Литвин Юрий Валерьевич: другие произведения.

Книга без названия

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Роман "Книга без названия". Рассказывает о великой битве сил светлого и темного Разума в которую оказываются втянутыми обычные и не совсем обычные люди. Рыцарь Эрвин и Мария Магдалина, инспектор Хваловски и хоккеист Володя Гречкин, королевский шут Куко и безумный философ Тимофей, а также многие другие персонажи, зачастую неподозревающие о том, на чьей стороне они выступают. Действие происходит как в прошлом, так и в настоящем. Армагеддон наступает.


  
  
  
   Книга Без Названия
   Юрий Валерьевич Литвин.
   Для отзывов:
   Украина Харьков
   stiffen@mail.ru
  
  
  
   Я даже не помню, каким образом, и при каких обстоятельствах она попала ко мне в руки. Возможно, я видел ее раньше, перекладывая старые книги на чердаке своего загородного дома. А быть может, и нет. Там было много книг, самых разных, как знакомых, так и незнакомых. Боже! Чего там только не было! И пахнущие пылью, связки старых литературных журналов, и какие-то совершенно нелепые брошюры, непонятно о чем, конечно же, неполные собрания сочинений полузабытых классиков, и тут же рядом, абсолютно непонятные книжонки на румынском и даже венгерском! Создавалось впечатление, что кто-то с непонятной целью и сатанинским остервенением в течение длительного периода времени стаскивал на чердак любую печатную продукцию, до которой сумел дотянуться, не соблюдая притом ни правил, ни системы, и действуя, то ли интуитивно, то ли маниакально, причем последнее казалось более вероятным.
   Собственно дом я прикупил по случаю, потому что давно хотелось приобрести нечто подобное. Он был старый и очень ветхий, но меня устраивал, потому что в нем, вдали от города, можно было спрятаться от проблем, хотя бы на время. Еще там отлично работалось.
   Книги же достались мне в наследство от прежних хозяев, но я подозревал, что хозяевам они также достались в наследство, потому что люди, продававшие дом, не производили впечатления любителей книг, а тем более их собирателей. На мой вопрос: "А что там, на чердаке?", махнули рукой и сказали: "А всякий хлам"... и все. Кстати, там, кроме книг, и хлама всякого хватало в превеликом множестве, и хозяевам никак не хотелось его перебирать, я даже подозреваю, что они просто бросали туда все, что не нужно, и тут же об этом забывали, например, безнадежно испорченный садовый инвентарь и пробитые жестяные тазы мирно соседствовали на чердаки с печатным словом. Заговорился... О чем это я? Ах, да! Книга! Эта странная книга... А впрочем, может быть, ее принес кто-то из моих знакомых позже, но я не мог вспомнить, кто именно. Или все-таки я принес ее после одного из своих исследовательских набегов на чердак? Да собственно, существовало бесконечное количество возможных вариантов.
   Точно помню, что я захотел вымыть люстру, событие само по себе примечательное и редкое в том плане, что подобные мысли посещали меня не чаще одного раза в десятилетие. А потолки оказались для меня высоковаты. С табурета до люстры дотянуться было невозможно, необходимо было что-то еще подложить под ноги. Почему-то я решил, что это будет книга, и, осматривая комнату в поисках подставки, я увидел ее. Среди других. Как вы уже поняли, я тот еще червяк, книжный, книги - моя работа и призвание, мне хорошо среди них, и к тому же - они являются средством моего существования, оттого все мои жилища напоминали библиотеку, а точнее, книжные склады. Помимо книг, постоянно находившихся у меня, привезенных с собою для работы и спущенных с чердака, на полу были навалены груды литературы, вывезенные из квартиры моего товарища Михаила, отдавшего мне их на хранение на период своей длительной командировки. Кроме того, народ, посещавший мою скромную обитель, время от времени обновлял ассортимент печатной продукции.
   Та книга привлекла меня габаритами. Настоящий фолиант. Когда я взял ее в руки, мысль о мытье люстры покинула меня так же внезапно, как и появилась. Первое впечатление было довольно странным, я определенно где-то уже видел эту книгу. С одной стороны, ничего удивительного, но, с другой стороны... Было, как это сказать? Наверное, физическое ощущение того, что происходит что-то важное. Именно так. Со мной и именно в этот момент. Я держал в руках этот тяжелый фолиант в твердой серой обложке и чувствовал, что когда-то все это уже было, давно, но было. Тревожно замерло сердце, прислушиваясь к ощущениям внутри себя, я отнес фолиант к столу и раскрыл примерно посередине. "Ага, латынь!" - обрадовался разум. От одного только взгляда на раскрытую страницу сердце мое застучало. Вот так удача! Откуда? Этой книге навскидку лет тысяча! Древние страницы отлично сохранились и имели багряный оттенок. Гримуар? От волнения я снова закрыл книгу, отложив ее в сторону, и нервно прошелся по комнате, нужно было успокоиться и принять лекарство, что-то изрядно я разнервничался сегодня. Господи! Да откуда же ты взялась? Почему я, зная толк в подобных вещах, раньше не обратил на нее внимание?
   Приняв лекарство, вернулся к столу. Книга, как ни в чем, ни бывало, лежала на месте. Усевшись поудобнее, я надел очки и открыл фолиант. Прошло какое-то время, прежде чем я смог с усилием оторваться от чтения. Самое удивительное, что в тех строках, которые мне удалось прочесть, не было ровным счетом ничего особенного. Неизвестный автор описывал, видимо, некий магический процесс, но я никак не мог уловить суть. Моих познаний латыни не хватало. Я уже сомневался в том, латынь ли это. Перевернув страницу, я вообще впал в ступор, она была написана на совершенно другом языке. Отчего-то я решил, что это ни много ни мало - арамейский. В голове загудело, заломило виски. Плюс ко всему, посмотрев на страницу еще пару минут, окончательно убедился в том, что абсолютно не воспринимаю, ни смысла, ни содержания прочитанного, и что самое удивительное, полностью перестал воспринимать окружающую реальность. Глаза мои закрылись сами собой, и словно на экране кинотеатра я увидел удивительную картину: раскаленная пустыня лежала передо мной под ослепительно белым небом. Картина была настолько реальной, что я даже почувствовал порыв сухого горячего ветра, бьющего в мое лицо. И еще я увидел фигуру человека в развевающейся черной хламиде, удалявшуюся навстречу ветру в сторону неясного горизонта. Он шел уверенно, и почему-то я чувствовал, что человек этот рассержен на меня, и даже зол. Он оглянулся, не прекращая движения, и я увидел его характерное смуглое арабское лицо, обрамленное черной же бородой под черным тюрбаном, и его глаза, пронзившие меня насквозь, словно клинком. Он ничего не сказал, отвернулся и продолжил свой путь. Потом картинка исчезла, глаза мои открылись, и я увидел закрытую книгу. Меня бил сильный озноб, и спина была липкой от пота, что-то сильно резало в уголках глаз. Когда я протер их пальцами, то на них остались несколько мелких песчинок. Моя комната была ярко освещена полуденным солнцем, и мебель отбрасывала причудливые тени. Открыть книгу повторно я почему-то не решался.
  
  

* * *

  
   Я был стар и немощен. Моя голова раскалывалась от боли. С трудом добравшись до кровати, я лег и попытался уснуть. Но это было бесполезное занятие, непонятные предчувствия томили мое сердце. Неужели все начинается снова? Стараясь не думать о Книге, я перенесся мыслями в прошлое... Пелена отпустила мое воспаленное сознание и тени обступили меня, Боже, как я устал!
   ...Блистательный король Георг на дивном жеребце из конюшен Махаммеда-аль-Хлави обнажает блеснувший на солнце меч и указывает на небо, а потом на восток, благословляя нас на смерть...
   ...Липкий пот и конское ржание... кровь заливает лицо, но я не чувствую боли... сталкиваются, громыхая, железные всадники... когда-то белый плащ разорван в клочья... далеко, из-за серой стены поднявшейся столбом пыли, доносится голос: "Во Имя твое!"
   ...Распятое тело, веревки ослаблены, голова опущена...пьяный хохот вокруг... "Пускай еще повисит, он еще ничего не сказал"...солнце заходит... "Нужно убить его и двигаться дальше". "Рано, разведка еще не вернулась"... Пьяный хохот превращается в истошные крики, темные фигурки на горизонте, какой-то леденящий душу свист. Стрела с черным оперением впивается в доску...
   ...Темная комната, горит огонь в железной печи. На полу в разорванном камзоле лежит окровавленное тело, кто-то льет воду прямо на него... Человек в надвинутом капюшоне перебирает страшный инструмент...
   ..."Святой Патрик, святой Джереми, защитите от скверны и дайте силы исполнить долг". Огонь разгорается сильнее, кто-то низким голосом запевает печальную песню...
   ... Слякоть и грязь под ногами. Толпа слепых бредет по древней Фламандской дороге... Я знаю, что тоже слеп, но почему-то вижу свои ноги в стоптанных сапогах... бесполезная винтовка колотит по спине... рядом кто-то плачет навзрыд...Я знаю, что конца этой дороге нет... дождь хлещет по сгорбленным спинам, дождю этому тоже нет конца...
   ...Собачья морда с оскаленными зубами, рычание и щелчок затвора... "Не хочу больше!", но палец аккуратно давит на курок, и все вокруг глохнет в грохоте автоматной очереди...
   ...Голос, вещающий откуда-то сверху, наверное, с грозных и темных небес: "Девять рыцарей-храмовников продолжат охранять дорогу паломников. Какой бы грозной ни казалась опасность, они не станут принимать участие в битвах и не станут вербовать неофитов. Они остаются в том месте, где находился Храм Соломона, и станут единственными его обитателями с целью найти, сберечь и забрать с собой Ковчег Завета и Таблицы Закона...
   "Нет, это невозможно, они же обещали! Обещали оставить меня в покое и дать умереть спокойно. Откуда? Откуда появилась Книга? Неужели Михаил? Нет, быть этого не может. Другой уровень, иная формация, совсем не то ...
   Значит, все сначала. Боже! За что?"
   Но я знал, за что, и я знал, что сделаю так, как предначертано. Превозмогая боль, я сполз с кровати, подошел к подоконнику и взял Книгу в руки. Они не дрожали. Они никогда не дрожали. Я почему-то улыбнулся. Сейчас я снова должен буду умереть, для того чтобы воскреснуть в ином облике, молодым и здоровым, и выполнить то, что мне предначертано. Книга поможет мне в этом, осталось только найти нужную страницу. Я знал, где она и как выглядит, потому что это происходило не в первый раз, и не во второй.
   Во всех своих жизнях я был лишь тем, кем был всегда - крестоносцем Ордена Святого Патрика, самого влиятельного и самого загадочного ордена из всех, стоящих у Креста. О нем знали лишь посвященные, а тайны его были погребены под прахом веков и людей. Наша миссия была ужасна, трудна, но необходима - мы осуществляли контроль над развитием человеческой цивилизации и помогали Высшим силам управлять процессами, происходящими на Земле.
   Не глядя на книгу, я отсчитал необходимое количество страниц и раскрыл ее во второй раз за сегодняшний день. Боже, как я устал! На меня глядело бесцветное лицо с серо-голубыми глазами, в глазах этих была космическая пустота. Они звали меня, они затягивали внутрь себя мою душу, и она потянулась навстречу, затрепетав и обретая желанную свободу.
  

* * *

  
  
   Меня звали Эрни Джонс, мне было тридцать три года, и через час меня ждали в офисе.
   Синтия была очаровательная девушка и, кажется, я ее даже любил, но работа в наш бурный век - это все, если не больше. Я так считал, будучи преданным служащим "Постер энд Постер". Чикаго такой беспокойный город, что не оставляет времени на чувства, если хотя бы на миг отвлекся от главного, зазевался, пиши, пропало. Тебя опередили и смешали с дерьмом. Конкуренция. Обществу нужны люди создающие продукт, а иначе... Ну да, примерно так. Все это время один мой глаз был прикован к телевизору, где в разгаре шла запись хоккейного матча "моих любимых ястребов", и хотя родом я из Оклахомы, предпочитал болеть за местных. Корпоративная этика, что делать, 90 процентов служащих "Постер энд Постер" болеют за Чикаго. В телевизоре кого-то сшибли, завязалась потасовка. Все равно не успею досмотреть. Надо как-нибудь узнать результат вчерашней игры, на работе могут пристать с вопросами, необходимо купить спортивную газету, чтобы даже в мелочах выглядеть компетентным. Застегивая на все пуговицы свою белую рубашку, другим глазом я наблюдал в зеркало, как отражение Синтии пытается совершить невероятное, разгладить скомканную простыню при помощи человеческих рук.
   - Дай что-нибудь почитать на дорожку, - попросил я. - Последний детектив был просто... ух...
   "Только бы не спросила, о чем он",- подумал я про себя, и еще раз с тоской - " Мне еще газету прочитать..."
   Синтия у меня девушка серьезная, ей нравится, когда я читаю ее любимые детективы, ненавижу их, почти, как и "ястребов".
   Синтия быстро глянула на меня - я не оценил этот взгляд, как выяснилось потом, зря - и произнесла:
   - Будешь уходить, возьми в прихожей на столике.
   - Угу, - буркнул я, пытаясь причесаться. - Все, я помчался!
   Синтия не ответила, видимо, она уже была в ванной. В прихожей со столика я взял толстую серую книгу, отличавшуюся от столь любимых мною детективов не только объемом, но еще и обложкой - ее, по сути, не было, вернее она была, но только без рисунка и названия. Рядом лежали неброские брошюрки, из тех, что распространяют на улицах адепты разных церквей. Поморщившись, я вскользь прочел: "Новая Церковь", что в данный момент было совсем не интересно. О книге же я сначала подумал, что это какой-то технический справочник. Немного скривившись про себя, я сунул книгу в портфель, времени на то чтобы обращать внимание на пустяки, не было. Да я педантичен и этим горжусь!
   "Вечно Синтия пытается приобщить меня к прекрасному, - думал я, спускаясь в лифте на первый этаж и мысленно взвешивая в руке изрядно потяжелевший портфель, - видимо, это уже не детектив, это наверняка столь любимое ею жизнеописание какого-нибудь русского писателя!"
   Синтия отличалась от других девушек, с которыми я коротал свободное время, какой-то маниакальной любовью к искусству и литературе в частности. Я в глубине души скрывал свои мысли по этому поводу, так как считал все это вместе взятое бесполезной тратой времени, сил и отчасти средств, но учитывая то, что в сексе равных Синтии, из числа вышеупомянутых подружек никого и близко не было, терпел и почти не сопротивлялся всем этим попыткам наставить меня на путь истинный. Она, кажется, немного страдала от этого, но я не придавал этому значения. Вообще-то, с ней было интересно. А уж в постели! Да.
   Ну а насчет литературы... Хм... Привить подобные ценности мне было занятием бесполезным, я предпочитал бейсбол и чипсы. Еще виски, но только чуть-чуть и, разумеется, в подходящее время. Как говаривал мой папа, ничто так не двигает карьеру, как хорошее виски в хорошей компании нужных людей. И старик был прав.
   Портфель оттягивал руку, и я поморщился, вот на какие жертвы мы идем ради женщин. Чтоб сделать Синтии приятное, я был вынужден страдать, таскаясь с ее дурацкими книжками.
   Купив газету и спустившись в метро, я уселся на сиденье между толстяком в футболке "Чикаго файер" и немолодой женщиной, похожей на английского премьер-министра, я быстренько пробежал глазами отчет о вчерашней игре, сложил газету, и еще раз тяжело вздохнув, полез в портфель за книгой.
   Присмотревшись к странной обложке, я увидел прямо на ней надпись чернилами, очевидно сделанную Синтией: "Милый, начни с девятой страницы!" Странно. Это что-то новенькое, вечно она со своими сюрпризами. Пожав плечами, я быстро пролистал книгу, удивляясь качеству бумаги, она была какая-то желтоватая и производила впечатление древности что ли. Шрифт был английский, но какой-то... неправильный, "готический" что ли, услужливо подсказало подсознание, так, кажется, это называется. Готика так готика. Фильм я недавно смотрел с таким названием. Так себе кино, не впечатлило. Ладно, почитаем пока...
   Зевая, все-таки измотала меня она, я принялся читать - ничего особенного, полная белиберда, точно, про писателя какого-то. Я уже собирался закрыть книгу, как со мной стали твориться странные вещи. Сначала я подумал, что у меня заслезились глаза, но нет, глаза оставались сухими. Непонятные вещи происходили со строчками книги. Они стали как будто размытые, буквы съезжались и разъезжались в разные стороны, словно танцевали неведомый мне танец.
   Я быстро глянул на своих попутчиков. Толстяк дремал, а женщина-премьер смотрела куда-то в сторону. Вагон жил своей особенной жизнью.
   Я снова глянул на девятую страницу и обомлел - букв не было! Прямо на меня со страниц книги смотрело лицо прекрасной женщины, с глазами, напоминающими звезды, и я тонул в этих глазах целиком. Я никого никогда не видел прекрасней в своей... никчемной 33-х летней жизни. Отчего-то остро захотелось заплакать, меня это удивило, так как я давно забыл о том, как это бывает. Глаза мои действительно заслезились и я всхлипнул. Потом мне показалось, что я становлюсь очень маленьким, или это страница росла, не знаю, но получилось так, что тело мое потеряло вес, а мысли мои... мысли мои...
   ...мы подъезжали к 117-й авеню. Толстяк все также спал, женщина-премьер все также смотрела в сторону. Закрытая книга лежала у меня на коленях. Надпись, сделанная на обложке чернилами, испарилась непонятным образом, словно была сделана исчезающими чернилами. Ничего не изменилось, кроме одного: душа Эрвина Джонса покинула тело служащего компании "Постер энд Постер", а освободившееся место занял бессмертный дух брата Эрвина, крестоносца Ордена Святого Патрика.
  
  

* * *

  
  
   Крестоносцами мы стали называть себя после одного нелепого случая. Это был наш серьезный прокол. Впрочем, прокол это был или нет, вопрос довольно спорный, задачу свою мы выполнили, вот только какой ценой? А дело было так.
   Я был в то время в Вифлееме, гнусном, изнывающем от жары местечке. Я ждал там брата Огеста. С ним мы должны были выполнить одну непыльную работенку, а именно, ни много ни мало, дать человечеству толчок для возникновения новой религии. Еще был с нами брат Гордон. Мы были равны в своем положении, если рассматривать наши места в Иерархии Субстанции, но руководил данной операцией брат Огест. Его миссия заключалась в том, чтобы проповедовать основы будущей религии и подготовить учеников, которые закрепили бы ее в сознании людей и могли бы в дальнейшем проповедовать самостоятельно.
   Огест был очень талантлив, но на беду свою или на счастье немного романтиком. Мы встретились в условленном месте. Он изображал странствующего философа и быстро сумел собрать вокруг себя необходимых людей, мы с братом Гордоном осуществляли, скажем так, наружное наблюдение и прикрывали нашего философа от возможных неприятностей. Поначалу все шло хорошо, за нашим товарищем ходили толпы оборванцев и слушали его, раскрыв рты, почитая Мессией. Он тоже прекрасно вошел в роль, проповедуя основы нового учения. Нет, конечно, не обходилось без недовольных, эти-то есть всегда, но на то были мы с Гордоном и, действуя по ситуации, поддерживали необходимое нам равновесие. Да знаете вы эту историю... Первоначально предполагалось прибыть в Иерусалим в канун праздника Пасхи. Там Огест должен был основать Новую Церковь вместо Старой, ну а для того чтобы у нас с Гордоном все получилось, надо было немного поработать, поверьте, что с нашими возможностями это было нетрудно. Просто надо было привлечь на свою сторону несколько влиятельных людей, ибо наше руководство считало, что таким образом Новая религия быстрее завоюет свои позиции в человеческом обществе. А дальше все пошло по намеченному плану. Операция была продумана от и до. Среди учеников оказался предатель. Огест был схвачен и брошен в тюрьму. Собственно, и эту историю вы знаете. Он мог спастись. Мы приняли к этому все возможные меры. И когда Понтий Пилат решал судьбу Огеста, первосвященник иудейский Каиафа явился к нему во дворец, дабы требовать для "преступника" смертной казни, мы не стали этому препятствовать. Взвесив все варианты, мы решили похитить его по пути на Голгофу. Проникнув под видом священника в тюрьму, мне удалось довести наш план до арестованного. Он одобрил его, только улыбнулся один раз как-то странно. Если бы я знал тогда, что означает эта его улыбка! Наступил день казни, все было готово, спасение Огеста должно было плавно перерасти в восстание против Пилата и Римской империи, люди были расставлены по местам. Гордон успел проделать гигантскую работу. Нам нужен был только сигнал и сигнал этот должен был дать Огест, но... но Огест добровольно пошел на крест... Он прекрасно понимал, что начнись переворот, кровь польется рекой. Огест не хотел чужой крови, он пролил свою. Умирать больно. Очень больно, каждый раз, поверьте человеку по специфике своей работы делавшего это многократно. Но наш брат решил сделать по-своему. Своей мученической смертью он спасал Пилата от нашего приговора, теперь его убийца должен был жить, необходимость в ликвидации прокуратора и в перевороте отпадала сама собой. Тем самым, Огест создал прецедент, заставивший многих живущих задуматься. Для пропаганды Нового Учения нельзя было придумать лучшего способа. Я присутствовал при казни Огеста, когда он проходил мимо меня, то успел шепнуть мне: "Видишь, как все хорошо сложилось".
   Его смерть дала хороший толчок развитию цивилизации, а мы с того дня стали крестоносцами. Потому что крест этот давил, в первую очередь, на наши плечи, плечи тех, кто мог спасти, но не спас, пусть и не по своей воле.
   Орден назвали именем святого Патрика. Огесту нравилось, когда его так называли. Патрик - это его первое и любимое воплощение, еще до Иисуса, когда мы с ним и Гордоном работали над одним проектом в нынешней Ирландии, среди древних кельтов, выдавая себя за друидов. Веселое было время, приятно вспомнить!... Огеста наградили Покоем.
   Бедняга Огест, он снился мне часто, только всегда какой-то печальный. Может потому, что с его именем на устах мне пришлось пролить немало крови, а ему это было неприятно. Я же говорил, он все-таки был неисправимый романтик.
  
  

* * *

  
  
   Итак, я знал, что снова предстоит работа. Но не думал, что ее поручат мне. В последней жизни мне было сказано, что карьера моя, наконец-то, подошла к концу. Это было пределом мечтаний. Бессмертная душа моя истосковалась по покою, ничего нет вечного, и души тоже изнашиваются в процессе перевоплощений. А мы, крестоносцы, имели идиотскую привилегию сохранять целостность души. Нас немного чистили после наших многочисленных перевоплощений, давали чуть отдышаться и снова кидали в пекло.
   Я был магистром Тевтонского Ордена, рядовым рыцарем, а после гермейстером в Ордене Ливонском, инквизитором средневековой Испании, монахом, воином, художником, поэтом. Да кем я только не был, даже личным секретарем при самом капитане Флинте, золотишко пиратское подсчитывал. И, наконец, карьера моя подошла к концу. Двенадцать апостолов, бывших когда-то учениками Огеста, уже вполне самостоятельно справлялись со своими функциями, которые заключались в контроле над различными областями человеческой жизнедеятельности, и мои задачи Координатора уже не были столь необходимы как раньше. Тем более, что с ними вполне уже мог справиться наш брат Гедеон, старший из "апостолов", курировавший вопросы армии и войн на планете. Учитывая все это, я собирался сдать дела, что и сделал в своей последней жизни. Но, похоже, все начинается снова. С этим необходимо было разобраться и разобраться немедленно. Последнюю жизнь я прожил тихо и без приключений. Я готовился примкнуть к Субстанции и остаться в ней навсегда. Но нет, Высшие силы распорядились иначе. Мой опыт, очевидно, оказался востребованным, чтоб их всех. Значит, действительно готовилось что-то серьезное.
   В данный момент, воплотившись в теле 33-х летнего янки, я снова спешил к его подружке Синтии, которая на самом деле была нашей сестрой Эльзой. В Иерархии Субстанции она стояла гораздо ниже меня, Огеста и Гордона, даже ниже Апостолов, первоначально она была одной из тех женщин, что сопровождали Огеста во время его странствий по Святой земле, их было несколько, и не все сумели дожить до наших дней. Эльза сумела... Кстати, из этой плеяды лишь сестра Маргарита, известная как Мария Магдалина, сумела получить титул равноапостольной. А вот сейчас мне нужна была информация, та, что должна была пролить свет на события последних лет, в течение которых, я был вдали от дел. И Эльза должна была обладать информацией и информацией достаточно серьезной, это я понял, перешагнув порог ее чикагской квартиры. Потому что сестра Эльза лежала в прихожей на полу, а ее широко раскрытые серые глаза смотрели куда-то в потолок. Ее такое нежное и отзывчивое сердце было насквозь пробито железной стрелой с черным оперением.
  

* * *

   Нужно было принимать решение и, причем, быстро, потому что тот, кто убил Эльзу, наверняка, хотел подставить меня. Не удивительно, если полиция уже спешит сюда. Направляясь назад к лифту, я думал о том, как мой противник мог с такой точностью рассчитать время с учетом моего перевоплощения. В том, что руководили процессом неординарные личности, сомнений не было. Не успев отойти от дома на тридцать шагов, я услышал вой полицейской сирены, и тем ни менее пока мне давали шанс. Спускаясь в метро, я попытался составить план действий. Получалось плохо, так как не хватало исходных данных. Что ж, придется их додумывать самому, а там видно будет. Отгородившись газетой от остального мира, я стал раскладывать по полочкам те немногие факты, которые у меня были.
   Эльза... Эмоции в сторону, иначе нельзя. Когда-то мы были близки, но это было давно. Свою недавнюю близость с ней как с Синтией я не рассматривал. Так, эмоции... Сконцентрироваться. Пару секунд покоя. Всего лишь пару секунд. В окнах мелькала тьма, мы мчались в тоннеле. Что я знаю? Практически ничего, попробуем пофантазировать и отсечь лишнее, а для этого важно знать один момент: "Когда Синтия стала Эльзой?" С самого начала нашего с ней знакомства она ею не была, это однозначно. Осколки вытесненного сознания янки ясно говорили об этом. Значит позже. Когда? Скорее всего, после того, как к ней попала Книга. Кто дал ее ей? Очевидно человек, принадлежащий ее кругу общения. Так было бы проще, естественнее, вряд ли она нашла ее где-то, хотя возможна ситуация с банальным подбросом реквизита, но наши так обычно не работали. Хотя... Импровизация? Может быть, но пока вернемся к первому варианту. Они должны были впоследствии выходить на меня, потому обязательно кто-то из Кураторов должен был быть рядом. Итак, Синтия. Прости Эльза, но сейчас я думаю о тебе в этой ипостаси. Накануне ты ничем не отличалась от обычной Синтии. Маскировка? Может быть. Джонс что-то почувствовал утром. На миг вернулось странное ощущение, закололо в кончиках пальцев. Да. Она как-то странно на меня посмотрела. Один раз, а потом еще...Я тогда не придал этому значения, думал о ерунде, но, похоже, утром это была уже Эльза. Что было накануне? Я не видел Синтию дня три, только звонил. Значит, в этом временном промежутке кто-то и передал ей книгу. Необходимо вычислить этого человека. Очень жаль, что мистер Джонс мало интересовался окружением своих возлюбленных.
   Поезд остановился, вошли люди, я внутренне напрягся, но на сей раз обошлось, до меня им не было ровным счетом никакого дела. Скоро станция пересадки, придется немного попетлять. Времени, как всегда, не хватало времени. Я сжал зубы и снова погрузился в свои невеселые мысли.
   Дальше... Почему меня вызвали? По пустякам этого делать бы не стали, значит, снова что-то глобальное, причем настолько, что наши противники развили серьезную активность. Что-то еще беспокоило, что-то я упустил из недавнего. Рука крепче сжала Книгу и я вспомнил. На столике в прихожей рядом с Книгой лежала брошюра, какой-то церкви, новой, кажется... Да точно Новой, а сейчас, когда я вернулся, ее уже не было. Странно. Не понятно только, зачем им это средневековое представление с убийством при помощи железной стрелы. Решим позже. Сейчас важно исчезнуть для всех и осмотреться. Разумеется, изменить облик, документы и... купить лотерейный билет. Не удивляйтесь. Лотерея является одним из способов поддерживать материальное положение ответственных работников Субстанции. В данный момент я был несколько стеснен в средствах, и стоило попробовать сыграть. В случае выигрыша я убил бы двух зайцев: во-первых, окончательно бы убедился, что действую от имени Ордена и располагаю при этом всеми необходимыми привилегиями, без которых выполнение моей пока еще неизвестной миссии было бы проблематично. А во-вторых, решил бы материальные проблемы. Обычно Субстанция заботилась о своих.
   Поезд снова остановился, и я отправился покупать лотерейный билет.
  
  

* * *

  
  
   Мы существовали всегда, сколько существует разум во Вселенной. Есть две категории разума: белый и черный. Когда заселяется планета, обе категории с одинаковым усердием вступают в борьбу, ибо борьба есть неотъемлемая часть любого процесса.
   В случае с Землей зерна белого разума были занесены из региона Центавра, где находилась ближайшая мощная структура Субстанции. Отличие белого разума от черного в том, что цель первого - распространение жизни и стремление к увеличению живой энтропии Субстанции, подпитываемой, скажем так, отфильтрованной разумной энергией, которая, в свою очередь, образуется и приумножается в процессе жизнедеятельности человечества. Стремление каждой разумной особи к познанию приводит к увеличению ее разумной энтропии в процессе обучения, тут все: новые свежие и оригинальные мысли и идеи, все достижения науки, культуры, духовные ценности - все это обогащает Субстанцию. После физической смерти души человеческие не распадаются, они присоединяются к Субстанции, растворяются к ней и дают жизнь новым душам, но на более высоком уровне. И так до бесконечности. Души людей, напрасно потративших жизнь в этом плане, перед присоединением к Субстанции проходят очистку, после нее они представляют собой ценность лишь как сгустки чистой энергии, не несущие никакой информативности. Именно отсюда и возникли понятия рая и ада со своим чистилищем. Разумеется, тут нет котлов и жаровен, но своя технология присутствует.
   Помимо этих понятий присутствует понятие "покой". Покой обретают души, потратившие слишком много энергии в повседневной жизни, им нужно время на восстановление. Говорят, хорошие люди умирают рано, на 90% это про них. При жизни они расходуют слишком много энергии, и, в конце концов, она покидает их, но при этом они не успевают накопить необходимый информативный потенциал для присоединения к Субстанции, времени не хватает. Вот их и помещают в ячейки покоя, где они восстанавливаются и приходят в норму. Это с точки зрения энергетики.
   Есть несколько уровней Покоя. Каждой душе на восстановление необходим свой срок. Процесс восстановления длительный, даже по космическим меркам. Некоторые "ремонту" не подлежат вообще и зависают в своих ячейках навечно. Там нет времени в привычном понимании. Душу Огеста поместили именно в такое место.
   Кроме того не подлежат возвращению души самоубийц. С точки зрения Высших Сил они считаются не справившимися с возложенной на них миссией и подлежат окончательной изоляции.
   Черный разум стремится к совершенству иного рода. Тут нельзя применять понятия Добра и Зла, тут просто обычная борьба противоположностей и конкуренция. Черный разум - это разум неживой материи, его конечная цель - уничтожение всего живого и духовного, в котором, с его точки зрения, много лишнего и затрудняющего утверждение во Вселенной четких прагматичных линий и простоты. Сколько во Вселенной пустынных незаселенных планет? Луна, висящая над нами - постоянное напоминание для живущих на Земле об одном из возможных вариантов развития событий.
   Черный разум использует любые способы, чтобы воспрепятствовать зарождению новых белых разумных очагов. Его символ - кристалл, его цель - кристаллизация. Он создает планеты, он дает формы, дает фундамент для высадки десанта сил белого разума.
   Когда первые крупицы белого разума попали на Землю, они вступили в отчаянную борьбу за выживание. Вся неживая природа Земли, в свою очередь, вступила на борьбу с пришельцами. Шансов у белого разума было не так много, примерно один на миллион, но случилось то, что случилось, и на планете Земля возникли зародыши живой материи, а потом эта материя стала разумной, приняв в итоге форму человека. Черный разум не смирился с этим тогда, он не смирился с этим и сейчас. Он принимает различные формы и использует различные методы для того, чтобы вновь утвердиться в своих пределах. Иногда внедряется в мозг отдельных личностей, и толкает их на уничтожение живой материи. Люди называют их маньяками, но не в названии суть, маньяк маньяку рознь. Все войны, происходящие на Земле - продукт их жизнедеятельности. Война - не кара небесная, не способ наказания человечества, это просто попытка Черного Разума взять как можно больше очков у Разума Белого, а по возможности все. Если б знали вы, как много поединков во Вселенной закончилось именно с таким исходом!
   В чем суть культурных достижений? Их нельзя есть, их ценность эстетическая. Человек подсознательно это чувствует, и потому не меняет бесполезную с кулинарной точки зрения картину Ван Гога, на полезную во всех отношениях бутылку пива.
   Почему мы с удовольствием слушаем пение себе подобных, и можем тратить бесконечное количество времени в театрах, кинозалах и на выставках? Потому что потребность в эстетическом насыщении заложена в нас изначально, и идет оттуда, из Белой Субстанции Центавра и еще дальше из глубин Космоса. Это необъяснимо, но это так. Почему человек создает музыку? Он мог бы ограничиться выращиванием хлебных колосьев. Нет, не мог. Казалось бы, что мог, а на самом деле нет, подавился бы он этими колосьями и умер в тоске. Зрелищ народ требует не меньше хлеба, и это тоже заложенная потребность. Это код, дающий человечеству право на существование. Это на уровне ДНК. Почему древний человек двигался в своем развитии? Потому что он подсознательно хотел стать Достоевским. И он стал человеком, в хорошем смысле этого слова, не тогда, когда поднял пресловутую палку, а тогда, когда взял кусок каменного угля и прочертил на скале линию первого рисунка. Тогда-то Белый Разум и взял на планете Земля пятьдесят один процент акций в извечной борьбе.
  
  

* * *

   Размышляя обо всем этом, я мысленно перенесся в прошлое. Картины, возникавшие в моем сознании, были настолько ясными, как будто все это было только вчера.
   После казни я почувствовал себя очень плохо, ночь прошла неспокойно. Суббота пошла в бестолковой возне, какие-то люди то приходили в наш маленький домик на окраине Иерусалима, где мы с Гордоном и некоторыми учениками устроили себе что-то вроде временного пристанища, то уходили из него. Кончилось все тем, что мы напились вдрызг, и я канул в черную пропасть сна без сновидений.
   Воскресное утро принесло щемящую тревогу в образе Магдалины, которая с диким воплем ворвалась в наше жилище, всклокоченная и со следами слез на лице. Похоже, у нее была истерика.
   - Я видела его! - сообщила она с порога, после чего у нее начались конвульсии.
   Мы с Гордоном очумело посмотрели друг на друга и попытались привести ее в чувство.
   - Совсем с ума тронулась девчонка, - пробурчал Гордон, выразительно глядя на меня.
   Я и без того знал, что Магдалина была неравнодушна к Огесту, если не сказать более. Она была его любимой ученицей во всех смыслах этого слова. Когда, наконец, смогла снова заговорить, то рассказала следующее.
   Получив разрешение забрать тело Огеста в канцелярии прокуратора, она вместе с другими женщинами, среди которых была и Эльза, отправилась за ним. Тела на месте не оказалось. Более того, возвращаясь назад в город, Магдалина и ее спутницы имели честь лицезреть усопшего в добром здравии и даже разговаривать с ним.
   Гордон тогда покрутил пальцем у виска, но мы призадумались. Нет, в воскрешение мы не поверили сразу. Одно дело, когда душа после смерти вселяется в новое тело, а другое - когда умерший на твоих глазах человек, разгуливает, как ни в чем не бывало по весеннему саду. Тем не менее, мы провели тщательное расследование, в первую очередь, опросив свидетелей. Женщины действительно были сильно напуганы, несмотря на то, что "призрак" говорил с ними ласково. Но одинаковых показаний, ни от кого не добились. Складывалось такое впечатление, что видели воскресшего многие, как подтвердили это впоследствии и другие люди. Значит "призрак" действительно был. Но только не было уверенности в том, что это был действительно Огест. Тело так и не нашли, очевидно, его похитили неизвестные нам фанатики Новой веры, коих вокруг нашего брата всегда было в избытке. Нужно было что-то предпринимать. Тогда нас и посетила удачная, как тогда казалось, идея поддержать слух о воскрешении. И мы это сделали.
   Кто сыграл роль Огеста после его смерти, и кому это было нужно, оставалось для меня загадкой и поныне. Но свою роль в деле зарождения христианства все это сыграло, несомненно.
  

* * *

  
  
   Ночь я провел в небольшом отеле, присвоив себе незамысловатую фамилию Смит. Как по мне очень похоже на фамилию Джонс. По уровню бессмысленности. Лотерея меня не подвела, и теперь у меня были деньги. И еще была Книга. А больше не было ничего, кроме смутных сомнений и рвущих душу воспоминаний. Домой, туда, где жил прежний владелец моего нынешнего тела возвращаться было не нужно, пока не нужно. Кроме того, я перестал существовать для всех, кто знал меня как Джонса. И это было хорошо. Осколки прежнего сознания меня уже не беспокоили, я задался вопросом, за какие прегрешения забрали 33-х летнего янки из мира живых, но потом поймал себя на мысли, что мне это совершенно неинтересно и ограничился обыденным резюме: "Нагрешил". На досуге я развлекался переменой внешности и размышлениями.
   Убив Синтию, мои враги лишили меня на данный момент последней связи с друзьями, которые наверняка сейчас искали меня. Враги также меня искали, и не понятно было только то, кто же первым из них меня найдет. Ввод в игру такой фигуры как КООРДИНАТОР дело серьезное, и та сторона должна отреагировать соответственно. Минуту! А если мое появление, всего лишь реакция на активность "черных"? Форс-мажор, ох и словечко! Да еще и такой, что страшно даже представить его размеры. А функции их координатора? Похоже, как минимум планете грозит ядерная зима. Нужен был знак. У членов Ордена было достаточно возможностей донести до меня необходимую информацию, и я надеялся, что изменив внешность и попытавшись посетить места, в которых проводил жизнь Джонс и прежде всего район его прежнего жилища, я, если не в квартире, то на подступах к ней смогу найти для себя сообщение. Я проспал час, окончательно приведя в порядок свои мысли и подсознание, а на утро так и поступил.
   Внешне теперь я напоминал старого рокера без мотоцикла. Эрвин Джонс если и угадывался во мне, то с превеликим трудом. Я стал похож на него, как Санта Клаус на Бетмена. Я снова был зол и весел одновременно, этому в немалой степени способствовало новое тело и подсознание веселилось во всю, наслаждаясь независимо от сознания открывающимися для него новыми возможностями. Животные рефлексы, но как приятно. Каждый раз приятно и ничего с этим не поделаешь. Синтия, я отомщу, детка. Не сомневайся.
   До места добрался на метро без приключений, не думаю, что кто-нибудь за мной следил, а если бы следили, то пожалели бы об этом немедленно.
   Вот знакомая улица, облупившаяся каменная стена. С видом любителя живописи, я почему-то уставился на нее. Стена была испрещена громадным количеством надписей и рисунков, создавалось такое впечатление, что здесь практиковались все чикагские художники и рекламщики одновременно. Я внимательно и в то же время как бы невзначай рассматривал стену.
   Какое убожество! У меня давно сложилось стойкое впечатление, что все стены мира похожи как сестры. Независимо от страны, на территории которой они построены. Свастика, похожая на гадюку, рядом чья-то красная рука, "Sex pistols", неприличная картинка, Fuck you! - надпись на два квадратных метра и рядом восклицательный знак в виде полового органа. И тут - стоп! - нарисованный мелом голубой треугольник, цифры 114, потом что-то еще, и тут в глазах у меня помутилось. Я рассчитал правильно, друзья ли это или враги, но мне назначали встречу и указывали точный адрес.
  
  

* * *

  
  
   Если я правильно прочитал тайнопись, то до встречи оставалось два часа. Приходилось рисковать, но выбора не было. Я хорошо знал это место, оно было людным. Понятно, что выбрано не случайно. И, тем не менее, я решил подстраховаться.
   Открытое летнее кафе на 114 авеню. Я наблюдал за его посетителями из кафе напротив и снова ждал сигнала свыше. Переводя взгляд с одного лица на другое, я ждал.
   Чернокожий мужчина с квадратной челюстью, бесспорно, сразу привлек мое внимание. Я чувствовал, что это он, но не знал кто именно. И тут он сделал жест, после которого я минуты две сидел как громом пораженный. Похоже, что я не ошибся, но не двигался с места и продолжал наблюдать, ожидая подтверждения. Еще через пять минут жест повторился. В нем не было ничего особенного для стороннего наблюдателя. Чернокожий просто обеспокоено трогал свое ухо, как будто не был уверен в том, что оно у него на месте. Сомнений не оставалось. В облике чернокожего мужчины в пятидесяти метрах от меня находился брат Гедеон собственной персоной. Ухо, которое он так обеспокоенно трогал, было отрублено у него кривым арабским клинком при осаде Ла-Фортье в одной из прошлых жизней.
   Я перешел улицу и молча присел за его столик. Гедеон изучающе посмотрел мне прямо в глаза. Я не отвел взгляд, а вместо приветствия повторил его жест по отношению к собственному уху. Он улыбнулся уголками губ:
   - Ч-черт! Идиотская привычка... Столько лет...
   Я улыбнулся в ответ:
   - Если бы не эта идиотская привычка, то неизвестно, сколько времени мы бы искали друг друга.
   Мы помолчали. Подошел официант, мне пришлось делать заказ.
   - Ты уже в норме?
   - Более чем...
   - Это хорошо, первая хорошая новость за последние месяцы.
   - Все настолько плохо?
   Брат молча кивнул.
   - Эльза?
   - И это тоже...
   Мы молча выпили.
   - Они следят за нами, - сообщил Гедеон, когда официант удалился, - но напасть здесь не посмеют. К Эльзе мы не успели буквально на несколько минут.
   - Я был там буквально перед визитом полиции.
   Гедеон кивнул.
   - Кто они?
   - Этого мы не знаем. Похоже на группу Абадонны. Ты долго был вдали от дел и не знаешь последних событий.
   Он сделал паузу, помешивая ложечкой кофе.
   - Все идет не так как нужно, а в последнее время особенно.
   - Я это чувствую.
   - Похоже, что где-то мы допустили серьезную ошибку.
   - И что?
   Гедеон криво ухмыльнулся:
   - Ты телевизор совсем не смотришь?
   Я промолчал. Джонс смотрел телевизор, но явно не те программы, которые помогли бы нам разобраться в ситуации. Информации не хватало катастрофически. И это было плохо.
   - У нас мало времени. Вот, возьми эти бумаги, разберешься после. Здесь систематизирована вся информация за последнее время, как сумели. Роберт смышленый парень. Готовлю себе замену,- он снова криво ухмыльнулся и потрогал ухо,- Маргарита сделала бы лучше, но сейчас она занята другим. Тут многое изменилось.
   - Впрочем, как и всегда...
   - У наших большие проблемы, у всех. Похоже, Армагеддон приближается.
   - Ясно. Что с остальными?
   - Узнаешь из бумаг.
   - Давно видел Марго?
   - С ней все в порядке, - больше Гедеон ничего не успел сказать.
   Я даже не услышал выстрела. Просто мой собеседник неожиданно стал заваливаться набок. И только после прогрохотала автоматная очередь. Я очутился на полу за полмгновения до этого, реакция не подвела. Кто-то завопил, поднялась паника, это меня спасло. Наши убийцы ограничились Гедеоном.
  
