Рассказ попал в Антологию произведений омских писателей (изд. министерство культуры Омской области).
Август 1996 г.
Его считали недотепой, но он не обижался. Тихий, слабый, неуклюжий - кто он? - не гусар же, в самом деле, не гвардеец. В шеренге Глеб стоял последним, в наряды заступал первым. Одногодки над ним подтрунивали, 'дедушки' измывались, сержанты драли три шкуры и гоняли до седьмого пота. Всем казалось, что маленький рыжий солдатик способен лишь держать лопату да худо-бедно рыть окопы. Все так считали... Только не было теперь никого. Точнее были, но там, у дороги... Уже холодные.
Дивное место Кавказ, сказочное. В небе парят орлы, в воздухе пахнет цветами и травами, всюду лучится волшебная, завораживающая красота. Вверху: пышные шапки снегов, сверкающие на солнце и подпирающие лохматые сизые тучи, внизу: зеленые подошвы гор с пушистыми кустами и диким орешником, источающим густой тягучий аромат, вокруг: птицы, бабочки, трескучие цикады - словом, рай.
Только человек военный смотрит на мир по-особенному. В скальных ущельях он видит засады, в изумрудных купах чинар - укрытия, а в бойких змеистых речушках - водные преграды. Да и стоит ли восхищаться орнаментом пушки, нацеленной в вашу грудь?
К тому же в сравнении с русскими просторами, Кавказ выглядит тесным и не в пример бугристым. Словно в минуты гнева творец скомкал эту землю, как бумажный лист, да так и забыл разгладить. Упреждал он тем кого, наказывал ли - кто теперь знает.
Блокпост оборудовали прямо под горой: сзади - глухой скальный срез, справа и слева - дорога, за ней - крутой обрыв. Позиция хорошая, удобная во всех отношениях. Правда, отступать некуда. Зато и напасть могут только с двух сторон - тыл и фронт защищает природа.
Службу несли группами по 4-5 человек. Каждые два дня команды менялись. Из лагеря приходил БТР и забирал старый наряд, оставляя новый, свежевыбритый. Дежурства протекали тихо и особых хлопот не приносили...
Однако на этот раз все вышло иначе.
На рассвете к блокпосту подъехала бежевая 'Нива', в салоне которой сидело трое кавказцев. Водитель с хищным клювастым носом широко распахнул дверцу и сделал знак солдатам: мол, есть товар, подходите, смотрите, покупайте. Дело, в общем-то, обычное (местные нередко привозили на продажу всякую всячину), и бойцы, не раздумывая, дружно зашагали к машине.
Глеб в это время сидел на блокпосту и прилежно чистил оружие. Он видел, что ребята собрались у 'Нивы', разглядывая мохнатые бараньи шапки, которые разложили на капоте гости. Ему тоже хотелось подойти к ним и примерить колоритную папаху, ощутить себя джигитом, горцем 'вайнахом', но было не положено - слишком мало прослужил. Он не расстраивался - таковы правила. Его удел: собирать и разбирать автомат, часами целиться в мишень, отрабатывать плавный спуск и получать тумаки за всякого рода оплошности. Его номер последний. Он в конце строя. Он привык. Когда-нибудь и на его улице будет праздник. А пока - сидеть и чистить.
Солдаты тем временем бойко примеряли шапки, подбирали цвет, размер, длину ворса. Кавказцы достали из салона зеркало и услужливо подставляли его каждому, кто хотел покрасоваться. 'Настоящие джигиты! - восторженно цокали они языками. - Как будто на вас шито'... И все шло как обычно. И все было хорошо.
А потом все стало плохо.
Клювастый обошел машину сзади и вынырнул из-за багажника с автоматом наперевес. Никто не успел даже опомниться. Длинная очередь с сухим треском распорола плотный горный воздух. Стоявшие толпой солдаты попадали друг за другом, как сбитые кегли. Сержант в горячке попытался отползти за 'Ниву', но кавказец придавил его ногой и выхватил из-за пояса кинжал. У Глеба от страха затрясся подбородок. Мозги не понимали, что происходит: будто кто-то выхватил сознание из реальности и окунул его в жуткий кошмарный сон.
Кавказец задрал за волосы голову сержанта и, припав на колено, начал медленно резать ему глотку. Это была страшная картина... Лезвие жадно впивалось в кожу, рассекая дрожащую плоть, выпуская струйки крови. Земля под ними заалела. Рот сержанта раскрылся в беззвучном крике. Лицо горца исказила кривая садистская улыбка. Нож вонзился еще глубже. Захрустел кадык. В глазах кавказца заискрились огоньки бешенства. Его товарищи, словно ожидая, что им бросят кусок мяса, подошли ближе и утробно зарычали. Когда клинок вошел на полную ширину, губы сержанта судорожно дернулись. 'Как больно, может быть, прошептали они. Как больно мне, братцы'. А лезвие врезалось все дальше и дальше, разваливая шею надвое. Клювастый сопел от усердия и хищно, по-звериному скалился. Его помощники сверкали безумными глазами и сжимали когтистые пальцы, готовясь порвать то, что уцелело. И длилось то до нетерпенья долго... пока не захрустели сломанные шейные позвонки.
