Сидя в сугробе, Маша вертела головой, жадно всматриваясь в угрюмый зимний лес.
Все вокруг было таким знакомым, до боли знакомым!
Когда-то Маша навестила детский дом, в котором выросла. Ей, как передовику производства, поручили посвятить юных товарищей в орлята Вождя. Она по-дружески жала руки обступившим ее детишкам, глядела в их ясные глаза, торжественно повязывала на шеи оранжевые галстуки... А у самой сердце заходилось: ведь совсем недавно она тоже бегала по этим коридорам наперегонки с девчонками из своего класса, а вот там, в столовой, они всегда затевали споры об общевизме, о роли трудящихся, о революционной поэзии...
Маше радоваться бы, что именно ее пригласили, что ею гордились, как одной из лучших выпускниц. Но почему-то отчаянно хотелось вернуться сюда, в детство, вместо чужих мальчишек и девчонок...
И она сама не знала, чего чувствовала больше - боли, радости или щемящего сожаления. Как и сейчас.
Лес был молчалив и спокоен. Ни души вокруг, только снежные заносы, оледеневшие деревья и нахохлившиеся птицы.
Маша вылезла из сугроба, отряхнулась и решительно двинулась туда, откуда тянуло дымком.
"Не забывай ежедневной, обязательной гимнастики, заставляй себя проделывать по нескольку десятков всяких движений!" - вспомнила она наставление из любимой Книги.
Книга! Где же она? Маша торопливо огляделась вокруг, пытаясь разыскать драгоценный фолиант - должно быть, выпавший во время перехода. Книга здесь, должна быть где-то рядом! Но поиски оказались напрасными: вокруг искрились непотревоженные сугробы, а Машина сумка как будто испарилась!
Видимо, Книга Вождя больше не желала сопровождать беглую общевистку.
Маша пригорюнилась: уходить без драгоценной Книги решительно не хотелось, но не оставаться же в лесу!
"А ты попроси!" - как будто шепнул кто-то на ухо.
- Кого? - вслух удивилась девушка, но тут же себя отругала.
Это ведь не простая книжка, а вместилище мудрости самого Вождя!
- Дорогой Вождь, прошу, пусть Книга найдется! - попросила Маша громко, чувствуя себя донельзя глупо. - Она мне очень нужна, правда...
И шмыгнула носом, готовая расплакаться, ведь все, что у нее осталось от родного мира - значок на груди да Книга.
Как будто в ответ вдруг что-то блеснуло в снегу чуть поодаль, и Маша рванулась туда. Внушительный том почти выпал из сумки, и металлическая отделка переплета ярко блеснула под лучами солнца...
Прижима к груди драгоценный фолиант, девушка энергично двигалась вперед, с трудом преодолевая высокие сугробы, бурелом и густой кустарник. Удобные валенки и теплый тулуп надежно защищали ее от крепнущего морозца, только щеки пощипывало. Физические упражнения пошли Маше на пользу, и ей вдруг сделалось легко-легко, светло, как в детстве на параде. Она забыла, что нужно соблюдать осторожность, забыла, что вновь попала в другой мир. Казалось, рядом с ней, в ногу, идут товарищи. И нет преград на пути, а если упадешь - друзья готовы поддержать.
"Грянем мы дружно песнь удалую за общевистов семью мировую..." - выводил звонкий девичий голос в морозной тишине.
Маша так увлеклась, что даже не услышала приближающегося лая собак.
Спохватилась она, только когда псы бросились наперерез, а грубый голос велел:
- А ну стой, девка! Неча по лесу шастать!
Девушка от неожиданности попятилась. Потом всмотрелась в угрюмого великана, заступившего ей дорогу, и искренне обрадовалась:
- Яреук! Это вы!
Знакомое лицо подействовало на нее, как лимонад из автомата: в носу защипало, и от радости она даже засмеялась.
- Чего скалишься? А ну давай, топай вперед! - велел лесник, угрожающе наведя на нее арбалет.
Теперь-то Маша знала, что это такое!
- Что вам от меня нужно? - спросила она сдавленно. Неужели можно угрожать жизни другого человека? Не на войне, не ради самозащиты - разве могла она что-нибудь сделать великану-леснику, да еще с собаками? - а просто так. Даже опыт путешествий в этом мире никак не мог приучить ее к такому. Нет ничего страшнее безразличия к другим!