  

* * *

  
  
   Моя встреча с полицией снова не состоялись. Во всей этой суматохе был единственный приятный момент, состоял он в том, что мне удалось ускользнуть незамеченным. На всякий случай я снова сменил гостиницу, и теперь сидя в маленьком неуютном номере, пытался сосредоточиться. Получалось неважно. Даже смерть Гедеона воспринималась мною как-то странно, словно досадное недоразумение. Наши враги действовали напролом. Убийствами они пытались выиграть время и пока преуспевали в этом. Сразу поясню, что убить любого члена Ордена довольно проблематично, так как мы воскресали с завидной регулярностью, правда, в других обликах и через определенный промежуток времени. Гедеон в результате выбыл из игры примерно на месяц-полтора, а судя по тому, как быстро развивались события, он уже не сможет повлиять на их динамику. Лишить же нас возможности воскрешения сложно, потому что убийце нужно решать целый комплекс проблем. То, что наши враги торопились, в свете приближающегося Армагеддона, говорило о том, что времени на подготовку оставалось совсем немного. И ни на Гедеона, ни на Эльзу рассчитывать уже нельзя. На Эльзу окончательно, так как посредством черной стрелы им удалось провести ритуал, и смерть ее стала необратимой.
   Я сделал себе чашечку ужасного растворимого кофе и со вздохом взял бумаги, которые успел передать мне военный куратор. Меня не покидала мысль, что именно мне придется решать теперь все вопросы, связанные с армией. Бумаги содержали подробное досье на всех действующих членов Ордена в их последнем обличье. По ходу шли комментарии, из них я понял, одну неприятную вещь, а именно: в нашу среду затесался предатель. Проблемы нарастали как снежный ком.
   После гибели Огеста нас оставалось 15. Мы жили, умирали, воскресали: двенадцать апостолов, выполнявших функции кураторов или капитулов Ордена, равноапостольная Магдалина - сестра Марго, а на ступеньку выше стояли гроссмейстеры Ордена - брат Гордон и ваш покорный слуга. Сферы нашего влияния были разделены, но часто приходилось работать вместе. Посредством Книги, в данный момент лежащей на кровати гостиничного номера, мы могли осуществлять непосредственный контакт с Субстанцией Белого Разума, и действовали от имени этих сил.
   Примерно в 1305 году некий несимпатичный лично мне европейский монарх с удивительным прозвищем Филипп Красивый захотел вступить в Орден Храма. Не много ни мало. Однако капитул Ордена разъяснил венценосной особе, что среди братьев не может быть коронованных владык. Но слишком велико было желание Филиппа наложить свою ручонку на сокровищницу Ордена, и потому он придумал другую схему. Поскольку война в Палестине подошла к концу и рыцарские ордены покинули пределы Святой земли, то надо объединить два из них - Орден Храма и Орден Иоанна Иерусалимского. А во главе же объединенного Ордена, дабы, заметьте, не принизить чести ни тамплиеров, ни госпитальеров, должен был встать сын христианнейшего короля Франции, и при этом потомок знаменитого крестоносца Людовика Святого. Примерно так, ни много ни мало. Как говориться, скромно и со вкусом. Но и это не прошло.
   Современники, и ваш покорный слуга в том числе, не любили Филиппа Красивого, близкие к нему люди боялись рассудочной жестокости короля и его нечеловеческой бесстрастности. Крупные землевладельцы были весьма недовольны ущемлением своих прав, а плательщики податей возмущались увеличением налогов, тем, что в те времена называлось "порчей" монеты. Да и с Папой Бонифацием некрасиво Филипп поступил, чем тоже не снискал себе славы среди христианского населения.
   И тогда Филипп после очередной интриги добивается того, что римским папой избирается преданный ему французский епископ Бертран де Го. Его предшественника, вышеупомянутого Бонифация рыцарь Гийом де Ногаре ударил по лицу кольчужной перчаткой и увез в заключение умирать. И практически сразу же прозвучали обвинения в адрес Ордена тамплиеров в ереси, кощунствах и прочей сопутствующей мерзости. Что было равнозначно решению разгромить Орден там, где он был всего сильнее - во Франции.
   Через пару лет обвинения были подготовлены, и как пишут современные историки: "по всей стране королевские гонцы повезли тайные письма с инструкциями королевским чиновникам. 14 сентября 1307 г. королевские войска захватили замки тамплиеров во всей Франции. Филипп IV впервые вошел в возвышавшийся в центре Парижа Тампль не как гость и должник ордена, а как господин покоренной вражеской крепости. Тамплиеры не оказали сопротивления - устав Ордена не позволял рыцарям поднимать оружие против христиан. Да и кто посмел бы раньше поднять руку на могущественнейший орден? Братья открыли ворота и впустили стражу внутрь..."
   Понятно, что королевские следователи искали несметные богатства тамплиеров. Однако тут их ждало разочарование: казна была пуста, в орденской церкви не было ничего даже святых сосудов. То же самое произошло во всей Франции. Деньги ордена пропали бесследно. И уже через месяц великий гроссмейстер будет подвергнут пыткам, и взойдет на костер по приказу алчного Филиппа. Наш орден прекратит свое официальное существование и будет подвергнут всяческим гонениям, а имена наши будут преданы анафеме и забыты. Ищейки Филиппа перепашут всю Францию в поисках золота и архивов, сотни людей будут отданы палачам, но великая тайна останется тайной, неподвластной даже набирающей силу инквизиции.
   О сохранении тайны Ордена своевременно позаботился брат Кларк, организовавший вывоз сокровищ в Новый Свет, который уже много лет неофициально осваивался под чутким руководством другого нашего брата по имени Дэвид. Но не все было так просто...
  

* * *

Климентий. Новый Свет. 1308 год

  
   Эскадра двигалась на запад и впереди лежала неведомая земля. О том, что она действительно лежит впереди, сказали чайки, появившиеся над водой, а затем в лучах заходящего солнца появилась темная полоска.
   - Слава Господу! - произнес Реджинальд и степенно перекрестил пышную бороду.
   Командор ничего не сказал и, завернувшись в плащ, продолжал глядеть вперед, думая о своем.
   Эскадра растянулась на несколько лье, и теперь наши корабли, изрядно потрепанные в ходе длительного плавания, выстраивались в линию. Мы вышли из порта Ла-Рошель около полугода назад, и все это время нас носило морем по прихоти провидения. Из семнадцати кораблей начавших плавание до цели добралось лишь три. О судьбе остальных я мог только догадываться. Ужасный шторм раздробил наши силы, и теперь мы молились, о том, чтоб утерянные нами братья, также как и мы, благополучно добрались до суши. У меня было странное ощущение, которое бывает тогда, когда цель уже почти достигнута, и осталось лишь помолиться и поблагодарить Господа о свершившемся по воле Его. И теперь, чтобы ни ожидало нас на этой неведомой земле, преодолевшие столь долгий путь обязаны будут свершить волю Господню. Само провидение привело нас сюда, и Бог хранил нас, избрав орудиями своего великого замысла. Повернувшись к Реджинальду, командор сказал негромко:
   - Необходимо связаться со "Святой Еленой" и передать им, чтобы они немедленно выдвигались в сторону суши, став на рейде как можно ближе к берегу, и установили наблюдение.
   Реджинальд кивнул и покинул мостик. Через некоторое время по изумрудной глади в сторону стоявшего чуть левее парусника заскользила шлюпка...
   Ноги вязли в прибрежном песке, и прибой смывал наши глубокие следы. Кричали птицы. Было душно, и хотелось скорее упасть на твердую землю, спрятавшись от солнечных лучей.
   - Эй! Шевелись! - кричал Лотар, его рыжая шевелюра развивалась по ветру, - Господь с нами, но сатана не дремлет!
   Комит засвистел в свой серебряный свисток. Всюду слышались большей частью радостные, воодушевленные возгласы. Земля! Всемилостивый Боже! Сержанты уже занялись выгрузкой снаряжения, а я все глядел на белое небо незнакомой страны.
   - Не спи, брат, - Корнелий толкнул меня в плечо, еще не время.
   Я ухватился за край тяжелого дубового ящика, и мы поволокли его по берегу. Тут не было слуг и господ, мы все делали одно дело. Странно, но, похоже, что наши ноги были первыми ногами христиан, ступивших на эту землю. Многие не были уверены, что в конце путешествия мы вообще ее встретим.
   - Кто живет тут, как думаешь? - спросил Корнелий.
   - Демоны, - ответил я.
   - Может быть, - засмеялся он, - скоро мы их увидим.
   - Сначала я не отказался бы выстроить добрый форт и любоваться на них сквозь амбразуру.
   - Согласен, брат, - кивнул Корнелий. - Господь защитит нас.
   Я в этом не сомневался. Пока нам удавалось невозможное. Мы пересекли океан и добрались до неведомой суши. Более того, почти все остались живы, и груз наш был в целости и сохранности. Воистину, небеса благоволили нам. Наш отряд, состоящий из полутора сотни измотанных плаванием людей, выполнил большую часть задачи. По приказу гроссмейстера ордена тамплиеров Жака де Моле мы доставили из Европы золото, книги и архивы ордена, дабы уберечь их от дьявольских сил, угрожающих им на нашей родине. Нам надлежало спрятать сокровища от глаз человеческих до времени. По возможности, укрепиться на этой земле, освятив ее Крестом и ждать, ждать, ждать...
   В тот день мы поставили шатры и, как могли, укрепили свой временный лагерь, успев перевезти на берег самую ценную часть груза. Ночью разыгрался шторм, и поутру, взглянув на море, мы ужаснулись, наши галеры исчезли, дорога назад была отрезана. И стоя на коленях, мы молились за души наших братьев, которых поглотило море, с тоскою глядя в сумрачное небо и сознавая, что близок и наш час.
   После собравший нас командор произнес речь:
   - Бог призвал к себе наших братьев, но миссия наша не окончена. И я, и вы все знаете, что все мы ляжем костьми здесь, в этой земле. И потому пришло время рассказать вам все, что знаю. Великий магистр, благословляя меня в эту экспедицию, сказал так. "Никто из вас не вернется, но сокровища нашего ордена должны быть надежно спрятаны в новой земле от рук, алчущих до времени, угодного Богу. Тайну сию унесите с собою в могилу, дабы люди живущие не узнали ничего о месте их сохранения. Это золото и знания будут востребованы позже, когда настанет час Великой Битвы. И тогда сам Бог укажет посвященным как добраться до этих сокровищ. Нас, оставшихся в Европе, будут подвергать незаслуженному преследованию, обвинять в ереси и уничтожать. Мы достойно понесем свой крест, а впавшие в одержимость дьяволом, не добьются наших признаний. И гибелью своею мы прикроем вас. Вы же выполните угодную Богу миссию и сделаете так, как сказано".
   Командор перевел дух и внимательно посмотрел в наши лица, коих оставалось около полусотни. Рыцарей же всего двенадцать. И под этим взглядом мы вознесли хвалу Господу нашему и принялись за работу, которой он от нас ждал.
   Шел 1308 год от Рождества Христова...
   Тайна, окутавшая наш поход, сохранялась и здесь. Посвящены в нее были только рыцари, и всего не знали даже сопровождавшие нас верные слуги, сержанты и моряки.
   ... мы обороняли свой маленький плацдарм, и нас оставалось пятеро. Аборигены были ужасно настойчивы. Их звали талтеками, но мы об этом даже не догадывались. Меж собой мы называли их "дьяволами". Разукрашенные и растатуированные тела наших врагов во множестве превеликом лежали вокруг нашего лагеря. В живых оставались Корнелиус, рыцарь Жоффруа и два сержанта. Уже погиб командор, пронзенный отравленными стрелами, пал храбрый Лотар, погребенный под убитыми его рукой неверными. И наши былые плащи стали алыми от крови... "Неужели это все, - думал я, - мы преодолели столько препятствий, доставили сюда наши сокровища, и на этом все? Кто позаботится о выполнении миссии? Бог? Неужели Он сделает это руками иноверцев? Неужели неверные будут хранителями сокровищ ордена?" Я едва успевал рубить во все стороны, когда увидел, как Корнелиус пал, сраженный похожим на пику копьем, захлебываясь собственной кровью. На помощь нашим врагам спешили все новые и новые силы. Я произнес слова молитвы и пошел им навстречу. Вскоре после этого я умер.
  
   ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
  
   Когда французский король Филипп IV вкупе с папой Климентием V начали судебные процессы над Орденом тамплиеров, когда прошли первые аресты и пытки, когда многие рыцари под пытками признали возложенные на них тяжкие обвинения в ереси и осквернительстве святынь христианской религии, вельможные особы были неприятно удивлены отсутствием золота, архивов и других ценностей Ордена, которыми они рассчитывали завладеть. То, что удалось конфисковать у ордена, являлось лишь жалкими крохами того, что рассчитывали обнаружить лица, начавшие этот процесс. Увы, неведомо было им, что все вышеперечисленное по высочайшему приказу гроссмейстера ордена Жака де Моле было вывезено через океан в Америку в местность, куда европейцы доселе не ступала. Не все корабли добрались до цели, шторм разорвал эскадру на части и сокровища оказались разбросаны во времени и пространстве, но так было нужно, во многом они сохранились до наших дней благодаря именно такому стечению обстоятельств. Силы высшего порядка выполнили то, что было назначено. Гроссмейстер Ордена знал, что эти драгоценности накапливались тамплиерами впрок, как средства для организации финальной битвы, в которой решится судьба всего разумного на планете Земля. Сокровища эти по воле высшего разума находились в хранилищах Ордена, приумножались и под страхом Кары являлись неприкосновенными. Архив Ордена, уходящий корнями в дохристовы времена, а также книги, читать которые можно было лишь по прошествии столетий. Со временем все же слухи о вывозе сокровищ в Америку дошли до живущих в Европе. И небезызвестный Христофор Колумб, отправляясь в свою знаменитую экспедицию, имел четкую цель отыскать их следы, поставленную перед ним испанским королем. Увы, в этом плане экспедиция Колумба потерпела неудачу, как и все последующие попытки отыскать сокровища. Сгоревший на костре Жак де Моле унес с собой все то, что знал по этому поводу. Отряд, посланный им в Америку, погиб до последнего человека, а сокровищами завладели древние индейцы-талтеки, исчезнувшие с лица Земли впоследствии. После чего для всех живущих следы золота крестоносцев были утеряны. Об их существовании знали лишь единицы, а именно, лица, принадлежащие ордену Святого Патрика, как знали они и о набирающем ход Апокалипсисе, и о предстоящем сражении сил белого и черного разума. У них оставалось уже совсем немного времени, ибо сказано в Откровениях: " ...и времени уже не будет...".
  

* * *

Куко. Средневековье. Замок короля Георга.

  
   В сущности, в этом не было ничего необыкновенного, с похмелья и не такое увидишь. Странным было только то, что похмелья у меня никакого не было. Был обыкновенный летний вечер, и я сидел на своем излюбленном, довольно уютном кусочке крепостной стены между двумя освещенными солнцем зубцами, и смотрел вниз на реку. Когда вдруг, словно по мановению волшебной палочки все затуманилось, и речка исчезла, как исчезли трава, деревья, море и сам замок.
   Ничего не было, вокруг туман какой-то, весь из клочьев, и сырость непонятная.
   "Допрыгался", - подумалось мне. И я решил, что попросту вздремнул и свалился со стены. Однако это было что-то другое. И точно, меня позвали. Я не знал, куда мне поворачиваться, так как тело мое веса не имело, а голова не имела мыслей. Я мог только слушать и созерцать. В принципе это было даже приятно. Голос, обращавшийся ко мне, был не то что неприятный, но и доверия не внушал, чем сразу мне не понравился. Не люблю загробных духов подобной направленности, наговорят три бочки арестантов, и живи потом со всем этим. Предупреждала меня моя бабка, не связывайся с духами летними вечерами, не послушался, дурак.
   И точно, предчувствие меня не обмануло. Меня звали духи, это я понял сразу, несмотря на то, что человек я был темный, но не до такой же степени, чтобы этого не понять. Начал дух за здравие, рассыпаясь в комплиментах, чем еще больше мне не понравился. Увы, хвалят только дураков, это было мое твердое убеждение. А он как раз-то это и начал, меня хвалить, к тому же спешил куда-то, как голый в баню. "Мы долго выбирали кандидата..." - вещал дух, и все в том же самом духе, простите за игру слов. А потом он перешел к главному и сообщил мне приятную новость, что на некоторое время будет вынужден вселиться в мое тело и к его превеликому сожалению совершить в нем некоторые поступки. Я был ошарашен от обилия всей этой информации, но почему-то спросил только: "А вы кто?" За что меня щелкнули по носу, сказав что-то типа: "Всему свое время. Если хочешь, можешь продолжать называть нас духами или как-то еще, но дело твое отныне сторона. Не мешай, малыш, подвинься и живи спокойно. Мы тебя предупредили, так что не удивляйся, если что-то произойдет".
   Объяснение, конечно, не ахти, но и за это спасибо. Холодно как-то от этого стало. И вообще такое впечатление было, как будто изнасиловали меня изнутри, согласия не спросив. Жуткое ощущение, не люблю я таких ощущений. Тьфу-тьфу-тьфу...
   А потом туман куда-то исчез, и я опять очутился на своей стене между зубцами, и речка сверкала и переливалась как прежде, и людишки по своим делам спешили куда-то.
   Осторожно пощупал я голову, но ничего потустороннего в ней пока не обнаружил, все та же шапка с бубенцами снаружи и мозги изнасилованные изнутри. Осталось ждать и надеяться на лучшее.
   Я стал думать, отчего это все произошло, и помрачнел, вспомнив вчерашний вечер...
   ...А вчера вечером мой любезный король Георг вызвал меня по наиважнейшему государственному делу. Зубы у него болели, грустный ходил он от этого, что само по себе не удивительно, так как с больными зубами сильно не повеселишься, особенно когда дорогой королевский шут пытается тебя развеселить, клацая перед глазами пассатижами, украденными из камеры пыток самым бессовестным образом. На второй день он меня прогнал, и я вернул пассатижи на место к вящей радости Бледного Джо.
   Обрадовавшись, что веселить монарха больше не нужно, я отъедался на кухне и пощипывал фрейлин, они лупили меня и верещали при этом, и было мне радостно. Так прошел день, а потом на меня свалилось это государственное дело.
   Прибыли гости - король Аквитании, вельможный Гуадеамус, со своим епископом Ромуальдом пречистым. Встреча была на высшем уровне! Государственное дело, порученное мне, было таким: "Не светиться!". Король просил меня куда-то исчезнуть на пару деньков, застрелиться или просто прогуляться на Геркширскую трясину. По-человечески вообще-то попросил, как брата. Можно было выполнить эту просьбу, бесспорно, но...но...но...
   Не понравился мне епископ. Я его еще в прошлый визит невзлюбил. Он как приехал, так я его сразу и невзлюбил. Лицо у него было, знаете, как у старой бабки повитухи, с бельмом на глазу. Пречистый Ромуальд! С ума сойти. Я и подошел его обнюхать на четвереньках, мол, такой ли он пречистый как себя называет. Запах скажу я вам, мама моя родная! Как от той же бабки повитухи да еще с нафталином.
   Обиделся на меня епископ, хотел от церкви отлучить, да нас шутов от церкви отлучать не годится, а то мы совсем скурвимся и станем исчадиями адскими для людей живущих, умирающих и праздношатающихся без всякого дела.
   Выпороли меня за это, но это так, к слову. Могли б и убить, но видно побоялись, мало ли что я после смерти сделать смогу, если при жизни полкоролевства на уши ставлю.
   Короче, попросил меня мой король удалиться на время. Я пожал плечами, удалился, потом вернулся минут через десять и спросил: "Ну что, достаточно?"
   Обругал меня король, хотел пинка дать, да только кулаком погрозил и вздохнул тяжело, наверно от боли зубной.
   Тут церемония подоспела, а мне как назло стало скучно. К тому же еще у меня два шара было, веревкой связанные. Как специально я с ними дня два ходил, голову ломал, куда бы их приспособить, а тут как раз меня и осенило. Ну как иногда бывает, немного не ко времени, но я так своей идеей загорелся, что не до церемоний тут. Поспешил, как ошпаренный веселить своего любимого монарха. К члену обнаженному шары привязал и поспешил. Как известно, дорога в ад устлана благими намерениями.
   И вот, представьте полный зал народу, два великих монарха лобызаются прилюдно, благодать великая в воздухе висит, епископ Ромуальд четки перебирает. И тут, чу, звон бубенцов, и появляется ваш покорный слуга с шарами. Подходит к епископу, становится рядом с самым благочестивым выражением на лице и начинает потихоньку в такт епископским четкам постукивать шариками. Оцепенел народ, озадачился поголовно. Короли поцелуй свой прервали и глядят на меня дурака. Епископ сознания остатки своего старческого терять начал, а я стою себе, знай шариками стук-стук - аминь, стук-стук - аминь...
   Спасибо, стажа вовремя сориентировалась, выволокли меня из зала, пинков надавали. Понятное дело работа у них такая, и у меня тоже работа, весели их, а потом пинки от них же получай.
   Ромуальд, зараза, меня и благословил напоследок...
   Вот тут-то в моей башке дурацкой все на место и стало. Вот чего, значит, духи за меня взялись грешного, вот, значит, кому я своим приключением потусторонним обязан. Ох и не люблю я этих церковников с их штучками, ох и не люблю.
   "Возлюби бога внутри себя, но не люби служителей культа Господа нашего", - любит говорить мой дружок Тимофей с паперти церквушки святого Патрика. Умнейший человек, между прочим, хоть и нищий. Надо бы с ним покалякать, может совет даст. Точно!
   С этими мыслями я спрыгнул со стены. Не наружу конечно, дурак дураком, но не до такой же степени! И поплелся разыскивать Тимофея.
   Кто-кто, а Тимофей знал толк в потусторонних заковырках, не зря же он под церковью живет, всего навидался и наслушался. Я погрозил кулаком невидимому духу, смутившему мое существование, и пошел расставлять точки над "и".
   Тимофея я отыскал там, где и рассчитывал отыскать, на ступеньках. Он задумчиво смотрел куда-то вниз и ковырялся пальцем в носу. Занятие довольно серьезное и чреватое всяческими травмами, если человека отвлечь неожиданно. Потому я стал так, чтобы тень моя упала перед Тимофеем, и он смог не спеша отвлечься от процесса и медленно перевести внимание на мою особу, что он и сделал.
   - Знаешь, - произнес Тимофей вместо приветствия, - я вот сижу тут и думаю, сколько все-таки разных людей на свете живет, а какают все одинаково! Ты представляешь?
   Я восхитился глубиной этой мысли и даже забыл о своей проблеме. "А ведь действительно, - подумалось мне, - и принцы и принцессы, шуты и архиепископы, и даже мой любимый король Георг, не говоря уже о философствующем Тимофее, все одинаково совершают сей обряд. Снимают портки, садятся..."
   - Нет, - я помотал головой, отгоняя видение, - епископ Ромуальд это делает иначе... Его наверняка поддерживают херувимы...
   - Не богохульствуй! - строго погрозил пальцем Тимофей. - Пошли!
   - Куда?
   - Узнаешь, - кряхтя, Тимофей поднялся, упаковал свой мешок и поковылял прочь от церкви.
   Мне оставалось только молча присоединиться к нему. Мы представляли живописную парочку, многие на нас оглядывались.
   Привел меня Тимофей в кабак, так я и думал. Ну что ж, кабак так кабак. За бокалом вина мне проще будет собраться с мыслями и поведать товарищу о постигшем меня несчастье.
   Тимофей был задумчив и неразговорчив. Выпив по паре порций прескверного напитка местного приготовления, Тимофей открыл причину нашего с ним здесь нахождения. Заговорщицки нависнув над столом и кося глазом куда-то в закопченный угол, он произнес:
   - Там сидит маньяк! - после чего взъерошил свою бороду.
   - Ну и что? - удивился я.
   - А то, что сегодня полнолуние, и он будет убивать свою очередную жертву. Я точно знаю. Мы должны спасти грешную душу.
   - Чью? - недоуменно поинтересовался я.
   - Дурак, - сплюнул Тимофей, - маньяка, разумеется.
   - А...
   Я не знал, чего говорить, похоже Тимофей был на своей волне. Время от времени он становился эдаким защитником человечества и старался спасать всех и вся. Не дай вам бог мешать Тимофею в этот момент.
   Маньяком оказался лавочник с соседней улицы. Выпивоха он был и сволочь. Я бы ни за что не стал его спасать, но Тимофей был при своем мнении.
   Дождавшись, когда лавочник выпьет свою норму, мы вышли из кабака и поплелись за ним. Впереди нас, шагах в тридцати шел какой-то человек в темном плаще, за ним, распевая во все пьяное горло, шатаясь, ковылял лавочник. А за ним, прячась в тени домов, крались спасители маньяковых душ.
   - Сейчас, сейчас... - шептал Тимофей.
   Я не понял, что он имел в виду, то ли то, что маньяк сейчас совершит свое злодейское нападение, то ли то, что его сейчас стошнит. Стошнило Тимофея, и он долго блевал в канаву. Лавочник почти скрылся из виду, но мы слышали его пение и продолжили свой путь на слух. Меня тоже мутило довольно сильно.
   Луна и вправду была полной, я ощущал себя таким же полным идиотом, потому что ничего не происходило.
   Мы проводили "маньяка" до дверей его лавки и он скрылся там, не допев куплета. Человек в плаще тоже куда-то исчез. Я поинтересовался у Тимофея, доволен ли он сегодняшним вечером. Тимофей икнул и сказал, что нет.
   - Ты ошибся? - спросил я у спасателя душ.
   Тимофей погрозил мне пальцем и сказал, что никогда не ошибается. Просто лавочник этот принадлежит к самому страшному типу маньяков, скрытому. Он даже людей не убивает, а только мечтает об этом, и потому опасен вдвойне.
   Я предложил лечь в засаду и подождать до утра. Тимофей почему-то отказался, и вытащив из-за пазухи бутылку, предложил ее распить, что мы и сделали. Потом я предложил забросать окна лавочника булыжниками, чтобы предостеречь лавочника от опрометчивых поступков. Тимофей меня поддержал, мы попытались выковырять один булыжник из мостовой, но у нас ничего не вышло. После этого напряженного занятия как-то вдруг мы сразу устали и пошли по домам, пожелав друг другу спокойной ночи.
   О духах в тот вечер я не сказал Тимофею ни слова, очевидно, был какой-то религиозный праздник, раз высшие силы не дали мне этого сделать. Ничего, праздник мы отметили неплохо, и я думаю, за это они были на меня не в обиде.
  
  

* * *

Куко. Средневековье. Жилище Тимофея.

   В жилище у Тимофея было темно и сыро, к тому же воняло какой-то мерзостью. Но готовый к подобным подаркам судьбы я смело шагнул внутрь. О том, что хозяин был дома, говорило неопределенное мычание, доносящееся изнутри. Очевидно, Тимофей читал вслух, правда почему-то в темноте, а может быть, просто декламировал что-то по памяти. Общаясь с этим незаурядным человеком, я научился ничему не удивляться, как впрочем, и он при общении со мной. Я громко окликнул хозяина и услыхал в ответ какой-то грохот и звон, после чего декламации прекратились, и голос Тимофея торжественно произнес:
   - Венчается Богом и одаряется счастьем благочестивый король Георг, возвышенный родом своих предков. Прикрывая его, ангел приносит ему копье, держащему наготове меч. Страх распространился пред ним. Милостивый Боже! Дай долгую жизнь твоему помазаннику, дабы верный тебе не закончил свою жизнь преждевременно... Привет, придурок.
   - Помню, помню. Чудесный рыбный пирог и восточные сладости. Рахмат-лукмум...
   - Лукмум! - передразнил меня Тимофей. - Когда ты прочитаешь хотя бы одну книгу в своей жизни, хотя бы из тех, что написаны людьми, ты, наконец, поймешь, какое ничтожество из себя представляешь.
   - Не буду я их читать, чего зря расстраиваться по пустякам.
   - Может ты и прав, - вздохнул Тимофей, - пойдем-ка, у нас сегодня куча дел. А фараон и царица пускай сами решают судьбы Египта.
   - Чего решают?
   - Египта!
   - Кого?
   Тимофей ничего не ответил, просто крепко сжал мою руку выше локтя и вытолкал на улицу. Там, удалившись немного от своего жилища, он шепнул мне на ухо:
   - Ты должен помочь мне. Нам нужно изготовить магический жезл.
   - Из египта?
   - Нет, из орешника.
   - А зачем?
   - Чтоб колдовать, дурак!
   Я остановился как вкопанный:
   - Ты что, колдун?
   Тимофей выругался и огрел меня по спине толстой книгой, которую нес с собой.
   - Теория без практики мертва, - важно произнес он, - да впрочем, ты все равно ничего не поймешь. Можно поколдовать и без жезла, если пожелаешь, но тогда нужно выбрать толстую жабу. У тебя есть толстая жаба?
   - Толстая? - я на секундочку остановился, внимательно оглядел окрестности и пошарил по карманам в глубокой задумчивости. Тимофею удалось меня озадачить.
   - Можно пойти к рыбнику, наверняка он что-нибудь нам подберет.
   Тимофей назидательно погрозил мне пальцем, предварительно переложив книгу из руки в руку.
   - Мало пойти к рыбнику! Жабе нужно наречь имя и заставить ее проглотить священную облатку. У тебя есть священная облатка?
   - Нету, - я сокрушенно развел руками.
   - И у рыбника нету! - констатировал Тимофей. - Не пойдем мы к нему!
   Какое-то время мы шли молча. Потом Тимофей сказал, внимательно глядя куда-то вдаль:
   - После оглашения проклятия жаба заворачивается в сверток и перевязывается прядью волос проклинаемого, после чего сверток зарывается у порога дома оного и...
   - И?
   - А, - Тимофей отмахнулся от меня как от назойливой мухи. - Что-то я упустил...
   Снова какое-то время мы шли молча. Мой собеседник что-то мучительно вспоминал. Когда впереди показались заросли орешника, Тимофей вдруг испустил торжествующий вопль:
   - Вспомнил! Плюнуть надо было!
   - В рыбника?
   - Какого рыбника?... Идиот! На сверток надо было плюнуть, перед тем как закапывать.
   - И что тогда будет? - поинтересовался я.
   - Элементарный дух жабы станет кошмаром и вампиром, и будет являться заколдованному каждую ночь!... Ну что, будем жаб ловить? - Тимофей приглашающим жестом указал в сторону вонючего болота. - Или будем жезлы делать?
   Перспектива ковыряния в болотной жиже в поисках непременно толстой жабы с последующим ее закапыванием на пороге дома ненавистного мне рыбника на очах его домочадцев меня не прельщала. Я так и видел жену рыбника с бородавчатым носом, ее старуху мать, толстых рыбниковых дочек, жабообразных к тому же, и нас с Тимофеем с заступами и свертком. "Это ж мне придется перед всем семейством опять комедию ломать, как в тот раз, когда мы ходили к ним воровать свежую рыбу. Пока Тимофей будет сверток закапывать, мне придется байки им рассказывать, чтоб внимание отвлечь. Можно, конечно, пойти ночью, но ночью страшно, да и небезопасно на улицах..."
   - Жезл! - твердо сказал я.
   И мы пошли делать жезл.
  

* * *

Куко. Средневековье. Осиновая роща.

  
   - Это предприятие было названо ими вторым крестовым походом, - вещал Тимофей, врубаясь в заросли орешника. - По принятому летоисчислению в году 1147 и окончилось конфузно. Огромная армия из одних только рыцарей числом до 70 тысяч и легионов всякого сброда двинулась из Регенсбурга по пыльной дунайской дороге, оставляя после себя кучи дерьма... Тьфу! Эй, где ты там застрял?
   - Да тут я... Сдается мне тут тоже побывали эти рыцари. Представляешь, Тимофей, я вступил в самую середину.
   - А дерьмо человечье? - поинтересовался философ.
   - Не знаю. Какая разница.
   - Большая. Вступить в человеческое - есть добрая примета - к богатству, а в звериное - лишь вымазаться зря.
   - И чево с ними дальше было, с рыцарями?
   - А ничего... Как обычно, пограбили, попьянствовали, морды друг другу начистили и по домам разошлись. Стоп, кажется это подойдет.
   Подойдя поближе, я увидел, что Тимофей опирается на тонкий ствол осины и критически его рассматривает.
   - Н-да... Похоже, действительно подойдет.
   Я всплеснул руками:
   - Но Тимофей! Ты же говорил, что жезл нужно делать из ореха, а это осина!
   - Балда ты осиновая! - философ неожиданно рассвирепел. - В вопросах Бога я просвещеннее тебя, о Заратустра! Учить он меня будет! Может быть у тебя есть медь, золото и цинк? Да у тебя жабы нет приличной! А еще колдовать собрался.
   - Это ты собирался, а я ...
   - Воистину, было сказано: " Уж лучше жить среди отшельников и козопасов, чем среди нашей раззолоченной, лживой, нарумяненной черни". Это про тебя, придурок!
   Я промолчал. Вот так всегда, ты ему слово, а он тебе десять.
   - Мы будем делать особенный жезл. Раскинь своим умишком, для нормального жезла необходимы следующие вещи: медное цинковое кольцо, золотой и серебряный порошок, призма...
   - Кто?
   - Призма, болван. Да еще шелк, магический нож или золотой серп. Есть это у нас? - Тимофей шумно отдышался и сам себе ответил. - Нету, а потому мы будем делать все наоборот. В результате мы получим абсолютно неправильный жезл, при помощи которого сможем осуществлять наши желания, но при этом желать-то будем совсем не то, что хотим.
   - Ничего не понимаю, - я обхватил свою голову руками: "с этим Тимофеем действительно с ума сойти можно, зачем я ввязался во все это?" - То есть как? Если я захочу ну-у... утку, начиненную черносливом, и помашу этой палочкой, то получу чернослив, начиненный утками? Зачем он мне нужен? Утки же получатся очень маленькие...
   Тимофей с сожалением посмотрел на меня:
   - Вот так становятся ослами от избытка мудрости или тупости. Но ослами точно! Нашел чего желать. Утку! Ты б еще индюшку пожелал. Желать надо с умом, а его у тебя нет. Вот, допустим, я захочу получить должность библиотекаря при дворе нашего короля. И я ее получу при помощи моего жезла, но желать я буду потерять ее.
   - Да у тебя ж ее нету?
   - И не надо! Вот проблема-то... Просто перед началом магического опыта я представлю, что она у меня есть, и что я вовсе не Тимофей, а этот... ч-черт, все забываю, как его зовут...
   - Бонифаций, - подсказал я.
   - Ага, точно, Бонифаций... И считай, что должность эта у меня в кармане.
   - Хм...- я недоверчиво посмотрел на философа, - ну, я не знаю...
   Но Тимофей уже потерял ко мне всяческий интерес, он ломал древесный ствол, как медведь пыхтел при этом и приговаривал:
   - Истинный и совершенный жезл должен представлять собой прямую ветвь миндаля или орешника, срезанную единственным ударом магического ножа пред восходом солнца в момент цветения. Мы же изготовим оный из осины, выломанной руками пасмурным вечером в момент... Ну, в момент не получится, но тем не менее.
   - А осина цветет?
   - Еще и как, - буркнул Тимофей, с серьезным видом рассматривающий будущий жезл, который ему, наконец, удалось выдернуть чуть ли не с корнем, - но нам повезло.
   - А заклинание когда говорить? - спросил я.
   - Успеется, спешишь, как на пожар. Нам вообще сегодня везет. Только представь, что если бы мы все делали по правилам, нам бы пришлось сверлить это дерево по всей длине насквозь и загонять ему внутрь железную спицу. На один конец цеплять призму, а на другой - смоляную фигурку. Потом надевать на жезл медное кольцо, следом цинковое, золотить и серебрить его, а после... - Тимофей перевел дух и поднял вверх указательный палец, пот все еще катил с него градом, - все обтянуть шелком.
   Я внимательно слушал:
   - И смоляную фигурку?
   - Дурак! Ни в коем случае, фигурка и призма шелком не обтягиваются, более того освящать жезл нужно семь дней, начиная с новолуния... Короче, долгая история. Потому ничего этого мы делать не будем.
   И широко усмехаясь бородатым лицом, Тимофей протянул мне изуродованное дерево со словами:
   - Жезл готов! Твердью небесной и солью земли!
   Я боязливо взял растение в руки, какой-то сучок больно оцарапал кожу. Моя челюсть отвисла от удивления, но Тимофей хлопнул себя по лбу и, вырвав "жезл", воткнул снова в землю и извиняющимся голосом произнес:
   - Освятить забыли, - после чего шумно помочился на несчастную осину, радостно засмеялся, взвалил ее на плечо и стал выбираться из орешника. - Воистину было сказано скопцам ...От расширения сознания до размягчения мозга - один шаг!..
  
  

* * *

  

Куко. Средневековье. Жилище Амадеуса.

  
   - Говно есть все, что движется, и все что движется, есть говно, - торжественно изрек Тимофей и присел на корточки.
   Я с интересом наблюдал за ним и думал о том, какой это удивительный человек. Ну чем, скажите, Тимофей хуже моего любимого короля Георга?.. Да ничем не хуже. Король, правда, немного богаче, и у него есть красивый перстень и еще один камешек на цепочке, он его на шее все время носит. У Тимофея всего этого нет, но какают они действительно одинаково.
   Я высказал эту мысль Тимофею и тот утвердительно качал головой в такт моим словам, но на самом деле создавалось впечатление, что думает он о своем.
   - Ты рассуждаешь о серьезнейших вещах, - наконец произнес Тимофей, утвердительно подняв вверх грязный палец. - Этот процесс остался последним обрядом, который все, заметь, все как один совершают одинаково без деления на касты, кланы, сословия и даже половые признаки. Когда наступит Апокалипсис, все оставшиеся в живых соберутся в окрестностях Иерусалима, усядутся на корточки в кружок и восславят Господа. А потом восструбит Седьмой ангел и...
   - И всем станет благостно! - я чуть не заплакал от умиления.
   - И потекут реки говна, дурак! - распрямляясь, произнес Тимофей, - А ты, между прочим, обещал, что сегодня мы зайдем к твоему приятелю Амадеусу за книгами...
   Я хлопнул себя по лбу. "Боже милостивый! Я совсем забыл про это!"
   - Тимофей! Его нет в городе! Он будет только на днях.
   - Ты обещал! - зарычал на меня философ, - Где он живет?
   - Он живет недалеко, но как мы пойдем к нему в гости, если хозяин отсутствует?
   - Мне он триста лет не нужен, - нахмурился Тимофей, - Я хочу посмотреть его книги.
   - Подожди, подожди, мы же не можем смотреть их без спроса!
   - Книги на то и пишут, чтобы их читали...
   - Но хозяин может обидеться!
   - Ты же сказал, кажется, что он в отъезде...
   - Я не хочу туда идти!
   Тимофей схватил меня за плечо:
   - Ты обещал...
   - Воровать грех!
   - Мы только посмотрим...
   " Вот ведь упрямое создание! Привязался. Книги для Тимофея, что кость для собаки, покажи кусочек, и он вцепится в тебя мертвой хваткой. Что ты будешь делать!"
   И мы пошли к Амадеусу, хотя того не было дома...
   ...Нам удалось пробраться в жилище Амадеуса через заднее окошко. Оно было незаметно с улицы и теперь в полумраке Тимофей, кряхтя, пытался разобраться в скопище книг, которые в превеликом множестве были рассыпаны на полу, столах и полках жилища. Свечи зажигать я не позволил, во-первых, чтобы не привлекать внимание, а во-вторых, опасаясь пожара.
   Тимофей все кряхтел и ворчал, похоже, он выбирал себе чтение на ощупь.
   - Что есть сказка? - говорил он, - чушь, глупость, небылица. Но сколько тайного смысла и скрытых намеков! Например, ну, например сказка про Красный Ноготок!
   - Что? - я очнулся, - Ты не рассказывал мне этой сказки!
   Тимофей почесал бороду и сердито пробурчал:
   - Можно подумать ты помнишь, что я тебе рассказывал, что не рассказывал. Глупая это сказка и нехорошая. Чушь! Гадость! Бред собачий... Но тем не менее...
   - Расскажи! - мне было скучно, к тому же я боялся, чтобы нас случайно не застукали.
   - Да что там рассказывать, - Тимофей перебрался с пола на табурет, - Жила себе женщина, так, ничего особенного, не очень красивая. И была у нее дочка. А в городе в то время завелся страшный и жестокий убийца, и не могли его поймать. И вот глупая баба отправила ребенка на рынок за, скажем, хлебом и устрицами... Да, точно, за устрицами...- он мечтательно почавкал губами. В животе у меня заурчало и я добавил:
   - И лимонным соком.
   - Молчи, идиот, - мягко перебил меня рассказчик. Стопка отобранных книг росла, и настроение Тимофея повышалось в соответствии с ее ростом. - Молчи и слушай, так вот. Перед тем как отправить дочку на рынок женщина выкрасила ей ноготь руки в алый цвет.
   - А почему в алый? - спросил я.
   - Потому, - огрызнулся Тимофей, - Ты будешь сегодня слушать или нет?
   - Буду, буду, - закивал я, - только давай побыстрей собирайся и пойдем.
   - А я и так спешу, хотя этого никогда делать не нужно, - степенно отвечал Тимофей и медленно почесался. - И кто ж такое придумал?.. Да... Мать сидела, сидела и проголодалась видимо, наконец...
   - И я проголодался! - вставил я и добавил, - Наконец...
   Тимофей пропустил крик моего желудка мимо ушей и продолжил свой рассказ:
   - И пошла тогда она сама на рынок...
   - И тоже не вернулась! - я уже не мог тут больше находиться, - Забирай книги и скорее пошли отсюда.
   Тимофей кивнул, добавил к стопке какую-то совершенно немыслимых размеров книгу и, кряхтя сильнее обычного, поволок всю эту гору бумаги к заветному окошку.
   - Купила она себе на рынке мелко нарубленное мясо, - зловеще бормотал сказочник, пока мы протискивались наружу, - принесла, ох, домой и стала готовить из него пищу, а в мясе обнаружила ...Что?
   - Сокровища! - попытался угадать я, - Как у казначея короля Георга!
   - Дурак ты был, Куко, дураком и умрешь, - произнес Тимофей назидательно, - в мясе был Красный Ноготок ее дочки!
   Я остановился:
   - Кошмар-то, какой!
   - Конечно кошмар! А ты как думал? - Тимофей уже был на улице и укладывал книги в холщовый мешок. - К чему это я тебе рассказал? К тому, что в каждой сказке, есть доля правды, но еще большая доля лжи, глупости и свинства.
   Мы молча брели по улице и каждый думал о своем.
   - Слушай Тимофей! - мне не давала покоя одна вещь. - А почему эта женщина ей только один ноготь накрасила?
   - Краски не хватило, - зевнул Тимофей.
   - Ну а чего тогда, зная, что по городу бродит убийца, она малого ребенка в одиночку отправила на рынок?
   - А она больная была, - Тимофей поковырялся в носу. - У нее паралич был наверное...
   Еще какое-то время мы шли молча. Мне виделись ужасные картины того далекого времени.
   - Тимофей!
   - Чего тебе еще?
   - А как же она с параличом сама потом на рынок пошла?
   - Вот пристал! Говорю же - чушь сказка!
   - Ну, все-таки...
   - Не знаю... - Тимофей серьезно посмотрел мне прямо в глаза, - не знаю! Хотя...- он прищурился голод не тетка. Это такая вещь что...
   - Что?
   - А то, что жрать захочешь, и без ног побежишь за едой, лишь бы деньги были в кошельке. Кстати, а не зайти ли нам поужинать к Вильяму? А то у твоего друга Амадеуса, кроме книг ничего, даже хлебной корки не оказалось...
   - А это специально, чтоб крысы не пришли и книги не испортили, -пояснил я,- Он, когда уезжает, все корки съедает сам или соседским собакам отдает.
   - Боже! - перекрестился Тимофей, - Меня окружают идиоты. Кто ж собак кормит хлебом, а крыс книгами? Надо наоборот. Корки прятать между страниц, тогда крысы съедят хлеб и не тронут буквы. А так у него половина книг объедена. Знаешь, мы сейчас поужинаем, а книги Амадеусу отдавать не будем вовсе! Только ты молчи. - И Тимофей резким движением руки прервал мой протестующий вопль.
   - У друга твоего книг и так очень уж много, и если бы мы не спасли сегодня их часть, то они наверняка были бы сожраны крысами.
   Я вздохнул и промолчал. Доводы Тимофея были как всегда убедительны. Но еще от одного вопроса я все-таки не удержался: - А скажи, Тимофей, та женщина...
   - Какая женщина?
   - Ну, из сказки. Она, наверное, дочку свою нарочно на рынок отправила, ведь так?
   Тимофей промолчал.
   - Ты знал ее?
   Тимофей продолжал молчать.
   -Как ее звали?
   Тимофей повернулся ко мне, и я увидел, что он плачет. Мне стало его ужасно жалко.
   - Не плачь, Тимофей, ну пожалуйста! - сказал я, - если хочешь и вправду оставь себе эти книги...
   - Правда? - Тимофей улыбнулся слегка сквозь слезы.
   - Правда, правда. Как ты говорил? Знаний много не бывает?
   Философ кивнул. Шут обнял бродягу за плечи и два идиота отправились ужинать к Вильяму. Одинокая луна ярко светила над их головами, наполненными беспокойными мыслями.
  