И это была адская картина... Но Глеб не мог отвести от нее глаз, его сковал неимоверный ужас. И только руки... Они тряслись и ходили ходуном, гремя деталями разобранного автомата.
Клювастый допилил голову сержанта и, откинув ее, словно крышку кувшина, обнажил бурое пещеристое нутро шеи. Вместе с кровью оттуда хлынула мутная бело-желтая слизь. У Глеба не было ни тошноты, ни отвращения - один лишь страх, липкий и холодящий, он давил его тисками, полностью лишая силы воли. Наверное, то же ощущает кролик перед тем, как отправиться в пасть удава. Мозги не понимали - как люди, которые только что мирно разговаривали, в одно мгновение превратились в чудовищ? Как!? Ему хотелось закричать, позвать на помощь, взвыть, заплакать. Но он не мог ни то, ни другое, ни третье. Он был разбит, раздавлен, побежден. Он знал, что тоже умрет. Он приготовился к смерти. Если бы кавказец сейчас крикнул: 'Эй, урус, иди сюда - будем тебя резать', он бы поднялся и пошел: молча, безропотно и обреченно... Он все делал безропотно - бегал до седьмого пота, выполняя собачьи команды: 'вперед', 'лежать', 'ко мне', 'ползти'. Стоял часами у амбразуры, целясь в условного врага, в то время как другие играли в нарды. Подметал, стирал, готовил, мыл. И снова стоял, и снова тренировал твердость руки и верность глаза. Разбирал и собирал автомат, снаряжал магазины на скорость. Он все сносил и ко всему привык. Позовите его. И он пойдет...
Клювастый поднялся с колена и обвел взглядом пустынную площадку.
- Внутри проверяли? - спросил он земляков и, не дожидаясь ответа, зашагал к блоку.
Глеб видел, что идет его смерть, он был готов к ней - онемевший, застывший, безвольный, словно попавший в кошмарный сон, где нельзя ни спрятаться, ни убежать, потому что не слушаются ноги - да, был готов. И только руки... Они по-прежнему жили своей жизнью и делали то, что повторяли сотни, тысячи раз - бездумно, на ощупь, по мышечной памяти. Он отсчитывал последние секунды своей коротенькой, едва начавшейся службы. Всего пять месяцев прошло, всего пять. Никогда ему уже не быть 'дедушкой', никогда не дождаться желанного дембеля. Никогда... Вот уже шаркнули шаги у входа... Вот гулко охнул порожек... Вот скрипнула дверь... Вот лязгнул карабин на автомате... И вот... Из-за бетонной плиты показалось хищное, пылающее злобой лицо кавказца... Все. Смерть...
Выстрел громыхнул коротко и сухо... Две пули прошили лоб и подбородок.
Помощники Клювастого одновременно оглянулись. Один их них вскинул автомат и пошел посмотреть, все ли в порядке на блоке. Едва он ступил на порог и заглянул в помещение, как снова чиркнул выстрел...
Третий кавказец не стал испытывать судьбу и, мигом прыгнув в 'Ниву', помчался за подмогой в горы.
Глеб еще находился в состоянии шока, но уже мог шевелиться. Хлопая белесыми ресницами, он с удивлением оглядывал себя, свои руки. Непослушные, грязные, исцарапанные, они держали автомат магазином вбок и целили точно в поверженного 'духа'. Это было странно. Как такое случилось? Во сне? В бреду? К голове постепенно возвращалась способность мыслить. Сознание пробуждалось от кошмарного сна и окуналось в кошмар настоящий. Что произошло? Блокпост подвергся нападению?.. Да, вероятно, так. Тогда нужно немедленно доложить на базу, запросить помощь... Он выскочил на улицу и подбежал к обезглавленному сержанту. Но, нет! Переносная рация, торчавшая в его 'разгрузке', была пробита пулей. Это конец. Связи не будет. Что же делать?.. Не было ответов... Но стоять, опустив руки, нельзя, для начала нужно затащить ребят под крышу... Он взял сержанта за руки и осторожно потянул его за собой, но не успел сделать и пяти шагов, как загремели выстрелы. Со стороны гор уже мчалась кавалькада набитых 'духами' машин...
Пули шипели, свистели, щелкали, лязгали, стучали, вгрызаясь и ввинчиваясь в бетонные стены. Те, что попадали в амбразуры, с визгом рикошетили и бешено носились по блоку. Одна дернула Глеба за рукав, другая оцарапала ему шею. Он забился в угол между ящиками и, накрыв голову руками, сипло подвывал: 'а-а, ма-а-а'...
Он едва успел заскочить в дверь, как воздух содрогнулся от гранатометных залпов. Стены заходили ходуном - удар за ударом, взрыв за взрывом - посыпалась крошка, загремели фляги, котелки, запрыгали лавки. Вспышки выстрелов заискрились повсюду: веером, снопом, фонтаном огня. Казалось, бетонные плиты не вынесут такой мощи и вот-вот развалятся... Но нет - пока стояли. Сплевывали на землю рваные осколки и держались.
