огромных полянах целыми сутками, не различая дня и ночи, и каждый хоровод плясал по несколько часов. Смысл действа прозрачен: круг, движущийся по ходу солнца и славящий его, -- это магический обряд призывания удачи и богатства, прерывать его нельзя и каждый находящийся на празднике должен плясать хотя бы в одном хороводе.
На сам ысыах в Батагае экспедиция, к великому сожалению местных жителей, остаться не могла: праздник был намечен на десятое июля, отряд в это время должен быть уже в Намском наслеге. На батагайский ысыах приезжали и немногочисленные жители Эсэ-Хайя, и даже верхоянцы. Маша искренне огорчалась, что не увидит именно этого праздника, и спешила заснять и записать на диктофон хотя бы один только осуохай... Егору Петрову Петя твёрдо пообещал, что пришлёт кассету с видеозаписью танца, на что запевала, словно сто лет был знаком с отрядом, спросил:
- А сам-то приедешь? А когда?
Умом было понятно, что вероятность снова попасть в эти места приближается к нулю, но Петя не стал этого говорить. Во-первых, долгая экспедиционная жизнь приучила не зарекаться, во-вторых, организовать ещё одну поездку сюда было бы, в самом деле, полезно. Сейчас у отряда слишком мало времени на полноценную работу, а вот если приехать зимой, когда жители не так заняты...
На следующий лень после осуохая отряд выехал в Эсэ-Хайя. Ехали туда только ради Епросиньи Кузьмовны Николаевой -- больше исполнителей в посёлке не было. Да и вообще людей там было немного -- меньше трёхсот человек. Петя остался приводить в порядок свежие записи -- в Батагае не было времени хотя бы нормально записать в дневник, когда кого записывали; Вася остался помогать ему -- Епросинья хорошо говорила по-русски, переводчик там был не нужен, а Пете, наоборот, нужно было просматривать записи и разбирать каждую реплику.
Леся, Маша и Санжи оказались у Епросиньи Николаевой втроём. Соседи говорили, что она, несмотря на возраст, помнит много рассказов "про чудное" и с удовольствием ими поделится. В том, что семидесятилетняя доярка прекрасно всё помнит, сомневаться не приходилось -- женщина она была бодрая, подвижная, хотя без суетливости. Подтвердила, что слышала много историй про мохнатых чучуна (что-то вроде снежных людей), про шаманов, которые воевали друг с другом с помощью своих духов, про людей, которые родились от женщины и медведя, про тех, кто умер оттого, что не оказал шаману должного почтения... Но на просьбу рассказать что-нибудь Епросинья (все здешние жители предпочитали, чтобы их называли без отчества) твёрдо упёрлась:
- Да ну, время тратить... не поверите ведь всё равно.
- Почему? -- искренне удивилась Леся.
- А потому. Вот ты крещёная?
- Нет.
- В бога веришь?
- Не верю.
- Вот видишь! В бога если не веришь -- как поверишь в истории? Про бога даже книжки написаны, а про шаманов только люди рассказывают...
Маша несколько растерялась от такой трактовки веры в бога -- она бывала в нескольких экспедициях, разговаривала с разными людьми, в том числе с очень набожными, но такого странного отказа не слышала ни разу. Санжи, кажется, тоже не мог сообразить, что делать; только Леся, похоже, не собиралась сдаваться. Не выключая диктофона, она уселась напротив Епросиньи:
- Я людям верю. Не бывает, чтобы несколько поколений рассказывали враньё.
- Ну вот ты скажи, -- упорствовала Епросинья, -- ты видела, чтобы люди летали?
- Нет, не видела.
- А чтобы люди в птиц превращались?
- Тоже не видела, -- пожала плечами Леся. За её спиной Санжи что-то пробурчал про оборотня Надю, которая в полночь превращается в бревно, но Епросинья, к счастью, его не услышала.
- Во-от, так чего тебе рассказывать?..
- Мало ли чего я не видела, -- спокойно ответила Леся. -- Раз не видел -- значит, не бывает? Мне бабка такое рассказывала -- я радовалась, что сама не видела, от такого поседеть можно раньше времени... А бабке врать было не резон -- говорила как есть.
- А что говорила-то? -- не утерпела Епросинья.
Леся поняла, что зацепила любопытную женщину, и если интерес её не пропадет, то она всё же поделится какими-нибудь из своих историй...