* * *

1244 год крепость Ла-Фортье

  
   Шел 1244 год и месяц был октябрь. Тревога висела в воздухе от Антиохии до Монсегура как выпущенная хорезмийская стрела. Пал Иерусалим. Пришедшие с востока принесли с собой разрушение и смерть. Их было слишком много и они шаг за шагом теснили к морю немногочисленные христианские островки, отвоевывая у крестоносцев и иже с ними крепость за крепостью, обращая в прах людей и дела их рук. Так продолжалось четыре года, с тех пор как было нарушено перемирие с египетским султаном.
   Салих Эйюб - последний султан династии Эйюбидов с окровавленным мечом вышел на дорогу Джихада. Мирное население Газы и Аскалона, других городов побережья, где все еще сохранилась власть Иерусалимского королевства, все эти годы провело в ожидании неизбежного. Страшно бил колокол под заунывные звуки мусульманских дудок. К войне против неверных призывал Коран: "Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и в последний день, не запрещает того, что запретили Аллах и Его посланник, и не подчиняется религии истины - из тех, которым ниспослано писание, пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными..." И летели с плеч головы рыцарей Храма под арабскими клинками и шла по Святому городу жуткая процессия, потерявших конечности жителей города, похожая на гигантскую умирающую гусеницу и улыбки блуждали на смуглых лицах захватчиков, озаренные светом пожарища. Пал Иерусалим.
   И те, кто сумел, уходили к морю, уходили к надежным пока еще стенам, уходили к Ла-Фортье...
  

* * *

  
  
   15 октября 1244 года.
  
  
   ...Гарнизон оказался невелик. Наш капитул Тибериус уповает на крепость стен и ожидает помощи с Кипра и из Франции, но Франция далеко, и иногда я сомневаюсь в том, есть ли она вообще. Ветераны говорят, что Тибериус своими глазами видел ту надпись на могиле Буйона в Иерусалиме: " Здесь похоронен знаменитый герцог Буйонский Годфрид, который отвоевал эту землю христианской церкви. Да воспарит его душа во Христе. Аминь". Он старый воин и может быть, мы действительно выдержим осаду, очень хочется верить в это. Дозорные на вышках до слепоты всматриваются в линию горизонта, но паруса флотилии никак не желают появляться. Зато появились неверные.
   Я был на стенах и видел, как линия горизонта со стороны Иерусалима сначала немного поменяла очертания, а потом исчезла, совсем превратившись в медленно надвигающееся неприятельское войско. И стало понятно, почему накануне так странно улыбались, уезжая домой, генуэзские купцы из Ибелина и грозили нам пальцами. Они знали, что уж им-то точно ничего не грозит. Удивительный народ. Похоже на то, что они ухитряются снабжать оружием и нас и султана и при этом остаются живыми, да еще и в прекрасном настроении. А Ромуальд вчера пожаловался на качество итальянской кольчуги, похоже, что нам продали то, что не пожелали приобретать азиаты, интересно, что они придумают на этот раз?
  
   16 октября
  
   Мы выстроили каре из собственных тел, а вокруг гордо смотрели вверх четыре зубчатые башни, украшенные красно-белыми флагами. 500 госпитальеров в красных одеждах с белыми восьмиконечными крестами и 500 рыцарей Тампля в белых плащах с крестами красными.
   На днях подошло небольшое подкрепление. Из госпиталя Святого Лазаря для прокаженных. Ну и вояки! Двуручного меча от обыкновенного отличить не могут! Господь, да упокой их души! Хорезмийцы съедят их на завтрак. Монахи очень молоды и напуганы, наверное, Тибериус оставит их в резерве. Толку, правда, от этого.
   Вчера скончался Ромуальд, раны, полученные под Иерусалимом оказались слишком серьезны. Да примет Господь его душу! Жаль, хорошее было копье. Мы несем потери, когда еще ничего не началось. Впрочем нет, это будет только продолжение, и, похоже, переходящее в финал. Их все-таки слишком много...
  
  -- октября
  
   ...Поговаривают, что Алиса Кипрская не спешит высылать нам помощь, потому что находится в позорной связи с сыном самого Салиха. Я не верю ,и многие тоже не верят. Фридрих никогда бы не допустил того, что случилось в столице и того, что неизбежно случиться с нами. Мысли о смерти больше не преследуют меня. Я осязал ее слишком близко и даже, кажется, слышал запах. Она пахла конским потом и кажется миндалем, как тот азиат, которого я убил, и в котором остался кинжал, подаренный мне Освальдом. Хороший был кинжал...Интересно, тот хорезмиец ощущал какие-то запахи за мгновение до смерти?
   Христианский флот стоит в дельте Нила и бездействует. Все чего-то выжидают, даже арабы. Противник не спешит нападать, но, похоже, судьба наша решена. Какое ужасное слово "предопределенность". Боже всевышний! Спаси и укрепи! Без помощи извне Ла-Фортье не выдержит ни осады, ни штурма. Нас все-таки слишком мало по сравнению с нашими врагами. Вчера под стенами крепости обнаружили послание от этих шутников, грозятся украсить пики во славу своего Аллаха нашими головами. Молодые монахи были в восторге.
   Воистину, когда Саладин вырвал крест из рук короля Гвидо при Гатчине, он вырвал сердце из Иерусалимского королевства. А дома наверняка не спеша готовят новый Крестовый поход. Папа Иннокентий уже дал свое согласие, но, разумеется, им нужно собрать силы. А островки христианства тают, как сложно будет все восстанавливать тем, кто придет вслед за нами.
   О войске Тибо Шампанского не слуху ни духу. Когда был взят Иерусалим, неверные согнали на площадь всех пленных и раненых и заставили маршировать среди неостывших трупов. Кровавая река тянулась за участниками этого парада. Потом они убили всех...Нет все-таки оставили немного знати, с которой хотели получить выкуп за право остаться в живых. Как-то будет здесь?
   Войско они собрали неслыханное. Говорят, что поддержать султана пришли вавилонцы и даже эфиопы. Это совсем дикие люди, абсолютно черные как демоны ада, безжалостные и жестокие. Правда, воюют без доспехов. Это немного утешает...
  
   18 октября
  
   Госпитальеры шли в бой с возгласами "Про файд!" Как мы и предполагали первыми пошли на нас эфиопы. Они гибли десятками, и запугать рыцарей не сумели. Поначалу даже показалось, что наметился наш перевес, но тут ударили хорезмийцы. Осыпая ряды госпитальеров тучами стрел, они бросили на них конников в остроугольных шлемах с пиками и небольшими круглыми щитами. В маневренности они превосходили нашу конницу, но не намного, не зря же капитул приказал снять тяжелое вооружение, а крутиться нам приходилось прилично. Может быть, надо было отсидеться за стенами, но Тибериус решил встретить врага на подступах к крепости. Бой получился очень кровавым и недолгим. С первого раза у них все же ничего не получилось. Они отступили прямо по черным телам изрубленных африканцев. Наш отряд ударил сильно и вовремя.
   Мальчишки из монастыря для прокаженных получили второе крещение и, наконец-то боем. Их ставили к нам через одного, чтобы набирались опыта. Но, по-моему, они все-таки больше молилась, чем воевали. Атаковать намного легче. Как-то будет, когда придется обороняться?
   Задали мы им жару и вернулись в крепость. Ворота за нами захлопнулись. Аминь!
  
   19 октября
  
  
   Сегодня все повторилось снова, правда, противник повел себя осторожней. Они не лезли на рожон, но стрелы летели гуще и потери наши были больше. Тем не менее, и этот день нам удалось пережить. Смертельно хочется спать...
   Ночью Тибериус подсчитал наши силы, и мы окончательно перешли к осадному образу жизни. Этой же ночью ждали атаку, но ночь прошла спокойно...
  
  
  
  -- октября
  
   Штурм начался утром после их традиционной молитвы с завываниями. Похоже, что нас предали. Боже милосердный! Караул перебит изнутри. Кто-то открыл ворота...Ад начинается внутри крепости, если бы я имел родных, то попрощался бы с ними. Но их у меня нет... Приветствую тебя Неизвестный, читающий по Воле Божьей эти строки! Да сбудется Воля Всевышнего! Прощайте живущие. Живым - да увидеть восставшую из пепла благословенную Землю Святую, а нам да услышать на небесах Ваши молитвы...
  

* * *

  
   Книга могла восстанавливать все, что было когда-либо написано на земле, стоило только подумать о нужной теме, и книга выдавала все что необходимо. Это было одно из ее свойств.
  

* * *

Владимир Гречкин. Чикаго. Наши дни.

  
   " В хоккей играют настоящие мужчины, трус не играет в хоккей" - мелодия этой незатейливой песенки крутилась в голове у Володи Гречкина с самого начала этого хмурого американского дня. Он не придавал этому ровно никакого значения, также как и перебивавшим эту песенку время от времени фразам типа "Imposible" и "Good morning my ameriken frends", он еще неважно знал великий американский язык. И ему было достаточно уже одного, что наконец-то, сегодня, шикарный клубный автобус везет его на первый в его жизни матч Национальной Хоккейной Лиги с его непосредственным участием.
   Нет, вы не подумайте, Володя не дрейфил, ни в коем случае. Он вообще был парнишка спокойный, на подмосковных вечерах воспитанный. Поезжайте как-нибудь в Подмосковье и прогуляйтесь вечерком бесцельно, так от нечего делать, где-нибудь в Черемушках или Раменском. Вы скоро убедитесь, что Подмосковье не любит праздношатающихся, а вот Володя бродил, не всегда конечно бесцельно, но... Родом-то он был из Воскресенска, и это во многом помогло ему адаптироваться тут за океаном, как в тот второй его американский вечер, когда скучно стало в гостинице и пошел прогуляться Володя по тихим американским улочкам, хотя предупреждали его в клубе - вечером на улицу не ходить, не знал Володенька, что берегут хозяева российские самородки, ан нет, вышел-таки подышать.
   На пятнадцатой минуте его первой чикагской прогулки подошли к нему, поинтересовались "how many money?", а если не "мэни", то "о клок" у тебя "вери гуд...Андестенд?" Володя еще не знал тогда великого американского языка, но смысл понял, к нему жителю Воскресенска в Черемушках неоднократно подходили с подобными вопросами, паренек он был с виду щупленький, на Стивена Сигала похожий весьма отдаленно, но ребятам подошедшим ответил вполне достойно и насчет "о клоков" и всего остального. Витрина, правда, в одном магазине разбилась, но в полиции, слава богу, тоже люди работают к "Блэк Хоукс" неравнодушные, а особенно к тем, кто их "ястребов" из подвалов турнирной таблицы вытаскивать будет в ближайшем будущем.
  
  

* * *

  
   Вообще-то Володя был парнишкой спокойным, может быть даже чересчур для своего возраста. Да и выдержка у него была, что надо.
   Как-то в Сокольниках дело было. Володе четырнадцать только стукнуло. На область играть приехали. Обычно как? Электричкой с утра до столицы доберутся и сразу на каток. Перекусили, туда-сюда, раскатка и игра вечером. Старались командой держаться, мало ли что.
   А тут так получилось, что чего-то со льдом у "хозяев" непорядок, вроде как холодильник испортился. Ну, и отпросились у тренера на часок. Тем более что у братишки день рождения намечался через неделю, хотел Володя прикупить по случаю. В общем, отбились от стаи с товарищем. Тут и прицепились к ним четверо "спартачей". А куртки у ребят хорошие были, спонсоры подсуетились, все-таки Воскресенск - это фирма! Понравились курточки москвичам... А тех мало того, что четверо было, так года на четыре постарше, чем хоккеисты. Слово за слово, зацепились.
   Роман, товарищ Володин, уже напрягся весь как струна, "врешь, не возьмешь, умрем, но не сдадимся". А Володя, молча так, куртку снимает и "спартачам" протягивает, и Роману потихоньку "снимай" говорит.
   Тот аж побелел от злости. Да и "спартачи" удивились, но куртки взяли и отвалили. Роман на Володю накинулся:
  -- Ты чего, братан, Воскресенск позоришь?
   Поглядел на него Володя и отвечает спокойно так:
  -- Мы их на льду сегодня накажем, нельзя нам сегодня драться, сегодня игра.
  -- Ну, ты даешь! - только и ответил Роман и поспешил за Гречкиным трусцой, потому, как тот уже рванул с места, мороз был градусов тридцать, и замерзнуть, а значит простудиться, Володя не мог позволить ни себе, ни товарищу.
   Ну, чистый профессионал! Понятно, что упрись ребята, и переломай им ребра московские "отморозки", о хоккее можно было забыть надолго, если не навсегда.
   Пять шайб отвез спартаковской спортшколе в тот вечер Володя, и счет 10: 0 получился, красивый такой счет...
   Смешное самое в этой истории, что когда радостные и возбужденные "юные химики" выходили со своими баулами с арены, подбежали к ним два мальчонки лет десяти, сопливые еще совсем. Бросили на снег синие спонсорские курточки и так же быстро удалились.
   Победа была полной и безоговорочной.
   ...Ну, а тут, в Чикаго, другая история получилась. Американские товарищи на святое покушались. Часы эти были Володе отцом подарены. Дорожил он ими, тем более, отец его умер после этого вскоре, и тут уже отступать Володе было некуда. Да и силы своих противников Гречкин оценил по достоинству. С виду они только грозными оказались, а на деле гниль и отсутствие всяческой физподготовки...
   По приезде в Америку Володю, как и большинство новичков в фарм. Фарм-клуб был не ахти, но рубились в играх жестоко.
   Гречкин быстро усвоил закон: тут, как впрочем, и везде, выживал сильнейший. Удивляло другое, игроков, похоже, мало заботил конечный результат игры. Нет, конечно, заботил, но большинство играло, чтоб как можно ярче проявить свои личные достоинства и обратить на себя внимание. Нет, играли неплохо, но в основном каждый за себя. Выручало то, что у соперников картина была та же самая. Текучка кадров была приличная, обмен игроков из команды в команду был вполне обычным делом.
   ...И Володя включился в работу. В команде приняли его прохладно, но к этому он был готов. Да и не интересовались тут особенно жизнью товарищей. Каждый сам по себе решал главную задачу - пробиться в первую команду, а на остальное наплевать.
   С языком было трудно - дали Володе переводчика на первое время - и понял он, что языком, как и заокеанским хоккеем нужно овладеть. Потому в перерывах между играми и тренировками вовсю засел за учебники. Английский давался со скрипом, но основы Володя усвоил и в один прекрасный день после проигранного матча огорошил всех в раздевалке фразой "когда вы научитесь уже играть в русский хоккей, американские друзья?" Как ни странно, шутка народу понравилась, и отношения немного потеплели.
   На льду было тяжело, но легче чем за книгами. К слову, у Володи действительно был талант. Нестандартно он играл. Не обладая габаритами и мощью своих одноклубников, он брал в игре тонкостью и расчетом. От его неожиданных ходов у защитников соперников голова шла кругом, а тренер удивленно цокал языком и что-то писал в свою тетрадь.
   К сожалению, и у одноклубников иногда головы кружились, ну не понимали они Володиных хитростей. Тогда он огорченно сплевывал на лед, сжимал зубы и начинал все по-новому, с тоской вспоминая Крота и Захара, своих постоянных партнеров по тройке из Воскресенска. "Эх, ребят бы сюда, - думал он в эти секунды, - порвали бы мы этих оранжевых, ох и порвали бы..."
   Но Крот сидел по-прежнему в родном Подмосковье и раз в неделю общался с Володей по "сотовому". А Захар подался куда-то в Германию, и следы его там затерялись.
   В первых десяти играх за фарм Володя наколотил одиннадцать шайб и примерно столько же отдал результативных передач. Коуч журил его за то, что он мало отрабатывал в обороне, но не слишком настойчиво. Старик Фил понимал нюхом матерого хоккейного волка, что восходит на небосводе новая звезда, и что этот русский, которого в шутку из-за сходства фамилий прозвали "Гретцки", может вырасти если не в Великого, то... А там чем черт не шутит.
   Не за горами был вызов в главную команду. Но Володя понимал, что его берегут, понимал, что нужно играть еще лучше и работать, работать... работать.
   И тут в его жизнь вошел Майкл. Первый раз он увидел Майкла Джефферсона накануне игры с "Пеорией".
   Команда уже потихоньку лениво переодевалась, когда с шумом распахнулась дверь, и в нее залетел какой-то странный предмет, напоминающий куклу размером с человека, и запрыгал по полу как резиновый. Воцарилось молчание. Вслед за этим на пороге возник похожий на кинозвезду молодой человек в костюме с иголочки, при галстуке, и, широко улыбаясь от уха до уха, прокричал: "Привет, парни! Глядите, кого я привел. Она хочет, чтобы вы ее поимели!"
   Кукла оказалась резиновой женщиной из секс-шопа, на которой красовалась отчетливая надпись "май нейм ис Пеория", которую даже Володя, несмотря на еще не прочное знание основ английского языка, легко перевел.
   Раздевалка ответила на выходку дружным хохотом, а молодой человек стал снимать свой умопомрачительный и дорогой наряд и, перебрасываясь шутками с подходившими к нему по очереди хоккеистами, стал переодеваться в амуницию. Володя обратил внимание, что правая нога его была схвачена эластичным бинтом.
   Оказалось, что Майкл Джефферсон, по сути, лидер и душа первой команды "Блек хоукс", после продолжительного перерыва, вызванного тяжелой травмой, вернулся в хоккей. И хозяева клуба для адаптации дали ему возможность поиграть в фарме, чтоб набрать оптимальную кондицию для возвращения в Лигу.
   С игроками такого калибра, да еще и в одной команде Володе играть не приходилось. Он с интересом рассматривал Майкла, но подходить не решался.
   И тут чудо! Сам великий Майкл подошел к нему!
   - Великий Гретцки? - спросил он улыбаясь.
   Не обидно, в общем-то, спросил. Да и Володя уже понял, парень этот вроде как симпатичный. На всякий случай в ответ улыбаться не стал, а степенно ответил:
   - Владимир, - и пожал протянутую руку, после чего добавил отчетливо, - Гречкин!
   - Йес! - еще шире улыбнулся Майкл и добавил. - Джефферсон, просто Джефферсон...
   Когда очередной взрыв уже совсем дружелюбного хохота отгремел, Майкл серьезно сообщил:
   - Сегодня, парень, играешь со мной в паре. Поглядим, какой это Гречкин...
   Почти как Верещагин из "Белого солнца пустыни".
   ...А потом была игра, и еще две, после чего Майкл отбыл в Лигу. Но что это были за игры! Временами Володе казалось, что он очутился дома. Майкл читал все его ходы, как будто мыслили они одинаково. И сам творил на площадке такое! Забив очередную шайбу, он первый подъезжал к Володе, лупил его по спине своей железной рукой и восклицал:
   - А говоришь, не Великий!
   Они подружились, несмотря на разницу в возрасте. Майкл многому учил Володю, не только хоккейным премудростям, но и жизни.
   Неправильный он был американец, не похож он был на янки, на дядю Гришу он похож был - двоюродного маминого брата. Вот только улыбка у Майкла была типично американская, рекламная.
   Прощаясь, Майкл сказал Володе:
   - Не грусти, парень, скоро в Лиге увидимся, погоняем еще шайбочку. Сэм старый совсем стал, пора на ферму, травку косить...
   И видя ужас в глазах Володи, прыгнул в машину, захохотал и уехал.
   Володя знал, что Сэм Морган был партнером Майкла по первой команде и игроком наивысшего класса. Да и на отдых ему было рановато. Шутил, конечно, Майкл, понимал это Гречкин, но мысль о скором дебюте в "Юнайтед Центре" пробирала до мозга костей, и знал Володя, что рано или поздно этот день наступит.
   И вот он настал...
  
  

* * *

  
   Перед поездкой в Чикаго Володя позвонил Майклу из Индианаполиса. Тот обрадовался, смеялся, шутил. Потом оказалось, что Джефферсон был в курсе того, что Володю вызвали в первую команду.
   Руководство клуба пошло на решительные меры, ибо отступать было некуда. Последние три игры "ястребы" проиграли, а на кону стояла путевка на Кубок Стенли.
   - Спасай, Володьа! - хохотал Майкл. - Без тебя пропадай...
   А потом неожиданно предложил пожить у него и не связываться ни с какими гостиницами. Володя знал, что у Джефферсона жена и двое маленьких детей. Он, разумеется, отказался, но этот неправильный американец и слушать ничего не хотел.
   - Потом, когда станешь звездой, мы вместе выберем тебе дом. Как у президента. Белый!
   - В полосочку, - посоветовал Гречкин.
   - Йес! - прогремел в трубке Майкл. - И со звездочками! Никаких гостиниц! Когда ты побьешь все рекорды Великого Уэйна, я буду хвастаться своим старым подружкам, что у меня жил самый великий парень, когда-либо державший в руках клюшку. О кей?
   - Хоккей, Майкл, там видно будет...
   Володя знал меру и не хотел лишних разговоров. В Чикаго он остановился в гостинице и к Майклу решил заехать попозже.
   Встретились они только во дворце. На первую игру Гречкин даже не переодевался. Он считался запасным, и согласно регламенту должен был следить за игрой из ложи прессы.
   Перед матчем ему устроили небольшую экскурсию. "Юнайтед Центр" поразил его своим великолепием. Володя приехал в Штаты в разгар сезона и не проходил тренинг-камп, в отличие от большинства новичков, да и контракт подписал в какой-то бешеной спешке, за что его Майкл потом немного пожурил, а потом его заперли в фарм-клубе. Потому многое здесь было для него в новинку.
   Потом его повели в раздевалку, познакомить с командой. Настоящего знакомства не получилось, народ настраивался на игру. Майкл где-то задерживался, точнее не задерживался, а просто имел обыкновение пребывать в последнюю минуту.
   Зато Володя увидел Сэма. Тот холодно кивнул ему, но не более, смотрел молча куда-то в пространство. Он произвел впечатление на Володю своими габаритами и мощью, типичный нападающий центрфорвард таранного типа. Он почему-то показался Володе старше своих лет и каким-то усталым.
   Кое-кого Володя знал по фарм-клубу, но, повторяюсь, обстановка в раздевалке была рабочая и деловая. Профи есть профи, хоккей есть хоккей, лайф итс лайф, наконец...
   Володя отправился в ложу прессы, где компанию ему составили два молодых американца на пару лет старше его с рекламными улыбками и холодной завистью в глазах. Они знали, что их русский конкурент имеет больше шансов выйти в основе, если тренер решиться на перемены в составе.
   "Хрен с вами", - подумал Володя и стал глядеть на площадку.
  
  

* * *

Брат Эрвин. Наши дни

   После смерти Гордона стало сложней. Смерть его оказалась необратимой. Способности к перерождению можно лишиться двумя способами. Первый и самый простой - это суицид. Души самоубийц после смерти не возвращаются в Субстанцию, они находятся как бы в подвешенном состоянии и могут оставаться так неопределенно долгое время, при этом энергия постепенно покидает их, и душа растворяется в подпространстве, распадаясь на элементарные частицы. Второй способ сложнее. Чтобы его осуществить ваш противник должен обладать рядом качеств, которые не имеет человек непосвященный. Прежде всего, он должен видеть как минимум в четырех измерениях. Астральное тело соединено с физическим посредством, так называемой серебряной нити, разглядеть которую в третьем измерении невозможно. В четвертом ее можно не только разглядеть, но и порвать сознательно. Есть специальное оружие создаваемое энергией мысли, условно назовем его Меч. Кстати, и черные стрелы, используемые нашими противниками из той же серии. Кроме Меча, которым перерезается нить, необходимо сумасшедшая концентрация мысли, при помощи которой посвященный должен заставить жертву прекратить сопротивление, сомнамбулировав ее разум. Гордон встретился именно с таким противником.
   Это случилось при Ла-Фортье. После разгрома крестоносцев, защищавших крепость, выжили и не попали в плен только мы с Гордоном. Оказались мы там не случайно, ибо при Ла-Фортье решалась судьба христианства на Ближнем Востоке. Если бы нам тогда удалось удержать крепость, то мы могли бы ускорить тем самым прогресс человеческой цивилизации. Кое-кому это не нравилось, и нам не дали осуществить задуманное. Нам удалось оторваться от преследователей и уйти в пустыню, где мы и скитались в течение долгих дней. Потом они все-таки нашли нас. По виду это были обыкновенные люди, но руководили ими силы достойные нас. Черный разум умел создавать на Земле свои коалиции.
   Основой жизни на любой планете является Меркаба. Меркаба составляет основу звезды-тетраэдрона, окружающей каждый объект, включая человеческое тело. Не секрет, что человек обладает помимо физического тела, тело астральное, ментальное, эмоциональное и так далее, общим количеством семь. Меркаба же создана из вращающихся в противоположные стороны энергетических субстанций. Создается она соединением разума, сердца и физического тела. Ее образ стоит в основе сотворения всех вещей. Человек, умеющий ее активировать, может передвигаться по Вселенной со скоростью мысли и даже проникать из измерения в измерение. Увы, большинство землян этого не умеют.
   Меркабу можно создать двумя способами: внешним и внутренним. Когда силы Белого Разума создавали разумную жизнь на планете Земля, то они выбрали второй способ, в основе которого лежит Духовность. Для борьбы с проявлениями Белого Разума Черный конкурент сумел создать внешнюю Меркабу, в которой эмоциональное и ментальное тело оказались нетронутыми. В результате чего образовался Черный Клан, в основе сознания существ, к нему принадлежащих лежат сугубо материальные ценности и целесообразность, приближающаяся к абсолюту. Духовность у них отсутствует изначально.
   Все представители человеческой расы на протяжении своей эволюции, так или иначе, подвергались обоим воздействиям в большей или меньшей степени. Верхушка Черного Клана использовала любую возможность, чтобы получить возможность влиять на процессы, происходящие на Земле. Стычки между нами происходили постоянно, но то, что произошло в последние годы, перекрывало по масштабности все, что накопилось за предыдущие века. Похоже, что Черные почувствовали, что у них появился шанс.
   Когда кавалькада всадников приблизилась, мы были настолько ослаблены, что оказать им достойное сопротивление не могли. Бой можно было попытаться принять лишь перенесясь в четвертое измерение, но для этого нужна была Книга, а ее у нас не было. Либо нужно было совершить Переход при помощи энергии мысли, но тогда лишь один из нас мог перенестись на высший уровень. Мы бросили жребий. Сражаться выпало Гордону. Мы сконцентрировались, и он совершил Переход. Всадники отправились следом и исчезли из реального мира. Эти действия отняли у меня остаток сил, и я потерял всякую возможность хотя бы следить за ходом поединка. Больше Гордона я никогда не видел, но учитывая его состояние, легко было просчитать, чем поединок мог окончиться.
   Придя в себя, я обнаружил, что меня окружают какие-то люди одеждами своими напоминающие одно из бедуинских племен. Они взяли меня в плен. В плену я провел оставшиеся мне в этой жизни дни и, так и не оправившись от полученных при Ла-Фортье ран, благополучно скончался. В последующих жизнях я пытался разыскать хотя бы следы Гордона, но безуспешно. Представителям Черного Клана, очевидно, удалось перерубить его серебряную нить.
   Я искал Гордона в Книге Имен, одной из Семикнижья, но там имя его было стерто. Это означало только одно - брат Гордон не числился больше среди живых и даже среди тех, кто, не будучи живым, имел возможность вернуться в тело физическое.
   После этого я остался единственным гроссмейстером Ордена Святого Патрика.
   На протяжении последующих восьми веков лишь однажды мне пришлось вступить в прямой контакт с представителями Черных. Это случилось во время Столетней войны, истощавшей ресурсы обеих сражающихся сторон. В последствие Черный Клан не делал ни одной попытки выйти на прямой контакт с Орденом. Их присутствие мы ощущали постоянно, но, похоже, они сменили тактику. Преобладание материального в борьбе с духовным в последние годы становилось все более и более опасным. Наступление велось планомерно и чувствовалось практически во всем. Критическая масса на планете росла, и взрыв становился неизбежным. Армагеддон приближался.
   Далее из досье я почерпнул, что все уже действительно началось. Помимо Гедеона из наших братьев в последние годы покинули реальный мир брат Александр, курировавший вопросы образования, брат Берг, курировавший вопросы промышленности, брат Вильям, курировавший вопросы политики и брат Хуго, занимавшийся экологией. Со всей очевидностью вставал вопрос о том, что кто-то из оставшихся перешел на сторону Черного Клана. Обстоятельства гибели братьев говорили сами за себя. Подобного исхода членов Ордена не было никогда за все время нашего существования. Черные при всем их могуществе без помощи изнутри Ордена не смогли бы уничтожить такое количество его представителей.
   Я продолжил изучение досье. Далее шла подробная информация обо всех членах Ордена, как погибших, так и продолжающих жить. Эту часть досье я решил пока не трогать, потому что увидел небольшой серый конверт, помеченный стилизованной под готику латинской буквой "Е". Она не могла означать ничего иного, кроме моего имени. Вскрыв конверт, я обнаружил в нем квадратик плотной бумаги с отпечатанными на нем тремя шестерками. То, что это шестерки, а не девятки, я понял сразу, так как ожидал увидеть именно их. Мне осталось только взять с кровати книгу и открыть ее на 666-й странице.
   Информация заключалась в нескольких абзацах. В них ни много, ни мало содержалось описание условий проведения финальной схватки сил Белого Разума со своим Черным оппонентом. Кем, где и когда они были разработаны и приняты, оставалось для меня загадкой, но в том, что все произойдет именно так, сомнений не было. Тем более, что осуществлять контроль за ходом Армагеддона и отчасти его подготовку предстояло мне.
   Вкратце сформулировать все это можно было так. До начала последней битвы, должны были произойти двенадцать поединков, по одному в каждой из областей, где кураторами были члены нашего Ордена. Для этого Высшими Силами были выбраны двенадцать событий и определены конкретные личности, а также их возможные действия в условиях, которые будут созданы посредством эгрегоров Тонкого Мира - бестелесных с точки зрения землян, но энергетически мощных образований, осуществляющих контроль за соблюдением основных законов человеческой жизнедеятельности. Человечество, таким образом, должно было сдать двенадцать экзаменов за право на собственное существование.
   В каждом отдельно взятом индивидууме уживается Белое и Черное начало. То же можно сказать и о человечестве в целом. Наступал момент истины, и от того в какую сторону качнуться весы, зависело, куда, в конце концов, придет эволюция разумной жизни на планете. Армагеддон должен был подвести общий итог этой "сессии" при равном исходе. В случае перевеса одной из сторон он откладывался, но при любом раскладе возможность его нужно было учитывать. Переварив эту информацию, я некоторое время сидел неподвижно. Последняя битва являлась событием из области военного искусства. Схватка должна проводиться в окрестностях Иерусалима без применения огнестрельного, атомного, бактериологического и прочих видов оружия за исключением холодного, дабы исключить возможность случайного исхода. При победе одной из сторон в предварительном раунде, соперничающие стороны обязаны вывести войска к месту встречи, и проигравшие обязаны сложить свои знамена, что будет знаком к передаче полномочий победившей стороне. При ничейном исходе, битва будет продолжаться до гибели последнего представителя одной из сторон.
   Черные уже имели преимущество во времени, убив Гедеона и остальных. Теперь только я мог выполнить эту работу за него. Более того, надо сказать, что именно Гедеон считался моим преемником на посту Координатора и ему придется вступить в эту должность при ближайшем Воплощении, и после моего неминуемого ухода в Субстанцию. Сомневался я только в том, будет ли существовать к тому времени этот реальный мир?
   Я принялся за досье на членов Ордена с тяжелым сердцем, ибо знал, что кто-то из братьев оказался предателем, потому изучая бумаги, я рассматривал их под этим углом зрения. Начал я с погибших, ибо сразу исключил предателя из их числа.
   Брат Хуго, в нынешней жизни, носил имя Роберта Орри и возглавлял научно-техническую группу, разработавшую уникальную технологию восстановления озонового слоя Земли. Разрушение озонового слоя в последние годы приняло угрожающие масштабы, негативные последствия этого процесса легко просчитывались с учетом всевозрастающей солнечной активности. В случае внедрения в жизнь технологии восстановления, планета оказалась бы защищенной от этой угрозы, а сам факт внедрения являл бы собой бесспорное превосходство Белого разума в экологической области и зарабатывал для нас первое очко в предварительном раунде. Но случилось то, что случилось. Проект был отклонен государственной комиссией и сгинул в бюрократических подвалах. Члены группы Орри подверглись мощному психофизическому воздействию источник которого угадывался. Выглядело это в виде неудач в их личной жизни, нелепых травм, несчастных случаев. Из группы планомерно выбивались ее мозговые центры. Работа тормозилась, условия постоянно менялись, а перестраиваться и двигаться в нужном направлении не удавалось. Хуго сражался до конца как когда-то под стенами Константинополя, и на каком-то этапе ему даже удалось практически выправить ситуацию, но... Как это ни банально, в один из дней его обнаружили выбросившимся из окна небоскреба... Полицейский протокол констатировал: самоубийство, в чем я, правда, очень и очень сомневался. После гибели руководителя проект заглох окончательно, и группу расформировали.
   Брат Александр, курировавший вопросы образования, был учителем, обыкновенным учителем в среднестатистической школе на востоке Германии. Звали его Франц Флигер. Убили его молодые неонацисты. На теле Франца Флигера было обнаружено более семидесяти ножевых ран. Событие это потрясло немецкую общественность, и в ряде стран западной Европы прошли забастовки учителей.
   Александр всегда был учителем, во все времена, за исключением той единственной жизни, когда сам был учеником Огеста. Он не занимал высоких постов, но воспитанники его несли в себе ту божественную искру, которую обязан зажечь учитель в сердце своего ученика. Сколько их было? Тысячи? Миллионы? Я не знал. Но знал, что Александр обладал особенным даром - зажигать в душах человеческих свет Разума, а в умы вкладывать сердце. Брат Александр, по условиям Соглашения, должен был основать при одной из германских тюрем школу перевоспитания малолетних преступников, в которой полицейские методы воспитания заменяли идеалы высокой духовности, и мальчишкам создавались условия, ничем практически не отличавшиеся от тех, которые они бы имели, находясь в обычном учебном заведении. Поначалу все шло хорошо, а потом... Потом в школу по неизвестным каналам стали проникать наркотики...
   Хидетоши Акаси, являвшийся на самом деле братом Бергом, был руководителем крупнейшей корпорации по производству компьютерной техники и стоял на пороге создания и запуска в производство принципиально новых компьютерных сетей, которые в случае внедрения, помогли бы человечеству решить проблему накопления и обработки информации, с которой уже не справлялись ныне существующие системы. На беду Акаси был не только руководителем, но и крупнейшим специалистом в указанной области. Его нашли мертвым в собственном рабочем кабинете. Врачи установили диагноз - острая сердечная недостаточность. Акаси на тот момент было 48 лет.
   В некрологе, подписанном рядом выдающихся специалистов и коллег, было отмечено, что со смертью господина Акаси, прогресс в освоении новых компьютерных технологий был приостановлен как минимум на десяток лет, гигантский срок для этой области знаний. Странным образом со смертью Берга совпали ряд вспышек неизвестного происхождения вируса, поразившего память главного компьютера корпорации, а также взрыв на территории института, где располагался базовый архив...
   Брат Вильям носил имя Мохаммед Абдуллах Эль-Сабер Хуваиди и являлся полномочным представителем теневого правительства Земли. Один из членов Ордена постоянно входил в состав этой нигде не зарегистрированной организации, которая насчитывала девятнадцать влиятельнейших лиц на планете. Люди эти не мелькали в экранах телевизоров и на страницах газет, они не участвовали в благотворительных шоу, но держали в своих руках реальные рычаги управления планетой. Этой организации подчинялись все крупнейшие финансовые и политические образования Земли.
   Вильям должен был решить афганский вопрос. Единственная страна мира никогда не позволявшая поработить себя многочисленным завоевателям, отсталая и феодальная, но не потерявшая своего пускай не для всех привлекательного лица, казалось, вот-вот рухнет и превратиться в подобие иных европеизированных соседей типа Пакистана. Рухнувший режим Талибана создал возможность для проведения в Афганистане уникального эксперимента по созданию новой государственности в кратчайшие сроки. Вильям проделал гигантскую работу, в результате которой пришли к компромиссу практически все заинтересованные стороны, включая и новое афганское правительство. Но... в решающий момент брат Вильям оказался застрелен собственным телохранителем, проработавшим в его охране около пятнадцати лет. Впоследствии, у охранника было установлено очень редкое психическое заболевание, практически не имевшее аналогов в истории медицины. Со смертью Вильяма вся комбинация рухнула как карточный домик. В Афганистане произошел очередной переворот и к власти снова пришел Талибан...
   "0:4..." - сказал я себе, прочитав эти строки, - "0:4..." После чего перешел к живым...
   Для того чтобы начать действовать мне нужно было связаться с кем-то из членов Ордена. Причем непременно с союзником. Ошибка в выборе кандидата могла привести к непоправимым последствиям, в том случае, если бы я не сумел вычислить предателя и сделал бы на него ставку.
   Когда совершается преступление всегда важно правильно определить его мотив. В данном случае у предателя тоже был свой мотив и достаточно серьезный. Черный Клан, делая ставку на этого кандидата, должен был сделать ему такое предложение, от которого тот не смог отказаться. Как ни крути, все упиралось в вопросы власти и в свете приближающегося конца света, кто-то из наших братьев должен был взять на себя функции Антихриста.
   Марго... Единственная женщина из всех нас. Пожалуй, начать надо с нее. В предательство Магдалины я не верил, тем более что Антихрист должен быть мужчиной, хотя... Мысль интересная, но, тем не менее, выбора на данный момент у меня не было. Марго должна помочь мне во всем разобраться. Разные лица проносились перед моим мысленным взором. Такие разные и все же... Это были они. Каждый раз, рождаясь в новом облике, члены Ордена не утрачивали целостности личности. Это было непременное условие.
   Марго... Мария... Какая ты сейчас? И все-таки я помнил ее той самой первой, когда она еще не была Сестрой, а была повзрослевшим немного наивным ребенком с копной черных кудрявых волос и... безгранично влюбленной в Огеста...
   Я задавил в душе ростки давно забытых чувств и выудил из досье необходимые бумаги. Она должна была находиться в Париже. "Конечно", - усмехнулся я про себя, - " Где же еще?" На данный момент ей было 37, она считалась крупным социологом и курировала область человеческих взаимоотношений.

