Рассказ попал в Антологию произведений омских писателей (изд. министерство культуры Омской области).
Худощавый старик, поблескивая широкой лысиной и гирляндой орденов на скромном бежевом костюме, сидел за учительским столом в аудитории 8-а класса.
- ... И мы прошли эту страшную войну, - говорил он, щуря выцветшие глаза, в глубине которых мелькал тусклый, по всей видимости, догорающий огонек. - Мы понесли тяжелые потери, но не позволили фашистской гадине хозяйничать на нашей земле. Мы лишились родных и близких, хлеба и крова, но мы выдержали... и мы победили.
8-а класс, похожий на разноцветную клумбу - настолько яркую, что пожилая, в строгом жакете, учительница, стоявшая в конце аудитории, чувствовала себя неловко перед скромным гостем - слушал рассказы о войне, перешептываясь и бойко щелкая кнопками мобильных телефонов. К приходу фронтовиков здесь все уже привыкли, и далекая война казалась сегодня куда менее драматичным событием, чем прыщик над губой, вскочивший накануне школьной вечеринки.
- Мы не жалели ни сил, ни жизней, чтобы выбить врага с родной земли, - продолжал ветеран, время от времени глухо покашливая. - Четыре года мы изо дня в день ковали победу в тылу и на фронте. Вся страна стояла плечом к плечу, один к одному - и выстояла... Мы отвоевали для вас достойное светлое будущее. Живите теперь под мирным небом, внучки, и радуйтесь теплому солнцу. А мы будем радоваться за вас. Сколько уж нам, понимаете ли, осталось - не суть и важно. Не для себя мы старались.
На этой высокопарной ноте в задних рядах кто-то протяжно, и абсолютно ясно, что дурашливо, чихнул.
Учительница тут же закрутила головой, нахмурив темные стрелочки-брови.
- У кого там засвербело? - спросила она строгим надтреснутым голосом. - Кто там захотел на прием к директору? Ты, Самсонов?
- А че уж и чихнуть нельзя? - гнусаво промычал белобрысый парнишка.
- У директора в кабинете будешь чихать. Понял меня? Я тебя предупредила. Ты меня знаешь. Лучше не доводи до белого каления.
Ветеран секунду-другую помолчал, обвел взглядом ерзающую аудиторию и, по-доброму улыбнувшись, неожиданно предложил.
- А давайте-ка мы с вами, ребята, поговорим все вместе. А то мне, понимаете ли, одному как-то скучно стало.
- Дава-айте, - вяло пронеслось по классу.
- Тогда вы спрашивайте, о чем интересно? А я, как есть, отвечу. Не стесняйтесь.
- А у вас большая пенсия? - донесся жиденький голосок из крайнего угла на "камчатке". - Много вам денег платят?
Учительница громко хлопнула рукой по столу.
- Так! Еще одни такой вопрос - и завтра же с родителями в школу! Ты меня понял, Мухин? Еще один раз - и вылетишь из класса.
- А че, прям и спросить нельзя? - огрызнулся длинноволосый юнец, морща толстый, в мелких прыщиках, нос и кривя пухлые губы.
- Я тебя предупредила. Ты меня знаешь. Лучше не доводи до греха. Сиди и помалкивай лучше. Не позорь меня перед заслуженным человеком... Итак. У кого есть вопросы к Семену Петровичу? Пожалуйста. Кто желает?.. Так. Климова желает... Проснулась быстренько и задала вопрос. Ну... живо, я сказала.
Девушка с яркой экстравагантной прической, напоминавшей недозрелую красно-бело-зеленую клубнику, спрятала за щекой жвачку и, лениво вздохнув, протянула грубоватым прокуренным голоском.
- А правду говорят, что на войне жили с фронтовыми женами?
Класс дружно гоготнул. А ветеран поднял морщинистую ладонь, останавливая нахохлившуюся и раскрывшую было рот от возмущения учительницу.
- Я лично не жил, - сказал старик, качнув головой - а про других говорить не стану, дело это такое, понимаете ли... личное.
- А на войне деньги платили? - как ни в чем не бывало спросил длинноволосый юнец, будто и не получал минутой раньше строгий выговор за поведение.
- Мухин, замолчи! - нервно вскрикнула учительница. - Сейчас же выведу из класса.