- Бабка у меня была родом с Урала, -- словно бы нехотя сказала она, -- у неё вся родня из горных рабочих. Там, на шахте, где бабкин дядька работал, был такой случай. Прислали к ним нового инженера, по фамилии Масленников, с приказом заложить новую выработку. Он мастеров собрал, послушал, что они говорят, пальцем ткнул на карту, где надо шахту пробивать. Тут к нему подходит мужичок -- обтрёпанный весь, в шапке набекрень, сапоги рваные, и говорит: господин инженер, тут рыть никак нельзя, рухнет. Инженер отмахнулся, велел начинать работы. А мастера боятся: кто такой этот мужичок, неизвестно, его тут никто раньше не видел, может, нечисть. Инженер давай на них орать: работать не хотите, ленивые скоты, шкуру спущу, у меня приказ от государя-императора, а вы тут нечисти боитесь! Короче, заложили эту... как она называется-то... шурф, что ли... не помню. В общем, начали рыть. Тут опять этот мужичок: нельзя, говорит, тут копать, всё обрушится. Инженер не слушает. Начали работы, поставили крепи -- они падают, всё заваливает. Снова копают -- снова заваливает. Отрыли снова неглубокую шахту -- рабочие упёрлись, дальше, говорят, не пойдём, там дурное место. Инженер говорит: вы, вредители, крепи ставите спустя рукава, пойду сам смотреть, всё ли правильно. И полез туда, а за ним этот мужичок оборванный. Тут опять обвал, вход завалило. Рабочие прикинули, что далеко инженер уйти не мог, раскопали в глубину сколько смогли -- тела нет, и вещей никаких не нашли. Так и пропал.
Маша поёжилась -- история напоминала читанного в детстве Бажова, от которого мурашки по спине бегали... Епросинья покачала головой:
- И ты веришь?
Леся почесала нос:
- Но куда-то же делся этот инженер! Потом какой-то местный краевед поднимал документы, проверял -- действительно присылали туда инженера Масленникова, действительно пропал он в шахте, причём не очень глубокой, тела не нашли. Чего бы не верить?
- Ну а шаманы-то? -- не унималась Епросинья. -- Слышали, небось, что шаманы делают? Рукой проведут над человеком -- и указывают, где у него что болит.
- Это я тоже умею, -- отмахнулась Леся, -- хоть и не шаман. Так многие могут, только тренировка нужна.
- Ну а как шаман на расстоянии другого шамана убивает, ты можешь объяснить? -- Епросинья вскочила на ноги в азарте спора. -- Как?!
- Не знаю, -- вздохнула Леся. -- Учёные по этому поводу обычно говорят так: есть факты, которые нельзя проверить; значит, до поры до времени будем про них помнить, но никаких выводов сделать не сможем. А когда придумаем проверку -- проверим и поймём, что за факт и как он возникает. Так что и шаманы ваши, и оборотни, и чучуна -- это всё непроверяемые факты. Их надо собирать и проверять. Может, правы те, кто рассказывает про шаманов, а те, кто говорит, что так не бывает, окажутся неправы. Доживём -- увидим.
Епросинья наконец обратила внимание, что, по сути, опровергает сама себя: только что утверждала, что все известные ей истории "о чудном" реальны, а теперь пытается заставить девчонок усомниться в них. Махнув рукой, она села на диван, долила гостям чаю:
- Ну, раз так, пишите, рассказу, что вспомню. А уж верить или нет -- дело ваше, учёное...
С Епросиньей отряд проговорил до самого вечера, и под конец общения уже все поделились хотя бы парочкой историй "про чудное" -- естественно, не на запись. Кладезем такого рода сведений оказался Санжи -- он был просто набит рассказами о духах рек и гор, об охотниках, женившихся на хозяйке тайги, о следах коня Гэсэра, из которых сочилась целебная вода, о дырках в земле, ведущих в Нижний мир, и прочим в том же роде. Но когда, наконец, исследователи, совершенно измотанные, вышли на улицу и поплелись к "Уралу" (в Эсэ-Хайя их привезли всего на день), Маша задала явно давно мучивший её вопрос:
- Лесь, а эта история про шахту... ну, это же неправда?
- Почему? -- искренне удивилась Леся. -- Ты что думаешь, я бы Епросинье врать стала? Да она бы меня раскусила сразу! История такая была, я её от бабки слышала, хоть в издания фольклора включай.
- То есть это всё правда? -- в Машином голосе слышались какие-то странные нотки; так, наверно, должны были выглядеть якуты, которым русские священники рассказывали про воскресение Христа.
- А чего ты меня не спрашиваешь, правда или нет? -- встрял Санжи.
Маша, всё ещё погружённая в свои мысли, рассеянно отмахнулась:
- Да ты-то ладно, ты носитель традиционной культуры...
Начальнику отряда, сидевшему в кузове в ожидании остальных, так и не сумели растолковать, почему бурятско-украинский тандем всю дорогу до машины хохотал, как стая гиен.
У отряда оставалось ещё полдня на работу в Батагае -- в два часа надо было выезжать обратно в Верхоянск, а с утра очень ранним рейсом лететь в Нижнеянск и дальше -- в Усть-Куйгу. Петя предложил зайти к Марте Кунц -- все местные в один голос рассказывали про её "собрание".