* * *

33 г. н. э. Иерусалим Резиденция римского наместника

  
   Солнечные лучи с настойчивостью, присущей слухам и неприятностям, проникали под своды дворца великого прокуратора Иудеи, и не было спасения ни от первых, ни от вторых. Понтий Пилат нервно расхаживал по мраморному залу, такому огромному и пустому, что казалось заполни его легион римской пехоты, от не станет от этого менее мрачным и пустым. Прокуратор сжимал кулаки от переполнявших и душивших его мыслей, всемогущего Всадника разрывало на части собственное бессилие в складывающейся ситуации. "Безумцы! Безумцы!... Всемилостивый Боже, за что дал ты людям способность мыслить и совершать поступки. Лучше бы Ты наградил этим тварей бессловесных..."
   Беседа с первосвященником Каиафой была причиной прокураторского гнева. Он повертел в руках старинную глиняную амфору из Древнего Афона, но сумел подавить в себе почти непреодолимое желание превратить изящное произведение искусства в груду осколков, в нем, наконец, проснулся воин, вытеснивший из души прокуратора случайно вошедшую туда слабую истеричную женщину. "Каиафа... - прошептал Пилат, осторожно ставя на место амфору. - Значит, вы все уже решили. За меня... Значит, наместник римского императора во вверенных ему владениях уже не может принять сколь-нибудь серьезное решение. Очень, очень хорошо... Пускай будет по вашему". Он на секунду сжал руками виски и неожиданно улыбнулся. Эта улыбка была знакома не многим, но их уже не было в числе живых. Так Понтий Пилат улыбался на поле брани, еще, когда он не был прокуратором столь ненавистной ему Иудеи. "Будь, по-вашему...", - еще раз произнес он и, открыв глаза, словно в первый раз обвел уже ясным взором колонны, мозаику и холодный мрамор своих прокураторских покоев.
   - Вы хотите казни? Будет вам казнь. Крови его захотели? И кровь вам будет.
   Когда прокуратор вызвал слугу и отдал ему короткое распоряжение, от странной улыбки на его лице не осталось и следа.
   Ждать пришлось не долго. Человек с неприметным лицом появился тихо и незаметно. Прокуратор подошел к нему почти вплотную, и что-то негромко стал говорить ему. По лицу собеседника невозможно было догадаться о том, какое впечатление произвели на него слова прокуратора, он уже давно отвык чему-либо удивляться в этой жизни. Его имя история не сохранила, да это и неважно. Важно то, что, молча, откланявшись, он все той же неторопливой походкой отправился прочь из дворца туда, где в окрестностях Иерусалима была у него своя небольшая мастерская.
   Случайно зашедший сюда человек мог бы решить, что находится он в лаборатории алхимика, но это не соответствовало действительности. А если и соответствовало, то не в полной мере. Не откладывая дела в долгий ящик, человек этот приступил к работе, и через некоторое время распоряжение прокуратора было выполнено. На столе в ожидании своего часа лежали искусно изготовленные копье с убирающимся наконечником, похожая на кровь алая жидкость в прозрачном сосуде и коралловая губка, пропитанная неизвестного состава раствором.
   ...Понтий Пилат был чрезвычайно потрясен беседой с тем, кого невежественные называли царем Иудейским. Даже нельзя сказать, что потрясен...Потрясти этого человека было очень трудно, но то, что делал и говорил бродячий философ, поразило прокуратора. У него осталось впечатление незаконченности, недосказанности. Ему казалось, что что-то важное было упущено, какая-то истина только мелькнула перед ним и исчезла, затерявшись под сводами дворца, который уже давно раздражал прокуратора своими ненужными размерами и роскошью. "До чего же все просто, - думал Понтий Пилат, - действительно, все то, что меня окружает, сплошная декорация, и не это мне нужно, а совсем другое. Но что другое? Как же он сказал?... Нет, не вспомнить... Не вспомнить". Боль в голове его действительно уменьшилась, но что-то потихоньку, словно гигантская пиявка, сосало внутри, где-то между сердцем и желудком. Словно семена набухали внутри его, Понтиева, существа и вот-вот должны были раскрыться. Но чего-то не хватало, что-то не было сказано в той беседе. И прокуратор знал, что беседа эта станет последней, если он допустит то, что требовал от него римский первосвященник.
   И тогда он принял решение. И боль внутри немного утихла, а потом прошла. И сердце стало биться ровно, как давно уже не билось. "Ничего-ничего, - думал Понтий, держа перед глазами надменное лицо первосвященника, - Рим далеко. А здесь, в конце концов, хозяин я. И хотя бы вопросы жизни и смерти на этой проклятой земле я буду решать сам".
  

* * *

Наши дни. Иерусалим. Резиденция римского наместника.

  
   Казалось, все было на месте. И пальмы, и кипарисы в саду, и отчетливо проступающие на заднем плане мосты, крепости, террасы. Но все-таки что-то было не так.
   Иосиф ежился в своей легкой фланелевой рубахе, несмотря на тридцати пяти градусную жару, его бил озноб. Все шло по плану, но тем не менее...
   Сибастийская когорта держала оцепление на площади, там все уже было готово к казни. Иосиф находился на балконе прокураторского дворца и отчетливо мог наблюдать все происходящее. Люди под ним пришли в движение, словно повинуясь невидимой команде, раздались возгласы и крики, когда под лучами палящего солнца повозки с преступниками медленно поползли в направлении Лысой горы. Гул толпы усилился, и Иосиф увидел, как всадники в белых тюрбанах спешиваются у подножия холма и выстраиваются вдоль него. В толпе также произошло движение, и теперь большая часть ее двигалась вслед за солдатами, желая подобраться как можно ближе к месту основных событий. Иосиф медленно закрыл глаза.
   "И все-таки что-то не так... Более того, все не так изначально. В самом начале мы сделали ошибку. Я чувствую, что в самом начале... Иначе все уже давно бы закончилось..." Он поднял глаза к небу и ужаснулся - на солнце наползала громадная черная туча. "Откуда? Ее не должно быть так рано"
   Человек во фланелевой рубахе вскочил и бешено замахал руками:
   - Стоп! Стоп!!...
   Оператор выключил камеру, и словно по мановению волшебной палочки люди у подножия горы, солдаты, преступники на повозках и прочие участники массовки перестали быть частью создаваемой режиссером иллюзии.
   Уже третий месяц Иосиф Бернштейн безуспешно пытался снять на святой земле сцены бессмертного романа Булгакова в рамках широкомасштабного и крупнобюджетного совместного российско-американо-израильского проекта "Мастер и Маргарита". Огромное количество людей и средств, великолепные актеры, исторические места, дорогие декорации и лазоревое иерусалимское небо были недостаточными условиями, необходимыми для реализации проекта.
   Всякий раз по той или иной причине съемки срывались, словно высшие силы выказывали свое недовольство происходящим. Иосиф же, будучи профессионалом самого высокого уровня, считал, что это происходит из-за того, что он и съемочная группа изначально упустили какой-то важный момент. Когда он решился взяться за эту работу, ему пришлось изучить богатый опыт предшественников, пытавшихся экранизировать роман великого русского писателя, но безуспешно. До начала работы Бернштейн был на девяносто девять процентов уверен, что все у него получиться, но теперь, с каждым днем, потраченным впустую, эта уверенность таяла. По ночам его преследовали жуткие сны, к нему приходили Понтий Пилат, Каиафа, даже Иуда приходил. Они язвительно смотрели на бедного режиссера, хмыкали, делали загадочные жесты и грозили ему пальцем. Иосиф был на грани паранойи, его уже посещала вполне крамольная мысль о том, что возможно не прав был великий писатель, и отвергала святая земля намерения людские восстановить на ней давно канувшие в лету события в форме, не соответствующей истине. Иосиф хотел переделать сценарий, но возмутились иные структуры.
   " Вы, конечно, режиссер с мировым именем... У Вас слава, талант и так далее... А мы всего лишь несчастные корпорации с дырявыми денежными мешками...Но, видите ли, уважаемый Вы наш, есть Заказчик, а ему, проклятому, ну прям до смерти необходимо, чтобы фильм от и до соответствовал написанному в книге. А потому, жалобы прочь, недовольства прочь, творите, работайте, тем более что под контрактом стоит ваша подпись".
   От всего этого у бедного еврея голова шла кругом, и он проклинал тот день и час, когда взялся за эту работу. Вот и сегодня, неведомо откуда взявшаяся туча в очередной раз сорвала съемки сцены казни на Лысой горе, хотя метеорологи никакой тучи на сегодняшний день не предсказывали. А до этого были и фокусы с нестандартной пленкой, пришедшей в негодность вопреки всем законам здравого смысла, беспричинными истериками известной актрисы, исполнявшей роль Марии Магдалины, не вовремя появлявшимися в самый неподходящий момент летательными объектами типа "вертолет вооруженных сил Израиля" на фоне Иерусалимского храма и прочее, и прочее и прочее... Бернштейн чувствовал, что съемки под угрозой окончательного срыва. Под угрозой были имя, репутация, но ничего, ровным счетом ничего режиссер поделать не мог, он превращался в робота, машину, черт знает, во что он превращался, но сценарий никак не хотел превращаться в окружающую реальность.
   Его помощники уже во всю кричали отбой, и усталая массовка облегченно и радостно спешила покинуть подступы к Лысой горе, торопясь к холодному пиву и долгожданному отдыху.
   ...Еще один рабочий день был потрачен впустую.
  
  

* * *

Брат Эрвин. Токио. Наши дни.

   Америку я покинул на самолете компании "Американ Эйрлайнс". Для этого я сначала перебрался в Сан-Франциско, и вскоре с удовольствием вдыхал свежий воздух тихоокеанского побережья. Перелет в Азию тоже прошел нормально, учитывая, что конечной точкой моего маршрута был Париж, я надеялся, что преследователей своих сбить с толку мне все-таки удалось. Мало кто летает в Париж из Чикаго через Токио. Далее я хотел перебраться в Гонконг, где потерялся бы окончательно для вех. Идеальный город для подобных мероприятий, во все времена.
   Да и мало ли чего может потеряться в Гонконге? Или в другом каком месте. Или возникнуть из ничего, просто так. Врут законы физики, химии, и прочие, врут, в этом лично неоднократно убеждался, и знаю, о чем говорю, потому что помимо них существуют некие пространственные области, где они попросту не действуют. Вот не действуют и все. А бывает иначе, бывает обстоятельства так складываются, что законы эти перестают выполняться. Вот, например, в начале XIV века некий таинственный "доктор" Луллий по заказу английского короля Эдуарда I изготовил двадцать пять тонн золота! Отчеканенные из него монеты дошли до наших дней, и самые придирчивые анализы показали: золото Луллия настоящее. Из чего он его делал, неизвестно, наверное, из более простых металлов, не из ртути же. Мне на тот момент это было абсолютно не интересно, а вот широким массам общественности было объявлено, что муж сей - известный теолог, правда, впавший немного в мистику, юные годы провёл при арагонском королевском дворе и был даже воспитателем наследника Иакова II. Эти подробности публика любила и любит во все времена. Далее, изучал Луллий богословие весьма прилежно и еще восточные языки. Доизучался до докторского звания. И главное, главное в этой истории то, что Луллий согласился изготовить золото для Эдуарда I с условием, что тот организует на это золото новый крестовый поход против мусульман. Даже церковники на все закрыли глаза. А далее все как в жизни. Жадный король обманул учёного: золото забрал, а в поход не пошёл.
   И к чему это я? А к тому, что все выше перечисленное - преднамеренно сочинённая и пущенная в обиход легенда. Луллий никогда не занимался алхимией. Все приписываемые ему алхимические трактаты написаны совершенно другими людьми. Нам нужны были не алхимические познания Луллия, которых у него не было, а его высокий научный авторитет среди схоластов и теологов, уж в чем в чем, а в схоластике у него успехи были весьма и весьма серьезные. Тем самым, ни много ни мало, Орден добился своей цели: легализации двадцати пяти тонн чистейшего золота. Вопреки законам физики и химии. Ну, а общественность поверила в то, что найден надёжный способ превращения простых металлов в благородный. И такими вещами приходилось заниматься.
   В ожидании рейса я пообедал и немного побродил по городу. Красиво. Как это у поэта? Лилии в цвету, парк Исэ Шима... Не помню я стихов, не мой профиль. Пешие прогулки неплохо стимулируют умственную деятельность, так говорят специалисты, но сегодня в голове моей переплелось слишком много тревожных мыслей и странных образов, никак не удавалось сосредоточиться, несвойственные мне сомнения теснились в ней.
   А местное население играло в карты, прямо в парке. Не в Исэ Шима, но тем не менее... Вот вам тоже забавная ассоциация. Игральные карты попали в Японию с первыми европейскими миссионерами. Открывшие Страну Восходящего Солнца португальцы познакомили аборигенов с хлебом, табаком, огнестрельным оружием и христианством. После чего превращение Японии в высокоразвитую страну, стало лишь вопросом времени.
   Карты местным жителям очень понравились, однако вскоре власти, обеспокоенные быстрым распространением азартных игр их запретили. Но не тут-то было! Для того, чтобы обойти запрет, японцы, не долго думая, изменили изображение на картах по своему вкусу. Они стали изображать на них цветы. Тем самым явив миру "ханафуда", японские "цветочные" карты.
   Карт в колоде было сорок восемь, как в португальских. Но в отличие от них, в японских картах двенадцать мастей, по четыре карты каждой масти.
   Японцы не поленились разработать целую систему символов, где двенадцать месяцев соответствовали каждой из мастей. Естественно, что каждому месяцу соответствовало определенное растение. Например, марту соответствует сакура, цветущая именно в марте.
   Я шел по мощеной извилистой дорожке и рассматривал забавные композиции из камней, дыша полной грудью и чувствуя, как голова моя освобождается от ненужной тревоги и сомнений.
   На выходе из парка взгляд мой упал на согнутую фигурку уличного торговца, я подошел и стал рассматривать его нехитрый товар.
   Я не заметил, как в руках у меня оказалась дарума, странноватая японская кукла. Продавец подобострастно поглядывал на меня и улыбаясь протягивал кисточку и баночку с краской. " Ну же, смелей", - словно говорили его раскосые глаза.
   Вечная тайна Азии таилась в них. Удивительный народ! Я всегда называл Японию азиатской Британией. Отчасти из-за расположения островов, отчасти из-за отношения японцев к континентальным азиатам.
   Чопорность на восточный манер, лукавство в квадрате... великие тайны хранит эта деревянная кукла. В ней словно собрана вся скорбь ушедших поколений, самурайская гордость, радость рождения и последний луч заходящего солнца.
   - Вы можете загадать желание и закрасить глаз этой куклы. Оно обязательно сбудется, - напомнил мне, кланяясь, продавец.
   "Знаю, знаю, уважаемый продавец-сан", - подумалось мне, и я понял, что сейчас загадаю. Кисточка уже была у меня в руке...
  

  

* * *

  

Роберт Клеменс. Бенги. Эритрея. Больница красного креста. Наши дни.

  
   Благородная жидкость аппетитно забулькала на дне пробирки. Джонсон прищурил свой хитрый глаз и, слегка чокнувшись, опрокинул содержимое этой незатейливой посудины внутрь закаленного африканского ветрами организма. После чего произнес худосочное и маловыразительное ругательство на местном наречии, затем недовольно повертел своей квадратной головой и, занюхав выпитое рукавом мало стерильного халата, произнес:
   - Не умеют черномазые ругаться.
   Я проделал ту же процедуру и вопросительно посмотрел на собеседника в ожидании продолжения. Тот пояснил:
   - Язык у них не живой, потому и дохнут как мухи. То ли дело эти русские.
   - Русские?
   Джонсон закашлялся, и его и без того красное лицо налилось кровью.
   - Проклятая страна... И вообще, Роберт, я удивляюсь, какого черта тебя занесло именно сюда.
   Мне оставалось только пожать плечами. Я и сам не осознавал того, что произошло со мной в последний месяц моей двадцатитрехлетней жизни. Калейдоскоп картинок, начавший крутиться еще в Нью-Йорке, все никак не мог остановиться. Трудно сказать, что это было... Окончив университет и в очередной раз разругавшись с Джулией, я принял идиотское во всех отношениях решение уехать из вполне благополучной Америки, вопрос стоял только "куда?" И тут появился Макс. Максу вообще было присуще появляться с самыми безумными идеями, которые впоследствии накладывали отпечаток на мою дальнейшую жизнь, кстати, с Джули он меня и познакомил, и, тем не менее, это меня не отпугнуло.
   Мой товарищ как раз носился с идеей служения человечеству. И в баре "Железного Чака" после пары-тройки порций виски, разумеется, без всякой содовой, колотя себя руками в грудь и, понося сытую зажравшуюся Америку, долго и нудно склонял меня к тому, чтобы бросить все как есть, и уехать куда-нибудь в Монголию, или Гренландию, без разницы. И там, в борьбе со стихиями и продажными правительствами сеять семена доброго и вечного. Я чувствовал, что это добром не кончиться, но, тем не менее, согласился.
   В третьем часу ночи мы где-то разыскали географический атлас и долго швыряли в него дротики от дартса в раскинувшуюся перед нами политическую карту мира. Раза с двадцатого мы попали, уже не помню кто, помню только, что Макс торжественно произнес "Эритрея", после чего девочки уложили нас спать.
   В девяносто девяти случаях из ста подобные пьяные выходки остаются не реализованными, об этом говорит статистика и научно познавательный канал нью-йоркского телевидения. Но, как ни странно, запой оказался многодневным, похоже, Макс оказался подверженным навязчивой идее. Большой беды не было бы даже тогда, если бы мы успели пропить все наши деньги. Но по какой-то необъяснимой случайности у нас хватило их на два билета до Аддис-Абебы. Тут еще и крестоносец этот привязался, и мы увидели в этом руку судьбы. И, все еще не приходя в сознание, стали членами Общества Красного Креста, а еще через некоторое время оказались в этом Богом забытом местечке под названием Бенги в окрестностях Асмара в двухстах двадцати километрах от Красного моря.
   Диплом медика в Нью-Йорке и в Эфиопии - это две большие разницы. В плане чисто человеческого самоутверждения здесь он должен был вознести меня невообразимую высоту. То, с каким почтением и безграничным доверием относились ко мне мои несчастные пациенты, давало право мне, Роберту Клеменсу, чувствовать себя, если не Богом, то где-то около. Но я почему-то вместо всего этого ощущал полный идиотизм создавшейся ситуации, особенно в те моменты, когда мне удавалось быть трезвым.
   Наша больница торжественно называлась госпиталем святого Лаврентия. Джонсон называл ее просто - "белое гетто", и это было так, и это было правильно, потому что в радиусе ближайших трехсот километров встретить белого человека было так же проблематично, как и хорошую выпивку. В черных пациентах недостатка не было, я до сих пор удивляюсь, как мы умудряемся их лечить. И дело не столько в нашем постоянно подпитом состоянии, сколько в наличии необходимых медикаментов и оборудования. Да и народ они, конечно, интересный, мало того, что мнительные до безобразия, так госпиталь наш они почитают чем-то вроде увеселительного заведения, а-ля Мулен Руж, куда можно запросто заявиться всем своим многодетным семейством в качестве развлечения и отчасти средства наживы. Ибо неоднократно было замечено, как после подобных визитов из кабинетов пропадали шприцы, зажимы, посуда и, что самое обидное, туалетная бумага. Джонсон говорил, что они ее едят. Я спрашивал, до употребления или после, а он смотрел на меня своими стеклянными чуть навыкате глазами и делал вид, что не понимает вопроса. Джонсону что? Его дело маленькое, он хирург. Почитался у негров, чем-то вроде главного шамана или главного нильского чудовища, воровать у него боялись, потому как у Джонсона разговор короткий. "Рука болит? Ампутация!...Нога болит? Аналогично! Голова болит? К психиатру. Если не поможет, то ампутация!" Психиатром работал главврач нашего госпиталя, старая еврейка по фамилии Шварц. Да, именно так. "Шварц" дверями перед носом посетителя, и к терапевту. А терапевтом работал я, как тут не пить, когда с любой болячкой, опасаясь методов лечения вышеназванных светил восточноафриканской медицины, все это поголовье ломилось ко мне в кабинет. Максу повезло больше, он вообще был везунчик, наш Макс. Диплом стоматолога позволял ему прохлаждаться в едва ли не единственном в больнице помещении, оснащенном кондиционером, принимая редких посетителей по большим праздникам. Тем более что вся округа знала, что зубоврачебное оборудование уже много лет не пригодно ни для каких видов эксплуатации, и единственное, чем мог помочь им масса Макс - это посоветовать обратиться к терапевту.
   Так же тяжело как мне было Карлу, но это случай вообще тяжелый. Ему было далеко за семьдесят, и мы удивлялись, как он еще ухитряется не только осматривать и лечить пациенток, но и вообще ходить. Пил он мало, но часто, но при его профессии это было необходимо. Гинеколог он и в Африке гинеколог. Тем более в жару и в условиях практически полного отсутствия предметов личной гигиены. Притом, что каждая особь женского пола, посещавшая нашу больницу по той или иной причине, считала для себя делом чести посетить старину Карла и разместить свой зад в обшарпанном гинекологическом кресле.
   Еще у нас была Мари и тетушка Дора, выполнявшая функции уборщицы. Мари была санитаркой, белой, довольно молодой. Единственном минусом было то, что папу ее, очевидно, звали мистер Даун, о чем красноречиво говорила доставшаяся в наследство конусообразная голова с низко нависающим над глазами лбом. Любила она меня, а не Макса, кажется, я уже упоминал, что тот был везунчиком. Тетушка Дора не любила никого и ничего, кроме доброй порции не разбавленного медицинского спирта утром, в обед и вечером. Разбавлять спирт считалось у нее дурным тоном. Похоже, она была из славян...
   ...В этот момент внутри у Джонсона что-то булькнуло.
   -Да? - поинтересовался я.
   Он тупо смотрел мне прямо в живот, очевидно, считая его моим лицом из-за того, что я держал очки на уровне солнечного сплетения.
   - Ты знаешь, из-за чего мы пьем?
   - Здесь или вообще?
   Джонсон погрозил очкам кулаком:
   Мальчишка... Попадешь ты в эти руки...Мы пьем от недостатка информации!
   - В смысле?- поинтересовался я.
   Хирург наклонился в направлении воображаемого собеседника и зловещим шепотом произнес:
   - Тс-с-с...
  

* * *

  

Эритрея. Лагерь археологов в окрестностях Асмара. Наши дни.

  
  
   Он держал в руках на удивление хорошо сохранившиеся листы пергамента и не верил, что с момента их написания прошло две тысячи лет.
   "Но почему они оказались здесь? Они не могли оказаться здесь ни при каких обстоятельствах... Впрочем, что это я?"
   Он вглядывался в знакомые очертания букв, составлявшие имена людей давно умерших и чувство непонятного возбуждения охватывало душу.
   " Они отыскались именно сейчас, почему?"
   Ответ напрашивался сам собой и человек, держащий в руках пергамент тяжело вздохнул, потом повернулся к стоящему в двух шагах справа археологу и негромко сказал:
   - Я надеюсь, что Вы, Вопенар, понимаете, что пока о находке никому больше сообщать не нужно?
   Немолодой француз широко распахнул свои воспаленные глаза и пролепетал:
   - Но я думал, что эти...Мистер Рэган...Это же сенсация!
   Рэган отложил пергамент, и устало посмотрел на ученого:
   - Вы даже не представляете, что это будет за сенсация. Я ни в коем случае не хочу замалчивать Ваше открытие, но сообщать о нем нужно очень и очень осторожно...
   Рэган вышел из палатки мимо Вопенара под палящие лучи африканского солнца. Мистер Джонатан Рэган был представителем научного сектора при ООН и прибыл в Эритрею, в связи с полученной по специальным каналам информацией о найденных на северо-востоке Африки документах, имеющих в случае подтверждения их подлинности огромное историческое и общечеловеческое значение. Информация была довольно туманной, передававшие ее сотрудники понимали возможные последствия, которые могла повлечь находка в случае, если документы окажутся настоящими. Последствия этого с первого раза не просчитывались. Подлинность пергаментов в последствие должна была установить специальная комиссия, но Рэгану достаточно было один только раз взглянуть на пергамент, и он понял, что невозможное свершилось.
   На самом деле мистер Рэган был братом Кларком, курировавшим вопросы науки и действующим членом Ордена Святого Патрика. Много лет назад он своими глазами видел, как римские солдаты жгли эти пергаменты на заднем дворе дворца прокуратора Иудеи. Отблески того давнего пламени играли на их бронзовых шлемах. Листы пергамента принадлежали к служебному архиву римского наместника, и среди них находился приказ прокуратора о казни в канун весеннего праздника Пасхи года 3791 по иудейскому летоисчислению трех преступников. Приказ утверждал соответствующее решение синедриона. Самым удивительным было то, что второго экземпляра этих документов не существовало изначально. Брат Кларк поглядел в жаркое африканское небо и еще раз сказал про себя:
   "Успеется, Вопенар, еще успеется..."
  

* * *

  

Роберт Клеменс. Бенги. Эритрея. Больница красного креста. Наши дни.

  
  
   ...- Бакаламба! - произнес я, входя в стоматологию. Так торжественно называл Макс свой дрянной кабинет. - Или какабумба!
   Никто не отозвался на это дивное приветствие. Я его сам только что придумал, решив, что Макса это наверняка развеселит. Может быть это бы и произошло, будь стоматолог на месте, но увы, увы...Лишь специфический запах медикаментов и расклеенные по стенам фотографии голливудских звезд. Скользнув по ним взглядом, я скривился, странное все-таки у Макса увлечение. В свое время еще в Нью-Йорке, он развлекался весьма оригинальным способом, а именно: собирал "автографы" у звезд американской эстрады и кинематографа. "Автографы" только эти были довольно странными. Но Макс сам по себе был несколько нетрадиционен, что ли, потому и свое увлечение считал нормой. А происходило все примерно так. Макс подстерегал свою "звездную" жертву в каком-нибудь лишь одному ему известном месте, обычно рядом с объектом находилась парочка телохранителей, но Максу это было только на руку. Он обращался к звезде с вопросом, причем желательно, чтобы вопрос был как можно более глупым, типа "не распишитесь ли вы на моей заднице?", иногда даже авторучку предлагал для вящей убедительности. Разумеется, ему приказывали убираться вон и тогда Макс, а роста он был немалого, да и вес имел приличный, начинал чувствовать себя чертовски обиженным. Дело доходило до драки, и вот тогда-то, Макс был на седьмом небе от счастья. Ведь в схватке с телохранителями, а если повезет, то и с самими звездами он получал многочисленные телесные повреждения, как-то: синяки, шишки, царапины и всевозможные рваные раны, которые впоследствии мог со снисходительным видом демонстрировать своим многочисленным поклонницам и друзьям. Поклонницы почитали его не меньше чем самого Майкла Джексона, а друзья скептически пожимали плечами и стучали пальцами по своим дружественным лбам. Все это Максу ужасно нравилось, он говорил, что если бы не стал стоматологом, то непременно бы заделался папарацци.
   Приходилось признавать правоту его слов. Арнольд Шварценеггер уж, на что спокойный мужчина, а и то умудрился лично поставить Максу синяк под глазом, когда тот во время баскетбольного матча, на котором присутствовал знаменитый "Терминатор", вломился в ложу для почетных гостей с початой бутылкой бренди и стал орать на весь зал, что место занято, и он только на секундочку отлучился чтобы купить себе водички попить. Бутылку же, вернее то, что в ней оставалось, Макс умудрился пролить самому спортивному актеру страны прямо на брюки, а вместо извинений орал как одержимый:
   - Вы посмели разлить мою колу!
   Из полиции его выкупил папа, он Макса всегда выкупал. Сынок называл его своим рабовладельцем. Я вполне могу себе представить радость папы, когда Макс наконец-то отправился на работу, причем в Африку. К сожалению, о своих родителях я сказать этого не мог, и мне вдруг стало грустно.
   От грусти меня спас Макс, вбежавший в кабинет как ошпаренный, в каком-то диком восторге.
   - Собирайся старина Джим, мы уезжаем в Южную Корею!
   - Куда? - только и спросил я.
   Макс засмеялся:
   - В Асмар, в Асмар. Куда же еще? В эту клоаку негритянских пороков! Только что наша старушенция выписала мне командировку и дала ключи от "Зебры". Пришла гуманитарная помощь, нам надо ее привезти.
   "Зеброй" назывался наш старенький джип, выкрашенный Максом в черно-белую полоску. Кресты медпомощи были в превеликом множестве разбросаны по всей поверхности автомобиля. Были они разной толщины и высоты, в результате чего наш джип смахивал толи на зебру, толи на американский флаг, толи на машину для перевозки клоунов. Но, тем не менее, настроение у меня поднялось. Поездка в город была каким никаким, а все-таки развлечением. Для вида я, правда, пробурчал:
   - А мои клиенты? Вот тоже мне, не хватало еще тащиться бог знает куда...
   - Джонсон их примет, не переживай! - Макс потрепал меня по плечу, - Подумаешь, отрежет пару лишних ног.
   - Он обрежет...- вздохнул я, - Сегодня так точно.
   - А-а-а...Понятно, - подмигнул мне Макс, - Творческий кризис?
   - Что-то в этом роде, но больше похоже на навязчивую идею. Он уже на меня поглядывал сегодня...С прищуром.
   Макс расхохотался:
   -Лишь бы не со скальпелем. У него дедушка был мясником, он сам мне об этом рассказывал. Тем более поехали. Подальше от этой вонючей мясной лавки. Вперед, мой друг, нас ждут великие проблемы!
   Я еще раз вздохнул и поплелся собираться. Поездка с Максом чего-чего, а проблем могла доставить великое множество. Я обернулся на пороге и серьезно попросил:
   - Только Макс, давай сегодня никаких павианов ловить не будем, тем более что их здесь нет. Ладно?
   - Ладно, - Макс улыбнулся, сверкая великолепными зубами, - сегодня ограничимся змеями.
   Сплюнув, я вышел, хлопнув дверью. За спиной раздавался молодецкий максовский смех.
   ...Дорога тянулась через лес. Кричали какие-то птицы, Макс и, наверное, павианы, хотя ни одного павиана за время моего пребывания в Африке я не видел. Хорошее настроение улетучивалось вместе с бензином.
   - А какие у нее были ножки, - Макс облизнулся, - почти как у меня в детстве.
   - Кривые?
   - Гладкие, дурачек, гладкие как...как...
   В этот момент заглох двигатель. Мы проехали как раз половину дороги.
   - Дьявол! Накаркала, старая курица! - Макс стукнул кулаком по баранке, а я с тоской вспомнил сцену расставания с заведующей нашей больницы.
   Шварц приняла нас в своем рабочем кабинете, похожем на жилище шамана. Особенно убедительно смотрелась висящая на стене голова тигра из папье-маше с настоящими зубами. Я всегда подозревал, что зубы эти поставлял заведующей Макс, они очень смахивали на человеческие и выглядели абсолютно здоровыми.
   - Вот бумаги, молодые люди, - брезгливо произнесла Шварц, указывая на лежащую на краю стола папку, - а вот мои цветы, - Шварц с нежностью перевела короткий палец с хищным ногтем на десять цветочных горшков, занимающих большую часть столешницы. - И не дай бог, хоть один лепесток упадет на пол, пока вы, доктор Вильямс, будете брать со стола документы!
   Доктор Вильямс, был Макс. Он бережно взял папку и прижал ее к груди.
   - Ключи от машины еще у Вас?
   Макс торжественно кивнул. Толстые стекла очков на лице заведующей зловеще блеснули.
   - Передайте их доктору Клеменсу. Он кажется мне сегодня более трезвым. Но за машину ответите оба!!! - выкрикнула нежные слова прощания Шварц, и мы удалились быстро и бесшумно.
   Зная, что старушенция наблюдает за нами из окна, машину завел я. Я же и выехал на ней на дорогу, но как только больница исчезла из вида, Макс пинками выгнал меня с водительского места и принял управление "зеброй" на свои хрупкие стоматологические плечи. Я знал что ничего хорошего из этого не получится и тем не менее не возражал.
   Причина поломки выяснилась довольно быстро: у нас просто кончился бензин. Знаменитые автогонщики, спеша распрощаться со своей заведующей, не проверили наличие горючего в баке. Запасной канистры, естественно, в машине не оказалось.
   - Да, дела, - только и сказал доктор Клеменс, то есть я.
   Макс почесал нос и глубокомысленно произнес:
   - Говорят, что этот тип машин можно заправлять верблюжьей мочой.
   В его глазах быстро разгорался охотничий азарт.
   - Прошу! - я приглашающе отвинтил крышечку бензобака. - Думаешь, твой штуцер сюда влезет?
   - Мальчишка! - завопил Макс, хватаясь за несуществующую шпагу, - Вы изволили сравнить меня с верблюдом! Защищайтесь!
   - Чего делать будем? - спросил я.
   Доктор Вильямс немного пофехтовал с воображаемым противником, потом присел со мной рядом и достал сигареты.
   - Пойдем пешком.
   - Туда или туда? - поинтересовался доктор Клеменс.
   Макс закурил, я последовал его примеру.
   - Назад нельзя: убьет! - печально произнес он и добавил, - Обоих...
   - И съест! - добавил я.
   - Значит вперед? И что все на себе потянем? Вместе с бензином?
   - Да, найдем там какую-нибудь тачку...
   - Ну-ну...
   - К утру дойдем, если твои знаменитые павианы нас не сожрут. Слушай, а с чего ты взял, что тут водятся павианы?
   Макс промолчал.
   - Есть другие предложения?
   Других предложений не было, мы докурили и двинулись в путь.
   Через пару часов красноречие Макса иссякло. Он унылым голосом рассказывал очередную байку, когда вдали послышался рокот двигателя. Мой спутник как раз произнес фразу:
   - Это был очень вялый секс...- и умолк.
   - Ого, к нам кто-то едет.
   - Похоже.
   На всякий случай мы отошли в сторонку и стали ждать, скрывшись в зарослях. Появилась машина, джип военного образца, разумеется, без нашей попугайской раскраски. За рулем сидела женщина. Макс присвистнул и через секунду мы уже орали нечеловеческими голосами. Наверное это было глупо, но как ни удивительно джип со своей водительницей остановился вместо того чтобы набрать скорость и умчаться со страшного места. Я преисполнился благодарности к этой милой женщине, хотя не дал бы гарантии, что на ее месте не поступил бы наоборот. Женщина оказалась довольно привлекательной особой. Белой. В ковбойской шляпе, десантном снаряжении цвета хаки и тяжелых ботинках армейского образца. Ко всему она еще и говорила по-английски, что нас с Максом чрезвычайно обрадовало.
   Звали ее Мари-Энн. Именно так. Макс еще, помнится, спросил:
   - Мэри-Энн?
   А она его поправила. Мари оказалась француженкой, да еще и блондинкой, да еще и археологом. От такого букета Макс задохнулся и стал мне чего-то яростно подмигивать и как-то причмокивать губами после каждого слова. Ехала она действительно в нашу больницу. Как оказалось, в двухстах километрах от нас на побережье велись археологические раскопки. Чего можно было там копать, мы не поинтересовались тогда. В группе у них был лишь один врач. С ним то и произошла беда. Вчера его нашли мертвым. Помимо этого, большая часть экспедиции оказалась заражена непонятной болезнью, которую сопровождал сильный жар и резкое ухудшение жизнедеятельности всего организма. Со своей стороны мы объяснили прелестной француженке свое бедственное положение и выразили заверение в своей полной готовности следовать за ней хоть на побережье, хоть на край света, если она согласиться сделать небольшой крюк и помочь нам поставить "на ноги" нашу "зебру". Мари-Энн критически оглядела нас с головы до ног и сообщила, что запас бензина у нее имеется. Мы возликовали и тронулись в обратный путь.
   Француженка оказалась малоразговорчивой, в отличие от Макса, который распустил хвост как павлин. Морщась от его трескотни, я пытался систематизировать данные, полученные от Мари в свете предстоящей работы. Время от времени я задавал ей вопросы, и ответы мне совсем не нравились, потому что очень напоминали старушку бубонную чуму. Я потихоньку поделился своими соображениями с Максом, он по привычке сначала засмеялся, а потом резко посерьезнел и заткнулся. Впервые за время нашего знакомства я увидел его лицо таким серьезным. Хотя нет. Оно у него уже было однажды таким, в Нью-Йорке, когда от одной нашей общей знакомой он заразился сифилисом, на поверку, оказавшимся, правда, банальной гонореей. Спутницу нашу я до поры до времени пугать этим не хотел.
  
  

* * *

  

Франк Дюваль: "Записки убежденного моралиста".

  
   "...Совместное сосуществование людей является одним из проявлений человеческой жизнедеятельности. Если любовь является категорией высшего порядка, то в основе совместного сосуществования, прежде всего, лежит понятие целесообразности. Не секрет, что если обе стороны заинтересованы в этом, а точнее видят целесообразность в совместном проживании, то подобный союз будет взаимно приятен в том временном промежутке, пока взаимное желание будет присутствовать, В случае если хотя бы одна из сторон начнет чувствовать дискомфорт или у нее в сознании произойдет смена приоритетов, данный конкретный союз обречен на разрушение. Нет ничего удивительного в том, что каждый человек в своих поступках руководствуется, прежде всего, соображениями эгоистическими, а точнее Законом достижения максимального комфорта. Независимо от того, какой комфорт ему важнее, духовный или материальный. Причем на протяжении человеческой жизни приоритеты эти в разные периоды времени могут меняться. Большинство мыслящих людей ищет золотую середину и иногда на поиски уходит вся жизнь.
   Существует определенная категория людей "живущих для других". Но это всего лишь одно из проявлений эгоизма. Объясняется это тем, что данная категория чувствует себя комфортно и удовлетворяет свои духовные потребности путем самоотречения, отказа от каких-либо жизненных благ и так далее, но на самом деле с точки зрения энергетики, просто выравнивает свой энергетический баланс, сбрасывая избыток энергии окружающим. Причем навсегда окружающие от этого чувствуют себя более комфортно.
   Некоторые люди могут заставить себя на определенный период времени отказаться от комфорта в чем-то, но только в тех случаях, когда видят цель, ради которой они приносят подобную жертву. Естественно, если у Вас будет альтернатива спать в собственной удобной кровати или на жестком холодном полу, то вы выберете первое. В принципе, можно выбрать и второй вариант, но это произойдет лишь в том случае, когда Вы в период отхода ко сну руководствуетесь все теми же личными эгоистическими соображениями.
   По большому счету в эгоизме нет ничего ненормального. Это не патология. Это один из основных двигателей эволюции. Это заложено в человеке природой. В борьбе за существование, которая ведется постоянно, выживают в первую очередь более эгоистичные особи. Эгоизм - это защита любого организма от нежелательных воздействий внешней среды. Делая первый вдох, не говоря уже о первом шаге, человек вторгается в чью-то ранее занятую сферу деятельности, а значит, с течением времени, ему придется выдерживать нешуточную конкуренцию, чего без обладания эгоизмом, сделать будет довольно проблематично.
   Человеческая мораль осуждает эгоизм, по сути, не вникая в его сущность, но это, прежде всего проблемы морали. Ее беда в том, что она создавалась людьми, в то время как эгоизм, по сути, сам создавал человека в его нынешнем виде, ко всему еще способным создавать моральные законы и понятия.
   Бичом человечества является скука. Именно из-за нее совершается масса глупостей, платить за которые впоследствии приходится очень дорого. А ведь скука - это всего лишь стартовая площадка пред новыми свершениями и проверка собственного Разума на зрелость. Скука обычно наступает тогда, когда в человеческой жизнедеятельности завершается какой-либо глобальный этап. Когда покоряется вершина и усталый альпинист озирает окрестности в поисках новой. Но ведь чего-то достигнув, мы что-то обязательно теряем. Потому в период скуки нужно правильно взвесить свои новые возможности и расставить новые приоритеты. Ибо хочется Вам, или нет, а идти вперед придется все равно, важно лишь определиться, куда и правильно оценить свой дискомфорт, чтобы направиться в сторону, где Вы почувствуете себя более комфортно. В скуке можно быть счастливым, если Вы к ней стремитесь, но и то лишь в определенном промежутке времени. У каждой особи этот промежуток свой и обуславливается присущим ей эгоизмом".
  

* * *

Эрвин. Париж. Наши дни.

  
   Маргарита отложила в сторону отпечатанные листы бумаги и произнесла про себя: "Франк Дюваль... Да Франк не знаю кто ты на самом деле, но ты большой оригинал. Ишь, целую теорию вывел..."
   В этот момент раздался телефонный звонок.
   - Алло?
   - Мадам Лакруа?
   - Да...
   - Это мистер Смит из Чикаго. У меня к вам несколько вопросов.
   - Мы знакомы?
   - Нет, но это неважно. Важно то, что я должен у Вас спросить.
   - Для меня или для Вас?
   - Хм... Как сказать. Подскажите, пожалуйста, Марк Антоний был блондином или брюнетом?
   - Мсье...
   - Ни слова больше. На Вас была алая туника, расшитая золотыми лотосами, а корону украшали три алмаза чистейшей воды, 16 рубинов и 16 сапфиров. Ожерелье на шее было изготовлено в виде змеи, и когда этот бродяга египтянин произнес слово: "Рим" Вы сказали...
   - ... Египет не знает иных богов, кроме богов Египта... Эрвин? Где ты?
   - В двух шагах от тебя. Триумфальная арка еще не обрушилась?
   - Нет...
   - Я давно не был в Париже. Направляйся к ней я сам к тебе подойду, тут становится небезопасно. Как быстро ты сможешь собраться?
   - Немедленно.
   - О Кей, мадам Лакруа...
   В трубке послышались короткие гудки.
  
  

* * *

  

Владимир Гречкин. Монреаль. Наши дни.