Глеб раскачивался из стороны в сторону, ожидая, когда затихнет буря. Надо было подниматься и следить за обстановкой. Но он не мог себя заставить взглянуть в окно - там беспрестанно завывали пули. Радовало одно - голова уже начинала мыслить по-военному, вспоминать науку, которую в нее вбивали словами и тумаками 'деды' и сержанты. 'Патроны не жечь. Долбить прицельно. Работать короткими из глубины комнаты. После выстрела смещаться. Постоянно наблюдать, чтоб не подобрались, чтоб не обошли с флангов'. Глеб вздрогнул. А ведь действительно - могут обойти, подкрасться. Накатила новая волна страха. Надо срочно подниматься и следить за боем. Лучше сдохнуть от пули, чем попасть в плен и быть зарезанным.
Он выбрался из угла и мельком глянул в амбразуру. Никто пока не приближался. Хорошо. Но это вопрос времени. Если он будет молчать, то обязательно приползут. 'Не давай противнику отдыхать, показывай зубы, кусайся, - всплыла в памяти очередная подсказка'. Зубов у него, положим, не было, а вот ущипнуть он, пожалуй, мог бы. Где там самая жирная вспышка?.. Вскинув автомат, он робко выглянул в оконце... Ага, вот и пулемет... Цель - мушка - плавный спуск - выстрел... Короткая очередь выпорхнула из бойницы и полетела навстречу свистящей стае...
Первая пуля угодила 'духу' в руку. Не успел он подумать: 'Хорошо, что не в голову', как вторая вошла точно в бровь, и мозг подавился горячим свинцом. Напарник подбежал к нему сзади, собираясь оттащить от пулемета, но тут же получил две дырки в груди и завалился рядом.
Командир 'духов' Ахмед сидел в белой 'Ниве' и смотрел в бинокль на поле боя.
- Сколько их, Ваха? - спросил он у помощника Клювастого.
- Мы убили четверых - значит, остался один. Их больше пяти не бывает.
- Вы не могли справиться с одним?
- Он в блоке засел... Не подобраться.
- Вы поступили, как ослы! - вспыхнул Ахмед. - Вы должны были захватить блок, а не устраивать там резню! Как теперь отряд пройдет вниз? Нас уже ждут. Их базу без нас штурмуют. Ты понимаешь это или нет!?
- Понимаю... Сейчас выкурим. Долго он не протянет.
В этот момент пуля вонзилась в радиатор 'Нивы'.
- Не протянет, говоришь? - выскочил из кабины Ахмед. - Так идите и возьмите его штурмом.
Глеб прошелся свинцом по моторам машин, что стояли в зоне досягаемости (нанес технике урон) и снова занялся живой силой. Его поражала собственная меткость. Вроде бы раньше такого не замечалось. Впрочем, раньше ему и стрелять приходилось нечасто. Больше упражнялся - целился. И нужно отдать должное сержантам, мишени для тренировок они выбирали как раз в тех местах, где сейчас укрывались 'духи'. То есть - дело было привычным, часами на этом руку набивал. Правда, тогда не стреляли в ответ, и кишки не сводило от страха. Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают... Ох, мама родная! Кажется, гранатометчик встал на колено. Ох, щас и жахнет...
Взрыв громыхнул рядом с амбразурой и больно ударил по ушам. Глеб почувствовал теплую струйку, потекшую из носа, слух осел почти до нуля. 'Чуть-чуть бы, и в окошко', - испуганно подумал он, вытирая кровь над верхней губой. - Когда ж этот ужас закончится?'.
К Ахмеду с позиций прибежал взъерошенный гранатометчик.
- Слушай! - закричал он еще на подходе. - Неверный стреляет, как шайтан! Пулеметчика сразу снял и теперь никого к нему не пускает. Наших трое уже там лежат. Меня, собака, чуть не срезал. Пуля в эрпэгэшник попала. Теперь только, как дудкой играть - не стреляет.
- Да-а, - злобно щурясь, процедил Ахмед. - Если бы все русские так стреляли, я б еще подумал, стоит ли с ними воевать, - он сплюнул под ноги и поднес к глазам бинокль. - Хороший солдат... Хороший... Чувствую, повозиться с ним придется.
Срезав очередного 'духа', Глеб пугливо отскочил от бойницы и принялся снаряжать магазины... Патроны быстро щелкали, седлая и топя друг друга в обойме. Руки, подгоняемые страхом, мгновенно забивали рожки и укладывали их рядком на лавке. 'Глаза боятся, а руки делают, - думал он, опасливо поглядывая в оконце. - Если бы горцы знали, какой 'герой' с ними воюет, то, наверное, сгорели б от стыда, - затвор сыто клацнул, и автомат вновь взлетел к плечу. - Как пить дать - сгорели бы'...
Но 'духи' ничего не знали. А он боялся и стрелял. И держал их на своем пятачке еще долгих двое суток... А потом... Потом просто уснул.