Марта Альбертовна Кунц была заведующей отделением связи. День был выходной, и экспедиция застала её дома. На вежливый стук в дверной косяк (двери по случаю тепла во всех домах были открыты) перед ними появилась высока статная женщина, полная, но не расплывшаяся. Шагала она легко и ловко, словно всё время вела танец, все движения были точны и изящны. Несмотря на домашнюю обстановку, одета хозяйка была аккуратно, почти парадно, в доме был порядок, хотя и без нарочитой стерильности, а навстречу отряду неторопливо -- совсем как хозяйка -- вышел громадный дымчато-серый кот. Кот оказался вежливый, ни к кому особенно не приставал, под ноги не лез, но слушал всех очень внимательно.
Напоив гостей обязательным чаем, Марта Альбертнова начала доставать свою коллекцию, или "собрание", как говорили в посёлке. У отряда разбежались глаза: это была коллекция национальных костюмов -- якутских, эвенских, юкагирских, русских... Они появлялись из сундука один за другим, уже диван, два кресла, стол, все стулья и скамейка были заняты ими, но из своего бездонного сундука хозяйка доставала всё новые. Всего Леся с Машей насчитали сорок полных платьев со всеми прилагающимися деталями -- головными уборами, поясами, подвесками, лентами. Петя и Санжи фотографировали всё это богатство, даже надели на девушек несколько костюмов съёмки ради. А Марта Альбертовна рассказывала про каждый костюм, поглаживая мех, словно живой, поднося к свету вышивку бисером (на стене от неё зажигалась маленькая радуга), расправляя металлические подвески на поясах...
Большинство костюмов она шила сама -- по образцам в музеях и в альбомах. А самые старые достались ей от свекрови -- Марта Альбертовна была замужем за якутом, его мать всю жизнь шила одежду, сперва просто для жизни, потом для ансамблей самодеятельности, для театра. Ей даже из Якутска присылали заказы, когда там вскоре после войны начали ставить спектакли из национальной жизни. Историю и местные особенности северных костюмов Марта Альбертовна знала на практике: как носили на Яне, как -- на Колыме, как -- на нижней Лене... Было в коллекции даже два женских платья и два мужских наряда из Русского Устья -- старинного поселения на берегу Восточно-Сибирского моря, в устье Индигирки.
А на вопрос, почему же всё это хранится в старом сундуке, хозяйка объяснила, что она предлагала передать всё в музеи, но из самого Якутска ей сказали, что это будет напрасный труд: ни в экспозиции, ни в запасниках нет места. И условия хранения даже в обычном сельском доме лучше, чем могут предоставить музейщики, много лет страдающие от тесноты и плохой исправности хранилищ.
Уходили от Марты Альбертовны со смешанными чувствами: фото получились отличные, в качестве этнографических иллюстраций цены им не будет, но что станет с коллекцией -- никто бы не взялся предсказать... Петя был особенно задумчив: он не раз бывал в музеях многих городов Сибири и представлял, в каком состоянии частенько находятся запасники. Многие ценные экспонаты пропадали именно потому, что попадали в музеи, где не было возможности их правильно хранить. Повредить можно было даже камню, что уж говорить о тканях и коже...
- Слушай, Санжи, -- сказал он вдруг, -- сколько у нас там снимков получилось?
- Штук двести, наверно, если все считать, -- прикинул бурят.
- Надо выбрать всё, что в хорошем качестве, и дома напечатать альбом. У нас же много всяких полиграфических фирмочек -- можно заказать несколько экземпляров, один послать Марте, а остальные раздать по музеям. Если кто-то возьмётся обеспечить выставку коллекции -- пусть договариваются. А то ещё парочка наводнений -- и привет...
На обратном пути в Верхоянск отряд спал -- бешеные несколько дней в Батагае сильно вымотали всех. Только Леся в полудрёме всё пыталась рассмотреть, что же такое читает Вася. Ей даже показалось, что она видела заглавие книжки -- но, скорее всего, это было уже во сне. На обложке было, кажется, написано "Витязь в тигровой шкуре".
Из дневника Леси:
"Трек А 38. Чучуна. Р-з о чучуне, к-рый украл женщ. На якут. 7 мин. 20 сек.
Трек А 39. Чучуна -- пересказ по-русски. 6 мин. 11 сек.
Трек А 40. Буохатай-удаган (о шаманке Буохатай). На якут. 4 мин. 49 сек.
Трек А 41. Еще о Б.-удаган. На якут. 2 мин.".
3. Июль. Усть-Куйга. Осаждённые горы.