Вот так, под конвоем, направилась Маша дальше, к Перепутинску. Теперь-то у нее не было никаких сомнений, она оказалась в том самом мире, даже место совпало! Значит, она всех-всех сможет вновь увидеть: и Веся, и кузнеца, может, даже товарищей по ячейке!
Лесник шел молча, на вопросы Маши не отвечал, а в конце концов вообще буркнул:
- Заткнись!
Маша нахмурилась. Конечно, Яреук и раньше был не очень-то любезен, но все-таки так с ней не обращался! Даже если допустить, что его сдерживало присутствие Веся, но ведь теперь-то лесник даже спрашивать ее ни о чем не стал. Ведет под прицелом, как преступницу какую-то! Маша видала преступников, когда-то она вместе с подругами была народной дружинницей и патрулировала улицы по вечерам, следя за соблюдением порядка. Ведь даже в общевистском обществе встречались вражеские элементы, которые ставили личные интересы превыше общественных!
"А может, никакие они не вражеские? - подумалось Маше вдруг. Ее как огнем обожгло воспоминание о том, как гнались за нею, как стреляли вслед... - Может, они тоже замечали что-то неладное! Узнали о предателях, которые пользовались данной им народом властью, чтобы удовлетворять собственные низменные устремления?"
Девушка даже споткнулась, ошеломленная этой мыслью. Что, если все было совсем не так, как ей представлялось раньше? Выходит, Весь был прав, когда насмехался над общевизмом?
Ей стало горько. Одно дело - замечать неладное, по-новому смотреть на свой мир. Но если это не просто дело рук отдельных ренегатов, что, если все достижения общевизма - всего лишь ширма?
- Топай живее! - лесник ткнул ее в спину, заставляя пошевеливаться.
Она машинально ускорила шаг, пытаясь разобраться в мешанине мыслей.
Нет, такого не может быть! Даже если некоторые злоупотребляли властью, она-то и ее подруги искренне верили в идеалы общевизма! И таких большинство, тут нет никаких сомнений. Большинство - добрых, искренних, настоящих! Если бы только она могла открыть товарищам глаза! Но Маша прекрасно помнила, что случилось, когда она попробовала вмешаться. Что же теперь делать?
А может... может, все учение Вождя - ложное? Нет! Она помотала головой, потерла замерзшие щеки. Начался снегопад, и снежинки иголочками кололи кожу. Хорошо хоть Яреуку была известна здесь каждая тропка, каждый кустик, поэтому он выбирал самую легкую дорогу.
Собаки с заливистым лаем бежали впереди, временами возвращаясь и угрожающе рыча на Машу.
Хотя... какая теперь разница? Она больше никогда не вернется в родной мир, теперь-то больше не было в этом никаких сомнений. Ее там ждет даже не трибунал, а просто расстрел, как и всех неблагонадежных.
Ей вдруг отчаянно захотелось вернуться в те времена, когда товарищи еще не относились к ней, как к чужой, когда она сама не знала сомнений и предательства, а вперед ее вела твердая вера.
Вспомнилось одухотворенное лицо Секретаря, ее гордость за врученную награду, за звание "Передовик производства". Маша пощупала сквозь тулуп значок, приколотый к подкладке. После возвращения домой она боялась, что ее попросят его вернуть - она ведь не выполнила задачу, не смогла направить чужой мир на путь общевизма! Стыдно, но Маша никак не могла расстаться с этим значком, прятала его. Ведь она его заслужила!
Когда взгляду Маши открылся Перепутинск, она даже приостановилась. Поселок ничуть не изменился, все те же избы победнее по краям, хоромы зажиточных жителей в центре...
Только теперь, завидев девушку, идущую в сопровождении лесника, встречные отводили глаза. Мужики сплевывали через левое плечо, а бабы - кто осенял себя охранным знаком, а кто украдкой утирал глаза.
Маша пыталась остановиться, заговорить со знакомыми, но они почему-то шарахались от нее!
- Давай, топай молча! - больно ткнув ее в спину, приказал лесник, сплюнув на утоптанный снег.
- Но почему они? - Маша замолчала, у нее перехватило дыхание, то ли от мороза, то ли от возмущения.
Вместо ответа Яреук насупился и так ее толкнул, что девушка едва не полетела кубарем...
Маша решительно ничего не понимала. Раньше местные жители не очень-то ласково относились, но теперь вообще смотрели на нее, как Вождь на буржуазию!