  
  
   Первая игра запомнилась плохо. Играли с "Монреалем", который на тот момент был в числе лидеров и на хорошем ходу. Поначалу проигрывали, потом Володе, игравшему мало и выходившему преимущественно в четвертой смене, удалось отдать хитрую передачу Нику Крэмптону, знакомому еще по фарм-клубу и тот сократил разрыв. Ник в составе "ястребов" постоянного места не имел и болтался между фармом и основной командой. Этот гол должен был повысить его акции и Крэмптон радостно затанцевал за воротами "канадцев", поскользнулся, шлепнулся на задницу и стукнулся головой об борт, после чего немного успокоился.
   Но, несмотря на голевую передачу в третьем периоде Володя почти совсем не появлялся на льду. "Коуч" в решающие минуты предпочитал проверенных бойцов и те, в конце концов, вымучили ничью. Гол забил Майк, отменно сыграв на добивании после броска Моргана. Овертайм пролетел быстро и результата не принес. Свой первый матч в лиге Володя сыграл вничью.
   На следующую игру его поставили снова. Он сделал две передачи. "Чикаго" выиграл да тут еще центрфорвард третьей тройки получил травму и на третий матч Володя выходил на лед вместо него. Почувствовав, что ему доверяют, Гречкин заиграл, наконец, в полную силу и забил-таки свою первую шайбу. В середине второго периода, а в третьем еще одну. В тот день он дал первое интервью местной газете, а первую заброшенную шайбу, по старинной традиции, ему подарили на память. Потом пошло-поехало...
   Майк опекал Володю и помогал советами. С другими лидерами отношения были не более чем ровными. Как с Морганом, так и со Стэплтоном - лучшим защитником клуба. Некоторые ребята следили за успехами Гречкина довольно ревниво, так как он постепенно стал отбирать у них игровое время, но тренер доверял русскому и даже выпускал в большинстве, где талант Володи, как распасовщика раскрылся в полной мере.
   Интересных личностей в команде хватало. Стиль игры, отдавая дань традициям клуба, "коуч" Парк прививал сверхагрессивный и жесткий. С Володиной комплекцией и привычкой играть с партнерами в пас, привыкнуть к нему было непросто, но фарм давал о себе знать. Постепенно взаимопонимание налаживалось. Присмотревшись к Гречкину, мудрый Парк стал ставить к Володе чеха Мартина, имевшего склонность как большинство европейцев Лиги к комбинационной игре, и бывшего неплохим забивалой. На площадке они довольно быстро нашли общий язык, хотя за ее пределами Мартин вел себя несколько высокомерно. Он был на пять лет старше Гречкина и играл в Лиге уже четвертый сезон. Да и русских, похоже, недолюбливал, наверное, на генно-хромосомном уровне.
   Поначалу он задирал нос и довольно болезненно реагировал на каждый Володин промах. Себя он, разумеется, считал суперзвездой. Оказываясь в выгодной с его точки зрения позиции Мартин демонстративно начинал стучать клюшкой об лед, требуя немедленного паса и если не дожидался, то делал по наблюдениям Майка "козью морду" и ныл потом в раздевалке о том, как трудно ему играть с этим "рашен". Володя пожимал плечами и продолжал играть в свою игру, потому что гораздо чаще выводил партнера на бросок так, что тот мог подправить в ворота шайбу даже носом. В этих случаях Мартин предпочитал молчать, но при первой же неудаче снова начинал бурчать и стучать клюшкой. В конце концов, Володе это немного надоело, и он прямо на площадке подъехал к Мартину и потихоньку шепнул: " Ты, брат, не стучи так сильно. Клюшку сломаешь. Я когда надо будет, сам тебя найду". По-русски, причем, сказал. И дальше поехал. Мартин по-русски не разговаривал принципиально, но заткнулся и стучать перестал. Смысл этой сцены понял только тафгай "Гризли", который русского языка не знал вовсе. Но усмехнувшись, он со всей силы хлопнул Гречкина по спине, скривившись почти как Мартин, произнес: " Rushen good".
   "Гризли" - так звали главного чекера клуба, двухметрового и стодесятикилограммового детину, который играл последнее время в тройке Гречкина чаще других. По замыслу Парка "Гризли" должен был оказывать силовое давление на соперников, чтобы Гречкин с Мартином не отвлекались от своей основной работы по забиванию шайб. "Гризли" в жизни был довольно добродушный парень и преображался только на льду. Он обожал компьютерные игры и пиво с чипсами. У него была жена фотомодель, дом в окрестностях Чикаго и целая куча родственников, ходившая на все матчи "ястребов" по сезонным абонементам.
   А потом настал этот страшный день. Поначалу все было как обычно. Играли дома. Во дворец Гречкин прибыл за два часа до матча, он любил пораньше. Игра была принципиальная, "ястребы", встрепенувшиеся в последнее время, реально стали претендовать на место в play-off Кубка Стенли, куда не попадали уже года три.
   Народ не спеша переодевался, готовясь к раскатке, и почти не переговаривался. Шутить пытался, разумеется, только "Гризли", но по-медвежьи неуклюже и не смешно. Соперниками были столичные "рейнджеры", с которыми у "ястребов" были свои счеты. В нью-йоркской игре "Гризли" крепко повздорил с Хакеном, и теперь тот грозился размазать "чикагского медведя" по льду. Стэплтон напомнил об этом чекеру, и тот заткнулся, пробурчав "посмотрим".
   Хакен имел славу насквозь отмороженного психа, на его счету уже была пара сломанных спортивных карьер соперников. Однако руководство нью-йоркского клуба, похоже, только поощряло бесконечные дисквалификации Хакена и щедро оплачивало накладываемые на него Лигой штрафы. Был он по национальности финн, но абсолютно не типичный. Когда Володя увидел его в первый раз, то очень удивился, на цыгана он был похож, и даже серьгу в ухе носил в виде маленького черепа. И глаза у него были черные...и абсолютно пустые.
   В первой игре "Гризли" повезло, Хакен был явно не в форме, но, судя по изменившемуся лицу "медведя", он тоже об этом знал.
   Майк появился, как обычно, в последний момент. Для поднятия боевого духа он привез "Гризли" пачку памперсов, но тот только вздохнул и стал сосредоточенно шнуровать коньки. Гречкин усмехнулся про себя, он то знал, что от кажущегося малодушия чекера не останется и следа, как только лезвия его коньков коснуться льда.
   Не было только Моргана, и это было странным. Майк поинтересовался об отсутствующем у массажиста, но тот только развел руками. Джефферсон обвел глазами раздевалку и сказал веско:
   - Я тут слышал историю, в давние времена япошки играли в хоккей. И знаете чем?
   - Чем? - выкрикнул Стэплтон.
   - Кривыми саблями они гоняли по льду головы убитых врагов.
   - Иисусе! - воскликнул впечатлительный Ридли.
   -Так-то,- назидательно произнес Майк и добавил,- рванем их по-японски!
   Раздевалка отозвалась довольным гулом.
   Вошел Парк и дал сигнал к выходу на раскатку. Он не имел привычки, как "коучи" других клубов, произносить пламенные речи. Перед игрой говорил коротко, но по существу. Раскатка прошла спокойно, народу на трибунах была тьма-тьмущая, но Гречкин к этому уже привык. Непривычно было только отсутствие Моргана и какое-то тягостное посасывание "под ложечкой", словно от недоброго предчувствия непонятной беды. Володя окинул соперников быстрым взглядом. Соперники как соперники. Пока все довольно мирно, часть расстреливает голкипера, часть наматывает круги на своей половине площадки. Минуты через три произошел первый инцидент. Хакен словно случайно пересек красную линию и едва заметным движением ткнул куда-то под ребра проезжавшего мимо него "Гризли". Тафгай "ястребов" дернулся было, но проезжавший следом Майк крикнул: "Брек, Гризли!", и тот ограничился только недобрым взглядом в сторону "рейнджера". Потом разминка закончилась, и команда вернулась в раздевалку.
   Последним вошел Парк, по его лицу было видно, что что-то стряслось. Воцарилось молчание. Парк кашлянул пару раз и негромко сказал:
   - Сегодня, парни, играем без Моргана. Капитаном назначаю Джефферсона. Стартовая пятерка: Стэплтон, Коллинз, Джефферсон, Ридли и...Гречкин.
   "Оп-па", - только и подумал Володя.
   - А что с Сэмом? - поинтересовался новоиспеченный капитан.
   Парк развел руками.
   - Информация отсутствует, его мобильники не отвечают, дома его нет.
   Народ зашумел, высказывались различные предположения, но они оставались только предположениями.
  

* * *

  

Владимир Гречкин. Нью-Йорк. Наши дни.

  
  
   Играть приходилось без Моргана, но... зрители ждали зрелища и их проблемы "ястребов" не волновали ни коим образом. Все еще негромко обмениваясь мнениями по поводу загадочного отсутствия Сэма, команда потянулась на лед и столпилась в коридоре в ожидании церемонии открытия.
   Володя был как в тумане, отсутствие Сэма давало ему отличный шанс. Подсознательно он тысячу раз представлял себе, как будет выкатываться в стартовой пятерке под вой трибун, но когда диктор, наконец, произнес его фамилию и игровой номер, он заскользил по мерцающему в свете прожекторов льду, словно зомби и особых положительных эмоций не ощутил.
   А потом началась игра. Вбрасывание он проиграл, и первая смена пролетела в его сознании буквально за пару секунд. "Рейнджеры" начали мощно. Похоже, что их хорошенько накачали перед матчем. В первые минуты о том, чтобы провести осмысленную комбинацию, мечтать даже не приходилось. Игроки обеих команд словно охотились друг за другом, столкновение следовало за столкновением, стычка за стычкой. Так продолжалось около десяти минут, если судить по табло. Потом двадцать четвертый номер ньюйоркцев в сутолоке у ворот Джеймса сумел
   пропихнуть каучуковый диск между щитков голкипера и счет стал 0 : 1. Вот тут и сказалось отсутствие Моргана. Сэм, как никто другой, мог одним негромким словом привести в чувство команду. Но его не было, и играть приходилось в отсутствие капитана.
   Гречкин, несмотря на то, что вышел в первой пятерке, не мог быть Лидером в том смысле, в котором мог быть им Сэм. Майк насколько мог пытался подбодрить устало переваливающихся через борт хоккеистов, но сам был не похож на себя. Володя шепнул ему:
   - Its o'k?
   На что Майк ответил традиционное "yes".
   Эта неразбериха продолжалась весь первый период и закончилось тем, что настырный двадцать четвертый забросил вторую шайбу. 0 : 2, и гробовое молчание в раздевалке, где убеленный сединами Парк нервно расхаживал из угла в угол, не произнося ни слова.
   У Гречкина в тот вечер ровным счетом ничего не получалось. Руки были деревянными, а клюшка казалась свинцовой.
   Неприятности продолжились во втором периоде. Чекеры соперника, и без того чрезмерно активные, словно сорвались с цепи. На третьей минуте один из них налетел на Володю в углу площадки и всем своим центнером впечатал его в борт аккурат рядом с рекламой Пепси-колы. Сознание Володя не потерял, но когда поднимался со льда ему на ум пришел последний телефонный разговор с мамой и ее тревожные слова "ты осторожней там, сыночек". "Сыночек" поехал на скамейку для запасных с ощущением того, что секунду назад чудом избежал сотрясения мозга, если чего не хуже.
   "Гризли" ринулся на помощь немного позже, чем было нужно, а тафгай соперников, улыбаясь, объехал его по радиусу и от разборки уклонился.
   - Its о'к? - теперь уже Майк поинтересовался у Гречкина.
   - Хоккей, - выдохнул Володя, пытаясь выровнять языком непонятно почему зашатавшийся зуб.
   А потом произошло то, что не могло присниться даже в самом страшном сне никому из участников этого, не обещавшего ничего необычного, матча.
   Но сначала Володя, наконец, пришел в себя. То ли тафгай нью-йоркский вставил ему на место мозги, то ли разозлился, наконец, на себя. Но клюшка перестала быть свинцовой, а ноги ватными. В один из моментов, подхватив шайбу в своей зоне, Гречкин заложил головокружительный спурт, объехав трех соперников и выложив шайбу на "пятачок", как на блюдечке ворвавшемуся туда на всех парах Джефферсону. Бросок у Майка получился на загляденье. Вратарь ньюйоркцев лишь проводил взглядом вонзившуюся под перекладину невидимую шайбу.
   То, что последовало за этим, заставило содрогнуться не только сидящих на трибунах зрителей, но находящихся на льду хоккеистов. Невесть откуда взявшийся Хакен сшиб вскинувшего руки Майка, потерял равновесие и каким-то невообразимым образом успел полоснуть лезвием конька по горлу капитана "ястребов". Володя сначала ничего не понял, да и никто ничего не понял. Все оцепенели, и в этом ступоре наблюдали за тем, как белый свитер Джефферсона, словно в замедленной съемке, становится алым, а потом алым становится лед вокруг неподвижной фигуры лежавшего на нем хоккеиста. Словно в тумане Гречкин видел, как уже совершенно опоздавший "Гризли" на полном ходу врезается в еще ничего не понимающего финна, как катится по льду фиолетовый шлем нью-йоркского тафгая, как Стэплтон с окаменевшим лицом что-то выговаривает главному арбитру, как, поскальзываясь и косолапя, спешат через всю площадку врачи...
   Очнулся Володя только в раздевалке, куда моментально увели команду после случившейся трагедии. Перед его глазами все еще стояло такое жизнерадостное и абсолютно не американское лицо Майка Джефферсона, а в ушах до сих пор слышалась его последняя фраза " its o'k ". Разумеется, все молчали. Так прошло минут двадцать, пока в раздевалку не вошел мужчина в респектабельном костюме со значком, удостоверяющим его полномочия. Это был главный инспектор матча, назначавшийся Комиссариатом Лиги. Несмотря на всю респектабельность, в его движениях сквозила бросающаяся в глаза нервозность.
   Парк шагнул ему на встречу, они обменялись парой негромких фраз, после чего инспектор удалился, а Коуч, бледный как полотно и как-то враз постаревший, замер у дверей и каким-то беспомощным взглядом обвел команду.
   Слова давались ему с трудом, но, тем не менее, он их произнес.
   - Майк умер... Они хотят, чтобы мы доиграли матч.
   Возникла продолжительная пауза. До игроков медленно доходил смысл происходящего. Первым подал голос Стэплтон.
   - Они что там, с ума посходили?
   Парк беспомощно развел руками. Это могло означать только одно, деньги есть деньги, игра есть игра, а интересы налогоплательщиков превыше всего. Каждый понял этот жест по-своему, но общий смысл уловили сразу.
   - Это неслыханно, - произнес Ханну, главный молчун, финн по национальности и соотечественник Хакена, говоривший обычно не больше двух слов в сутки. На сей раз он не ограничился своим привычным лимитом и продолжил. - Пошли они все в задницу! Я немедленно уезжаю домой. В моей Финляндии о таком и не слышали. В конце концов, я человек, а не робот. Пускай они засунут себе в зад свои вонючие доллары. Я разрываю контракт.
   После чего Ханну стал сбрасывать с себя амуницию. Сначала шлем, потом свитер, а после него налокотники. Когда за ним закрылись двери, Парк прокашлялся и тихо произнес:
   - Парни... Я не имею права кому-то из вас указывать, что и как делать... но руководство клуба просит вас довести игру до конца... налогоплательщики... - он безнадежно махнул рукой.
   Если бы в раздевалке был Сэм, все разрешилось бы довольно просто. Многолетний капитан "ястребов" нашел бы нужные слова. Но его не было... Не было и Майка. Совсем не было...Согласно иерархии, сложившейся в клубе, общее мнение должен был выразить Степлтон. Но он молчал и, более того, постоянно меняясь в лице, то краснея, то бледнея, не мог выдавить из себя и слова. Потом, словно очнувшись, обвел раздевалку каким-то беспомощным взглядом и, бормоча под нос что-то несуразное, стал нервно срывать с себя доспехи, после чего последовал вслед за Ханну.
   Парк, молча посторонился и дал ему уйти. Команда перестала быть командой и превратилась в горстку напуганных и обескураженных неожиданно свалившимися обстоятельствами людей. У Гречкина язык пристал к небу, он хотел было что-то сказать, но как-то разом забыл все английские слова, которые знал, и просто в холодной ярости от собственного бессилия беспомощно переводил взгляд с одного лица на другое.
   - Я никому не могу навязывать собственное мнение... - начал было Парк.
   И в этот момент из угла поднялся Химовиц, старый по хоккейным меркам канадец, которому было уже далеко за тридцать, который никогда не лез на рожон и считался средненьким по меркам Лиги форвардом-разрушителем без особых амбиций, обычно игравшим на заднем плане в третьей-четвертой тройке и считавшимся "рабочей лошадкой".
   - Я играю уже двадцать лет, - произнес он негромко, но его слова набатом ударили по перепонкам хоккеистов. - И мне наплевать на этих придурков из Комиссариата, но я не могу наплевать на то, что эта тварь Хакен убила нашего Майка. И если сегодня мы не начистим "рейнджерам" их похабные морды, то завтра все назовут нас трусами. Коуч, я готов играть.
   В этот момент со своего места взвился Мартин и путая чешские слова с английскими бросился в сторону канадца с истерическим визгом. Но наткнувшись на холодный блеск, исходящий их глаз Химовица, замер в двух шагах от него.
   - Ты!! Старый трухлявый пенек! Выслуживаешься!? Пенсию зарабатываешь? Иди умирай сам! У меня ваши игры уже вот тут сидят! - он рубанул ладонью по горлу, но видимо понял, что в доме повешенного не говорят о веревке, оборвал свой визг на полуслове и, зашвырнув клюшку в противоположный от канадца угол, не снимая коньков, неловко пошатываясь, вышел из раздевалки, хлопнул дверью.
   На лице канадца не дрогнул ни один мускул. Он только произнес все так же негромко:
   - Я сказал...
   Вслед за Мартином раздевалку безмолвно покинули два молодых американца и еще Джефф Коллинз, напарник Стэплтона по первой паре защитников. Остальные сидели с отрешенным видом, не находя в себе сил подняться, а может быть думали о чем-то своем.
   Парк, бледный как смерть, переводил глаза с одного лица на другое и тоже молчал. Неожиданно Гречкину стало стыдно. Боб Химовиц смотрел на него в упор. Ощущая всей кожей этот пронизывающий взгляд, Володя представил вдруг, что не Боб на него смотрит, и даже не Майк, дядя Григорий смотрел на него и словно бы говорил: " Что, Володя?.. Вот так вот..."
   И тогда, чувствуя в себе какую-то неведомо откуда возникшую силу, горячим пламенем разрезающую вечную мерзлоту оцепенения, Володя поднялся и, окинув взглядом стены и потолок, сказал по-русски:
   - Твою мать, Боб, играть, так играть.
   Воистину, велик не сержант, поднимающий в атаку оставшиеся без офицеров подразделения, а тот солдат, который первым последует за ним.
   Они вышли доигрывать эту игру. И великолепный Джеймс, творивший чудеса в рамке, и Ник Крэмптон, по невероятному стечению обстоятельств ставший героем этого заведомо проигранного матча - сравнявший счет один раз, а потом снова, после того как обескураженные случившимся, но сражавшиеся как автоматы "рейнджеры", забили третью шайбу... И совсем юный Дик Фарелл, недавно вызванный из фарм-клуба, но бившийся так, словно погибший Майк был его отцом...
   ...В третьем периоде, когда счет был 3 : 3, а сил уже совсем не оставалось, и оставшиеся в строю к тому времени две неполные пятерки "ястребов" с трудом, при кладбищенском молчании переполненных трибун, пытались хотя бы выбросить шайбу из собственной зоны, почти не уходивший с площадки Гречкин, превозмогая тупую боль в области грудной клетки, вызванной сломанными в одной из стычек ребрами, когда удаленный до конца матча после схватки с Хакеном, и кусающий от бессилия пудовые кулаки "Гризли", уже ничем не мог помочь своему русскому подопечному, увидел, как в очередной смене по ходу матча через бортик на площадку перемахнула до боли знакомая фигура.
   "Майк?.. Но почему шестнадцатый?"
   Его глаза уже почти не воспринимали происходящее, но руки автоматически отдали четкую передачу на ход. Секунду назад появившийся на площадке хоккеист подхватил шайбу, на полной скорости ворвался в зону "рейнджеров", по ходу сшиб попавшегося на пути защитника, и от души щелкнул, не сближаясь с голкипером. Последнее, что увидел Володя, был пульсирующий за воротами, как в той безобидной советской хоккейной песенке, фонарь.
   - Шайбу забил Сэм Морган! Номер шестнадцатый! - захлебываясь от восторга, сообщил диктор по стадиону...
  

* * *

  
   Этот матч был одним из назначенных поединков сил Белого и Черного разумов, предусмотренных Соглашением. Брат Дэвид, курировавший вопросы спорта, входил в состав Комиссариата Лиги, и содействовал принятию беспрецедентного решения о доигровке этого трагического матча.
   Сэм Морган согласно условиям проведения поединка был изолирован Высшими силами изначально, а его появление на льду в решающие минуты игры не было предусмотрено и осталось загадкой для обеих сторон.
   Майк Джефферсон был похоронен на Центральном кладбище города, и имя его навсегда вошло в историю мирового хоккея, а его окровавленный свитер был внесен в Зал хоккейной славы города Торонто.
  

* * *

  
  

Куко. Средневековье. Замок славного короля Георга.

  
  
   Мой славный король Георг собрался в крестовый поход. Тимофей отнесся к этому философски и наверное это было правильно, рано иди поздно все короли отправлялись в крестовые походы. Королевская жизнь чревата многими нюансами, незаметными взгляду простого смертного, и потому я, как особа, приближенная к дому великого короля Георга, имею право судить об этих вещах или хотя бы с учетом моего скудоумия, размышлять о них. Ничего страшного, а тем более предосудительного, в этом нет и быть не может. В конце концов, кто я такой? Всего лишь шут, паяц при дворе Великого Короля Георга и не более... Ну и ладно, но... Зачем объясните вы мне недалекому, тратить массу денег на то, чтобы вооружить и без того вооруженных вассалов, у которых всегда поверьте мне на слово, ибо я прекрасно знаю эти вещи, хватает денег и всего остального на то, чтобы воевать между собой, но никогда не находиться их на то, чтобы самостоятельно подготовиться к такому бесспорно богоугодному делу как крестовый поход. Возьмите хотя бы герцога Эльденберга. У него в наличии имеется целый эскадрон богомерзких приспешников готовых в любое время дня или ночи, в зависимости от степени опьянения, подвигнуться на всяческое идиотическое безумие, типа похищения симпатичных девиц из близлежащих деревень или ограбления мирных путников волею судеб забредших на сопредельные территории герцогства... Ан нет. Стоит королю объявить крестовый поход, так тот же Эльденберг, не говоря уже о его сокольничем Марке, начнет в голос стонать о том, что доспехи великих воинов сгнили, или, по крайней мере, нуждаются в срочном ремонте. А ремонт, это, разумеется, дело весьма и весьма дорогостоящее. И без помощи королевской казны практически невыполнимое. Вот и приходиться моему доблестному повелителю отказывать себе в стольких житейских радостях, дабы обеспечить своих придворных всем необходимым для вышеупомянутого богоугодного дела, что идет блистательный монарх на тысячу мелких, не делающих ему чести, ухищрений. Типа того, что приходиться бедному Георгу создавать, так называемый фонд Пленения, куда заранее он откладывает часть своей отнюдь не безразмерной казны, на случай, если злобные сарацины возьмут его в плен на Святой земле и по сарацински жестоко и недвусмысленно потребуют выкуп. Надо будет его заплатить? Разумеется. Кто спорит? Никто. Может быть, только королева чуть-чуть поспорит и все. Но на королеву всегда найдется управа в лице нашего церемониймейстера Витольда. Тем более, что король в курсе, благодаря Вашему покорному слуге, их непростых и в высшей степени недоступных простому смертному взаимоотношений. И то, что он закрывает глаза на все эти вещи, только потому, что поступает он так, лишь из соображений государственной необходимости и политической целесообразности, а время от времени совершающий с королевой половой акт вышеупомянутый церемониймейстер, прекрасно осведомлен, что о характере этих актов, их ходе, направленности, ориентации и, если желаете, той же пресловутой целесообразности, монарх осведомлен во всех подробностях, опять же благодаря своему верному Куко, которому претит изначально и по долгу службы, все, что связано с развязностью, разнузданностью и вседозволенностью, ибо как всякий достойный придворный он в первую очередь обязан думать об интересах государственных и... Короче вы понимаете, о чем я хочу Вам сказать...
   Вот и приходиться бедняге Георгу откладывать свои скудные сбережения в фонд Освобождения Из Сарацинского Плена и потихоньку пропивать их, в надежде на то, что этого плена ему удастся избежать. Пропивать казну просто так, Георгу не позволяет совесть, и это отрадно, иначе я непременно бы в нем разочаровался и ни за какие коврижки не позволил бы самостоятельно съедать столь любимый им шоколадный торт в канун праздника Вознесения.
   А так приходиться нашему столь любимому повару Огюстену на каждый праздник изготовлять два торта. Один королю, а другой... на всякий случай.
  
  

* * *

  

Эритрея. Лагерь археологов в окрестностях Асмара. Наши дни.

  
  
   У самого берега моря стояло шесть одинаковых палаток и длинный ангар непонятного назначения. Ослепительное солнце играло на стеклах очков Мари-Энн и иногда казалось, что это и не очки вовсе, а какие-то синхроплазмобластеры, прожгут насквозь, и превратиться бренное тело твое в кучку остывающего пепла, а вместе с ним младое, горячее сердце и прочие внутренние органы.
   Как ни странно на шум моторов никто из лагеря не вышел. Француженка кусала нижнюю губу и заметно нервничала. Мы выбрались из машин и направились к палаткам по песку.
   - Жак! - позвала наша спутница, но никто не отозвался.
   - А наверное еще есть Франсуа, Поль, Жан-Клод... И все как один брюнеты с голубыми глазами, - бормотал Макс вполголоса, - Знаешь старый французский анекдот?
   Но анекдотом порадовать нас Макс не успел. Мы добрались до первой палатки и замерли на пороге, Мари-Энн первая, мы чуть сзади.
   Сонно гудели мухи. Их было много, очень много. Сладковатый запах разложения стоял в воздухе. Француженка попятилась, и я увидел лежащих на брезентовом полу брюнетов. Их было два. Один маленький щуплый, другой массивный и ростом под два метра. Объединяло их только то, что оба были безнадежно мертвы. Как говаривал Джонсон: " Труп он и в Африке труп".
   Спасать здесь было некого. Я не заметил, как Мари-Энн покинула палатку, но вскоре услышал ее отчаянный крик. Мы с Максом выскочили следом и увидели нашу француженку на пороге второй палатки уже без очков, растрепанную и рыдающую. От ее шарма не осталось и следа.
   - Они умерли. Они все умерли... - бормотала она по-французски, пока Макс пытался влить в нее из металлической фляги немного медицинского спирта. Я обошел оставшиеся палатки и ангар, и нашел еще восемь трупов. Среди них была одна женщина. Перед осмотром тел я надел перчатки и марлевую повязку. Все признаки чумы были на лицо. Но что-то было не так, что-то не вязалось. Как-то очень быстро все произошло, неестественно быстро. Если, разумеется, верить той скудной информации, которую мы получили от нашей спутницы. Процесс болезни должен был растянуться, по крайней мере, на несколько дней. Беспокоила меня и еще одна вещь. Чуть позже я понял какая. В палатках археологов царил невообразимый бардак. Я, конечно, допускал мысль о том, что усопшие могли быть людьми, скажем так, неаккуратными, но не до такой же степени! Похоже, тут кто-то побывал до нас, и этот кто-то явно не был членом экспедиции.
   Я снова вышел на солнышко. Оно было все такое же как всегда: немного жаркое, немного блестящее и абсолютно равнодушное к проблемам обогреваемых им людей. Опустившись на песок, я закурил последнюю сигарету, прекрасно понимая, что обо всем случившемся необходимо срочно куда-нибудь сообщить, что нужно поговорить с Мари-Энн и вообще что-то делать, но от всего увиденного просто хотелось вот так сидеть, курить и смотреть на море.
   Как ни странно, мне показался почему-то ужасно забавным тот факт, что я в отличие от большинства присутствующих до сих пор жив. А вот лежит чья-то фетровая шляпа. Еще вчера ее владелец носил ее, заботливо поправлял, смахивал с нее песок, будучи выпившим, наверняка, забывал повсюду, а потом разыскивал, где ни попадя. А теперь лежит владелец, так же как и эта шляпа, на горячем африканском песке, и толку от него, в отличие от шляпы, ровным счетом никакого.
   Я докурил, вздохнул и побрел в сторону Макса, который, похоже, немного привел даму в чувство и теперь разливал в пластиковые стаканчики остатки спирта, сокрушенно при этом качая своей рыжей башкой.
   - Давай и мы по чуть-чуть, - буркнул он, подавая мне один из стаканчиков, - черт...уже почти ничего не осталось. Мы выпили и немного помолчали. Мари-Энн замкнулась и сидела, словно каменная на каком-то ящике, скрестив свои красивые руки на коленях.
   - У вас есть какая-нибудь связь с внешним миром? - спросил Макс.
   - Нет, - произнесла Мари-Энн. Голос ее был тихий и печальный. - Радиостанция испорчена. У Вопенара был сотовый телефон, но кончились батарейки.
   - А у других?
   - Нет. Только у него и у меня. Но свой я ...- она замялась, - я случайно разбила его...
   - Понятно, - вздохнул Макс, - жаль.
   Мари-Энн обреченно кивнула.
   - Тут у вас побывали гости, пока Вы отсутствовали, - сказал я.
   Она подняла на меня глаза.
   - Гости?
   - Вы не заметили? Хотя, да...конечно... Такое впечатление, что они очень спешили и к тому же что-то искали...
   - Боже! - вскрикнула Мари-Энн, - Архив!
   Она вскочила и бросилась в сторону ангара. Мы переглянулись и, неспеша, двинулись следом. Внутри стояла Мари и беспомощно глядела по сторонам. Судя по выражению ее лица, архива на месте не оказалось. Она повернулась и побрела к своему ящику.
   - И так, архив, - произнес Макс, - что очень ценные бумаги?
   - Да...
   - Что в них было?
   Глаза Мари-Энн сделались круглыми.
   - Я... я... наверное не могу вам этого рассказывать. Эти бумаги...Они очень древние и очень...
   Тут вступил в диалог я:
   - Так, Мари-Энн. Все это очень печально, но... Я думаю, что в этой ситуации мы должны доверять друг другу. В конце концов, мы и так ничего не понимаем, а Вы только добавляете ненужной таинственности.
   - Но я...
   - Расскажите нам все с самого начала. Только давайте уйдем отсюда. Если это действительно чума...
   Я впервые вслух произнес это слово, и Мари-Энн испуганно дернулась.
   - Чума?
   - Возможно. Но я боюсь, что это нечто похуже. Пойдемте к машинам здесь нам нечего делать, тем более, что архив все равно похищен.
   - Вы правы, - тихо сказала француженка, - вы правы...
   Я подумал, что она снова заплачет, но она этого не сделала. Мы побрели в сторону машин. Там мы уселись на сиденья, она закурила длинную сигарету и стала говорить.
   По мере ее рассказа наши глаза понемногу стали вылезать из орбит. По крайней мере, глаза Макса, за свои я не ручаюсь, но, похоже, что с ними происходило тоже самое.
   Мари-Энн поведала нам удивительные вещи. Экспедиция их действительно не только загорала под африканским солнышком, но и вела раскопки на побережье, в поисках ничем не примечательных остатков древних стоянок какого-то кочующего племени. И абсолютно случайно, а как же иначе! Археологи наткнулись на странные металлические ящики с изображенными на них крестами. По мнению французских спецов, кресты эти принадлежали одному из средневековых рыцарских орденов. Вообще-то ящики были снаружи без каких-либо опознавательных знаков. Кресты обнаружились лишь тогда, когда один из ящиков был вскрыт. Изображения были нанесены изнутри на крышке. Тоже было и на других ящиках. Внутри же содержалась масса дребедени типа древних рыцарских доспехов, а также мечи, арбалеты с серебряными стрелами, одежда, включающая большое количество белых атласных плащей с нашитыми на них черными крестами и многое другое, даже попоны для лошадей там были. Судя по описи, найденных сокровищ хватило бы на то, чтобы вооружить целую армию! Кроме того в этом хранилище находились прекрасно сохранившиеся пергаменты и бумаги, а также золото, камушки и еще масса всякой всячины. И вся эта груда исторических и не только ценностей была закопана практически под самым нашим носом! Меня не покидала предательская мысль о том, что вместо того, чтобы идти в медицину, надо было в свое время податься в археологи. Но вспомнив раздувшиеся тела в палатках, я эту мысль от себя отогнал.
   О находках было сообщено в ООН, и на побережье прибыл их представитель. Осмотрев реликвии и похлопав ушами, он отбыл назад, прихватив с собой опись и пообещав прислать отряд "голубых касок" и транспорт. Но толи терки там у них начались с местным правительством, толи еще что-то. А может утечка информации произошла, да только никто в указанный срок не явился. Вскоре началась эпидемия. Сразу после того как вышли из строя один за одним все приборы связи. Сначала свалился врач, потом мосье Вопенар, руководитель экспедиции, потом остальные. Чувствуя, что дело плохо за помощью отправили Мари. Она прикинула, что с момента ее отсутствия прошло часов 8-9 и за это время все больные умерли, сокровища исчезли, а мы, возможно, стали носителями загадочного вируса и что самое страшное у нас почти закончился спирт.
   - Дела,- подвел итог монологу Макс и почесал голову,- пора ехать.
   Никто не возражал кроме наших автомобилей. Ехать они отказывались напрочь. Мы выкурили по сигарете, взятой у запасливой француженки и стали думать, как нам завести свою технику. Все наши попытки не увенчались успехом. Был бензин, приборы работали исправно, но техника двигаться решительно отказывалась.
   - Ничего не понимаю,- сокрушался Макс, и по нему было видно, что он действительно ничего не понимает. Через пару часов, прихватив самое необходимое мы решили двигаться пешком.
   Все происходящее никак не хотело укладываться в голове. Нестыковки были на каждом шагу. Это и непонятно быстро умершие люди и их непонятно быстро раздувшиеся трупы, и забастовка наших машин, и...
   Почему-то ужасно хотелось есть, но еду из лагеря мы брать с собой побоялись, а своей у нас не было. Макса одолевали те же самые мысли, и он предложил съесть меня. Какие мысли одолевали Мари-Энн я не знал, она молчала и на шутки доктора Вильямса не реагировала.
   Наступила ночь, и мы решили заночевать под открытым небом. Радовало то, что было совсем не холодно, но пугало возможное появление четвероногих друзей. Мы обсудили известную нам фауну Эритреи и пришли к выводу, что верблюды людьми не питаются. Говорили, правда, вяловато и немного не о том. О делах минувших говорить не хотелось совсем. Спать решили по очереди. Первым караулить должен был я, что мне и пришлось делать в течение первых пятнадцати минут, после чего я благополучно уснул. Это прекрасно вписалось в странную череду событий уходящего дня, так как обычно я плохо засыпаю на голодный желудок, а тем более в компании симпатичных блондинок.
   Разбудил меня Макс, как ни удивительно все были живы и к тому же выспались. После недолгих сборов мы продолжили свой нелегкий путь.
  
  
  

* * *

  

Эритрея. Окрестности Асмара. Продолжение.

  
   В конце концов, мы все-таки заблудились. Может быть, это было и нелегко, но нам это удалось. Я не знаю, откуда Макс получал столько энергии, наверное, от солнца. Я хотел ему сказать, что он стал похож на батарейку, только не мог вспомнить название фирмы, да и языком ворочать уже не мог. А вот Макс мог! Не знаю слушала ли его Мари-Энн, но уж он-то себя несомненно. Последние несколько часов Макс болтал исключительно о сексе, причем сексе тантрическом. Он вещал как Бодхисатва и при этом еще умудрялся идти.
   - Тантра, тантре рознь! - говорил Макс, кивая головой в такт собственным словам, - а вообще, тантрический секс - это, бесспорно изобретение чертовски ленивых самцов, которым уже ничего в этой жизни больше не хочется, даже кончать. Ну там раз в три года, еще куда ни шло, а чаще - ни-ни...Вещица, скажу я вам, друзья мои, весьма удобная в вяло текущей семейной жизни. Сунул, вынул и спать, погладив в лучшем случае супругу по ягодицам, мол, тантра! Энергетика! Расширение сознания! Тьфу!.. Мари-Энн, выходите за меня замуж, я с удовольствием обучу Вас всем таинствам этого искусства!
   Мари-Энн молчала, похоже она уже ни на что не реагировала, а уж замуж бы вышла за любого доктора, который бы удосужился поднести ей стакан холодной воды, без всяких тантрических наворотов. Боже, вода! Я запрещал себе думать о ней и вот опять...
   И тут мы увидели их...
   Сначала мне показалось, что видение это вызвано моим воспаленным воображением, потом я посмотрел на Макса и француженку и увидев их расширенные от изумления глаза, решил что с ума сошли все трое. Но после до меня дошло - все происходит в действительности, наверное, оттого что Макс так сильно схватил мою руку, что я почувствовал боль.
   На север уходил караван. Настоящий караван. С верблюдами, погонщиками, наряженными в тюрбаны и белые же одежды, с тюками, пиками, прокопченными под африканским солнцем лицами, цветными широкими шароварами и, очевидно, белозубыми улыбками или оскалами, кому как нравиться, конечно. Но самое странное было то, что в противоположную сторону летели вертолеты, вертолеты грузовые, не меньше десятка. Похоже, они только что закончили разгрузку, а один из них все еще разгружался и готовился взлетать, судя по вращающимся лопастям. Два черных человека при этом устанавливали на громадного верблюда, извлеченный из вертолетного чрева ящик. И Макс, и Мари-Энн, и я поняли одну и туже вещь, наверняка, на внутренней стороне крышки этого ящика находится крест. Крест необычной формы, проставленный неизвестно кем, когда-то много лет назад...
   - Чертовщина, - выдохнул Макс, падая на песок, и я был с ним абсолютно согласен. Мы с Мари-Энн свалились рядом и продолжили наблюдать? - знаете, друзья мои, я совершенно не доверяю верблюдам и вообще всем, кто может не пить больше недели.
   - Хотя, хотя... Боже! Что это? - у нашего друга вырвался какой-то каркающий крик, потому что небо вдруг прочертила белая клубящаяся полоска и врезалась в бок одного из вертолетов. А мы с открытыми ртами, тупо глядели на то, как винтокрылая машина превратилась в ослепительную вспышку. Это было похоже на компьютерные игры, только как-то нехорошо от всего этого становилось.
   Вторая полоса прочертила бесцветное небо и еще одной "стрекозой" стало меньше. Потом еще и еще... Эскадрилью расстреливали как в тире, цинично и со знанием дела. Последний вертолет даже не стал подниматься в воздух и стоял посреди пустыни, беспомощно вращая лопастями, очевидно летчики решили повременить со взлетом и это со всех точек зрения было правильное решение. Откуда взлетали ракеты, мы, естественно знать не могли, видели только что откуда-то справа от нас, но били они точно.
   Мы лежали и смотрели на то, как оседали тучи песка и чувствовали свою сопричастность к неведомым нам серьезным событиям. Уж я-то, во всяком случае, точно это чувствовал. А потом песок улегся, и ракеты перестали бороздить так опостылевшее нам африканское небо, и в лучах безжалостного солнца, мы увидели величественную и почему-то леденящую душу картину. Куда-то вдаль, оставив такое ненадежное и уязвимое дитя современной авиатехники, неспеша и словно чувствуя собственную значимость, степенно и неторопливо уходил караван. С тюрбанами, верблюдами, шароварами и загадочными ящиками, зачем-то заброшенными в эти забытые богом места таинственными рыцарями-тамплиерами...
   - Мари-Энн, - произнес Макс с каким-то совсем идиотским выражением на лице, - Выходите за меня замуж. Я не буду заниматься с вами тантрическим сексом. Мы вообще ничем не будем заниматься, мы будем с вами сидеть у камина, курить ваши французские сигареты и беседовать о чем угодно... Но у нас будет вода, пища и крыша над головой. Вы согласны?
  
  

* * *

Маргарита. Париж. Наши дни

  
   Маргарита поднялась на локте, и внимательно посмотрела в глаза лежащему рядом молодому черноволосому французу, декламирующего вслух собственные мысли в неком почти эпическом размере.
   - Эй, приятель, так кто, ты говоришь, проводит эти эксперименты над людьми?
   Философ отвлекся и изумленно произнес.
   - Черный клан...
   - Кто, кто?..
   - Черный клан.
   - Это что еще за мистика такая, - развеселилась Маргарита. - Дюваль, нехорошо... Попахивает бульварщиной...
   - Не знаю... - поджал губы философ. - Так, к слову пришлось.
   - А!.. Ну-ну, - встряхнула шевелюрой Марго и, укрываясь простыней, подумала: "Боже мой, как же он все-таки похож на него".
  
  

* * *

  

Брат Эрвин. Париж. Продолжение.

  
   Операцию необходимо было провести как можно более быстро. Никто из нас не знал, сколько времени нам отпущено. Что мы знали, так это то, что будут жертвы, много жертв, знали, что кто-то уйдет из этого мира не по своей воле, но серьезность событий заставляла идти на этот шаг.
   Марго ввела меня в курс последних событий и вместе с ней мы вышли на брата Кларка. Установив связь, мы скоординировали свои действия, что во многом упростило выполнение задачи. Прежде всего, нам нужно было доставить оружие и снаряжение для нашей армии в район Иерусалима. По данным Кларка вся эта куча железа находилась на восточном побережье Африки. Для меня это стало откровением, потому что когда-то, очень давно, я лично участвовал в вывозе всех этих вещей из Европы в Новый Свет. Как и по каким причинам эти сокровища оказались в Эфиопии было для меня загадкой. Тут чувствовалась рука наших врагов, я помнил о катастрофе постигшей эскадру, вышедшую из Ла-Рошели, знал о том, что побережья Америки достигло всего лишь три корабля, и я мысленно восславил Высшие силы, благодаря которым оружие отыскалось вовремя. Того что удалось спасти, вырвав в свое время из рук талтеков, уничтоживших остатки моего "американского" экспедиционного корпуса катастрофически не хватало. Впрочем, очевидно, так было нужно. Мысленно я возблагодарил Господа и вернулся к работе. По-моему "черные" перехитрили сами себя, направив корабли Ордена по заведомо ложному маршруту. Дальше было проще. На место раскопок я отправил вертолеты с одной из баз ООН. Летчики, разумеется, не знали, что им предстоит перевозить. Им была поставлена конкретная задача: взять груз и доставить его в определенную точку. Нельзя было рисковать и отправлять груз по воздуху прямо в Иерусалим. А потому в указанном месте вертолеты встретили и их содержимое было перегружено на верблюдов, после чего караван взял курс на Святой Город. Так было медленнее, но значительно надежнее. Я рассчитывал, что наши противники не сумеют просчитать такой вариант. После того как Черные уничтожили эскадрилью, я убедился в разумности такого шага, ибо пока мы чуть-чуть, но опережали их. Они действительно не учли, что часть пути груз проделает по суше. Более того я надеялся на то, что они были уверены, что уничтожили его вместе с вертолетами.
   Караван, направлявшийся в эти минуты на северо-запад, был защищен от возможного уничтожения с воздуха особым Пентаклем, непозволявшим определить его местонахождение самыми современными средствами обнаружения. Кроме этого к Иерусалиму направлялось еще три ложных каравана. А в случае нападения сухопутного, у меня было приготовлено для наших противников несколько неприятных сюрпризов.
  
  

* * *

Куко. Крестовый поход. Где-то в пустыне.

