Интересно, что рассказ очень понравился городскому читателю, но не слишком пришелся в Союзе писателей.
В приоткрытую дверь вагона-теплушки заглянуло весеннее солнце. Золотистые лучики выхватили из темноты грубые, занозистые стены, чумазые, сбитые на скорую руку топчаны, счастливые лица бойцов, лежавших на мягких холмах душистой, пахнущей миром соломы. Трезвых здесь не было - пили в дороге много и с большой охотой, но хмелели не столько от спирта, сколько от радости Великой Победы, гремевшей по стране вот уже без малого неделю.
- За Победу! - неслось из вагонов под чоканье мятых алюминиевых кружек. - За Родину!
Между тостами говорили о боях, о ранениях, хвастали подвигами и наградами.
Но чем ближе подъезжали к дому, тем чаще вспоминали родителей, детей и жен (у кого остались). Как они там, здоровы ли, сыты ли, ждут ли?
Возвращаться туда, где смерчем пронеслась война, было радостно и вместе с тем тревожно.
- Дома жинка ждет и дочурка-кровинка, - ласково пробасил усатый старшина, доставая из линялой гимнастерки трофейные сигареты. - Уж скорей бы повидаться, мочи нет терпеть, ага.
- А меня ждать некому, - сказал молодой сержант с густой сединой на курчавых висках. - Детдомовский я. До войны жениться не успел, а на войне не сумел.
- А что, были подходящие кадры? - хохотнул бравый, усыпанный веснушками ефрейтор.
- Встречались... Особенно, когда города освобождали. Каждая мамзель готова была на грудь кинуться... Из благодарности.
- Пользовался благодарностью-то?
- Только, когда по любви... - вздохнул сержант и, поднявшись на ноги, подошел к широко распахнутой двери. - Знакомые, гляжу я, здесь места, - задумчиво сказал он, всматриваясь в дымчатую даль. - Наступали мы тут когда-то... Н-да... Наступали.
Мимо плыли неухоженные поля, изломанные танками перелески, куцые, наполовину выжженные деревушки, в которых не было видно ни души - лишь бездомные собаки да вороны.
***
Клава Кутилина, разбитная молодка в легкомысленном розовом платьице, сидела в ряду местных торговок, раскинувших лотки вдоль железнодорожных путей, и стреляла глазами во все стороны. На измятых засаленных газетках лежали разномастные товары: от тощих пирожков до бус, колец и золотых сережек. Возвращавшиеся с фронта солдаты с удовольствием брали съестное на закуску, а украшения - для жен, дочерей, матерей и невест.
Когда воинский эшелон, пуская клубы сизого дыма, подкатил к чумазому вокзалу, Клава, мигом встрепенувшись, поддернула повыше платье, скрестила руки на груди и выставила напоказ мизинчик с узорчатым рубиновым кольцом - готова, налетайте...
Двери вагонов с лязгом распахнулись, и на перрон высыпали сияющие улыбками солдаты. Толпы баб, детей и стариков бросилась им навстречу, выискивая родные и знакомые лица.
- Смотри, Шевцов, - выбравшись из толчеи, сказал ефрейтор курчавому сержанту. - Видишь кралю, что на ящике сидит?
- Угу. Не слепой.
- Спикируем?
- А то! Заходи-ка с фланга.
Клава тоже приметила двух бравых военных, сверкающих начищенными орденами и медалями. Тот, что был повыше ростом, с проседью в курчавых висках, очень даже ей глянулся - геройский, можно сказать, мужчина. У такого наверняка полный 'сидор' трофеев, и будет, на что разменяться.
- Чем торгуешь, красавица? - подходя к лотку, спросил веселый ефрейтор.
- За спирт, за тушенку... ну, иль еще за что. Торгуйтесь.
Пока ефрейтор перебирал украшения, Шевцов смотрел на колечко с рубином, сверкавшее на смуглом пальце торговки. Оно буквально приковало, заворожило его внимание: маленький густо-красный уголек в обрамлении трех золотых лепесточков был необычайно, ослепительно красив.
- Что, нравится? - полюбопытствовала Клава?
Сержант, смутившись, поднял взгляд.
- Конечно... и колечко, и хозяйка.
- Так оставайся, коли так. У хозяйки и квартирка имеется. Может угол сдать, если что.
Шевцов растерянно пожал плечами.
- Да оставайся! - хохотнул ефрейтор. - Такая краля приглашает - грешно, браток, ломаться.
Шевцов немного подумал, надвинул на глаза пилотку и, сделав шаг назад, решительно махнул рукой.
- А, где наша не пропадала! Ждите меня здесь, я только за 'сидором' сбегаю...
***
Ночь прошла бурно. Клава оказалась в постели настоящей тигрицей. Впрочем, сержант тоже был не котенком... На рассвете, обессилев от усталости, они выпустили друг друга из объятий и молча закурили. Шевцов обвел взглядом просторную в светлых обоях комнату с высоким, под три метра, потолком: хрустальная люстра, резной комод, на нем - бусы, серьги, статуэтки. Вдоль стен богатые шкафы, дверцы которых приоткрыты и за ними: меха, пальто, сапожки, шляпы.
- О чем думаешь, Степочка? - звонко мурлыкнула Клава.
- Баста! - выдохнул сержант. - Теперь, как честный человек, я должен на тебе жениться!
Торговка восторженно вскинула густые брови.
- Так сразу? В первый день? Ой, что-то прям не верю.
- Ты против, что ли?
- Что ж я дурра - 'против'?! Я 'за' обоими ногами. - Она положила бедро на его изрезанный шрамами живот и томно простонала. - Бери меня, солдат, бери, не пожалеешь.
- Ну, сказано ж, беру, - пустил Шевцов густую струйку дыма. - Теперь бы надо поразмыслить о работе.
- Жить будем у меня, - с готовностью сказала Клава. - А вот работать... Я не знаю... А где бы ты хотел, к примеру?
- По мне так, где бы ни работать, лишь бы не работать.
- Ого? - состроила она лукавую гримасу. - А я-то думала, ты работяга.
- А я свое уж отпахал, теперь красиво жить хочу. Считаю, заслужил.
- Конечно, заслужил... Только где ж ты, миленький, средствА на красивую жизнь возьмешь? Воровать что ль пойдешь али грабить?
- Если надо, то и пойду.
- Правда, что ли?
- Правдивей некуда. Я за понюшку табаку горбатиться не собираюсь. Мне шик-блеск подавай - заслужил, считаю.
- Ух, ты како-ой? - игриво протянула Клава. - Ну, что ж, коль так, миленок. Придется горю горькому помочь. Только вздремнем чуток, ага? А то я вся усталая. Вздремнем...
Спалось ей хорошо, спокойно. Семь часов пролетели, как одна минута... Встала ближе к вечеру, чувствуя себя бодрой и отдохнувшей. Выскочив из постели и, наскоро приведя круглое личико в порядок, она, пританцовывая, отправилась в город, решать Степановы проблемы. Он говорил, что хочет жить красиво, и она знала, где найти такую жизнь.
Вдыхая тягуче-запашистый майский воздух, Клава на крыльях долетела до воровской малины и, оглядевшись по сторонам, нырнула в дряхлую калитку. В доме сегодня было тихо - наверное, отдыхал лихой народ от пьянства. В полутемной комнате на железной облупленной койке лежал кургузый мужичок с широким косоротым рылом.
- Здравствуй, Миша, - сказала Клава, подходя к кровати. - Вставай-ка, разговор к тебе имею.
- Ты цацки все спихнула? - сонливым голосом спросил кургузый.
- Ага. То есть, нет. Да погоди ты, я о другом хочу потолковать. Об личном. Об своем, об женском.
- Толкуй, но не наглей, маруха.
- Я вот чего, - затеребила Клава пояс розового платьица. - Человечек, в общем, есть один. Он с фронта только что вернулся. Орденоносец. Говорит - разведчик. Ну, в общем, взял бы ты его к себе. А? Может, взял бы?
- А чего умеет?
- Да как, чего?! - взметнулась Клава. - Я ж те толкую: он разведчик - любого выследит, любого обнесет. Красивой жизни парень хочет. Ну? Возьмешь?
- Прикинуть надо б, покумекать.
- Ага, ты думай, только побыстрей... Ну, ладно с этим. Что с товаром? Есть?..
Обсудив с Мишей кое-какие шкурные делишки, Клава затемно возвратилась домой. Здесь ее ожидал неприятный сюрприз - героя в квартире не было. Она заглянула на кухню, в кладовку, даже шкафы для посуды проверила - но нет, исчез мужик бесследно. Смутная тревога кольнула женское сердце. Как же так?! Она, как дура какая, договорилась с фартовыми людьми, подписалась за кавалера. А он... Что? Сдрейфил?! Сбег?! И что она теперь фартовым скажет? За кого просила? Чем думала? Ой, как все худо, как неловко... Иль, может, заблудился парень? Мож, до утра-то возвернется...
***
Этой ночью оперативникам городского отдела милиции было не до отдыха. О первом убийстве им сообщила бабка Прасковья, которая засиделась у соседки допоздна, а когда вернулась домой, обнаружила труп своего постояльца с...
- В обчем, приходите и глядите сами, - проскрипела она в телефонную трубку. - Не маво ума енто дело.
Милиционеры на разбитой 'эмке' тотчас выехали по адресу. Картина им открылась интересная. Посреди комнаты на спине лежал труп кургузого мужчины с кровавой дыркой во лбу и прилепленной к ней запиской. Мелким неряшливым почерком на ней было нацарапано.
'Я Миша Кривой сволочь и последняя подлюка признаюсь в злодействах учиненных мной и моими гадами дружками. Мы сообща как шакалы какие грабили и убивали мирных людей которые за нас подонков работали на заводах и фабриках приближая день Великой Победы. Сбывать краденное нам помогала Клавка Торговка (она живет по адресу ул Свободы 4 кв 3). В позапрошлом годе мы случайно встретили в закоулке одну деваху которая возвращалась с вечерней смены домой. Мы хотели отобрать у нее продкарточки и кольцо с рубином. Но она стала кричать и звать на помощь. Тогда Лева Стилет (он живет на ул Советской 16) ударил ее финкой чтоб заглохла. Потом забрали у нее карточки и кольцо. Его Яша Лопатник (он живет на ул Октябрьской 20) срезал вместе с пальцем так как оно не снималось. Нынче я узнал что эту деваху звали Катей Морозовой. Просю прощенья, люди добрые'.
Старший опергруппы Клим Илюхин - высокий лейтенант со строгим хмурым взглядом - потеребил себя за нос. Чудная записка. Необычное признание. Сразу видно, что написано под давлением. Из всех преступлений конкретно рассказано только об одном. Почему? В записке названы адреса подельников. Кто заставил их высветить?..
- Ух-ты, мать честная! - сообразил Илюхин и бросился к машине. - По коням, хлопцы, поскакали!
Оставив участкового на охране места происшествия, группа срочно выехала на улицу Советскую. И не ошиблась.
В доме под номером 16 была похожая картина: на груди убитого парня также лежала измятая записка. Содержание ее немногим отличалось от предыдущей.
Илюхин почесал макушку, не снимая кепки. Что за напасть? Война между воровскими шайками? Или что-то другое? Похоже, другое.
- Какой еще есть адрес? - спросил он у помощника.
- Улица Октябрьская, - ответил тот, уже понимая, в чем дело.
'Эмка' сорвалась с места. Лучи фар вспороли темноту...
Опоздали ненамного. В доме под номером 20 лежал еще теплый труп мужчины с запиской в простреленном лбу. На этот раз нашлась и свидетельница, которая, впрочем, мало что прояснила: 'В дверь постучали, я выглянула во двор. Кто-то схватил за шею, заткнул рот и сволок в сарай, там связал'.
Илюхин кликнул группу и помчался на улицу Свободы. Это был последний адрес. Неужели и бабу не пожалеют?
***
К радости оперативников, Клава Кутилина оказалась жива. Задержав ее в квартире и допросив по всей строгости, Илюхин вплотную приблизился к разгадке ночных происшествий. Стало ясно - почему убийца (после того, как бандиты высветили адреса подельников) не наведался в гости к Торговке. Да потому, что он бывал там раньше. С нее, как видно, все и начиналось...
Терзаемый сомненьями, лейтенант решил поделиться своими догадками с начальником отделения.
Пожилой капитан с морщинистым лицом и длинным шрамом через левую щеку выслушал его самым внимательным образом.
- Разведчик, значит? - уточнил он, расхаживая вдоль тесного кабинета. - Орденоносец?
- Да, да, - кивнул Илюхин. - Я думаю, Иван Иваныч, что этот самый фронтовик увидел знакомое кольцо еще на станции, где Клавка торговала краденым. Возможно, он бывал в нашем городе раньше. Может, даже освобождал его. Тогда, наверное, и познакомился с некой Катей Морозовой, о которой говорится в записках. Видно, у них были близкие отношения, раз знал, что кольцо с пальца не снимается. В общем, когда увидел рубин на Клавке, то решил, что с Морозовой что-то случилось: кольцо ведь просто так не стянешь. После чего влез к торговке в доверие, загнул насчет красивой жизни и выследил ее, когда она пошла к ворам.
- Смекалист, чертяка, - ухмыльнулся начальник.
- Непрост, - кивнул Илюхин.
- А почему же он их не зарезал? Разведчик ведь - с ножом на ты. Мог тихо заколоть и трупы спрятать.
- А потому, я думаю, что вынес приговор - 'Расстрел'.
- Ты, значит, думаешь, что он убил?
- Факт. Кто ж еще?
- Фронтовик. Орденоносец... Ты думаешь, он мог?
Илюхин уловил нотки недоверия в голосе капитана и мигом сориентировался.
- Мне кажется... нет, не мог.
- И мне сдается, что не мог, - одобрительно крякнул начальник. - Скорей всего, это ворье сцепилось: с них станется.
- И у меня была такая версия вначале.
- А ты ее не отметай. Проверь как следует, прощупай. Мало ль.
- Ясно. Будем искать, - кивнул Илюхин.
- Вот это другое дело... А как ты смотришь, друже, чтоб выпить за Победу? Не против, я надеюсь.
- За Победу не пить - героев не уважать.
- Вот и я о том же... Достань-ка там из тумбочки стаканы...
Эпилог
В вагоне играл аккордеон. Густой прокуренный басок выводил задушевную песню.
С берез, неслышен, невесом,
Слетает желтый лист.
Старинный вальс 'Осенний сон'
Играет гармонист...
Степан лежал на соломе с закрытыми глазами и, как наяву, видел перед собой курносое девичье личико. Сейчас оно казалось еще красивей, чем тогда, в сорок третьем, выхваченное фонарем из темноты городского подвала. 'Какая она хрупкая, - думал он, выводя ее на улицу, - какая беззащитная'. 'Наши! - прижималась она к его жесткой шинели. - Наши, - журчал ее нежный голосок. - Я думала, вы не возьмете город. Здесь было столько фрицев - страсть... За вас боялась'. У Степы заходили желваки на скулах. Эта хрупкая девочка боялась за них!? За них, здоровых и сильных. Она - тростинка, укрывшаяся в подвале при штурме - боялась не за себя, а за них! За них!
И каждый слушал и молчал
О чем-то дорогом...
У нее был сломан безымянный палец, который уже почти не болел, но без нормального ухода неправильно срастался. Она этого стеснялась. Степа забегал к ней вечерами и, уткнувшись лицом в маленькие холодные ладошки, целовал каждый пальчик и особенно тот, что пострадал... и рубиновое колечко, которое уже тогда не снималось, из-за которого все и случилось...
За все, чем жили мы вчера,
За все, что завтра ждем...
- За Победу! - громыхнуло в вагоне. - За Родину!
- За тех, кто не дожил до Победы, - прошептал Степан и полез в вещмешок за кружкой.