Она прикусила губу и расправила плечи. Что бы ни случилось, она должна сохранять спокойствие!
Остаток пути они проделали молча. У крыльца дома старосты Яреук остановился.
- Сторожить! - велел он собакам, указывая на Машу и, топая валенками, прошел в сени.
Спустя несколько минут он вернулся, ухватил ее за локоть и потащил за собой. Она хотела сказать, что невежливо так вести себя с девушкой, но вовремя прикусила язык. Если чему и научило ее путешествие с Весем, так это умению молчать, если нужно.
Староста тоже ничуть не изменился, разве что растолстел еще сильнее, да на шее у него красовалась золотая цепочка в палец толщиной, которая гордо спускалась до объемистого пуза, плотно обтянутого малиновой тканью.
- А, это ты, Маша! - улыбочка Ранека вышла неприятной, маслянистой и липкой. - Добро пожаловать в Перепутинск!
И отчего-то захихикал, сложив ручки на животе.
- Ступай! Потом сочтемся, - обратился он к леснику. Тот молча поклонился и вышел, не удостоив Машу на прощание даже взглядом.
Ей вдруг стало немного не по себе. Она была сильной - на производстве немудрено - и статной, могла за себя постоять. Низенького Ранека, похожего на борова, побороть несложно. Только... он ведь здесь - представитель власти и правопорядка! Стоит ему только кликнуть, как на подмогу придет десяток мужиков. Но тут она вспомнила, что говорил Весь, когда она прибежала к нему, прося защитить от старосты.
Теперь-то ее так легко не обвести вокруг пальца! Пообтерлась Маша в этом мире, приноровилась к здешним законам.
- Записывайте меня в свою книгу! - произнесла она, выпрямившись. С валенок натекла целая лужа, и Маше стало стыдно за свою неаккуратность - ее учили ценить чужой труд. - Я знаю, мне положена помощь от Властелина!
- А вот и нет! - староста лучился довольством. - Нынче пришлецов велено ловить и судить. Как угнетателей нации и эксплуататоров местного населения, во как!
Произнес он это важно, как по-писаному, а потом захихикал тоненько.
И так походили его слова на родные, знакомые до боли лозунги, что на мгновение у Маши закружилась голова...
А когда она проморгалась, обнаружила, что староста успел подобраться совсем близко, и чуть ли не ощупывает ее под теплой зимней одеждой.
- Что вы делаете? - Маша отступила на шаг, в растерянности даже не подумав хорошенько приложить нахала.
Тот усмехнулся совсем уж неприятно, потер пухлые ручки и проворковал:
- Ты, девка, не выкобенивайся! Нынче ты пленная, так я тебя, так сказать, по законам военного времени...
И игриво пихнул девушку своим объемистым пузом.
Маша на мгновение представила, каково будет... вот с этим... Решительно выставила кулаки, как ее учил Весьямиэль. На мгновение нахлынуло острое желание, чтобы сам обладатель этого гордого имени оказался здесь - вот прямо сейчас, в этот момент - и разделался с Ранеком. Так, как умел он один: пара слов - нехотя, через губу - презрительный взгляд... И староста уже склонился в поясном поклоне, спрашивает, что угодно благородному господину. Раньше Маше частенько хотелось заставить Веся вымыть рот с мылом, да и вежливости поучиться ему не мешало. Его барские замашки выводили из себя. Но, стоит отдать должное, он умел подчинять окружающих своей воле!
Только... только вряд ли ей снова так повезет. Некому спасать Машу теперь, Весь ведь остался в далекой столице. А что, если... Девушку вдруг обожгла страшная мысль. Староста талдычил, что пришлецы теперь вне закона, считаются государственными преступниками. Если он не врал (а не врал, это уж Маша умела различать!), то что сталось с Весем? Неужели старый сон оказался вещим? Девушка слыхала от подруг в общежитии, что такое возможно... Неужели Веся в самом деле повесили на площади, под крики ликующей толпы?
Пусть он классовый враг, пусть обошелся с Машей не лучшим образом... Но такого она никогда ему не желала!
Заметив, что она отвлеклась и глубоко о чем-то задумалась - вон как сморщила лоб! - Ранек бросился в атаку. Одним ловким движением избавил девушку от тулупа (видимо, сказывалась обширная практика), и так и прикипел взглядом к высокой девичьей груди под кофточкой.