  
   ..."От нуля до бесконечности... От бесконечности до нуля..."- бормотал Тимофей, низко склонившись над землей и что-то вычерчивая там внизу, перечеркивая, снова вычерчивая и снова перечеркивая.
   "От нуля до бесконечности... Какая в сущности разница?"
   Мне было жарко до тошноты, или просто хотелось есть, вернее пить хотелось, это точно, а вот о еде я стал забывать какая она из себя...Мы шатались по пустыне уже довольно долго. После того как блистательный наш Георг со своими крестоносцами был разбит этими ужасными сарацинами в пух и прах. Кажется его взяли в плен, не знаю хватит ли у него денег в отощавшей за время похода казне на выкуп монарха...Пил он в последнее перед пленением время изрядно. И ел...Тьфу...Остатки сознания уходят вместе с остатками сил. Какой нелепый финал славного предприятия...Ой! Это я подумал? Или Тимофей сказал вслух? Он-то, зачем здесь? Я понятное дело, а он? Король идет на Восток освобождать гроб господен из рук неверных. Его верный шут должен следовать за ним дабы видом своим веселить уставшего от ратных богоугодных дел монарха и пугать бесчисленных врагов оного поелику и во веки веков...Увы, увы... И то и другое у меня получалось плоховато и вот финита. Не думал я, что свой печальный конец найду в этих песках...
   Ну вот, облако какое-то с неба спускается. Матерь божья! Рога. Рога отовсюду! Диавол во плоти опускается на грешную землю с закопченным фазаном в правой деснице и недожаренным зайцем в левой.
   Я пытаюсь сглотнуть слюну и теряю сознание.
   Когда сознание возвращается ко мне, я уже не являюсь самим собой. Кто-то огромный пнул меня внутри моей дурацкой башки, отодвинул тяжелым сапогом в угол и сказал:
   "Сиди тихо, гад, и не вздумай мешать..."
   " А поесть?" - пискнул бывший "Я" - и еще получил сапогом. Потом мне дали есть. Этот огромный дышал тяжело. Мысли его были так глобальны и логичны, что мне стало страшно. Откуда взялась еда, я так и не понял, но зубы мои жевали мясо и рот хлебал какую-то солоноватую жидкость. Я чувствовал себя зверем и человеком одновременно... А потом я умер...Я думал, что умер, а на самом деле просто уснул. Когда же проснулся, Тимофея рядом не было, а у меня было два имени. И первое было совсем не Куко. И еще я знал, что являюсь наследником какого-то престола и чувствовал Силу. И делал что-то и куда-то шел по пустыне, быстро, почти бежал, и смеялся громко. Но только я был уже не я... Это был кто-то слишком сильный и я прежний боялся "Его"... А потом нас подобрали какие-то всадники и снова все померкло...
   ...И, кажется, первый "Я" действительно умер... И одна только фраза заслонила все мироздание:
   " Не хлеб Вы едите, но тело Мое..."
  
  

* * *

  

Инспектор Хваловски. Чикаго. Наши дни.

  
   Инспектор Хваловски окончил осмотр и сунул в рот очередную сигарету. "Обычное убийство, впрочем, может ли быть убийство обычным?"
   Безжизненное тело наркомана давно перестало быть живым, еще до наступления физической смерти. Смерть лишь констатировала факт того, что жизненный путь некоего Флэтча действительно завершен. Бэк-аут...
   Из головы инспектора не выходила странная стрела, железная с черным опереньем, найденная в квартире некой миссис Синтии Смил, и пронзившая вышеупомянутую миссис насквозь, как в фильме про Робина Гуда. И очень желал Хваловски с этим "робином" повстречаться. Странное это было убийство. Очень странное. С одной стороны очень уж похожее на ритуальное, но дамочка эта вела среднестатистический для молодых американок образ жизни, имела массу подруг и знакомых. И как раз подруги эти рассказали о ней много всего интересного, но никак не вязавшегося с религиозными общинами непонятного толка, черными мессами и прочей потусторонней белибердой. Потому способ убийства был странен. Таких дамочек, если и убивают, то проще, без всех этих мрачных изысков. Слишком уж Синтия Смил была при жизни практична.
   Правда одна зацепочка была. Дружок этой самой миссис, некий Джонс из компании "Постер энд Постер". Он то и шел по делу первым подозреваемым. Да вот беда, этот самый Джонс, как в воду канул, аккурат в день убийства. И розыски его ни к чему не привели. Правда, чутье подсказывало инспектору, что не Джонс выпустил в Синтию эту стрелу. Обыватель он и есть обыватель. Всякое конечно в этой жизни случается, но... Не верил инспектор в причастность служащего компании "Постер энд Постер" к убийству, но разыскать его было необходимо. Веяло от всей этой истории каким-то глупейшим стечением обстоятельств. Какими-то играми неопределенных сил. Чудились измотанному текучкой инспектору мрачные дьяволопоклонники, эзотерики и прочие любители человеческих жертвоприношений. Но все это было за гранью. В реальности была лишь убитая симпатичная женщина, стрела с черным опереньем и ее пропавший дружок.
   Хваловски уже довольно давно потерял саму способность чему бы то ни было удивляться, ибо приятных сюрпризов в его работе было маловато, а вот подобного дерьма хватало с избытком, он снова закурил и вдруг понял, что так разозлило его сегодня. Стрела, вот та самая утренняя, равнодушная, металлическая, арбалетная, по словам экспертов, стрела. Не пуля, не нож, не кинжал арабского происхождения, наконец, а эта... "Ну почему именно, так? - сокрушенно подумал инспектор, - Зачем же сложности-то такие. Арбалет... нет, эта страна без всяких сомнений катиться в пропасть".
   Почему-то он вспомнил себя молодым, дерзким, неопытным и таким энергичным. Потом случайно обратил внимание на свой чуть сгорбленный силуэт в отражении мутноватого зеркала...
   Хваловски стало вдруг душно, и он поспешил покинуть квартиру наркомана Флэтча, умудрившегося умереть дважды.
  
  

* * *

Брат Эрвин. Сен-Дени. Наши дни

  
   - Они слишком быстро отреагировали, мне это не нравиться,- прошептала Марго.
   - Мне много чего не нравится, - ответил я, - но пока мы их немного опережаем...
   - Они догадаются?
   - Наверняка, но атаковать караван...
   - Это не по правилам?
   - Это караван. Кроме того с этой минуты вступает в действие вторая часть Соглашения. Все военные контакты осуществляются лишь с помощью холодного оружия.
   Молчавший все это время брат Норман вздохнул:
   - Вот так, и никакой нейтронной бомбы. Я с удовольствием бросил бы одну на их ракетные установки.
   - Это излишне, Норман. Кстати тебе пора, твои подопечные еще здесь...
   Норман слегка кивнул.
   - Действуй. Пусть все свершится, как назначено...
  

* * *

  

Эритрея. Окрестности Асмара. Продолжение.

  
  
   Как ни странно, но мы все еще были живы. Макс говорил. Это как раз странным не было. Иногда мне казалось, что даже если уничтожить каким-то образом его телесную оболочку, голос его будет существовать чудесным образом до скончания мира. Я сделал усилие и прислушался. Он говорил, на сей раз, о чуме. У Макса была удивительная способность находить темы для разговора.
   " Чтож, чума так чума. Не тантра, не зоофилия, но по-крайней мере ничего связанного с проклятыми железными ящиками и сбитыми вертолетами".
   - Чуму в Европу привезли монголы, - рассказывал Макс. - Одно время осаждавшие крепость использовали зараженные чумой трупы. Они забрасывали их через стены при помощи катапульт, тем самым первыми в мире, использовав бактериологическое оружие.
   При этом вымирали целые города, но срок вызревания чумы порядка девяти дней. Инкубационный период там и прочее... Каким вирусом заразили Вашу Мари-Энн экспедицию я не могу понять до сих пор...Черт возьми! - Макс внезапно хлопнул себя по лбу, - А может все дело в этих дурацких ящиках?
   Макс напомнил о них, и мне стало плохо. Я опустился на горячий песок и спутники мои последовали моему примеру.
   - Мари-Энн, дайте Вашу руку.- Неожиданно попросил Макс.
   Француженка вяло исполнила его просьбу, и мой товарищ принялся внимательно ее рассматривать.
   - Ищите линию жизни? - слабо улыбнулась Мари, - похоже, ее больше нет...
   - Зато появилось вот это...- мрачно произнес Макс, - Погляди-ка, Роберт.
   Я поглядел. На руке Мари-Энн явственно проступала красноватая мелкая сыпь.
   - Мало ли...- неуверенно протянул я, но сердце у меня сжалось, и мурашки побежали по телу, несмотря на жару.
   Француженка поглядела сначала на меня потом на Макса:
   - Вы думаете...
   - Ничего мы не думаем, - отрезал Макс, и в это время откуда-то сверху раздался отчетливый шум мотора. В небе появилась небольшая точка, со временем превратившаяся в легкий планер.
   - Эээээй!!! - завопил Макс, - Мы здесь!
   Я успел испугаться, но нас заметили, и планер стал делать над нами круг...
  
  

* * *

Брат Эрвин. Сен-Дени. Наши дни

  
  
   Выиграв у Черного Клана полочка после того как были найдены сокровища Ордена, нам нужно было забрать вторую половину, доставив их к месту грядущего сражения. Но это были только цветочки. Нам подбросили новую задачу. Ящики оказались заражены неизвестным доселе вирусом, в несколько раз по эффективности превосходящим старушку бубонную чуму. Найти способ борьбы с ним. Такая задача была поставлена перед нами, и отправляя брата Нормана в направлении несчастных жертв, я мечтал лишь об одном. Только бы хватило времени. Часы были запущены, и метроном безжалостно отмерял секунду за секундой.
   В этот момент меня позвала Марго.
   - Эрвин, - говорила она тихо и как-то подавленно.
   - Да.
   - Полчаса в Женеве убит брат Клаас.
   Я промолчал.
   - Его убили из винтовки с оптическим прицелом. Какая-то сумасшедшая старуха...
   - Старуха? - это было единственное, что я смог произнести.
   - Они успели сделать это до наступления запрета на огнестрелы...Эрвин ...
   Я продолжал молчать. Перед глазами стояла сумасшедшая старуха со снайперской винтовкой. Отчего-то у нее была соломенная шляпа с яркими ленточками и неприятное красное опухшее лицо.
   - Эрвин, - повторила Марго.
   Стряхнув оцепенение, я произнес:
   - Все нормально, Марго, все нормально...
   Брат Клаас отвечал за вопросы распределения финансовых средств и должен был осуществить проект оказания финансовой помощи одному из развивающихся африканских государств. В случае удачного осуществления этого проекта, в стране должны были начаться разработки урана, точнее одного его изотопа по многим параметрам превосходящего уран. Все это могло дать толчок к развитию новых энергетических технологий, но наши противники в очередной раз нас опередили, просчитав ситуацию, а аналитики у них были хорошие. Они четко вычислили основную фигуру и попросту убрали ее.
  
  

* * *

Брат Огест. 33-й год от Рождества Христова. Окрестности Иерусалима.

  
   Было холодно и ужасно тоскливо. Я открыл глаза и не увидел ничего кроме темноты. Что-то сжимало виски. Привыкая к новым ощущениям, я понял что на глазах у меня повязка.
   " Где я?" Сознание возвращалось медленно и как-то неуверенно. Но оно возвращалось.
   "Где я? Что это на сей раз? Очередное воплощение? Нет. Не похоже. Раньше было по-другому. Это не то..."
   Тишина как в склепе. Я попробовал поднять руку и она словно нехотя, но повиновалась. Потом я содрал с глаз повязку и открыл их. Мрак не был полным, я лежал в деревянном гробу, завернутый в плащаницу.
   "Боже, все-таки он своего добился...Но как?"
   Мне удалось присесть, все тело ныло, и болела каждая кость. Во рту стоял неприятный вкус. Осознание медленно приходило ко мне.
   Это был не яд, а скорее всего какое-то сильное снотворное. Понтий Пилат удовлетворил интересы церковников, устроив публичную казнь, но сумел спасти мне жизнь. Зачем? Я тихо застонал. Черт его задери, мне нужно было умереть. Тот солдат, что поил меня на кресте смоченной губкой, действовал по указанию Римского Прокуратора. В уксусе было снотворное, и потом копье...
   Я потер грудь и увидел на ней следы крови. Помнится солдат колол меня в сердце...Я вытер кровь и как и предполагал, раны под ней не увидел.
   Театр. Какой спектакль разыграл Пилат! Ну, хорошо, он меня спас, и что теперь делать мне со своей способностью жить, когда тысячи людей видели мою мученическую смерть на кресте? За веру...
   Ох и задал ты мне задачку, Понтий. Кто я буду для них? Лицедей? Еще один лживый пророк?
   Проклятый прокуратор, ты все сделал по-своему. Потешил свое самолюбие.
   Ситуация складывалась пренеприятнейшая. Я еще во-время очнулся, и у меня оставалось немного времени на принятие решения. В эту пещеру наверняка скоро придут, а видеть, кого бы то ни было, мне не хотелось. Решение само пришло в голову. Нужно убираться. Пускай одни подумают, что тело мое похитили другие, а те в свою очередь подумают на первых.
   С трудом я выбрался из своего несостоявшегося гроба и осторожно подошел к выходу, или входу, кому как нравится. Правда, скорее всего, правильнее назвать его будет все-таки входом, потому что выходить отсюда по-идее я не был должен. Меня могли только выносить.
   У входа стояло копье. Очень похожее на то, которым меня кололи. Его хозяин и очевидно мой страж, шагах в двадцати от копья с видимым удовольствием справлял нужду и был очень увлечен этим делом.
   Стараясь не сильно шуметь, я скользнул вдоль стены и ринулся прочь от своей гробницы. Даже не попрощался.
   Вскорости я добрался до сада. Кажется его называли Гефсиманским и увидел своих первых посетителей. Это не были люди Пилата. Это была Магдалина в сопровождении нескольких других женщин. Лица у них были вполне соответствующие. Они явно хотели забрать мое тело для омовения. В другой ситуации я бы ни в коей мере не отказал бы себе в удовольствии искупаться в такой чудной компании, но сейчас мне было не до этого. Я усмехнулся, хотя и не хотел этого делать, больно уж у Марии были опухшие от слез глазки, и решил убираться как можно быстрее. Но тут что-то меня остановило. Одна интересная мысль пришла мне в голову.
   " А что если?" И я решился. Да.
   Я пошел им навстречу. Видели бы вы выражение их лиц! Я, например, таких никогда не видел.
   Они остановились как громом пораженные .
   Я обратился к ним ласково, но в то же время близко подходить не стал. Они тоже стояли как вкопанные, молчали и только смотрели. Сказав несколько фраз, я скрылся в душистых зарослях.
   " Воскресение" - вот что было мне нужно! Теперь все должно получиться. Женщины расскажут о нашей встрече другим, а Эрвин с Гордоном, я думаю, догадаются усилить и распространить этот слух как можно быстрее. Понятно, они станут меня искать, но... не найдут. Уж об этом я позабочусь. Второе решение пришло быстро и выглядело вполне естественным. Да мне приятно видеть солнце и эту траву, но как же все-таки долго я уже живу! Все эти бесконечные воплощения...
   Пилат. Вот ведь человек. Глыба! Скала! И кто бы мог подумать, что речи бедного философа так тронут это каменное сердце. Прощай, могущественный прокуратор, мы не увидимся больше... В конце концов я просто устал и хочу уйти. Задачу свою я выполнил, и все получилось как нельзя лучше. Что еще нужно от меня? Стать символом? Я им стал. Быть кем-то еще мне уже просто не хотелось.
   Нужно только хорошенько спрятать свое тело от людских глаз, ибо душа моя как мне казалось, будет теперь спрятана очень хорошо. Душа самоубийцы уходит в измерение особого рода и... Впрочем довольно рассуждать о неизбежном. Я так хочу и точка.
   Трепещешь, душа моя? Ну-ну... Это пройдет. Это нужно. Будет немного больно, но это уже не важно. Старая каменоломня меня вполне устроит. Там меня не найдут, а животные сделают свое дело. Пусть кости мои затеряются среди костей.
   Я вынул из давно нестриженых волос на голове маленький флакон и ласково погладил его пальцем. Он блеснул на солнце, словно подмигнул. Подмигнув ему в ответ, я отправился в сторону каменоломни...
  
  

* * *

Инспектор Хваловски. Чикаго. Наши дни.

  
  
   И в отделе тоже было до безумия душно. Кондиционер не работал, или его забывали включить. Инспектор тихо выругался про себя и скрипнул зубами. На миг откинулся в кресле, закрыл глаза, лицо приняло каменное выражение.
   "Ну, хоть немного помоги..."
   Наверное, полицейский обращался к Всевышнему, а быть может внутрь себя, он сам не знал точно, он просто ужасно устал и вымотался, ему хотелось женщину, нормальной человеческой еды, и немного хорошего виски, а приходилось сидеть в душном кабинете и ждать результатов запроса по интересующему его делу. Хваловски не ожидал от этого шага ничего интересного, и потому слегка удивился, когда в кабинет вошел сияющий Джек и протянул ему распечатку. Джек всегда сиял, на миг Хваловски показалось, что помощник окружен светящимся нимбом, словно святой на той картине, что проходила по делу Рона Филипса.
   - Есть! Сработало!
   - Да ну... - изобразил удивление, чуть приоткрывший глаза инспектор, сунул в рот очередную сигарету и другою рукой взял листок двумя пальцами. Взмахнул им в воздухе, гася нимб над головой Джека, и быстро пробежал глазами печатные строчки.
   Это был ответ на его запрос в Интерпол по идентификации способа совершения преступления на 123-й авеню. Синтия Смил была убита выстрелом из арбалета железной стрелой с черным оперением. Интерпол сообщал, что позавчера в Швейцарии, в тихой мирной Швейцарии точно таким же образом завершила свой жизненный путь некая Кароль Шиллер-Рене, шестидесяти двух лет, незамужняя, служащая одного из банков Женевы. А самое интересное заключалось в том, что накануне эта благообразная старушка по данным швейцарской полиции умудрилась застрелить из снайперской винтовки некого Герберта Шуппа, крупного финансиста, и скрыться.
   - Так,- громко произнес инспектор и крепко потер виски,- ты хоть что-нибудь понимаешь, Джек?
   - Нет, я только... - запинаясь, произнес помощник и потупился.
   Хваловски отметил про себя в очередной раз, что Джек похож на одного туповатого артиста из Голливуда, который и играет как раз эдаких Джеков в глупых фильмах про полицию, но делиться своими наблюдениями с помощником не стал, а только негромко проговорил:
   - Вот и я ничего не понимаю...
  

* * *

  

Брат Эрвин. Париж. Наши дни.

  
  
   Я стоял, облокотившись на парапет, и рассматривал проходящих внизу людей. Каждый из них представлял собой неповторимую индивидуальность, такую уязвимую и беззащитную перед суровым лицом Великого Космоса, что становилось немного не по себе. А с другой стороны, в каждом из них был заложен огромный источник энергии, спящей, неосознающей себя, свою мощь...
   Структура нашей Вселенной настолько проста, что человеческий Разум, как это ни парадоксально, не в силах уловить эту простоту, тонет он в ней. Атом материи - громадный энергетический импульс, по сути своей отображает структуру Вселенной. Элементарная частица, энергия нулевой точки, потенциал удерживающий электроны на орбите. Вот суть нашего мира. Все начинается с нуля, к нулю и приходит. Атом порождает молекулу, молекула - Вселенную, Вселенная - атом. Короче, яйцо - курицу, курица - яйцо...
   Ужасно захотелось есть. Причем цыплят-гриль. Я втянул носом воздух и побрел на аппетитный запах, доносящийся из ближайшего летнего ресторанчика.
  
  

* * *

  

Брат Эрвин. Париж. Несколько часов спустя.

  
  
   - Ты помнишь? - спросила она.
   - Тысячи шпор, снятых с убитых, были сложены в мастрихтской церкви как трофеи победы,- ответил я первое, что пришло в голову.
   - Нет, не то...
   - А ты знаешь, последнее время я часто думал о том, что же все-таки произошло тогда...
   - Тогда?
   - Да, именно... И чем больше я об этом думаю, тем больше у меня возникает вопросов.
   - Мы так спешили...
   - Мы всегда спешим, но знаешь, я не могу понять, зачем по большому счету ему это было нужно.
   Марго помолчала.
   - Я знала его немного лучше, чем ты...
   Я кивнул:
   - И, тем не менее, все можно было сделать гораздо проще. В конце концов, можно было найти двойника.
   Она задумчиво помешивала ложечкой кофе. Потом, не поднимая глаз произнесла:
   - Я раньше не говорила тебе... Он просто уже ничего больше не хотел. Понимаешь?
   - То есть?
   - Ну, вообще ничего. Он просил Их о Покое...
   - Это не удивительно, он много старше нас всех. Последнее время я его очень понимаю.
   Мадам Лакруа немного порозовела, совсем чуть-чуть.
   - Ты, Эрвин, не видел его глаз, так как их видела я. Он очень устал, очень...
   Я непроизвольно сжал зубы.
   - Понятно...
   - Вот видишь, он не мог иначе. Ему нужен был Уход. Как никому из вас тогда. Иначе...
   Она понизила голос:
   - Я это потом поняла, гораздо позднее...Иначе он мог стать "черным"...
   Меня как обухом по голове ударили.
   - Так. Ты думаешь, он это предчувствовал?
   Марго молча смотрела мимо меня. Было слышно, как воркуют голуби.
   - А у тебя, Эрвин, никогда не было такого чувства?
   Я откинулся на спинку стула:
   - Было однажды...
   - И у меня, причем недавно. Это действительно страшно.
   - Это естественно, - я ухмыльнулся, - "черный" сидит в каждом из нас. Тут все дело в полярности.
   Марго отодвинула чашку.
   - Один человек, из нынешних...Он писатель и философ. Хороший писатель. Сказал как-то, что предначертанность судьбы - это матрица, определяющая задачу и граничные условия. Матрица проецируется на конкретного человека и задает программу. А дальше человек может обманывать сам себя, судьбу, делать что-то по-своему, но, в конце концов, он умирает. И тогда матрица проецируется на другого и так до бесконечности. Точнее до того момента, пока задача не будет выполнена.
   - Интересный философ, - заметил я, - но это же очевидные вещи.
   - Для нас да. Но он откуда узнал?
   Я поднял глаза вверх:
   - Идеи носятся в воздухе...Можно нескромный вопрос?
   Марго кивнула.
   - Ты увлечена им сейчас?
   Она потупилась и снова чуть порозовела.
   - Немного...
   - Похоже, ты коллекционируешь философов.
   Похоже, это был запрещенный прием. Она обожгла меня взглядом.
   - Зачем ты так?
   - Как?
   Марго постучала ногтем по столу:
   - Послушай, Эрвин... Я знаю, что ты... Точнее я... Вообщем, я догадываюсь как ты относишься ко мне...
   - И что?
   - Ничего, - она резко встала, - нам пора.
   - Ноу праблем, мэм...
   Брат Эрвин осклабился американской улыбкой, хоть это для меня и нехарактерно, и мы снова покинули поле сражения с высоко поднятыми знаменами. Эта скрытая позиционная война стала мне немного надоедать.
  
  

* * *

  
   Зараженные неизвестным вирусом были отправлены в Атланту. В центр диагностики и вирусологии. Там были собраны уникальные образцы всех известных науке вирусов.
   Предварительная, а вслед за ней углубленная идентификация результатов не дали. Болезнь развивалась стремительно. Развитие ее удалось немного притормозить ценой жизни несчастной Мари-Энн, но страшный вирус настойчиво и неотвратимо преодолевал все преграды. Оба мужчины были пока еще живы. Симптомы проявились у них уже в штатах и медики не теряли надежды, но с каждой уходящей минутой она таяла. А значит, в распоряжении специалистов было всего лишь несколько часов, судя по той информации, которой они владели.
  
  

* * *

Атланта. Центр диагностики и вирусологии. Наши дни.

  
   Марион Старк входил в группу профессора Райли. Ему было сорок и с утра все было плохо. Бессонная ночь, Кэрни со своими истериками, гонка по ночным дорогам на стареньком "форде" для успокоения нервов, какой-то бар, старый хрыч в дурацкой полосатой майке со своим виски...и в завершение срочный вызов в клинику.
   "Слишком много для немолодого доктора" - думал Старк, закуривая очередную сигарету. "Слишком много..."
  

* * *

Марион Старк. Атланта. Накануне описываемых событий.

   ... -И тогда они выпустили тигра. И безоружный человек понял, что это конец. Это был конкурс. Он мог выиграть миллион, если бы продержался пятнадцать минут один на арене против разъяренного тигра. Еще там было три клетки. Одна пустая, но если спрятаться в нее, то миллиона не видать как собственных ушей. Другая с быком, а в третьей был еще один тигр. Тот парень открыл быка, он был не робкого десятка... Бык прижался к прутьям, но тигр не обратил на него никакого внимания. Он хотел человека.
   Знаешь, почему они нас так ненавидят? Конкуренция. Да, да, сэр. Они ненавидят нас за то, что когда-то мы отобрали у них первенство. Потому что мы, а не они научились добывать огонь. Они себе этого простить не могут до сих пор. Точно тебе говорю и вовсе я не пьян. Ты сам пьян. Да. Так вот. Когда тигры это поняли, было уже поздно. Они думали, что им будет достаточно того огня, который горит у них в глазах.
   Дальше? Слушай и пей. Наш приятель понял, что с быком номер не пройдет и стал по-тихому пробираться к пустой клетке, а полосатый стал готовиться к прыжку. Зрители притихли. Тишина была как в морге Клэйнвилла...
   А тот парень, он знаешь, все-таки решился. Да. А может с испугу, но он понял. На него смотреть уже жутко было, но он...открыл второго тигра. И тогда произошло ужасное. Второй тигр бросился на первого. Они сцепились и забыли про человека. Толи у них счеты свои были, толи еще что, но парню повезло. Звери бились долго и перегрызли друг другу глотки. А я так думаю, что бились они за то, кому из них первому достанется человек. Вот так-то парень.
   Мерион спросил тогда:
   - Старик, а тому парню дали приз?
   Старик засмеялся:
   - Конечно дали. Девять грамм под сердце. У распорядителей был человек по имени Гримсби. Вот он приз парню и вручил... Вот. Тигры как люди. Они умеют ненавидеть. Они жадные и жестокие. Они знают, чего хотят. Послушай меня, старого Хэнка. Я ходил на тигра еще с МакДугаллом. В Северной Африке, я знаю, что это за зверь. Они скоро сожрут нас всех, так и знай. А потом перегрызутся между собой, и останется один тигр, самый свирепый и хитрый, и имя ему будет Антихрист. И будет он править миром, пока...- старик закашлялся и тут у Старка зазвонил телефон.
   - Слушаю... Да...Ччерт, еду!
   Его срочно вызывали в клинику. Там был какой-то абсолютно неукладывающийся ни в какие рамки случай. Звонила, разумеется, эта противная Трейси.
   " Черт тебя возьми с твоей тощей задницей" - обругал коллегу Марион пытаясь завести мотор своего "форда". Его не пугала операция, его пугало собственное состояние и отражение в лобовом стекле...
  
  

* * *

Атланта. Центр диагностики и вирусологии. Наши дни

   Мысли обрывочные, несвязные. Он пил, но был специалистом. В группе его не любили, но терпели, потому что если за каждого спасенного в результате деятельности Старка, на его халат цепляли бы звезду, то он скоро превратился бы в американский флаг.
   Предварительные анализы и пробы ничего не дали. Под микроскопом зловещий вирус ухмылялся и корчил рожи. Так казалось Мариону. Вирус пожирал все вводимые препараты и настойчиво расшатывал иммунную систему. Он был круче СПИДа и гордо колыхался в протоплазме в ожидании своей неизбежной победы. Запах чумы и средневековья царил в препараторской. Старый хрыч в полосатой майке из ночного кошмара, дышал перегаром и шептал на ухо Мариону своим скрипучим голосом:
   "Они скоро сожрут нас всех..."
   Старк помотал головой, отгоняя наваждение. Подошла Трейси:
   - Может введем препарат 700?
   Марион гаркнул на нее так, что зазвенели пробирки:
   -Пошла вон, идиотка!!!
   Трейси попятилась, а Салливан неодобрительно поглядел на Старка и что-то промямлил своим безвольным ртом.
   - От тебя несет как от помойки, - процедила Трейси.
   Старк пробурчал что-то невнятное. В голове его все перемешалось. Кэрни, собирающая вещи: " Я ненавижу тебя!", пустынная дорога, Райли говорит на прощанье: " Будьте в форме, Марион, вы можете мне понадобиться...", чьи-то
   Желтые глаза на потолке и еще голос, этот скрипучий противный голос: " Послушай старого Хэнка..." " И тогда он открыл клетку с тигром..."
   Марион закурил.
   - Боже! Старк, не курите здесь! - завопила Трейси.
   - Салливан! - произнес Старк, - Сколько у нас времени?
   - Около получаса, - отозвался тот, - оба пациента уже ни на что не реагируют...
   - Препарат 300...
   - Что? Это же ...Это их убьет.
   - Да, я сказал 300, вы не ослышались.
   Глаза Трейси стали квадратными:
   - Марион, это же ...Эбола.
   - Делай, что говорю. Они и так уже трупы...- Старк стукнул по столу, разбил какую-то склянку, и кровь закапала на пластиковый пол. - Черт возьми, Трейси.
   - Я должен посоветоваться с профессором...- неуверенно начал Салливан.
   Трейси внимательно смотрела на Мариона, и неожиданно тусклые глаза ее просветлели.
   - Салливан, делай, как он говорит, - шепнула она, - похоже, у него опять...
   Салливан осекся и бросил на Старка внимательный взгляд, после чего очень быстро вышел из лаборатории.
   - Будем вводить прямо в тело...
   - Но...
   - Никаких но, Трейси. На эксперименты времени нет, - отрезал Марион. - Они все равно умрут...
   Трейси кивнула и неожиданно подошла к Старку очень близко и шепнула:
   - Ты все-таки гений, пьяница... Может быть ничего не получиться, но ты гений!
   Марион засопел, внутри у него что-то хлюпнуло, и он вышел вслед за Салливаном...
  
  

* * *

  
  
   Больным загадочным вирусом был привит вирус Эбола. Неизвестный вирус повел себя странно. Он сначала словно принюхивался к противнику, а потом вдруг резко пошел на контакт.
   Это было похоже на смертельную схватку. Под микроскопом было видно, как два смертоносных вируса сражаются друг с другом за право убить человека. Это продолжалось около часа и пятнадцати минут, а потом случилось необъяснимое... Оба вируса исчезли, лопнув, словно мыльный пузырь. Профессор Райли потом назвал это в своем новом труде: " Эффектом мыльного пузыря". Естественно обоим пациентам было проведено полное переливание крови. И после этого никаких следов пребывания вируса в организмах больных обнаружено не было...
  
  

* * *

Инспектор Хваловски. Чикаго. Наши дни.

   Хваловски нервно бросил трубку на рычаг.
   - Звонят куда попало. Не хватало мне заниматься алкоголиками.
   - Вы про этого старика в полосатой майке? - усмехнулся Джек.
   - Да. Про этого кретина, захлебнувшегося в собственной блевотине.
   - Вечно Челленджер пытается спихнуть на нас эти отписки по старым забулдыгам, - вздохнул помощник, - Пускай сам разбирается!
   - Да уж...- Хваловски набрал номер, - Сэмми! Подошли ко мне парочку ребят на полдня. После сочтемся. Спасибо, Сэмми.
   Через секунду он уже забыл про старого Хэнка и его полосатую тигриную майку. У инспектора было много других неотложных и важных дел...
  
  

* * *

Брат Эрвин. Иерусалим. Наши дни.

  
   - Знаешь, я все думаю об этом "черном" среди нас, - произнесла Марго.
   Мы сидели с ней в тесной комнатушке на окраине Иерусалима. Был теплый вечер и как-то очень спокойно и тихо. Несмотря на внешнюю непритязательность обстановки, комната была оборудована по последнему слову современной техники, и отчасти техникой будущего, от всех возможных методов прослушивания, на всех уровнях безопасности, включая ментальный.
   - Ну, это лишь мои предположения.
   - А мне кажется ты уверен, что претендент на роль Антихриста, кто-то из наших.
   - Может быть и так...
   - Меня ты не подозреваешь?
   - Нет, Марго. Увы, это должен быть мужчина.
   - Почему?
   - Хотя бы потому, что "черные" любят соблюдать все эти правила. А можешь назвать это интуицией...
   Она как-то странно поглядела на меня.
   - Сейчас ты займешься армией? Ты уже все решил?
   - Да, надеюсь, тут все будет в порядке.
   - Я не сомневаюсь, - она улыбнулась уголками губ. - Ты не допускаешь ошибок.
   - Я просто не имею на это права.
   Маргарита долго и молча курила, а потом вдруг спросила резко:
   - Надеюсь, Его ты не подозреваешь?
   Я сделал нейтральное лицо:
   - Не знаю. До Него не добраться. А предполагать можно всякое.
   - Абсурд! Спаситель оказывается Антихристом! Ты с ума сошел.
   - Может и так, - я улыбнулся, - мне не хватает информации, я ею не располагаю. А когда ее нет, все переходит в область домыслов и догадок.
   - Он обрел Покой!
   - Достаточно. Я все это знаю.
   - Ты сам становишься похожим на Антихриста, когда у тебя такие глаза, - успокаиваясь, произнесла Марго.
   - У Антихриста должны быть глаза разноцветные. Ты не права.
   - Права Крестоносец, - она гордо вскинула голову. - А ты стал ужасным снобом.
   Мне осталось только вздохнуть и развести руками. Удивительная все-таки женщина!
  

* * *

Место и время не определены...

  
   Не было у него разноцветных глаз. Были они пустые и бесконечно усталые. Он стоял на холме и осматривал свое бесконечное войско.
   Черные воины, демоны, мутанты всех мастей, зомбированные твари, эсэсовцы в черных парадных мундирах, сжимающие в привычных к ребристым рукояткам "шмайсеров" руках, древки тяжелых копий, отцеубийцы и пожиратели младенцев, отряд Вивиана в остроконечных рогатых шлемах, римская когорта, конница Саладина, безжалостная и свирепая, янычары, разодетые в сверкающие доспехи, монголы верхом на драконоподобных лошадях, дымящихся как готовый разгореться костер, великие воины Аттилы, прошедшие сквозь Европу и время и многие многие другие...Имя которым - легион.
   Они стояли как на параде, перед тем как взойти вместе с ним на престол или кануть в Небытие...
  
  

* * *

Брат Леонард. Тибет. Наши дни.

  
   ...Царь Соломон сделал корабль на береге Чермного моря, в земле Идумейской. И послал Хирам на этом корабле своих подданных корабельников, знающих море, с подданными Соломоновыми: и отправились они в Офир, и взяли оттуда золота четыреста двадцать талантов, и привезли царю Соломону.
   - Отец Леонид, - в келью вошел невысокий, но крепкий монах в надвинутом капюшоне и робко замер на пороге.
   Высокий худой старик с ясными голубыми глазами и гладко расчесанными русыми волосами едва тронутыми сединой, отложил книгу, которую он читал перед появлением монаха и легким движением головы пригласил того переступить порог.
   Монах вошел и откинул капюшон. Грубые черты лица вошедшего и кривой глубокий шрам на левой скуле говорили о том, что на этом человеке, ряса явно была одета не всегда. Старик внимательно глядел на монаха и ожидал, когда тот заговорит.
   - Тот человек опять приходил...- наконец, произнес гость.
   - Это не человек Даниил, ты же знаешь.
   - Да, знаю, - эхом откликнулся тот, кого назвали Даниилом.
   - Чего он хотел на сей раз?
   - Все тоже, Святейший...
   - Что предлагал? - усмехнулся Леонид.
   - На сей раз ничего, только смотрел.
   - Ну что ж, пускай приходит. Ворота монастыря были открыты?
   - Как всегда...
   - Хорошо. Люди знают сюда дорогу, а кто не знает, тому Бог подскажет. Мы рады всем. А нелюди...У них свой Бог...
   Даниил с интересом посмотрел на святого.
   - Да Даниил, у них свой Бог и имя Ему Златой Телец.
   - Он не придет больше...
   Старик вскинул брови:
   - Он сам сказал?
   Монах кивнул.
   - Да. Придут другие, и это он сказал...
   Отец Леонид усмехнулся:
   - Пускай, мы встретим их, как полагается. Они могут делать все что угодно. Они могут стереть эти стены с лица земли, - он обвел глазами келью, и глаза его вспыхнули молодым задором, - но они ничего не сделают с духом святости, витающим в этих стенах. Вместо нас придут другие и Церковь Духа будет сиять во веки веков под этим небом, пока бьется под ним хотя бы одно человеческое сердце...У тебя все Даниил?
   - Еще одно, - вздохнул монах.
   - Говори.
   - Они сожгли буддийский храм, тот, что у дороги на Лхасу...
   Леонид осенил себя крестным знамением. Монах повторил его жест.
   - Да упокоятся их души...
   - Аминь, - отозвался Даниил и продолжил:
   - Францисканцы напуганы, Святейший, и хотят говорить с Вами.
   - Пусть войдут. Я буду рад видеть их.
   Даниил беззвучно удалился. Отец Леонид подошел к маленькому окошку и долго пристально глядел в светлое тибетское небо. Глаза его видели яков пасущихся у воды, видели тропу, уходящую в горы, покрытые лишайниками скалы, а губы шептали слова молитвы.
   ...Монастырь Духа был основан в Тибете христианским монахом Леонидом в начале ХХI века. Отец Леонид проповедовал Новое Христианство, и имя его Патриархом Всея Руси было в свое время предано анафеме. Христианская церковь отгородилась от него и назвала новое учение незаконным. Слишком уж вольно на взгляд церковников Леонид трактовал некоторые постулаты веры.
   Тогда монах ушел в Тибет, и несколько лет на родине о нем не было слышно. Там, среди первозданной природы, он с группой единомышленников разных рас и вероисповеданий, примкнувших к нему по дороге, Леонид заложил основу Храма Духа, выстроив небольшой монастырь. По замыслу Святейшего, Новая Религия, должна была объединить, а в последствие заменить собой все существующие на земле вероисповедания.
   - Все очень просто, - любил говорить Леонид, - а люди сами себе усложняют жизнь. А ведь нужно-то только, чтобы каждый человек поступал по отношению к другому так, как он хотел бы, чтобы тот другой поступал, по отношению к нему самому...
   Монастырь действительно давал приют всем нуждающимся, и слухи о нем быстро разносились по свету.
   Отец настоятель не принуждал никого из верующих, к каким бы то ни было обетам и приношениям. Он твердо считал, что религию в ее чистом виде погубили кастовость, разногласия и склонность служителей культа к роскоши.
   Монастырь со временем стал славиться своими сельскохозяйственными успехами и гости его, как и живущие в нем не испытывали недостатка в пище. Монахи проделали гигантскую работу, и она стала приносить свои плоды. Монастырь рос, многие приходящие сюда, оставались тут сначала на день, потом на неделю, а потом навсегда.
   Леонид оригинально трактовал Библию, Коран и Откровения, читая между строк и отсевая все надуманное и лишнее:
   - Всего хорошо в меру...- говорил настоятель и, хитро усмехаясь, гладил свою бороду. - А книги... Книги люди пишут и читают их тоже люди. Слушайте сердце свое и разум, они и подскажут вам, где здесь правда...
  
   Леонид опирался на вечные истины святых книг и указывал на странности и расхождения, объяснял их происхождение нежеланием некоторых заинтересованных лиц белое называть белым, а черное черным. Он ничего не требовал для себя и просил каждого приходящего, быть собой, и заботиться о ближнем своем, как о самом себе. Он не называл себя ни христианином, ни католиком, ни буддистом, хотя его называли по-разному. Мусульмане Пророком, католики Мессией, а христиане Святейшим. Леонид свято верил в то, что в основе всякой религии, должна быть вера в то лучшее, что заложено в каждом человеке. Что рано или поздно, люди поймут, что насилием и кровью не добиться счастья ни для себя, ни для всего человечества, что не будешь сыт лишь богатством и не будешь счастливым за счет других.
   Святость, витавшая над монастырем, не была святостью церковной, елейной. Она была в свободном парении птиц, пролетавших в небе, в небесной прозрачности воздуха и в запахе вспаханной земли.
   Скоро об общине заговорили в Риме, Москве, Мекке...
   Приходили сюда и недоброжелатели. Пытались что-то доказывать, грозили, кричали истошными голосами фанатиков. Их слушали внимательно и принимали как друзей. Поили ячменной водкой, кормили до отвала и укладывали спать. Наутро многие оставались еще на денек... Поспорить...
   Приезжали телевизионщики и пресса. С ними поступали так же. Правительство местное, поначалу всерьез не воспринимало новую общину, потом прислали комиссию, следом еще одну. Долго совещались, как быть, ходили, глазели. После махнули рукой, и все оставили, как есть.
   Места тут были раньше дикие, малолюдные. Отец Леонид никому не мешал, да и вроде бы как содействовал освоению новых территорий. Монахи его навезли плодородной земли, и склоны гор зазеленели. Урожаи получались неплохими. Со временем появился скот. Да и умельцев с головой и руками в общине хватало.
   Так они и жили. Община и Отец Леонид, в миру наш брат Леонард, курировавший вопросы религии.
   А потом пришли "черные". Видимо деятельность нашего брата всерьез заинтересовала Клан. Позже я узнал, что утверждение и повсеместное распространение новой религии было одним из пунктов Соглашения. Обстановка вокруг монастыря стала накаляться. Сначала забеспокоились власти Непала и пригрозили закрыть общину. Мы приняли меры и нашли нужных людей. Власти угомонились. Потом был банальный поджог и пожар, уничтоживший большую часть построек и имущества. Леонид сжимал в кулак бороду, и вместе с монахами засучил рукава. Потом стало хуже. Невесть откуда взявшийся мор унес десятки жизней. От греха настоятель отправил людей дальше в горы, но чувствовал, что этим не кончиться. Местность вокруг монастыря опустела, внутри осталось лишь два десятка крепких монахов. Казалось, сама природа замерла в ожидании исхода. Умолкли птицы, и не журчал больше весело прозрачный ручей. Добавилось могильных холмов на монастырском кладбище, и трижды под стены опустевшего Храма приходил черный человек с пустыми глазами, смотрел и просил отречься...
   ... В келью вошли два францисканца. Их смуглые лица были чем-то похожи одно на другое, быть может затаившимся в глубине глаз испугом, а быть может скрытым восторгом, с которым они смотрели на Леонида.
   Поприветствовав хозяина, они замерли, словно две статуи.
   - Мы готовы, святой отец, - наконец произнес тот из них, кто казался чуть старше.
   Леонид заговорил с ними на языке Микеланджело с легким сицилианским акцентом:
   - В недобрый час посетили вы эти благословенные места, братья мои. Но поверьте, настанут и лучшие времена. Так было всегда и так будет... И так, дон Чезаре благословил вас на эту миссию...Хорошо... Значит вы владеете информацией. Что ж...
   - Правда ли то, что опасность нависла над общиной? - спросил старший из францисканцев.
   - Это так, - кивнул Леонид. - У вас немного времени. Через несколько часов здесь ничего и никого не будет. Сейчас вам передадут регалии.
   По знаку Святейшего Даниил, вошедший бесшумно, внес в келью небольшой ларчик, искусно изготовленный из дерева и украшенный замысловатой резьбой.
   - В этой раке находятся символы. То, за чем прислал вас почтенный дон Чезаре. Это символы Новой Церкви. Доставьте их ему, и да благословит вас Господь. Я думаю, вы последние гости, которые видят эти стены. Я провожу вас.
   Чуть позже, прощаясь с францисканцами, Леонид негромко произнес:
   - Когда-то очень давно некие сущности, не имевшие эмоционального тела и населявшие наряду с людьми Землю, пытались создать Нечто, что позволило бы им легко передвигать сквозь пространство и время. Это Нечто называлось Меркабой. Увы, они переоценили собственные силы. Более того, они открыли иные пространственные уровни, из-за чего духи иных измерений хлынули в наш мир. Их можно назвать бесами, возможно, так будет понятней. Миллионы вопящих бесов, наделенных телепатией, телекинезом проносились сквозь тело и мозг жителей Земли. Им не место быть здесь. Но они все еще здесь, - францисканцы слушали, затаив дыхание, - они суть тотального безумия, охватившего человечество. Жизнь становилась все более хаотичной, произошло смещение полюсов и точек равноденствия. Человечество потеряло память.
   В высшем аспекте жизни существует объединенное сознание. Субстанция. Она не признает двойственности и иллюзии. Там ясно, что Единый Дух пронизывает все вещи и все вещи - это часть Единого Духа. Чтобы решить проблему, необходимо было создать кристаллическую решетку Христового сознания, защитившую бы человечество от влияния извне и обеспечившую всеобщее исцеление. Когда наше Сознание достигнет определенного уровня, все проблемы решатся сами собой. Для того мы здесь. Это все, что я должен был вам сказать...
   ...Когда Леонид вернулся в опустевшую келью, он перекрестился и, открыв тайник, вынул оттуда остро отточенный двуручный меч, снова перекрестился и с мечом на коленях замер на своей узкой монашеской кровати. Было так тихо, что слышалось, как сыпется песок в песочных часах.
   ...В ларце, увозимом францисканцами, была горсть земли и три капсулы. Одна - с водой из умолкшего ручья, в другой был холодный огонь, а третья - пустая, но не совсем - в ней был воздух...
  