- А че сразу Мухин? Че я такого сказал? Сами ж говорите: 'задавайте вопросы'. Сами же запрещаете. Цензура у нас что ли?
- Ну я с тобой после уроков разберусь. Я тебе покажу цензуру. Ты у меня попляшешь в конце четверти. Попомни мое слово. Еще раз откроешь рот - и попляшешь.
Ветеран, не обращая внимания на 'производственный' диалог, заметил поднятую на среднем ряду ладонь и дружелюбно улыбнулся.
- Говори, внучок. Слушаю.
Пухлый, невысокий, в массивных роговых очках парнишка бодро поднялся из-за стола и деловито прокашлявшись, четко спросил.
- А скажите, Семен Петрович. Вам в атаку ходить приходилось?
- Конечно, - с готовностью кивнул старик. - И и ходил, и ползал, и бегал. Бывало, по пояс в снегу. А бывало, и по уши в грязи. Да, да. А как иначе? Война, куда ж деваться.
- Отступать, наверное, тоже приходилось? - продолжал интересоваться юнец
- И такое бывало, - признался ветеран. - На фронте всякое случалось. На то она и война, язви ее в душу. Сегодня мы наступаем. А завтра - на нас. Правда, после сорок третьего мы уже без остановок фрица гнали. Научились воевать-то. Но до этого бывало, что и пятились. А как иначе. То война, ребятки.
- А страшно было в атаку ходить?
- Кхе, кхе... А как ты думаешь, внучок?.. Конечно, страшно. Впервой-то прямо до печенок пробирало. Пули, понимаете ли, как пчелы, того и гляди, покусают. А ты к земле поближе норовишь. Крючком, бывало, согнешься и вперед на фрица. А потом когда пообвыкнешь, то и выпрямляешься уже помаленьку. Оно, если с танками идешь, конечно, посподручней. А без поддержки трудновато. Самое гиблое дело на войне - в атаку-то ходить. Угу. Не приведи господь, как говорится. Зато после нее, когда уж все окончится, ты будто наново родился. Коль повезло, конечно. Там не до жиру, быть бы живу. Да, то война, ребятки.
- А вы, Семен Петрович, как относитесь к малым войнам? - не отставал парнишка.
- Так ведь пули да снаряды везде одинаковые - хоть на малых войнах, хоть на больших. А как я к ним отношусь?.. Да так и отношусь. Война - и есть война. Ничего в ней путнего-то нету. Откуда ж ему, путнему, там взяться? Неоткуда. Грязь да смерть - вот и все мое отношение.
Учительница, слушая разговор, подошла к парнишке сзади и ласково взъерошила его вихрастую макушку.
- Отличник наш, Венечка Самохин, - не без гордости призналась она ветерану. - Умница. Надежда наша... Не то что некоторые, - взгляд ее тут же метнулся на беспокойную "камчатку".
Взбодренный лестным отзывом отличник, продолжил развивать интересную, по его мнению, тему.
- А скажите, пожалуйста, Семен Петрович. Вот вы воевали на большой войне, защищали Родину - так?
- Ну, ясное дело, что так. А как же еще-то? Защищал, конечно. Первым нападать не собирался.
- А от кого тогда, объясните нам, защищают страну солдаты на малых войнах - в 'горячих точках'? Ведь, кажется, на нас никто не нападает.
- Ну как же? - повел руками ветеран. - Интересы страны они защищают. А как иначе? Иногда, чтоб упредить большую войну, нужно провести малую. Это стратегия, мои хорошие, а как же? Правда, тут вот какая штука получается. На большой-то войне вся страна гуртом воюет. Как говорится, всем миром. А на малой - солдатики одни мучаются. Страна-то в это время на танцульках да в ресторанах отдыхает. Потому и тяжелей им воевать-то в моральном смысле. Нам-то в этом вопросе посподручней было, да. Вот так примерно мне видится.
- А как вы относитесь к тому, что ваши потомки сегодня добровольно уезжают за границу? В Германию, например. С которой вы когда-то воевали.
- Да как отношусь, - пожал плечами старик. - Другое нынче время, другая жизнь. Ее не остановишь. Все течет, все изменяется. Едут и едут, что ж теперь поделать. Так к этому и отношусь. Жизненно.