Маша сразу позабыла размышления о судьбе бывшего спутника и мечты о его новом появлении.
- Сластолюбец! - припечатала она старосту словом, слышанным когда-то в театре самодеятельности. Слово было из какого-то старинного спектакля, и политрук тогда долго спорил на этот счет с художественным руководителем. "Нехорошо, если всякие буржуазные словечки войдут в обиход простых общевистов! - твердил он. - Это приведет к развращению общевистского сознания!"
- И что ты мне сделаешь? - похабно оскалился староста, едва не хрюкая от восторга. Наверное, никак не мог ей простить, что ускользнула тогда, скрылась за широкой спиной (в переносном смысле, конечно) благородного господина.
- Стукну! - пообещала Маша твердо, отступая к стене. - И закричу - так, что весь поселок услышит.
- Да кричи сколько хошь! - равнодушно ответил староста. Пыхтя, он скидывал верхнюю одежду. - А заупрямишься - мужиков кликну, подержат... Кто ж за тебя вступится-то?
Если он не лгал и пришлецов теперь преследовали по закону, то ситуация в самом деле складывалась удручающая.
Девушка огляделась: дверь далеко, за спиной старосты, нечего и думать прорваться, окна маленькие и забраны решетками. А даже если повалить Ранека и выскочить на улицу, что тогда? Народа в Перепутинске предостаточно, чтобы ее одолеть, стоит только старосте позвать. К тому же зима на дворе, денег у нее нет... Куда идти, куда податься бедной общевистке?
"Принуждение в половых вопросах - есть, по сути, форма эксплуатации человека человеком!" - выдала она автоматически.
Только на старосту ее рассуждения впечатления не произвели.
- А будешь знать! Ишь, спервоначала заигрывала, сережки приняла, а потом на попятную? Нешто я шваль какая работная, чтоб голову мне дурить? Теперь за все поплатишься!
Ранек уверенно шел вперед, щурился довольно, как кошка, загнавшая мышку в угол.
Только теперь Маша окончательно осознала, что бежать некуда. Расслабиться и получать удовольствие, как учили ее в этом циничном мире? Но девушку едва не вырвало от одной мысли о близости с этим пыхтящим боровом. Ладно еще Весьямиэль... с ним Маша хоть действительно получала удовольствие! От воспоминаний она почувствовала, как стало горячо щекам.
Да что ж это такое! Этот мир заставлял ее вспоминать о таких вещах, которые девушка поклялась выбросить из памяти.
Маша попятилась. Шаг, другой... и она уперлась спиной в подоконник. Оконце было слишком мало, чтобы попытаться выбраться через него.
Девушка сжала кулаки, готовая обороняться до последнего. Вспомнилось, как в школе рассказывали о кровопролитных войнах, о насилии в беззащитных городах, о праве сильного. Конечно, Маша могла оглушить насильника, но это мало ей поможет...
Она выставила перед собой Книгу и произнесла решительно:
- Попробуйте только подойти! Не убью, так покалечу. Так, что больше ни одной девушке ничего не сможете сделать!
Видимо, такая уверенность в своих силах, такая революционная ненависть - к тем, кто пользуется своим положением, чтобы принижать и насиловать - сверкала в ее глазах, что Ранек отступил.
Он пыхтел, пытаясь что-то сказать, и цветом лица напоминал перезревший помидор.
К счастью (то ли для Маши, то ли для старосты), дверь распахнулась, и в нее робко заглянул старший сын Ранека.
- Батя... Там это... конвой прибыли. Для пришлецов, значицца. Вас просют.
Староста ругнулся. На лице его отчетливо читалась смесь раздражения и облегчения. Девку-то завалить хотелось, да вот с норовом девка оказалась, как бы беды не случилось!
- Постереги ее! - велел он сыночку с некоторой досадой. - Поспрошай маленько, сам знаешь о чем. И гляди мне, не тронь ее пока!
Последнее он добавил еле слышно, на ухо великовозрастному отпрыску. Лицом тот был похож на картошку - Маша видела такие здоровенные клубни на выставке достижений сельского хозяйства.
- Я ничего не скажу! - гордо произнесла она - верная дочь мира, в котором превыше всего ставилась верность своим убеждениям. Перед ее глазами встали лица партизан - мальчишек и девчонок - виденных Машей на страницах учебников и на памятниках. Возле обелисков всегда лежали цветы, ведь нельзя забыть подвиги людей, воевавших за твою свободу! Теперь ей, Маше, тоже предстояло выдержать пытки, но ничего не сказать...