  

* * *

  

Брат Эрвин. Иерусалим. Наши дни.

  
  
   Марго позвонила ночью, если честно я думал, что это Кларк. Я ждал его сообщения о прибытии каравана на границу. Но это была Марго.
   - Леонард...- произнесла она тихо. Мне показалось, что она плачет.
   - Что?
   - Случилось так, как он и предполагал. Храм разрушен. Правительство Непала впустило китайские войска. Некоторые уже трубят о том, что под вывеской Храма скрывался центр наркоторговли.
   - Как он умер?
   - Его разорвали собаки. Римский Папа готовится выступить с речью. Мулла уже сделал сообщение. Мы проиграли.
   Она все же заплакала.
   - Да нет Марго, - произнес я, - это победа. Извини, я не сказал тебе, но мы приняли кое-какие меры. Включи телевизор и смотри.
   У меня телевизор был включен. Через несколько минут началась трансляция из Рима, где Римский Папа объявил великому собранию об утверждении новой Церкви Духа. Следом выступил Патриарх всея Руси Иоанн и Далай-лама.
   Папа призывал божью кару на головы нечестивцев, позволивших себе обагрить руки кровью великомученика Леонида.
   А потом пошла трансляция из Килиманджаро, где на снежных склонах горы, в тайне, был выстроен Новый Храм. После включилась Гренландия, а следом Тянь-Шань, Австралия и Чили, Макао и Берлин...
   Посланцы Леонида сделали свое дело, и он сделал свое. Храм под небом Тибета был разрушен, Леонид погиб, но он принял на себя главный удар Черного Клана. Отвлекая внимание наших врагов, он позволил своим последователям открыть новые приходы во всех частях света. Его ученики объединили ведущие религии в одну. Религию Чистой Духовности и Веры В Собственный Разум.
   Смерть Леонида не стала поражением в нашей борьбе, ибо сфера религии, такая тонкая штука, что со смертью физической в ней ничего не заканчивается.
  

* * *

  

Инспектор Хваловски. Чикаго. Наши дни.

  
  
  
  
   Дьявольское в этом что-то было. Хваловски поежился, украдкой наблюдая за окружающими. Не заметил ли кто? Похоже, что не заметили. Присутствующие были поглощены либо своими собственными мрачными мыслями, либо работой. А работы хватало.
   Этот страшный подвал обнаружился случайно. Дети в Нью-Йорке исчезали и раньше, но статистика последних недель была просто необъяснимой. К тому же странным было то, что киднепперы не требовали выкупа.
   Они вообще ничего не требовали, просто похищали и все. Возраст детей колебался от года до десяти.
   И вот все они здесь. Или почти все...
   Хваловски еще раз обвел глазами ужасный подвал. Он был похож одновременно на музей анатомии и на выставку восковых фигур. Маленькие трупики были выставлены в стеклянных витринах, аккуратно прибраны и даже подгримированы. Абсолютное спокойствие царило здесь. Они были похожи на живых, если бы не стрелы, зловещие черные железные стрелы, торчащие из тел.
   Кто-то тронул Хваловски за плечо:
   - Инспектор? Можно Вас на минуточку?
   Сзади стоял невысокий сухонький священник, очевидно из Красного Креста, так почему-то подумалось Хваловски. Он сделал знак помощнику и отошел в сторону.
   - Мне нужно переговорить с Вами, инспектор...
   ...Священник завершил свой странный рассказ, а Хваловски все также смотрел в угол и казалось, что он внимательно изучает каждую трещину в кирпичной кладке этого мрачного здания. Наконец, он вынул очередную сигарету, смял ее и бросил на бетонный пол.
   - И что я теперь должен делать?
   Священник пожал плечами:
   - Мне было приказано передать Вам информацию, так как Вы со своей стороны имеете возможность воспрепятствовать дальнейшим действиям этих нелюдей. А мы будем действовать своими методами...
   - Значит все это...- инспектор не договорил. Рассказанное священником не желало укладываться в рамки реальности и, тем не менее, походило на правду.
   - Да, инспектор, все эти несчастные дети принесены в жертву Антихристу.
   И они предвещают его приход.
   - Дети...
   - Именно дети. Боюсь, что нам сложно будет остановить этот процесс.
   - Вы предполагаете, что убийства будут продолжаться?
   - Как это не прискорбно, инспектор. Вам ...- священник слегка закашлялся, - Простите, нам понадобиться вся мощь вашей организации и возможно правительства. Чем больше людей нам удастся привлечь на свою сторону, тем больше будет у нас шансов на успех. Теперь у Вас есть доказательства. С ними Вам будет проще убедить сомневающихся.
   Хваловски вспомнил широко раскрытые удивленные детские глаза и слегка качнул головой:
   - Я сделаю все, что будет в моих силах.

* * *

  

Брат Эрвин. Иерусалим. Наши дни.

  
  
   Наконец позвонил Кларк и произнес всего два слова:
   - Дело сделано...
   Я отключил телефон и стал собираться. Марго уже уехала. Мне же теперь предстояло заняться тем, что не успел сделать Гедеон.
   Нам нужно было войско, и я собирался начать мобилизацию.
   Но прежде было еще одно дело. И мне нужен был Филипп.
   Брат Филипп отвечал за сферу искусства. Он отличался оригинальностью мышления, и это еще слабо сказано. Филипп мог быть спокойным и тихим, а мог совершать необъяснимые и нелогичные поступки, после которых присутствующим оставалось только разводить руками. Но это так, цветочки...
   И вот он выдал мне версию. Версию такую что... Впрочем, если она подтвердится, то это действительно будет шанс, хотя с другой стороны...
   Все эти беседы с Марго, о делах давно минувших, я вел неспроста. Тут надо сказать, что один из моментов Соглашения был известен далеко не всем. Даже Марго не знала об этом.
   Нам необходимо было вернуть Огеста, ибо кто, как не он мог сыграть роль Спасителя? Как это сделать я не знал. Пока не знал. Однако предполагал, что теперь, после того что рассказал мне Филипп, краешек надежды у меня появился.
   Филипп выдал сумасшедшую версию о том, что вся эта давняя история с распятием, была не больше чем фарсом. Более того, он привел доказательства с его точки зрения неопровержимые. Я не был столь уверен в их неопровержимости, но идея мне показалась интересной. И если на миг хотя бы предположить, что все это было действительно так, а не иначе, тогда... Впрочем, как говориться, возможны варианты. И тут помочь всем нам могла только Маргарита. Я очень на нее надеялся.
  

* * *

  

Деревня Архипово. РСФСР. 1941 год

  
   Степаныч перекусил зубами сухой стебелек травы и лениво пихнул в бок лежавшего рядом Карпова, невысокого русоволосого мужичка в вылинявшей гимнастерке.
   - Гляди, Ленька опять к Маринке бегал... Тьфу ты, нашел время.
   Карпов лениво приоткрыл один глаз и протянул:
   - Тебе то, что... Дело молодое...
   - Ага, молодое-то - молодое, но вот поглядишь на такую Маринку, куды там. А как представишь, скоко она крови с мужика в день выпивает...
   - Ну и сказанул, сам хоть понял, чего...
   - Чего, чего. Того.
   Степаныч принялся за следующую травинку и его собеседник пробурчал:
   - Так всю траву сожрешь, Степаныч. Коровам-то оставь малехо...
   - Да где оне, коровы-то? Немец придет, тут и травы не останется, не то что...
   Сзади послышался знакомый топот сапог, и мужики не спеша приподнялись с пахнущей летом земли.
   - Чего разлеглись? - раздался голос откуда-то сверху, - работы, что ли нет?
   Траншея не дорыта, а они лежат.
   - Тьфу, на тебя, Кузнецов, - сплюнул Карпов. Хотел видно еще что-то сказать, но мозолистые, черные от загара руки уже потянулись за лопатой.
   - Оно-то, конечно, - степенно произнес Степаныч и тоже потянулся за инструментом.
   Молодой лейтенантик сверкнул глазами и умчался, напоследок крикнув строго:
   - Батя с обходом идет! Смотрите мне.
   - Тьфу, на тебя, короста, еще раз, - процедил Карпов сквозь зубы и принялся долбить сухую землю.
   Степаныч последовал его примеру, но работал в отличие от напарника неспешно. Движения его были округлы и полны смысла. Ко всему он еще и ухитрялся бурчать себе под нос:
   - А вчера, слыхал, Иван? Разведка донесла, что близко сволочи. Под Тихим прорвались, сюда прут... Те вон давешние, барнаульцы, что ли, ну которые без винтовок вышли, говорили, что техники у немца много. А техника это что? А? Стало быть танки... А наши никак госпиталь в тыл не уведут. А это считай три тыщи душ...
   - Тыща, - вставил Карпов, вонзая лопату в грунт.
   - Три, Ванечка, три, минимум. Куда им бежать если что? Говорил тебе давеча, догонят нас до самой Волги, как пить дать, если в землю не вгонят раньше...Танки - это танки. Их с винтовки не прошибешь, а пушку Кузьмич доломал на днях. Затвор перекосило, говорит, не выправить. Ты б сходил, посмотрел...
   - Сам пускай смотрит, деятель...
   Степаныч вздохнул:
   - Нас вот гляди, хорошо, если сотня наберется. Батя смурной ходит, как я не знаю... А ты говоришь на танки с пулеметом...
   - Я не говорю...
   - Ото и молчи лучше, курва, гранаты есть, бутылей хлопцы ящик притащили с глупостью этой зажигательной... Как думаешь, отобьемся?
   - Хера...- емко ответил Иван.
   Степаныч присел на бруствер.
   - Давай покурим что ли...
   - Ты ж не куришь! - удивился Карпов, разгибаясь.
   - А я посмотрю, - захихикал напарник, - Жарко, аж до костей...
   - Копай, Степаныч, копай, - нехорошо ухмыльнулся Иван, - Слыхал, чего Кузнецов говорил? Батя с обходом.
   Степаныч пошлепал себя пилоткой по лысине. С нее ручьями катился пот.
   - Он с обходом, а мы с приходом... Покури.
   - Слабоват ты стал, Вася, - Иван вдруг сделал испуганные глаза, нагнулся и стал швырять землю как одержимый, - идет!
   Василий ойкнул, соскочил в траншею и стал помогать. Карпов меж тем отложил лопату и полез в карман вылинявших, как и гимнастерка штанов за спичками.
   - Шутка, Вася, шутка! Не трепыхайся!
   - Тьфу, на тебя Иван! - распрямляясь, произнес Степаныч. - И шутки у тебя нерусские. Ты часом не хохол?
   - Не, а че? - хитро прищурился Карпов.
   - А то, что хохлы только такие противные. Вот Бондаренко, к примеру. Но не русский ты точно. Факт.
   Солнце поднялось совсем высоко, озаряя эту горстку несчастных людей, вынужденных ковыряться червями в жаром дышащей земле, для того чтобы насколько возможно оттянуть момент, когда в их раздавленных гусеницами тяжелых грохочущих чужих чудовищ телах, закопошатся столь мирные сейчас в свете этого дня настоящие земляные черви...
   ...Танки появились наутро. В предрассветной дымке, от едва различимой линии горизонта, отделились небольшие, похожие на спичечные коробки, движущиеся жужжалки, и медленно, медленно, пока еще почти бесшумно, двинулись навстречу, втиснутым в траншею людям.
   Было в этом, что-то неестественное и неотвратимое. "Спичечные коробки" настолько не вписывались в окружающий их пейзаж, что казались чем-то неземным, инопланетным, принесенным извне.
   Сердца стучали не так как обычно, и что-то холодное и немного липкое цеплялось за внутренности. Предчувствие беды нависало в воздухе, в прохладе этого обыкновенного июльского утра.
  
  

* * *

Инспектор Хваловски. Чикаго. Наши дни.

  
  
   Хваловски дернулся от телефонного звонка. Разговор со священником не давал ему покоя. Выслушав сообщение, он резко поднялся, едва не опрокинув видавший виды стул, и отвечая на немой вопрос в глазах Джима, сказал:
   - Собирайся. Террористы захватили детский приют. Уже есть жертвы.
   Перед инспектором снова возникли из пустоты удивленные детские глаза...
   ...Здание приюта было оцеплено полицейскими и военными машинами. Скопление народа за этим кольцом блюстителей порядка своим количеством вызывало уважение. Моросил дождь. А за стенами мрачноватого особняка скрывалось около сотни детей. Их не было видно, но казалось, что плач пробивается сквозь стены сюда.
   Хваловски уже знал, что заложников удерживает группа порядка семи-восьми человек. Волновало то, что террористы до сих пор не выдвинули никаких требований. Пока правда дети были живы, но преступники перебили весь взрослый персонал приюта, а молодую сестру выпустили из здания буквально за четверть часа до приезда Хваловски и пока она шла в сторону оцепления изрешетили из автомата, похожего на израильский "узи". Ее тело все еще лежало на чисто подметенной дорожке и навевало мысли о бренности всего сущего.
   К инспектору подошел Джэйкобс - начальник местного отдела по борьбе с терроризмом. Мрачно кивнул вместо приветствия и произнес:
   - Они хотят говорить с Вами Хваловски.
   Невозмутимое лицо инспектора изобразило гримасу.
   - Со мной?
   - Именно с вами, и я не понимаю почему.
   - Может быть, Вы нам это объясните? - влез какой-то тип, очевидно из ФБР.
   Журналистка прорвалась к ним с микрофоном, но ее без лишних слов оттащили в сторонку. Хваловски молча отодвинул в сторону "фэбээровца" и пошел к зданию. Ему было наплевать. Он уже давно был готов ко всему.
   Почему-то снова вспомнился странный священник и в голове у инспектора ударил церковный колокол.
   - Сдайте оружие, Хваловски, - шепнул кто-то.
   Инспектор, не глядя, передал на голос тяжелый пистолет. Почему-то стало легко. И сомнения мучительные куда-то отступили. Что-то рогатое и бесформенное почудилось, когда приоткрылась дверь. Чуть-чуть. Лишь чтобы впустить человека...
   " Они знают о том, о чем знаю я..." - сказал Хваловски сам себе и вдруг широко улыбнулся. Неожиданно он вдруг действительно поверил во все, о чем говорил ему человек в сутане.
   " Дела не человеческие творят эти нелюди...Кажется, так он говорил...Жертвы Рогатому приносят они на царствие."
   Вслед за улыбкой пришла хорошая профессиональная злость. Чувствуя, что за ним следят десятки глаз, он толкнул вторую дверь, и увидел...Антихриста...
  
  

* * *

  

Деревня Архипово. РСФСР. 1941 год. Продолжение.

  
  
   Их оставалось семеро из сотни, когда-то бывшего отдельного мотострелкового батальона. Уже убит был осколком снаряда Батя, и неугомонный Кузнецов лежал теперь спокойно с начисто сорванным лицом на дне не дорытой западной траншеи. И многие, многие другие, не так давно еще живые, суетящиеся, матюгающиеся, беззлобно подшучивавшие друг над другом солдаты, нашли покой в ими же вырытыми для себя окопах.
   Так и не наладивший затвор "сорокапятки" Кузьмич, лежал за пустым снарядным ящиком и тихо, но отчетливо шептал слова "Отче наш". Танки грохотали где-то справа. Дым клубился такой, что в пяти шагах ничего не было видно. Иван Карпов дожевал остаток табака и прижал к груди холодное бутылочное стекло.
   - Обходят, сволочи! Слышь, Кузьмич, хорош бога поминать, пригляди тут...
   Иван пополз куда-то в бок, туда, где в дыму раздавался ближайший грохот.
   - Эх, короста! - выдохнул он, швыряя одну из бутылей в копошащегося на осыпающемся под массой железа окопе, монстра. Стекло пронзительно хлопнуло, и пламя побежало по броне.
   Второй танк разворачивался метрах в двадцати слева.
   - Степаныч! Гранату! - пытаясь перекричать невыносимый лязг, крикнул Иван и про себя прошептав:
   - Не слышит, курва, - он встал в полный рост и побежал как-то боком в сторону "тигра".
   В этот момент из-за туч выглянуло солнце и на миг осветило истерзанную фигурку Карпова. Пулеметчик из танка ударил короткой очередью. Мимо. Потом еще. Снова хлопнуло стекло.
   "Добежать бы..." - мелькнула мысль, - "Три тыщи душ... А транспорт не дали..." - Пальцы рванули кольцо большой противотанковой гранаты.
   " Отче наш, ты иже еси на небеси..." - шептал Кузьмич, сквозь слезы, пытаясь поймать в прицел пулеметную щель.
   Фигурка Ивана Карпова взмахнула горящим рукавом, и все исчезло в кромешном аду...
   Последнее, что увидел Кузьмич, отброшенный взрывной волной, были строго глядящие из-за раздвинувшихся туч серьезные глаза майора Орлова, Бати...
   И никто уже не видел того, как плавно, словно в замедленной съемке опустилась на землю в стороне от взорвавшегося "тигра" странная и нелепая шутовская шапочка с чудом сохранившимся на ней бубенцом...
  
  

* * *

Инспектор Хваловски. Чикаго. Наши дни

   Статуя была сделана из черного дерева и выглядела зловеще. В одной руке у Антихриста была женская голова с уже засохшими следами крови на лице, а в другой мужская с разбитыми очками, почему-то висящими на ухе. Хваловски узнал священника и на душе стало пусто. Статую Антихриста охраняли два автоматчика-араба с невменяемыми лицами и явно находившиеся под влиянием наркотического воздействия. Запах наркотика витал в этом здании. Инспектор вспомнил, наконец, того типа, которого поначалу принял за "фэбээровца". Фамилия его была Фэнли, и был он из отдела по борьбе с наркотиками. Это немного успокоило нервы, Хваловски почувствовал, что силы и разум его не покинули. Он снова усмехнулся, вынул сигареты под пристальными и одновременно безумными взглядами автоматчиков, прикурил...Те не двинулись с места, лишь стволы автоматов чуть дернулись. А Хваловски молчал, курил и с прищуром смотрел на приближающегося к нему молодого араба в изящном черном смокинге и черных же очках.
   - Следуйте за мной, инспектор, - без всякого акцента произнес тот и стал подниматься по лестнице.
   Откуда-то снизу послышался детский крик и сразу оборвался.
   Инспектор погасил сигарету и пошел следом за арабом. Другого варианта у него все равно не было, так как сзади двинулись за ним оба автоматчика. Попутно Хваловски обыскали.
   "Пятеро, - подумал инспектор, - где-то еще двое, даже, скорее всего трое. Им нужны люди для постоянного наблюдения за периметром". Он оглянулся через плечо. Статуя и автоматчики, ее охранявшие стояли на месте.
   Потом инспектор оказался в небольшой комнате, похоже, служившей в приюте кухней. Посреди нее стоял отодвинутый от стены широкий разделочный стол. Тщательно вымытая его поверхность навевала неприятные предчувствия. На полу к тому же виднелись следы крови, а на другом столе у противоположной стены, в ряд лежали похожие на капустные кочаны, десять человеческих голов. Тел в помещении не наблюдалось.
   - Вам не выбраться отсюда, - произнес Хваловски отчетливо. Молодой араб поглядел инспектору прямо в глаза. Инспектор выдержал этот взгляд, а попутно еще заметил, что один из автоматчиков стал около дверей, а другой занял позицию почти что прямо напротив первого. Пальцы они держали на спусковых крючках.
   - У Вас крепкие нервы, инспектор. Впрочем, ничего удивительного. Вы же, Хваловски! Лучший сыщик этого города!.. Они, - араб указал на головы, - были не столь спокойны. - Ваш святейший приятель много говорил о разуме, а у большинства людей, имеются только мозги, и основная их часть к тому же никогда не используется по назначению. Почему?
   Хваловски молчал.
   - Молчите? Ну-ну,- араб скривил тонкие губы в усмешке,- а вот вам еще загадка, вы же любите загадки, инспектор. Дано: В протоколе показаний некий рыцарь Жан де Шалон утверждает, что в ночь перед арестами из Парижа выехали три крытые повозки, груженные сундуками с тайными архивами Ордена. Повозки сопровождали сорок два рыцаря: груз и рыцари должны были прибыть в один из портов, где их ждали семнадцать кораблей. Спрашивается, только ли из Парижа выехали повозки в ту странную ночь? Семнадцать кораблей это вам не шутка! И куда они исчезли? Вы не знаете? Зря...
   Хваловски молчал. Одна шальная идея пришла ему в голову и пользуясь возможностью он сделал пару небольших шагов по комнате, словно желая поближе рассмотреть "капустную грядку". С удовлетворением он отметил, что стволы автоматов синхронно качнулись вслед за ним.
   - А ведь по некоторым сведениям, отчасти достоверным, известно то, что корабли эти отправились в Новый свет. А значит сюда в Америку. И лучший сыщик Америки ничего про это не знает! Почему? - Араб резко всплеснул руками, лицо его искривилось и губы затряслись,- Да потому, что большинство людей, по какой-то непонятной причине, предпочитают поступать при жизни, именно вопреки тому, что подсказывает им Разум. Это не сумасшествие нет, это вполне нормально. Это даже считается естественным. Заинтересованные лица потом просто удивленно хлопают глазами. Ну, мало ли? С кем не бывает? И сами делают тоже самое. А ведь все это неспроста. Вот Вы. Вы же умный человек?
   Инспектор снова промолчал и сделал еще пару шагов. Автоматные стволы качнулись.
   - Конечно умный, - продолжал араб, - Вас называют лучшим сыщиком города, я повторяюсь, но истина упрямая штука. А что у Вас впереди? Впереди у Вас достойная пенсия и почет, и уважение окружающих. Неправда ли, это скучно? Но увы...увы... К Вашему, инспектор, несчастью, вы владеете информацией. Благодаря, кстати, нашему с вами покойному другу.
   Араб внимательно посмотрел на Хваловски, а потом неожиданно улыбнулся:
   - А ведь Вы поверили в то, что он Вам наговорил. Неправда ли?
   Хваловски отвернулся, собеседник вдруг стал ему неприятен до отвращения.
   - Поверили, поверили, инспектор, - произнес тот и добавил. - Кстати, я не представился...Меня зовут Абадонна... - он захихикал.
   Видя, что произнесенное вслух имя не произвело на Хваловски ровно никакого впечатления, Абадонна перестал хихикать и серьезно произнес:
   - Странно, я думал Вы умнее...Ваш благочестивый друг был более эмоционален... Ну, впрочем, ближе к делу. В этом здании находится двенадцать человеческих голов, отделенных от тел. Как Вы, наверное, догадались, нам не хватает еще одной. Ваша мне подходит по всем параметрам...
   Инспектору подумалось, что теперь он точно знает, кто отделял головы.
   - Весь фокус в том, что убить себя Вы должны будете сами. Там, куда Вы потом отправитесь правят иные законы, и мне Вы будете нужны там в состоянии...Ну, скажем так... - он подбирал слова, - Это долго объяснять. Я лишь хочу, чтобы Ваш уход из реального мира был осуществлен посредством суицида. В этом случае Вы не сможете помешать нам оттуда...- араб нехорошо усмехнулся и указал пальцем в потолок. - К чести Вашей скажу, Вы действительно ценная фигура в свете некоторых грядущих событий. Да.
   Он вынул из-за спины стилет и просто протянул его инспектору рукояткой вперед.
   - Вы не можете отказать нам, инспектор. Сделайте любезность, - Абадонна снова захихикал, и Хваловски отметил, что смех этот дурацкий никак не вяжется с чопорным видом араба. - В конце концов у нас заложники...А так у них будет какой-то шанс.
   Хваловски взял стилет и ощутил его холод. Он был похож на ритуальный нож черной мессы.
   - Ваш бог просит жертв, наш бог просит жертв, так уж устроен этот ужасный мир... Начинайте инспектор, японцы называют это харакири, есть и другое название, да я подзабыл...Имейте ввиду! - Абадонна строго поднял вверх ухоженный палец, - наши друзья помогут Вам, если Вы откажетесь.
   Слушая весь этот бред, Хваловски продолжал разглядывать нож, попутно закурил, не спеша, спешить было некуда. Он сделал еще шажок, еще...Руки его вдруг задрожали. Абадонна захихикал:
   - Вот так ломаются железные стержни! Вот уж не ожидал. Не скрою, приятно. Порадовали...
   И тут почувствовав, что теперь действительно пора, Хваловски метнул стилет в араба...Трюк был старым как мир. Инспектору удалось добраться до намеченной точки. Черный Клан предпочитал симметрию, и хотя Хваловски этого не знал, тут явно сработали высшие законы. Автоматчики стояли друг напротив друга, а инспектор удачно оказался на линии перекрестного огня. Метнув нож, он одновременно начал падать вперед, открывая пространство для автоматных пуль. Оба охранника изрешетили друг друга из своих короткоствольных "узи", а несостоявшийся Абадонна хрипел и корчился на полу, пуская кровавые пузыри.
   Двадцать пар мертвых глаз со своей грядки равнодушно взирали на эту безумную картину и сонно гудели, потревоженные выстрелами мухи...
  
  

* * *

Притча о "Летучем Голландце"

  
   Возвращаясь к абсолютно неизученной, но, тем не менее, набившей оскомину и ставшей притчей во языцех, истории о "летучем голландце", сразу отмечу, что "голландец" этот и не "голландец" был вовсе, а английская китобойная шхуна, приписанная к портлендскому порту и принадлежащая, судя по корабельным документам, сэру Чарльзу Холланду, эсквайру. Впрочем, скорее всего бывшего фикцией, но очевидно, что фамилия владельца и сыграла свою роль впоследствии, так как благодаря ней-то и образовалось указанное выше название, вошедшее в историю в качестве странной легенды.
   Истинным же владельцем шхуны был некий мистер Пэк, или Пэкирингтон, как вам больше нравиться. На самом деле он был кореец и к мореходству, а тем более китобойному промыслу, не имел ровным счетом никакого отношения. И уж тем более не сумел бы отличить шпангоута от форштевня, не говоря уже об иных тонкостях морского дела.
   Что у него было, так это деньги, которые он вкладывал время от времени в различные коммерческие проекты. Одним из этих проектов и стало приобретение вышеназванной шхуны. Кто надоумил корейца на покупку корабля особого значения не имеет. Немного странным было то, что до начала первого плавания все происходило настолько быстро и гладко, что уже само по себе наводило на всякие нехорошие мысли, но повторяю, мистер Пэк был далек от всех этих подробностей. Ему внушили и убедили, что китобойный промысел дело сугубо выгодное и, в конце концов, он решил, что сам пришел к этой во всех отношениях замечательной идее. А дальше все складывалось, так как складывалось. Правда, кое-кому могло показаться, что личности снаряжавшие судно и набиравшие команду куда-то очень спешили, но может быть так и нужно снаряжать суда? Ловко, быстро, без сучка и задоринки. Может и не нужно расстраиваться по этому поводу? А мрачноватые лица матросов тоже особого рода подозрений не вызывали. Матросы они и есть матросы, не танцовщицы же? Ясно не танцовщицы. С чего им радоваться то? Абсолютно не с чего. Тем более, что капитан был суров и строг во всех отношениях. Настоящий, простите за штамп, морской волк, иначе и не назовешь, волчище даже эдакий. И глаз один отсутствует по причине вполне героической, коей является колющий удар испанской шпаги. И походка соответствующая и голосовые связки начисто сорваны, до свистящего шипения, но такого устрашающего, что команды капитанские слышны и на юте, и на грот-мачте, и на камбузе. Не дай вам бог ослушаться такого капитана! Мигом взлетишь на рею, и будешь ножками дергать, жадно ловя последние порции свежего морского воздуха.
   Так что, чинно все было, вполне по морским канонам доброй старой Англии. Тут ни то, что несчастный кореец, сам адмирал Нельсон ничего бы не заподозрил. И в день 14-й от месяца июня, это если уже по-новому исчислению, отбыл корабль от портлендского причала, загрузившись под завязку пресной водой и продуктами по направлению возможного скопления различных китообразных, суливших изрядные прибыли владельцу и достойные премии команде. Называлась тогда эта шхуна, почему-то "Фландрия". Почему, этого тоже никто не знал, может быть сошла она в свое время со стропил славного города Гента, а может быть блажь такая в голову кому-то взбрела дать кораблю столь гордое имя, не важно все это. А важно то, что не минуло и трех недель плавания по водам Атлантики, как взметнулся над шхуной "Веселый Роджер" во всей своей пугающей мирных моряков красе.
   Собственно и бунта никакого на судне не было. Тихо все прошло и без излишней суеты. И капитан остался тот же и команда, да только китообразные при виде парусов "Фландрии" более не устремлялись в паническое бегство, ибо понимали, а мозгов-то у них поболе человеческих, что корабль под черным флагом на них охоту устраивать уже не будет. А охотиться будет за себе подобными двуногими млекопитающими, в силу своей несовершенной конституции вынужденных передвигаться по воде на жалких деревянных посудинах, со страхом глядя на волны, едва-едва нависающие над их бортами. Вот тут-то "Фландрия" как таковая и перестала существовать. Словно и не было ее вовсе. А превратилась в мановение ока, под чуткой рукой корабельного художника в "Летучего голландца".
   Но не добрая это примета менять кораблю название, да еще в плавании. Около года наводил ужас "голландец" на мирные плавательные средства, сея смерть и разрушение. Немало добрых моряков украсило своими костями дно Атлантики, немало золота осело в трюме "летучего". Стычек с военными кораблями пиратам удавалось избегать, ибо их капитан был действительно опытным и осторожным морским разбойником. Но однажды пираты встретили эскадру. Она шла под черными парусами, но на пиратскую была не похожа, ибо пираты эскадрами обычно не ходят. И на военных была не похожа. Что-то тайное и величественное скрывалось за этой картиной скользящих у неясной линии горизонта кораблей. Аппетит капитана разгорелся, ему чудились несметные сокровища в трюмах загадочных судов и он рискнул. Помог шторм, разыгравшийся ближе к ночи и частично разметавший корабли эскадры. "Голландец" держался неподалеку и ловил момент, когда можно будет одним удачным рывком загрызть потерявшего бдительность противника. Жертва оказалась неподалеку, и вынырнувший из предрассветного тумана пират пошел на абордаж.
   Ох, как горели глаза алчущих золота пиратов! Ох, как крепко сжимали их грубые ладони рукоятки широких морских тесаков! Да только не суждено было им добраться до цели в тот страшный день.
   Едва лишь абордажные крючья с треском зацепили борт черного парусника, едва лишь первые пираты ступили на палубу черного корабля... "Летучий голландец" действительно перестал существовать. Выпученными от ужаса глазами старый боцман глядел на то, как его соратники по ремеслу буквально переполовинивались и уходили в пустоту по другую сторону борта черного фрегата. Словно в омут головой. И исчезали, исчезали безвозвратно...
   В абордажной суете исчезновение заметили не сразу, а когда заметили, когда первый помощник истошно заорал: " Назад!", было уже слишком поздно. Черная дымка, словно сорвавшийся с фок-мачты парус накрыла "голландца" и все живое на нем исчезло, испарилось, а попросту ушло в иное измерение. И помчался догонять эскадру отставший черный фрегат, и осталась качаться на волнах опустевшая и доступная всем ветрам старая китобойная шхуна. Без капитана, без команды, без души... Набитая украденным золотом, с забытым именем и штопаными парусами.
   Ибо вне времени и пространства была, та черная флотилия, вне жизни и вне смерти, а лишь послана для неведомых целей, для осуществления Предначертанных Деяний...
  

* * *

Брат Эрвин. Пауза.

  
   Марго любила Огеста. Смысл этой фразы довольно прост, избит и тривиален, но это было действительно так, и я возлагал большие надежды на то, что вернуть его сможет она и только она. А потому сосредоточился на других делах, ибо здесь я не в силах был ей помочь ничем. Я не знал, как ей удастся это сделать, но был уверен, я знал, что это все равно произойдет. Смешно, скажете вы? Конечно, смешно, если учесть, что этого произойти не могло изначально, а значит, не могло произойти никогда...
   И, тем не менее...Тем не менее это должно было случиться, как ни абсурдно звучит подобная мысль.
   Дело в том, что никто никогда не возвращался во плоти на грешную землю из той области Покоя, где должен был находиться Огест, а если предположить истинной версию Филиппа, то ... И тем не менее я надеялся. Не знаю, что она нашла в нем. Она тогда жила свою первую жизнь, он как оказалось последнюю.
   Он был красив и умен. Когда его наделяли внешностью, тут было учтено все. Он нравился всем, или почти всем. Маргарита оказалась одной из первых, кто попал в эти сети. Сколько их было у него? Не знаю. Подозреваю, что много. Огест, был слабоват насчет женщин. Всегда.
   Но, похоже, с Маргаритой у них произошел случай особенный. Он влюбился. Не знаю как там и чего, впрочем, никому это знать не нужно, но она любила его две тысячи лет. Именно любила, тосковала, но не рвала на себе волосы, страдала, но без присущего некоторым женщинам мазохизма. Нет, в последующих жизнях у нее были другие мужчины, но ждала она именно Его, всегда... Вот так вот бывает. Как ни странно...И я делал на все это ставку. Я верил в Марго, желал, чтобы у нее получилось и... по секрету, боялся этого. Боялся, что у нее получится. И тогда, тогда... старый крестоносец склоняет седую голову на плаху... тогда у меня не останется ни единого шанса. Ибо я к своему стыду любил Марго, любил с первого взгляда, любил безнадежно и безответно. Дай Бог, чтобы эти строки не попались на ее прекрасные глаза.
   Странное ощущение - очнуться в незнакомой комнате, на незнакомой кровати, в полутьме и созерцать на потолке причудливые замысловатые тени от незнакомых деревьев за решетчатым окном и лежать, вдавившись спиной в матрас всем телом, и при этом не знать - кто ты? Но так случилось со мной, снова уже в который раз, и когда я понял это, понял что я - это я, а быть может наоборот, осознав себя как эту странную букву, обрел способность к анализу и восприятию окружающего пространства как некой материальной субстанции, то крепко сжал кулаки и произнес негромко странную фразу:
   - Боже! Все это было уже потом, а пока не было ничего!
   Примерно так всегда и происходили мои воплощения. Так произошло и в тот раз.
   Это было в Арнеме. В маленьком нидерландском городке. Был обычный гнусный дождь, характерный для этих мест. Мне было холодно и пусто. Я зашел в какой-то бордель. Там в мягком свете свечей мне предложили выпивку и девушек на выбор. Поначалу я хотел ограничиться только первым, но следствие есть неизбежный спутник причины, и вскоре я оказался в одной из верхних комнат дома. Я не люблю подобных заведений, но в тот вечер мне видимо было это нужно. Я не хотел никого видеть, и попросил погасить все светильники. Мою просьбу выполнили беспрекословно, и тут вошла Она. Я понял это сразу, как только увидел неясную тень у дверей. Воздух наполнился чем-то до боли знакомым и светлым. Я не мог думать ни о чем. Она приблизилась, чувство неизбежности и предопределенности охватило меня, и когда она прикоснулась ко мне, я понял, что погибаю безвозвратно. Помню только ее глаза, они глядят на меня очень часто, во сне, из арнемского холодного тумана... Мы любили друг друга молча, сосредоточенно и как-то обреченно. Проститутки не ведут себя так. Ее руки обнимали меня, словно прощаясь. И я знал, что это Марго. И она знала, что я знаю. И оба мы знали, что это в последний раз, и в этой жизни, и в последующий. Не знали только, зачем высшие силы сделали так, как случилось. И почему- то мне кажется, что в тот вечер один человек не стоял между нами. Может быть, так было нужно. Наверняка, да, наверное, нужно. Но на утро я проснулся один и уже, ни в чем не был уверен. Больше в той жизни мы не встречались.
  

* * *

Концентрационный лагерь Освенцим. 1942 год л

  
   - Когда-то один мудрец сказал, что предлагать человеку человеческое, значит обманывать его, ибо душа его желает большего, нежели просто человеческой жизни, - тяжело ворочая пересохшими губами, говорил старый ребе, прислонившись к стене прокопченного солнцем барака, душного и зловонного, словно Авгиевы конюшни до прихода туда мифического Геракла.
   - Кто это сказал? - так же негромко спросил юноша с истощенным лицом и больными глазами.
   - Аристотель, - проговорил ребе и сухо закашлялся.
   - Сюда бы его...
   Ребе прекратил кашлять и строго сказал:
   - У каждого свой крест. Я это к тому, что нужно относится ко всему философски, - он обвел взглядом барак, где в лагерной тесноте шевелились, лежали или сидели без движения несколько сотен заключенных в него людей. Высохших, истощенных, сожженных солнцем, без веры и права на жизнь.
   - Философски? Что Вы хотите этим сказать... Что во всем нужно видеть светлую сторону?.. Что этим собакам воздастся в преисподней, а мы обретем свободу в царстве Божьем? И будем давиться райскими яблоками в садах Отца нашего?.. Да?..
   Старик грустно покачал головой и как-то сжался.
   - Ты знаешь, Паоло, я всегда хотел знать, что будет с нами там, за порогом... Теперь, когда больше ничего не осталось, у меня остается это желание. И я буду немного счастлив, когда они... впрочем, достаточно.
   Паоло с изумлением смотрел на старика, он кажется верил ему.
   ...Их были тут сотни... а может быть тысячи обреченных на вымирание, казни и рабский труд. Жертвы рабовладельческого строя "великого фюрера", они ждали своей участи, и уже не считали дни, и уже перестали молиться, не веря в чудо.
   А вот старик этот верил... Когда-то он был обеспеченным и уважаемым человеком. А теперь... теперь лишь слабые искорки в глазах напоминали его прежнего.
   Паоло съежился от недобрых предчувствий. Сегодня снова приезжал тот генерал, на черной машине, с неприятным сигнальным гудком. В прошлый раз многих закопали после его отъезда. Трамбовали иссушенные тела бульдозером, и долго потом в воздухе держался непонятный зловещий ореол. Он говорил о нем Карлосу, но тот не верил. И Француз не верил. А Паоло видел этот ореол... он был похож на кокон и висел над лагерем еще несколько дней, а потом стал менять форму, утончаться, сворачиваться, закручиваться в спираль и уходить куда-то вверх... К солнцу, что ли?..
   Ребе сказал тогда, что у Паоло есть особенный дар. Паоло даже немного загордился, только не на долго... этот дар уже не поможет ему. Ребе говорил, что это души умерших здесь, идут к Господу...
   Скоро и их души составят компанию тем, кто ушел раньше.
   "Это благо - умереть за Господа, - говорят христиане. Но мы, то за кого умираем?" Паоло сокрушенно покачал головой.
   Вдоль барака прошелестел шепот:
   - Они идут...
   Ребе открыл глаза и прямо посмотрел на Паоло, а тот глядел мимо старика, куда-то вглубь барака и видел, как тот постепенно заполняется чем-то кроваво-черным, неумолимым и липким как смерть... Отрывистые команды эсэсовцев уже били в барабанные перепонки, отзывались, собачим лаем и разгоняли остатки оцепенения. Беспощадное солнце поджидало за дряхлыми стенами, и забвение раскрывало объятия свежевыкопанным пристанищем, в ожидании Исхода...
   - Он дал им хлеб, и за хлебом подал им всяческие услады в виде зрелищ, но не знали они, что вслед за этим им захочется безумства, и разложение будет для них финалом...
   Паоло с удивлением взглянул на старика. Ребе хохотал во все горло, насколько позволяло его единственное легкое и, воздев вверх, помеченную дьявольской печатью руку, костлявым пальцем грозил равнодушным небесам...
   ...А в то время, пока бульдозеры вермахта трамбовали друг в друга тела ушедших в иные измерения, бывших заключенных концлагеря, на центральной площади Берлина продолжался праздник, окрашенный в коричневые тона. Небольшое существо, которое все почему-то называли фюрер, давало гала-концерт в присутствии тысяч своих приближенных и поклонников. И тех, кто считал себя таковыми, и тех, кого таковыми считал фюрер. Его речь была отчасти абсурдна, отчасти логична, немного экзальтированна и немного цинична. Но людям нравились фюреры во все времена. Они брали на себя ответственную работу - думать за других, и другим не надо было напрягаться. Это удобно, многие со мной согласятся. Потому фюреры всегда имели и имеют массу восторженных поклонников.
   Кому-то нравилась идея, кому-то атрибутика, а кто-то находил себе интерес в том, чтобы просто стоять, глазеть, вдыхать в себя эти марши, эту суету, шум и чувствовать свою сопричастность к великому Шутовству...
   Оскал только был у действия этого адов, сатанинский и нечеловеческий вовсе. Теоретики наци, делавшие это лицедейское шоу, часто использовали в своих экспериментах эзотерические культовые заморочки. Ну нравилось им экспериментировать с эзотерикой. Да и направляли их силы, знавшие толк в подобных вещах. Интересно коричневое смешать с черным, или с красным, неправда ли? А потом добавить немного белого...для эстетики. В день речи диктатора, в концентрационных лагерях рейха специально умерщвлялись сотни людей. Энергетика, которая освобождалась в результате всех этих действий, придавала дополнительную магнетическую силу речам фюрера и зомбировала жадно вкушавшие их массы. На самом же деле, Черный Клан всего-навсего проводил один из экспериментов по захвату власти над миром одним единственным индивидуумом, наделенным определенным энергетическим потенциалом и умеющим управлять этой энергией, черпая ее дозировано, и в строго определенные интервалы времени.
   Отдели фюрера от этих источников, от толпы, поставь его не на трибуну, а на вдающуюся далеко в море скалу, убери все эти флаги и трубы, этих мальчиков в армейской форме и тупую преданность в безумных глазах...Кто пойдет за ним? Кто услышит? Кто возбудится?.. Покрутят проплывающие мимо скалы моряки пальцами у висков и сплюнут в бурлящую у бортов воду. И уйдут за горизонт от греха, и будут кружить над скалой лишь похожие на свастику чайки, да ветер поднимет волны, а после вновь угомонится на время...
  
  
  

* * *

Брат Эрвин. Иерусалим. Наши дни

  
   - А как же быть с законами экологии? - поинтересовался я.
   - Ну... это не проблема. Здесь все сходится, - отвечала Марго, щурясь на меня сквозь стекла затемненных очков. - Все связано со всем. Тут ты не возражаешь?
   Я развел руками. Тут возражать было трудно.
   - Все должно куда-то деваться...
   - Вот-вот, это уже интересней.
   - Подожди, давай по порядку...
   - Давай...
   - Ничего не дается даром...
   - Спорно.
   Марго взмахнула рукой предостерегающе:
   - Дашь довести мне мысль до конца?
   Я промолчал.
   - И наконец, природа знает лучше.
   - Смотря что подразумевать под природой, - буркнул я. - Если те сущности, которые...
   - Эрвин, - Марго мягко погладила меня по руке, - давай под природой будем подразумевать природу, и ничего более.
   - Хорошо, - легко согласился я, - природу и ничего более. Но, тем не менее, сути вопроса ты не раскрываешь.
   Она поглядела на меня скептически.
   - При нашей последней беседе ты затронула один интересный аспект, сделав утверждение...
   - Предположение.
   - Не важно, сейчас не важно... Хотя ладно, сделав предположение, что при некоторых обстоятельствах член нашего Ордена может стать Черным. Причем не по убеждениям, а скажем так... в процессе перерождения... ну там изменение внутренней энтропии... атомно-молекулярные вещи... Кстати, это часом не твой философ грузит тебя такими идеями?
   Марго чуть порозовела, и я почувствовал, что попал где-то рядом.
   - Понимаешь, дело не в экологии... Тут брат Хуго мог бы тебе помочь, но... дело не в этом. Да, я допускаю, что черное может быть белым и наоборот, я допускаю, что все мы когда-нибудь сойдем с ума и превратимся в космическую пыль. Но если кто-то из нас станет предателем, то это произойдет не на энергетическом уровне. Это будет моральная проблема, прежде всего. И я вычислю его, рано или поздно. Мы особая каста - мы не имеем права ни на ошибку, ни на снисхождение. Мы выполняем задачу, и не важно, белой она будет или черной с точки зрения обычных людей. В конце концов, те силы, которым мы служим, в случае предательства кого-то из нас на энергетическом уровне не стали бы ставить перед нами эти задачи. Там было бы уже давно все известно.
   Марго вдруг посерьезнела:
   - Вот именно, Эрвин, - она говорила почти шепотом, - я думаю, Они знают кто это. Давно знают... Не понятно только, зачем Они поручили расследование тебе.
   Я взял паузу. Оригинальность ее мышления всегда меня поражала.
   - Ты думаешь, знают?
   - Уверена... Мне вообще вся эта финальная часть чем-то напоминает фарс. Причем с заведомо известным исходом.
   - Ты считаешь, Армагеддон не нужен?
   - Не знаю. Но похоже, Они все уже решили за нас. А нам просто дают возможность доиграть до конца свои роли.
   - Зачем?
   Марго лукаво усмехнулась.
   - Вспомни законы эволюции, Крестоносец... Ничего не дается даром.
  

* * *

  

33 г. н. э. Иерусалим Резиденция римского наместника

  
  
   Скорбные лица церковников раздражали Пилата. Всегда раздражали, а сегодня особенно. Солнце уже поднялось в зенит, а ожидаемых прокуратором вестей все не было.
   Он отдал приказ доставить себя во дворец, и лишь очутившись за его стенами, один, в своей огромной спальне, Всадник дал волю чувствам.
   "Что происходит со мной? - сжимая кулаки от невыносимой осады и злобы, думал Пилат. - Что происходит со всеми нами?" Он уселся на ложе, сгорбился, и силы как будто оставили его. Закрыв глаза, Понтий снова ощутил обманчивую прохладу, утреннюю прохладу того страшного дня. Ощутил, как посреди невыносимой жары повеял вдруг легкий морской бриз, и следом хлынули тяжелые капли на истосковавшуюся по влаге землю. И снова увидел то лицо на кресте.
   "Где же этот негодник?" - в сотый раз подумал Пилат и вскочил, и весь подобрался при звуке едва слышных шагов.
   В опочивальню вошел тот самый человек, который получил тайные указания прокуратора накануне казни. Пилат впился в него взглядом, и тот взгляд свой отвел.
   "Нервы, - подумал прокуратор, - проклятые нервы". Усилием воли он притупил свой пронзительный взгляд, и вошедший приблизился.
   - Говори, - коротко произнес Пилат.
   - Все сделано, игемон, - негромко произнес тот. - Все сделано, как было намечено, он слегка поклонился.
   - Ты лично проверил?
   Человек снова поклонился.
   - Где он? - одними губами спросил Пилат.
   - По моим расчетам, - человек поднял глаза вверх на высокие окна, украшенные мозаикой, - он должен очнуться через два-три часа.
   - Тело в гробнице?
   - Да. И стража охраняет его.
   Прокуратор протянул кошелек. Человек поклонился и собрался уходить.
   - Постой! - окликнул его Пилат. - Тот, кто предал его?..
   Таинственный посетитель загадочно улыбнулся и произнес торжественно и негромко.
   - Он тоже отведал напиток. Но другой.
   Пилат сжал губы и не произнес ни слова до того момента, пока за ушедшим не закрылась дверь.
  

* * *

Маргарита. Ритуал.

  
   Ритуал был сложен и требовал полной концентрации. Готовиться к нему Маргарита начинала заранее. Концентрацию поддерживать удавалось довольно легко, необходимые вещи заблаговременно переносились в выбранное для ритуала место.
   Действовать приходилось одной, это было самое трудное. Маргарита одевалась в белое, расставляла зеркала и зажигала свечи. Курила тщательно
   Подобранные травы и благовония, создавая атмосферу наиболее благоприятную для Проникновения. Действия эти она совершала многократно на протяжении тысячелетий, в каждом своем воплощении. Иногда ей казалось, что ее вот-вот услышат, иногда сквозь полумрак к ней бросались неясные тени, необъяснимые и не те, а Он все не шел...
   Марго произносила, заученные когда-то, слова, автоматически производила необходимые действия, но все зря. А после тихо плакала и жгла свое белое платье в камине, на костре, в электропечи. И ждала, ждала, ждала...
   Основной трудностью было время. Тут должно было совпасть очень многое. Магнетизм, расстояние до солнца, расположение планет. Но Маргарита была аналитиком. Хорошим аналитиком. Позже она стала использовать для расчетов компьютер и программы для него создавала самостоятельно.
   В последний раз ей почти удалось. Она не поверила, но где-то внутри, в душе, или в поджелудочной железе, что-то дрогнуло, кольнуло мимолетно, но очень отчетливо, и она поняла, что невозможное возможно.
   Гладя и целуя потом созданную по специальной программе фотографию возлюбленного, она сказала ему: "Скоро". И поверила, что это действительно так. Казалось, что глаза на снимке на миг потеплели, и Маргарита улыбнулась. А потом вдруг вспомнила Эрвина и улыбнулась повторно. Она представила его лицо, как если бы Эрвин застал ее за этим занятием. Но ей не было стыдно за свою чувственность, ей было радостно и легко.
   В этот раз все было как обычно. Время ритуала было рассчитано от и до. Марго знала, что нужно спешить, но в то же время нельзя упустить ни одной мелочи.
   На ней было роскошное платье "от Версаче", коллекционное, с глубоким вырезом и бриллиантами. Согласно ритуалу, его украшали два великолепных топаза по левую сторону и алый рубин по правую.
   Система зеркал работала четко. Слова произносились легко и шли по древнему пути вплоть до четырнадцатого круга. Вокруг все уже мерцало, казалось времени нет вовсе. И нет ничего, кроме голоса любви, взывающего к вечности.
   В нужный момент вспыхнуло три дополнительных свечи в левом углу комнаты, и синхронно ударили старинные каминные часы. С седьмым ударом из космоса, из леденящей воображение дали послышался шепот: "Я иду...".
  

* * *

   Маргариту нашли на девятом этаже отеля "Пасифик" в номере 969. В белом платье "от Версаче" с двумя голубыми топазами, бриллиантами и счастливым мертвым лицом.
   Я знал, что это навсегда. Страшное слово "навсегда"...Что Воплощения больше не будет. И ничего больше не будет. Я провел пальцами там, где раньше был алый рубин, а теперь чернело круглое обугленное отверстие величиной с горошину. И вздохнув, дал знак братьям, что можно уходить.
   Я не знал, получилось ли у нее, и явится ли Спаситель. Но знал я, что битва состоится, и цену свою за Пришествие мы заплатили сполна.
   Пусто только было мне и ужасно горько, словно не Он, а я висел сейчас на кресте, там, две тысячи лет назад, и меня, а не Его поил нанизанной на копье, смоченной горьким ядом губкой суровый римский пехотинец.
  

* * *

Израиль. Наши дни.

  
   Через несколько дней были досняты последние кадры фильма о Мастере и Маргарите по бессмертному роману великого русского писателя.
   Съемки на удивление прошли четко и быстро. Единственно, что было странным, это то, что средства массовой информации, сообщившие об этом, безусловно, важном событии, произнесли словосочетание "по мотивам", хотя изначально фильм собирались снимать буквально слово в слово, согласно текста произведения, без всякой художественной самодеятельности.
   Но я знал, почему произошло так.
   За месяц до этого к режиссеру со смешной фамилией Бернштейн пришел приветливый молодой человек в изящном костюме и попросил о высочайшей аудиенции. Он, очевидно, обладал удивительным даром убеждения и красноречия, ибо был достаточно тепло принят раздерганным и уже наполовину больным режиссером без всяческих проволочек и отказов. Знающие люди шептались, что это внебрачный сын Бернштейна от Софи Лорен. Так это или нет, широким массам общественности объявлено не было.
   А было объявлено, по завершении визита, что сценарий необходимо переделать. Якобы обнаружились новые факты, и вообще все будет покрыто тайной до полного окончания съемок.
   Народ зашевелился, в воздухе запахло Сенсацией, с большой буквы. И как ни странно фильм был снят.
   Когда он вышел... впрочем, не будем об этом. Догадливый читатель наверняка уже понял, что, во-первых, тайное всегда становится явным, а во-вторых, что рукописи действительно не горят. Впрочем, молчу, молчу... всему свое время.
  

* * *

  
  

Брат Эрвин. Париж. Наши дни.

  
   Он действительно был похож на Огеста. Может быть, что-то во взгляде... точно не знаю. И вообще я неважный ценитель мужской красоты. Но думаю, что женщинам он нравился.
   Мсье Дюваль о чем-то оживленно беседовал с некой мадам средних лет, по манерам сильно смахивающей на представителя касты любителей живописи. Похоже, что на этой презентации все были сопричастны к искусству. Хотя при беглом осмотре развешанной на стенах мазни, я бы не сказал, что игра стоит свеч. Но у этих людей свои игры, а мне было сейчас немного не до них. И тем ни менее, я чувствовал потребность поговорить с Дювалем. Именно сейчас. И потому мне было не до церемоний.
   Отодвинув слегка обалдевшую мадам, я взял француза за плечо и развернул к себе.
   - Мсье Дюваль?
   - Да... - он оторопело рассматривал меня, пытаясь вспомнить. Ни черта у него не вышло. - Вы, наверное, из полиции? - поинтересовался он, видя, что я молчу.
   Я продолжал на него смотреть.
   - По поводу мадам Лакруа?..
   - Мы можем побеседовать наедине? - негромко произнес я наконец.
   - Разумеется.
   Мы очутились в углу зала у одного из распахнутых окон.
   - Меня уже допрашивали из полиции. Я уже говорил вам, что абсолютно не причастен к произошедшему, - он смешно развел руками, - я был знаком с ней, мы дружили... но в тот вечер я... как бы это сказать...
   Он все больше начинал мне не нравиться. Если честно, то я и сам не знал, чего хотел ему сказать. Такое впечатление, что с головой моей в последнее время стали происходить прелюбопытнейшие вещи. Посмотреть на него я хотел. Посмотрел. Теперь я просто ждал, что он мне еще расскажет и уже думал о том, как уйти отсюда покрасивей, что ли...
   - В тот вечер я был в гостях у одной моей знакомой...
   "Ох уж эти мне современные нравы". Меня немного передернуло от отвращения. Но впрочем, у каждого своя игра. Люди просто используют друг друга. Философу этому явно было интересно с Марго, но при этом он никогда не упускал случая, а она в этом талантливом ублюдке любила Огеста. Видимо из-за его глаз. Или даже из-за носа. Точно! Вылитый огестовский нос! Как я сразу не заметил.
   - Вы не подумайте ничего дурного, - лепетал философ, глядя на мое каменное лицо.
   Он явно занервничал:
   - По роду своей деятельности мне часто приходится встречаться с разными людьми, беседовать с ними, решать проблемы...
   "Нос. Точно, именно нос". Мой правый кулак нестерпимо зачесался.
   - Что ж, одной проблемой у Вас стало меньше, - посочувствовал я Дювалю, вкладывая в удар все накопившееся на простых смертных раздражение.
   Он не издал ни звука, а молча, свалился на пол, как мешок с философским дерьмом - мягко и без шума.
   Вокруг никто даже не пикнул. Как же! Пикнут они. Элита! Богема! Пари Па Де Труа! Тьфу...
   Я вышел на улицу даже не оглянувшись. С романтикой было покончено. Ужасно захотелось вскочить в седло, и помчаться на добром коне. Все равно куда. Но коня рядом не было. Я свернул на соседнюю улицу и стал спускаться в метро.
  

* * *

Израиль. Окрестности Ашкелона. Наши дни

  
   Пропыленный, едва не разваливающийся пригородный автобус, тяжело пыхтя, притормозил около обшитой рекламными щитами остановки. Из распахнувшихся дверей наружу вышел его единственный пассажир. Был он худ, смугловат и как-то особенно по-мужски красив. Небритость шла ему, а темные очки добавляли неуловимого шарма. Длинные черные волосы были собраны в хвост, а одет он был в вылинявшую черную майку и тертые джинсы. За спиной висела холщовая сумка не слишком тяжелая с виду.
   Он огляделся и подошел к мальчишке-инвалиду, сидящему прямо на песке.
   - Эй, парень! - позвал он удивительно чистым голосом. - Как добраться до Иерусалима?
   Мальчишка снисходительно посмотрел на него и, не говоря ни слова, ткнул пальцем куда-то на восток.
   Пассажир пригородного автобуса улыбнулся и, слегка прикоснувшись ко лбу мальчугана кончиками пальцев, повернулся и пошел в указанном направлении. Когда он скрылся из вида, мальчуган удивленно пощупал свою искалеченную ногу и, опасаясь возможных последствий своего следующего поступка, приподнялся. И не веря, все еще не веря, но, уже обретая внутри себя что-то новое, все еще опираясь на цветной, белозубый рекламный щит, сделал робкий, нетвердый, но такой важный для него шаг...
  

* * *

  

Брат Эрвин. Тайная вечеря. Окрестности Иерусалима.

   Мы собрались здесь все, все кто еще оставался жив на этот момент. Меньше всего это напоминало тайную вечерю, но все-таки что-то неуловимое напоминало о ней. Кажется, это чувствовали все.
   - Помнишь Эда? - спросил Кларк, ухмыляясь. Я вопросительно посмотрел на него.
   ... Эда впоследствии называли Иудой. Ему пришлось сыграть роль предателя, хотя на самом деле, предательства как такового не было. Была обычная операция по внедрению агента.
   - Он бы сейчас нам пригодился...
   Я кивнул. Эд был неплохим воином. Хитрым и умным, а уж как он умел метать ножи! К сожалению, его ментальное тело погибло. Не тогда, нет. Гораздо позже. Около семисот лет назад.
   Дэвид, Филипп, Норман и Кларк - это были все. Не густо, но и не мало. Была проведена гигантская работа. Запущенные нами механизмы уже работали автономно, оставалось лишь подкорректировать некоторые детали. Роли были расписаны, актеры собрались и лишь ждали сигнала. Думаю, наши противники сейчас ощущали нечто подобное, насколько они могли ощущать.
   Дэвид был облачен в белую греческую тунику, его загорелое лицо с горбатым носом было спокойно.
   Норман был в белом плаще крестоносца, глаза его были полузакрыты, похоже, он пребывал в нирване.
   Филипп внимательно осматривал новые крылья и очевидно просчитывал аэродинамику. Он был все еще в очках, они ему абсолютно не шли.
   Кларк был в белой хламиде с капюшоном, под ней угадывалась броня. Бородатое лицо его было по обыкновению сурово. Он не любит компромиссов. Он был уже там, в завтрашнем дне.
   Снова на ум пришел Эд. Интересно, с точки зрения обычных людей, владей они Информацией, кто был бы более значителен в их глазах, Огест или Эд? Добровольно пошедший на крест во имя великой цели, или добровольно принявший на себя личину предателя, и отдавший имя доброе свое на поругание безумцам от религии, ради исполнения великой Миссии?
   Тот, кто распределял наши роли, вряд ли учитывал все эти факторы. Да собственно и мы их никогда особенно не учитывали. Странно, что вообще в последнее время меня посещают подобные мысли. Наверное, старею.
   Я усмехнулся и увидел, что на меня внимательно смотрят.
   Что двигало нами все это время? Долг. Сознание того, что призваны мы не для славы, как говорят поэты, а для конкретного нужного дела. В конце концов, это только работа. Грязная, трудная, но без которой нельзя. Нет, мы не тупые инструменты в руках Высшего Разума. Сопричастность к нему дает право считать себя его частью. А это уже не мало. Мы не можем иначе. Мы делаем то, что делаем, и это необходимо нам как иным есть, пить, воспитывать детей, создавать музыку...
   Я почувствовал что улыбаюсь, Кларк улыбнулся в ответ, Филипп сощурился за очками и тоже губы его разъехались в неосознанной улыбке. Дэвид хохотнул. Норман приоткрыл удивленные глаза, покидая нирвану. В конце концов, мы расхохотались, глядя друг на друга и смеялись как форменные придурки, облеченные великой Миссией. Может быть. Да скорей всего у каждого из нас были свои причины для веселья. Меня, например, ужасно развеселил тот факт, что под туникой на Дэвиде все еще были надеты щегольские серые брючки в черную полоску. Кстати с расстегнутой ширинкой. А он ни ширинку застегивать не спешил, ни брюки снимать. И я представил, как завтра он предстанет перед своими спартанцами в этом наряде...
  

* * *

Окрестности Иерусалима. Наши дни

   Они собирались небольшими группами, возникая из плотного тумана, то там, то здесь и неведомая сила влекла их на равнину, теряющуюся за серою дымкой. Кто-то неведомый расставлял их на позиции, а там они получали отчасти незнакомое для многих оружие и доспехи. Его не хватало. Как всегда. Но это уже не было главным. Главным было то, что все они уже были здесь. Живые и мертвые, воскресшие в сей великий день и пришедшие сюда постоять за тех, кто придет на эту землю после них. И не было дезертиров, и не было среди них равнодушных.
   Кого-то позвал Сулла, кого-то майор Орлов. Кто-то видел лик легендарного Уоллеса, кто-то шел по зову адмирала Нельсона. Последователи Жоффруа Виллардуэна в белых плащах с красными прямоугольными крестами шли сюда, узнавая знакомые много лет назад места, в ветераны Вьетнама из 343-го пехотного полка, угрюмо взирали на окружающий их незнакомый пейзаж, жевали свою резинку и с недоумением рассматривали выдаваемые полковыми интендантами арбалеты, с тоской вспоминая при этом свои короткоствольные десантные автоматы. Характерной походкой шли бывалые моряки Португалии и Старой Англии. Не спеша, подошли летчики-французы из "Нормандии - Неман". Подходили парагвайские "гуарани", египтяне Навуходоносора, невысокие калмыки и шерпы, статные викинги короля Эрика...
   Все они были здесь и живые, и мертвые, и те, кто пришел, чтобы попытаться выжить вновь...

* * *

Западный Иерусалим. Наши дни

  
   Он чувствовал, что сегодня на улице солнце. Он помнил, как это бывает, и потому, очутившись на улице, удивился, когда его башмаки захлюпали по лужам.
   День был пасмурным и дождливым, но он не видел этого, он уже давно был слепым. Много лет назад во Вьетнаме под палящим азиатским солнцем он потерял способность видеть и с той поры жил лишь воспоминаниями.
   Он когда-то любил темноту, теперь он ее возненавидел. Ночью во сне он видел, видел лица людей из своей "прошлой" жизни, как давно умерших, так и живущих, и разговаривал с ними иногда, и они иногда разговаривали с ним, но бывало, что молчали и отворачивались. Соседи называли его Кротом, он давно научился не обращать внимания на такие мелочи.
   Шесть ступенек вниз... Он знал их наперечет и улицу свою знал. Если бы не черные очки и трость, то никто не заподозрил бы в этом человеке ничего особенного. Он шел по улице уверенно и не спеша, только чуть морщился, когда чувствовал под ногами воду. Его черный строгий костюм и черная же шляпа резко выделялись на фоне серых стен. Еще тридцать шагов... Здесь свернуть. Хлеб и немного молока, больше не нужно ничего.
   Он почему-то улыбнулся и удивился этому, потому что давно уже не улыбался. "Неужели сегодня? - он подумал о смерти, эта мысль не пугала, она манила. - Интересно, все же после смерти я буду видеть?"
   Гримаса боли исказила лицо человека, он остановился, чтобы немного передохнуть. Еще четыре шага... Можно поворачивать. Три ступени, вот так. Ручка двери, круглая приятная на ощупь...
   - Хай? Прекрасный день сегодня?
   Продавщица уже помогала слепому, сочувственно глядя в его невидящие глаза за черными стеклами очков. Он знал, что она так смотрит на него, и ему всякий раз было неприятно. "Она ни в чем не виновата, - подумал он снова, - она просто такая же, как все, зрячие..." Он повернулся и вышел из магазина, не горбясь, ступая очень прямо. Взгляд женщины жег его спину где-то между лопаток.
   На улице он с удовольствием втянул сыроватый воздух. Теперь назад...
   - Мистер? - чей-то голос, приятный, немного хрипловатый.
   - Да?
   - Не подскажете, как пройти к автобусу?
   Он секунду помедлил.
   - Перейдите на другую сторону и сверните налево, шагов через тридцать увидите остановку.
   - Спасибо, сэр, - легкое прикосновение руки и шаги удалились.
   Мелко закололо в сердце и в глазах! Что это? Боже, какие-то тени. Тени? Тени! Серые, размытые... И вдруг вспышка. Голова закружилась...
   ...Старый солдат сидел на асфальте. Люди помогли ему подняться. Первое, что он увидел, когда решился открыть глаза, были осколки его черных очков, лежащие на мокром асфальте.
  

* * *

Окрестности Иерусалима. Наши дни

  
  
   - Бен! Я не пойму, что твориться в этом чертовом квадрате...
   - Этого и я не пойму, более того я не знаю, что мы будем докладывать полковнику. Приборы сходят с ума...
   - Похоже на массовку исторического фильма. Слушай, тут же снимали на днях что-то... Может опять?
   - Да нет Том. Они закончили свои съемки и уже вернулись в свою Италию...
   - Францию, Бен...
   - Да один дьявол...
   - Слишком уж их много. Откуда они взялись?
   - А я почем знаю, сообщай летчикам. Что-то тут не ладно. Пускай сделают пробный заход...Ччерт, и компьютер завис...
   - Летчики говорят, что машины отказываются взлетать.
   - Как так?
   - А вот так. Приборы работают, а машины стоят на месте как вкопанные. Может магнитное поле?
   - Что за чертовщина!
   - Вот и я говорю...
   - Да пошли они все...
  

* * *

  
   За странными приготовлениями в долине Армагеддон следили довольно внимательно, если не сказать более. Но, увы. Только следили. Принятые нами и "черными" меры не позволяли никому вмешиваться в ход Последней Битвы. НАТО, израильские власти, власти Сирии и Палестины стянули под Иерусалим всевозможную технику и войска. Но установленные барьеры не позволяли им ступить на Святую Землю. Их техника была выведена из строя, их оружие стало бесполезным хламом, их генералы хватались за головы, но могли только наблюдать. В отчаянии они вызвали представителей Церкви, но святые отцы ничем помочь не могли и лишь советовали военным молиться и уповать на Господа. Телевидение и журналисты наводнили близлежащие территории, но им барьеры ставили уже не мы, а сами военные. Все должно было случиться Так Как Надо и уже ни бог, ни дьявол не могли помешать тому, что должно было произойти...
  

* * *

  

Черный клан. Окрестности Иерусалима. Наши дни

  
  
   И когда на сияющем пронзительной чистотой небе солнце вошло в зенит, на один из холмов окружающих Святейший Град Иерусалим, со стороны моря, источая немыслимую энергию, под рев и лающие выкрики, собравшихся внизу существ, хромая и чуть подволакивая покалеченную когда-то ногу, взошел он.
   В черном плаще почти до земли с мертвенно-бледным лицом. Одни наблюдатели сказали, что был он рогат и шел без оружия, скрестив на груди руки. Другие говорили, что в правой руке он держал жезл, которым и дал сигнал к наступлению. А третьи, изумленно хлопая глазами, объявили о том, что на голове его не было никаких рогов, что это просто показалось вначале, а на самом-то деле на голове была шапка, вылинявшая шутовская шапка с единственным уцелевшим бубенцом...
  

* * *

Белый клан. Окрестности Иерусалима. Наши дни

  
   Я почти не удивился, когда брат Кларк сообщил мне, что антихристом оказался Гордон. Я просто сжал челюсти и подумал о том, что Черный клан взял себе прекрасного полководца, и понял насколько нам теперь будет трудно. И еще была одна предательская неприятная мысль... Хорошо, что им не оказался я.
   Все перепутано в этой жизни, добро, зло, радость и горе... Все перепутано и перемешано, до пределов непознанных и не укладывающихся ни в какие рамки.
   Может в этом и прелесть Ее, не знаю, но все-таки... Все-таки шотландскую пехоту нужно выдвинуть чуть вперед. Полководец прогнал философа, и я отдал последние распоряжения.
   И тут кто-то сказал: "Времени уже не будет". Я так и не понял кто, то ли Кларк, то ли седьмой ангел.
   Времени действительно не было.
  
  

* * *

Апокалипсис

  
   Все было, как предсказано.
   Всадники у них были в броне, а кони с львиными головами. Дымили они огнем, и запах серы заглушил запах колосков и человеческого пота.
   Их встретили шотландцы и англичане Георга V. Это были сильные бойцы, они знали, что делать с конницей, пусть она и рычит как лев. Внизу командовал Дэвид.
   Я держал в руке книгу, и одна нога у меня стояла на земле, а другая - в оцинкованном корыте с водой.
   Кто это придумал? Но так было нужно, и я чувствовал себя немного глупо, несмотря на торжественность моментов.
   Уже оттрубили трубы, и трубачи мягкими тряпочками вытирали свои инструменты.
   Сейчас должен ударить гром. Так и случилось.
   Бой внизу закипел с новой силой, но помощь львиной коннице уже спешили полу-люди, полу-барсы, вооруженные своими природными когтями, и клыками. Зрелище не для слабонервных. Но тут таких не было, я это знал. Я сам подбирал себе войско.
   На барсов я бросил лучников-горцев с громадными ньюфаундлендами. "Эх, собачки...", - подумал я, с нежностью глядя на них, и представляя как эти милые симпатичные твари сейчас скривились в людоедском оскале. Но какой же яростью сверкали сейчас их умные и добрые глаза.
   "Выносите, родимые!" - напутствовал я их. И пошла-поехала собачье-кошачья компания в тартарары Нижнего Египта, к центру Земли, в хроники Акаши.
   На правом фланге у них шел Вельзевул, не знаю, кто играл его роль, но получалось это не плохо. То ли это был Шон Коннери, то ли сам Наполеон.
   Легкие отряды сарацин смяли наш заградительный отряд моряков-португальцев и вовсю сейчас рубились с ветеранами 343-го пехотного полка USA.
   Нужно было отправить им подкрепление. Вот уж ребята обрадуются встрече со старыми друзьями.
   Я почти физически чувствовал, как пространство над долиной заполняется освободившимися душами. Но не было боли, не ощущалось страдание. Восторгом, заставляющим сжиматься сердце, было пропитано все вокруг. Я не мог понять его причины... потом до меня дошло, это было сродни чувству выполненного долга и хорошо сделанной работы. Воистину, славен сей день. При любом исходе, подумалось мне, и я сорвал первую печать...
  
  

* * *

  
   - Мистер, сюда нельзя! - отчаянно замахал руками полненький полисмен. Но я уже прыгнул в кабину. Этот мотор не подвел, здесь еще все работало отлично, и я хотел прорваться как можно дальше, пока была такая возможность.
   Я ощущал себя мальчишкой, управляющим лошадью (было во мне все-таки что-то цыганское!), поддав газу, разогнался и, сбив не прочный шлагбаум, погнал фургончик навстречу восходящему солнцу...
  

* * *

  
  
   Мальтийцы сдержали Вельзевула. Немало красных плащей украсило землю, но они сдержали его. Противник использовал нелюдей и германцев.
   Я бросил в бой спартанцев Дэвида, и они гибли, но бились как истинные сыны Эллады, рубя направо и налево всю эту нечисть своими длинными мечами.
   Слева я пустил свою конницу, нет, не тамплиеров, пока не их. Рыцарей я держал в резерве. В глубоком резерве. Они слишком хорошо владели оружием, чтобы отдать их сейчас. Это была дикая конница, легкая кавалерия, где вместе сражались монголы, египтяне и боливийцы на кургузых лошадях. Они сделали свое дело. И сгинули, смешавшись с толпой в черных эсэсовских мундирах, хлынувшей из-за холма, на котором металась щуплая фигурка нервного фюрера.
   "Алла!" - вопили арабы, "майн гот!" - орали германцы, что-то нечленораздельное вопили такие спокойные финны.
   "У каждого свой Бог!.. И Дьявол тоже свой!" - подумалось мне в этот миг.
   Я сорвал вторую печать, и увидел, как со стороны Иерихона выступает блестящая Золотая Орда...
  

* * *

   "Черепаха" сияла на солнце и громыхала как танк, ощерившись наконечниками копий. Она приближалась к позициям занятым красноармейцами. Мужики тихо матюгались и сплевывали сквозь зубы:
   - Эх, короста! - проговорил один, смоля окурок папироски и щурясь от солнечных зайчиков, испускаемых украшавшими щиты бронзовыми львиными мордами. - Не достать подлецов...
   - Отходим?
   - Куда?
   Сейчас "черепаха" взбиралась на пригорок, на котором стоял отряд.
   - Слышь, Иваныч, а-ну, подмоги...- Карпов ухватился за толстое бревно и стал подкатывать его, перехватывая мозолистыми руками кору.
   - Идея...- кивнул степенный Иваныч, и тяжелый ствол эвкалипта пришел в движение.
   - Еще через несколько мгновений он покатился с пригорка под обутые в сандалии ноги римской "черепахи".
   - Вали еще, Ванюшка! Давай не задерживай!
   Тяжелые стволы покатились сначала медленно, потом быстрее...
   Со своего возвышения я увидел, как четкие линии сомкнутых щитов качнулись, потом разорвались, пришли в движение, и грозная "черепаха", рассыпавшись как карточный домик обратилась в кучку разъяренных римлян. Часть их, придавленная бревнами, осталась лежать на земле, остальные же быстро перестраивались. А на их уже с гиканьем, уханьем и неведомой матерью неслись крепкие мужички в вылинявших и местами прикрытых кольчугой гимнастерках. С короткими палашами в мозолистых, привычных к работе руках...
   Очередная атака была отбита. Мужики сели перекурить. И вытирая пот, потянулись за табачком. Солнце палило немилосердно.
   -Эх, Кузю бы сюда...- вздохнул Красиков, - с пулемета как шандарахнул бы по этим павлинам.
   - Ага, еще б минометов парочку...- вроде бы поддержал его Карпов.
   - Слыхал чего Батя сказал?.. Спецзадание. Без всякого огнестрельного оружия.
   - Красиков понизил голос:
   - Непонятно оно все-таки...
   - Карпов сплюнул:
   - Ясно, что дело темное. А приказ есть приказ.
   Красиков продолжал шептать:
   - А вот Володька, давеча, пистолет протащил. Нынче щелкнул пару раз и амба...
   - Чего амба?
   - Пистолету амба. Чуть руку не оторвало...Слышь, Карпов, где ж мы все-таки? На Россию не похоже...
   - Не похоже, - кивнул тот, - на Россию точно не похоже...может Крым?
   - Да не...- Красиков зевнул, - в Крыме я был, не такое там...
   - То раньше было не такое, а теперь все такое...- Он злобно глянул на свой меч,- выдали, блин палочки...мух погонять.
   И тут внимание его привлек знакомый до боли звук. Поначалу, будучи тихим, звук нарастал, приближался, потом из дымки вынырнули объемные тени.
   - Е-мое...- Карпов и остальные бойцы внимательно вглядывались в серую мглу, - Бля буду, танки!
   - Какие танки, Карпов? - на лице Красикова обнаружилась полная растерянность и непонимание происходящего. - Комбат говорил, нету тут танков!
   - Нету, нету,- сплюнул боец, - мало ли...говорю, танки.
   Напряженная тишина нависла над позицией. Бойцы переглядывались и сжимали теперь такие бесполезные мечи, глядя на приближающиеся с лязгом железные коробки.
   -Хана, братки, - веско произнес сибиряк Матвеев.
   -Отходим? - шепнул Красиков.
   Танков было два. Как и почему они появились здесь, было непонятно. Очевидно, "черные" нарушили Соглашение и лишь им ведомым образом сумели протащить два обезумевших "тигра" на поле сражения. Благо хоть пулеметы и пушки у них не работали. Пока. А там как знать? Танки шли прямо на позицию красноармейцев, по дороге равнодушно прессуя тела римских легионеров.
   - Отходим, отходим...- шептал Красиков, тем не менее, не трогаясь с места.
   И тут он увидел, как Карпов пригнулся и вдруг опрометью бросился к разбитой телеге, стоявшей метрах в двадцати в глубине позиции.
   -Куда, ччерт!..- крикнул было Матвеев, - Без приказа, куда?
   Карпов отмахнулся и скоро вернулся со свертком, который бережно прижимал к животу.
   - Эй, малохольный! - поманил он Красикова и развернул свои тряпки. Тускло блеснуло стекло.
   - Бери, твою мать! Твой правый, мой левый. И осторожненько, через овражек. Да по бензобаку цель. Больше "зажигалок" нету. Я и эти случайно припас...
   - Ну, ты и ...
   - После сочтемся,- подмигнул Иван, - после...
   Через несколько минут, объятые пламенем машины уныло затарахтели в сторону Газы. А поджаренный экипаж добивали томагавками подоспевшие на помощь красноармейцам краснокожие ирокезы. Лица их были вымазаны сажей, и боевая раскраска смешалась с мазутом.
  
  

* * *

  
  
   ...Когда я срывал третью печать, количество трупов в долине уже превысило все мыслимые и не мыслимые пределы.
   Но бой становился все жарче. Поначалу немного наметилось наше преимущество, но оно быстро таяло. Печати уже не давали необходимой энергии. Четвертая и пятая порции ушли, похоже, прямо в космос. И где-то за сотню парсеков от нас наверняка вспыхнула сверхновая.
   "Где ты, Огест!" - с тоской произнес я про себя. И поглядел туда, где должен был находиться Гордон, предчувствуя недоброе в отношении тех неприятных сюрпризов, которые он нам наверняка сегодня приготовил.
   Впрочем, сегодня ли? Я уже сомневался в том, какой сейчас день. Время остановилось. Оно перестало существовать. Все смешалось, заклинилось, завертелось и летело куда-то, как охваченный пламенем гоночный автомобиль великого Феррари.
   В пропасть, в пропасть, в пропасть...

* * *

  
   ...С шестой печатью я отправил в бой свой последний резерв.
   Я знал их по именам. Я воевал вместе с ними и умирал вместе с ними.
   Жоффрей, Леонардо, Святой Жуинвиль, Климентий, Ромуальд... вы всегда были со мной. Их вел брат Норман.
   А вот и сюрприз от Гордона. Навстречу тамплиерам клинообразно выступил резерв противника. Блистательные, зашитые в броню тевтонцы. Словно для издевки он приберег их на закуску.
   На плащах у них были те же кресты, что и у нас...
   Я сплюнул и краем глаза увидел, как прорвавшийся к нам в тыл отряд на красных драконах рубит наших музыкантов.
   "Эх, короста!" - сказал кто-то прямо с неба, и я оседлал коня, отшвырнул бесполезный теперь таз и опустил на лицо забрало.
   Потом я сорвал седьмую печать и открыл книгу уже в седле.
   Что-то неуловимо изменилось. Кто-то смотрел на меня сквозь черный дым. Я чувствовал этот взгляд.
   Я чувствовал, что знаю глядящего на меня.
   - Гордон? - произнес я, слегка пришпоривая коня.
   В ответ лязг железа.
   Брат Кларк промчался мимо, пронзенный копьем. Утыканный стрелами Филипп уже не реял над полем битвы, а лежал погребенный телами где-то в левой части долины. Дэвид давно пропал из поля моего зрения, и я не знал что с ним.
   Взгляд проникал внутрь меня. Потом я понял, это был солнечный луч, жаркий как лазер. Он полоснул сквозь не оседающую пыль, и дымные клочья стали дробиться, исчезать, рваться на части. Вдруг стало совсем светло. Словно молотом ударило по ушам. Я сжал их и потряс головой.
   Это была тишина. Как-то разом все смолкло.
   Рядом я увидел парнишку, совсем юного еще. Как он очутился здесь? Он смотрел широко открытыми глазами куда-то за спину мне. И чуть вверх.
   Медленно, словно боясь что-то разрушить внутри себя, я оглянулся.
   Высокий мужчина в черной безрукавке и потертых джинсах стоял на вершине холма. Он был вполне обычен и немного похож на тех многочисленных хиппи, столь популярных в свое время.
   Он был абсолютно, беспрекословно чужд всему этому средневековью, царящему в долине.
   И кажется каждый, сжимающий в руке меч человек, и нечеловек, вдруг понял, что глупо, очень глупо он выглядит в глазах этого хиппи с незамысловатым цветочный венком на левом запястье.
   И парнишка, стоящий рядом, и великан-норвежец с тяжелым топором, вдруг разжали закостеневшие пальцы, молча глядели туда вверх на холм, на вдруг ставшее ослепительно синим небо. На солнце, струящееся невиданным до селе светом.
   Парнишка...кажется он...неожиданно хриплым и низким голосом шепнул: "Осанна..."
   И шепот его подхватили стоящие рядом, и волна, потихоньку нарастая, охватила долину. Сквозь рев этих, изможденных битвой, людей.
   Я смотрел на Огеста и все еще не верил. А он смотрел на меня и кажется что-то говорил. Я попытался прочесть у него по губам. Лицо его было уж очень отчаянным каким-то. Позже я понял, он спрашивал:
   - Где она?
   Ничего не ответив, я развел руками. Похоже, Огест все понял.
   Опустив голову, он стал спускаться с холма. Навстречу ему поднимались искалеченные бойцы и стоя приветствовали как Спасителя...
   ...Вдруг я понял, что нечего сказать ему. И потому стал пятиться на своем боевом коне и как-то незаметно очутился на территории наших бывших врагов.
   Никто не тронул меня, и я поехал, куда глаза глядят. Зашвырнув свой меч, я как-то по-новому увидел все происходящее, когда обвел взглядом несчастных мертвецов, отдавших свой долг сегодня. Их количество поражало. Как и выражения их лиц. "Зачем?" - этот вопрос не давал мне покоя.
   Когда Армагеддон оказался в стороне от нас, я бросил уздечку и сладко потянулся. Как же мне захотелось спать!
   Рядом звякнуло что-то. Я лениво оглянулся и увидел Гордона.
   Он улыбался и шапку свою держал в правой руке, а в левой у него была какая-то кривая, неструганная палка.
   - Привет, полководец! - сказал он, приблизившись. - Ну что ж, теперь он будет всех нас спасать, - он указал рукой туда, где должен был находиться Огест.
   Я пожал плечами:
   - Знаешь, последнее время, мне кажется, что были правы великие "Битлз"
   Гордон хохотнул:
   - "Битлз?"
   - Ага, нас всех спасет только большая желтая подводная лодка. Кстати привет... - зевнул я. - Ну и что будет дальше?
   - Ой, не умничай, - скривился Гордон, - я думаю, дальше будет все тоже самое, только может быть немного добрее...
   Я кивнул.
   - Хорошо... А что это у тебя за скипетр?
   - Это не скипетр, - хитро прищурился Антихрист, - это магический жезл.
   - Ого, серьезная штука, - похвалил я. - Зачем он тебе, Гордон?
   Он погрозил пальцем:
   - Зови меня Куко, ладно?
   - Ладно, - ответил я.
   И мы отправились встречать царство Божье туда, где ожидали встретить хорошую выпивку и закуску.
   Не знаю почему, но он называл меня Тимофеем, и я был совсем не против...
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Боталова "Беглянка в империи демонов 2. Метка демона"(Любовное фэнтези) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 2"(Боевик) А.Джейн "Подарок ангела"(Любовное фэнтези) У.Михаил "Знак Харона"(ЛитРПГ) В.Соколов "Фаэтон: Планета аномалий"(ЛитРПГ) О.Герр "Соблазненная"(Любовное фэнтези) Рерол "Андердог"(ЛитРПГ) М.Топоров "Однажды в Вавилоне"(Киберпанк) К.Вэй "Меня зовут Ворн"(Боевое фэнтези) Н.Волгина "Один на один"(Любовное фэнтези)
Хиты на ProdaMan.ru ��Дочь темного мага, часть 1��. Анетта ПолитоваВОЗВРАЩЕНИЕ. Конвалюция. Лана ЛэйТурнир четырех стихий-3. Диана ШафранПоймать ведьму. Каплуненко НаталияПроклятье княжества Райохан, или Чужая невеста. Ируна��ЛЮБОВЬ ПО ОШИБКЕ ()(завершено). Любовь ВакинаОфисные записки. КьязаКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная КатеринаТитул не помеха. Сезон 2. Возвращение домой. Olie-Невеста двух господ. Дарья Весна
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"