От Нижнеянска шли на катере вверх по Яне. Подниматься с каждым днём было сложнее и опаснее -- вода спадала после весенних паводков, оставляя свеженанесённые отмели, между ними надо было крутиться, чтобы течением не сносило обратно. Несколько раз катер застревал, и приходилось ждать, пока более тяжёлое и мощное судно не сдёрнет его с мели. К счастью, водное движение между Усть-Куйгой и Нижнеянском было довольно плотным -- пока вода не ушла окончательно, нужно было перевозить из устья множество грузов. На реке в разных местах работали драги, чистившие дно, -- там идти было легко, и команда катера старалась наверстать потерянное на мелях время.
Всю дорогу экспедиция маялась бездельем. Плыть надо было больше двухсот километров по извилистой реке, скорость у катера была в среднем около тридцати километров в час, дни тянулись однообразно: холодно, сыро, очертания берегов затянуты гнусом, на катере тесно... Впрочем, Петя развлекал всю компанию, включая команду, крутя на ноутбуке кино. При отъезде из дома он запасся несколькими десятками фильмов на дисках, так что каждый вечер (а если фарватер был чистым -- то и днём) на катере шли киносеансы. Собрание кино было довольно пёстрым -- последние голливудские произведения, старые советские фильмы, французские комедии, мюзиклы... На флэшке у Леси обнаружилась кинопостановка оперы "Кармен" -- на французском, но с русскими субтитрами, -- и её прокрутили трижды.
На берег не сходили, плыли круглыми сутками, пользуясь светлыми ночами, поэтому к Усть-Куйге подошли, в общем, почти не выбившись из графика: опоздали часа на три по сравнению с расчётным временем. Пристань была затянута туманом, из него там и сям выплывали тёмные очертания других судов; туман поглощал звуки, и казалось, что вся пристань спит средь бела дня. Катер пришвартовался у маленького причала, отряд вместе с Васей выгрузился, расплатился и распрощался с командой, оставив им большую часть запаса курева; сигарет Санжи прикупил ещё в Якутске, зная, что при нерегулярном снабжении северных посёлков они могут оказаться очень востребованным и ходовым товаром. В посёлке отряд не рассчитывал оставаться долго: на следующий день планировалось выехать на вездеходе "в стадо" -- на оленьи пастбища в дальних окрестностях Усть-Куйги. В этих неприветливых местах неуютно было только людям, да и то с непривычки, -- олени чувствовали себя прекрасно, на лето уходили в горы, где их не донимал гнус, а к зиме их, откормленных, пригоняли к посёлку. Зимой у оленеводов интересно -- празднуют День оленевода, идёт много традиционных обрядов, в общем, рай для этнографа... только зимой добраться сюда намного труднее, чем летом. Зимник по льду реки пробивают каждый год, но стоит такое путешествие намного больше, чем наём катера, да и рискованнее -- нередко машины в страшный мороз глохнут посреди дороги, и что тогда будет с людьми -- зависит исключительно от того, встретится ли ещё одна машина, а если её нет -- то от оперативности вертолётчиков-спасателей.
Посмотрев в поселковом клубе кино (крутили старую "Мумию", но всё равно заняться было больше нечем) и переночевав в школе, наутро отряд забросил изрядно полегчавший (избавленный от половины провизии) багаж в вездеход и пустился в однообразное восьмичасовое путешествие; после катера даже такая поездка казалась любопытной и познавательной... Вездеход лез вверх по некрутым сопкам, переваливаясь и подминая под себя хилые гибкие лиственнички, тут же распрямлявшиеся следом; обзор из открытого кузова открывался чудесный, Петя и Леся фотографировали, Вася успевал объяснять, как называется какая горка и что про неё рассказывают местные, Маша записывала эти рассказы, а когда Вася иссяк, девушки взялись петь песни. Вася и водитель подпевали, а Санжи в перерывах пел свои, бурятские песни, мелодичные и спокойные. Когда-то Санжи вполне серьёзно предлагали пройти прослушивание в консерватории -- у него был очень хороший сильный голос и абсолютный слух; но он уклонялся под разными предлогами, и было понятно, что заниматься пением профессионально он просто не хочет. Не хочет, чтобы это стало обязаловкой, рутиной, подчинённой к тому же академическим правилам. Вездеход покачивался, пересекая мелкие речки и овражки, над тундрой далеко разносились песни на разных языках, гнус не мог догнать вездеход и не тревожил отряд... Настроение сложилось лирическое и почти беззаботное.
Поэтому когда из мелких лиственниц в овраге, куда вездеход ввалился, с плеском меся гусеницами чёрную грязь, вышли двое с ружьями, никто сразу не оценил опасности. Водитель даже не остановился, пока один из вооружённых людей не выпалил в воздух. Второй навёл ствол прямо на водителя, в окошко кабины, и хрипло потребовал по-русски: