"Белые колготки" - сколько проблем доставляли они нам в полыхающем Грозном... Но что понадобилось им на черноморском курорте?
Андрей черной тучей ввалился в свой номер. Соседа Попова не было на месте. Уже легче, не нужно поддерживать бестолковых разговоров, можно спокойно погрустить. Сняв футбол-ку и взяв со стола какую-то книгу (для виду, будто делом занят), он завалился на кровать.
Итак, что у нас хорошего? Ничего! А плохого? Все! Да здравствует мыло душистое и ве-ревка пушистая. Где самое больное место? На личном фронте. Значит, нужно думать о дру-гом. Он раскрыл книгу. Может, она отвлечет...
Строчки крохотными вагончиками побежали перед глазами.
'Воинский эшелон, ощетинившись пушками БМПэ, автоматами часовых и хмурыми взглядами командиров, без остановок шел на юг. Навстречу ему попадались веселые элек-трички, жирные товарняки, разукрашенные фирменные экспрессы, и никому из них не было дела до того, куда мчался служивый. Никто не махал ему вслед платочком, никто не крестил его на дорожку, никому он был не нужен... Никому... Кроме родных и близких, да тех бра-тишек, которые сейчас сидели в окопах и обреченно прощались с жизнью'.
Андрей потянулся к тумбочке за сигаретами.
'Их бросили в дикий лес стайкой домашних кутят, не умеющих драться, не знающих страшных законов чужого мира. Волки рвали их в клочья, вспарывали животы, вытряхивали кишки, отгрызали головы. А щенки скулили и плакали, и некому было их поддержать... Не-кому... Кроме тех братишек, которые сейчас во весь опор мчались на юг...
Какой-то старик на перроне встал во фронт и отдал эшелону честь.
Скромная девушка на полустанке проводила его грустным задумчивым взглядом.
Шумные женщины у дороги тихонечко охнули и перестали смеяться.
Спасибо им.
И презренье тем, кто плевал в наши спины! Мое - русского солдата, безногого, одноруко-го, с неизвлекаемым осколком под сердцем - презренье!
Полынцев сглотнул загустевшую слюну. Это ему-то, курортнику, плохо? Это у него, здо-рового мужика, горе?
'Но не о стенаньях мой рассказ. А о тех щенках, что скулили, но огрызались, плакали, но дрались, умирали, но не сдавали позиций.
Мы подходили к Грозному стройной колонной. На бортах наших БТРов еще не было мешков с песком, на дверцах 'Уралов' не висели бронежилеты, оружие стояло по мирному, на предохранителях. Нам не рассказывали о страшной картине новогоднего штурма. Мы ее увидели сами. И это был кромешный... Впрочем, обе всем по порядку.
В ожидании группы сопровождения колонна остановилась на подъезде к городу, из кото-рого доносился жуткий грохот орудийной канонады. Мы пришибленными кутятами выбра-лись из машин и молча закурили. Грозный издали напоминал рожу черта с черными глази-щами, огромной шевелюрой смоляного дыма, раскрытой пастью-топкой, в которой изломан-ными клыками торчали высотные здания, огненными языками извивались пожарища. Ветер постоянно сбривал чертовы кудри, не давая им вырасти до неба, но они упрямой копной вздымались вновь и вновь. Нам казалось, что мы подошли к дверям Ада, которые открыва-лись только в одну сторону.
Но вдруг из черного дыма вылетел закопченный БТР, на броне которого живыми шипами торчали пятнистые автоматчики. Он выскочил оттуда, куда мы и смотреть боялись. Следом появился другой, такой же дерзкий и взъерошенный, но с башней, развернутой назад.
- Буду-б, - отрезал он короткую очередь в 'топку'.
- Треск, треск, - поддержал его десант.
- Та-щ, - хлестнул навскидку снайпер.
Бойцы, отстреливаясь на ходу, мчались к нам на полной скорости, а мы во все глаза тара-щились на них, как на героев. Да они и были героями. Виданное ли дело - выбраться живыми из чертовой пасти да еще плеваться в нее свинцом, дескать, подожди, вражина, сейчас вер-немся, доломаем твои поганые зубы.
Подлетев к колонне и осадив машины, парни спрыгнули с бортов и кинулись к нам с объятьями.
- Привет, братишки, привет, родные! Как же долго вы добирались. Мы уж думали, забыли про нас, бросили.
На их фоне мы смотрелись новыми копеечками, хотя и считали себя грязными. Только мы тогда еще не знали, что такое настоящая грязь. Встречавшие нас знали. Они были грязней самой грязной грязи. Лица их, опаленные, обветренные и небритые, были покрыты толстым слоем пыли и копоти, форма стояла глиняным панцирем, от которого при любом движении отваливались серые ошметки, руки чернели кожаными перчатками, но красные, воспаленные глаза светились радостью. Они увидели земляков.
![[]](/img/l/linchewskij_d_i/l-1/skan1.jpg)