Отличник недоуменно округлил глаза. Он рассчитывал услышать совершенно другой ответ. Ему казалось, ветеран должен заклеймить позором всех эмигрантов и патриотично призвать школьников к верности Родине. Но этого почему-то не произошло и в душе восьмиклассника зародились некие подозрения.
- Я думал, вы нам скажете, что скатертью им всем дорожка. Что они и там своими не станут, и здесь все корни потеряют. Что чужую армию кормить будут. А вы, - парнишка поправил сползшие на нос очки, - как-то мягко, в общем. Мой прадед по-другому говорил.
- Кхе, кхе, - поднес кулак ко рту ветеран. - Не хочу я молодежь-то осуждать. Судей и без меня хватает... Другое нынче время и люди другие. Что ж теперь с этим поделать. Все хотят пользоваться благами, созданными не ими. Такая нынче жизнь. Хоть сетуй, хоть не сетуй. Н-да.
Отличнику этого ответа показалось недостаточно.
- А если бы ваши дети захотели уехать на Запад? - спросил он, подозрительно щуря маленькие близорукие глазки. - Что бы вы тогда сделали?
Услыхав последние слова, ветеран мгновенно изменился в лице, постарев сразу лет на десять-пятнадцать, взгляд его стал сухим и суровым, руки нервно сцепились в замок.
Восьмиклассник тут же это заметил и не преминул с удовлетворением дополнить.
- Дети, наверное, давно уже где-нибудь в Англии светлое будущее строят? В своих домах с лужайками живут? Отсюда и все понимание ваше, да?
Семен Петрович немного помолчал, видимо, принимая для себя важное решение, тяжело вздохнул, потом не спеша выпрямил спину и с большой осторожностью, точно опасаясь сломать что-то очень хрупкое и дорогое, запустил руку в карман пиджака.
Через секунду на свет появился старый линялый кисет, на затертом боку которого едва виднелась неровная, вышитая неумелой рукой надпись "Защитнику Родины".
Класс зорко следил за каждым движением старика, ожидая ответа на повисший в воздухе вопрос. Но ветеран по-прежнему молчал.
Аккуратно развязав узелок, Семен Петрович выудил из мешочка большую красную звезду и бережно опустил ее на край стола... затем аккуратно достал вторую, точно такую же, и положил рядом с первой. Кисет заметно похудел, но было видно, что в нем еще что-то осталось. Глубоко и неровно вздохнув, ветеран опять запустил руку в мешочек и вытащил оттуда серебряный крест с пятиугольной колодкой, обтянутой алой муаровой лентой, которую на миг он задержал в ладони... Награда будто ожила в дрожащей руке: затряслась, мягко зазвенела, сверкнула на солнце белым благородным металлом, отблеск которого пробежал по лицам притихших ребят ...
Старик чуть помедлил, бережно раскладывая ордена на столе, поправляя ребристые кончики и сдвигая их ближе друг к другу, так, чтобы соприкасались меж собой краями, а потом, решительно выдохнув, поднял глаза к засиженной мухами люстре.
- Вот они, мои детки, - сказал он, поглаживая награды дрожащими пальцами на ощупь...
Ерзанье в классе, как по команде, прекратилось. Тишина затопила аудиторию...
- Вот мой Ванечка-сынок, - продолжал старик хрипловатым голосом. - Вьетнам, 66-й год, - морщинистые пальцы при этом нежно коснулись первой звезды. - Вот Алешенька-внучок... Афганистан, 85-й... А вот Егорка-правнук... Чечня, 2003-й, - на серебряном кресте с надписью "Мужество" рука ветерана затряслась особенно заметно, очевидно, рана была самой свежей и самой болезненной, вероятно, не смирилось еще стариковское сердце с трагической потерей. - Это последний наша награда, - прошептал он, едва шевеля губами. - Посмертная... И последний мой потомок, - часто-часто заморгав, он, по всей видимости, собирался заплакать... Но ничего из этого не получилось - глаза по-прежнему были сухими, наверное, в них не осталось больше ни слезинки... - Вот и все мои детки, - горько вздохнул втеран и медленно принялся складывать награды в мешочек, - Вот и все наше светлое будущее...
Учительница стояла с растерянным видом, словно попала на урок, которого не было в программе. Класс подавленно молчал. А в окна, как обычно к полудню, заползало яркое майское солнце.