Впрочем, даже если бы она от всей души хотела "сотрудничать", как называли это мерзкие империалисты в кинофильмах (в действительности, конечно, стоило бы назвать более прямолинейно и точно - "предавать"!), она ровным счетом ничего не смогла бы ответить на их вопросы.
Потому что спрашивали ее, как ни странно, о Весьямиэле. Где он прячется, что замышляет... Откуда ей знать, если сама Маша не видела Веся давным-давно, с тех самых пор, когда они расстались во дворце Властелина?
Но даже в этом она не собиралась признаваться - все равно ведь не поверят, это было заметно.
А что, если станут пытать? По спине пробежал холодок. Ничего, вера в светлое будущее и идеалы общевизма помогут ей выстоять!
"Я вам ничего не скажу!" - гордо твердила девушка, изо всех сил пытаясь скрыть радость. Ведь если спрашивают о Весе, выходит, он жив и избежал когтей врагов!
Конечно, самой Маше это ничем не поможет: даже если вообразить, что он узнает о ее бедственном положении, вряд ли бросится на помощь. Но все же было приятно.
Сын старосты быстро выдохся. Видно было, что вопросы он просто вызубрил, толком не понимая их смысла, поэтому скоро стал скучать. Папаша запретил трогать строптивую иномирянку, а что с ней делать-то?
Он повторял и повторял по кругу одни и те же вопросы, а Маша так же автоматически отвечала: "Не скажу, не знаю, не дождетесь!". В детстве она мечтала оказаться на месте героини Мира взошедшего солнца - Оли Демьянской, и они часто с подругами играли в партизан...
Выдать хоть то немногое, что она знала, казалось ей страшным предательством.
В конце концов допрос прервал сам староста. Выглядел он взъерошенным и каким-то помятым, лицо покраснело, а от одежды разило спиртным.
- Эту - в погреб! Завтра займусь... - велел он, стараясь незаметно держаться за косяк двери.
Под конвоем дюжего сына старосты и еще двоих мужиков Машу отвели к приземистому строению во дворе, втолкнули внутрь...
Глава 2. Вместе весело шагать.
В первый момент погреб показался Маше обычной норой: темно, тянет сыростью и пахнет подгнившими овощами. Она шагнула вперед и едва не споткнулась о наваленные грудой мешки.
- Прошу вас, осторожнее! - попросил вдруг откуда-то из темноты приятный (хоть и немного высоковатый) мужской голос. - Здесь немудрено упасть. Позвольте вам помочь!
Он осторожно придержал Машу за локоть (она вздрогнула - пальцы у незнакомца были ледяные!), и церемонно проводил ее в самый дальний угол "темницы".
- Будьте так любезны, присаживайтесь, - с поклоном предложил он, указывая на грубую лежанку из соломы и мешковины. - Прошу простить за неудобства, я рад был бы предоставить вам наилучшие условия, но... к сожалению, это мне неподвластно.
Опешив, Маша смотрела на него, даже не думая последовать любезному приглашению. Глаза быстро освоились в полумраке (единственным источником света было крошечное оконце, точнее, попросту дыра в потолке). Ее сокамерником оказался субтильный юноша в очках, обладатель щегольских тонких усиков и бородки, а также роскошного синяка на половину физиономии.
- Позвольте отрекомендоваться! Василий Соловьев к вашим услугам, прекрасная дама! - юноша так лихо щелкнул каблуками, что Маша вздрогнула.
- А я Маша, - ответила девушка сдавленно, и добавила, вспомнив свое здешнее имя: - Маша Звонкая.
- Чрезвычайно, чрезвычайно рад познакомиться с вами, Маша! Вы позволите так вас называть? Мы ведь с вами, так сказать, товарищи по несчастью.
Девушка только кивнула растерянно: церемонные манеры нового знакомого сбивали с толку и даже пугали. Как будто юноша то ли вообразил себя на подмостках, где давали пьесу о дореволюционной жизни, то ли он просто немного не от мира сего. Разве настоящий аристократ будет так себя вести с обычной девушкой? Она слишком хорошо помнила Веся, чтобы не сомневаться: не будет, ни за что! Они, дворяне, погрязли в своей спеси и оценивают людей только по происхождению, а никак не по личным качествам.
Только... Только почему-то Маше вдруг захотелось, чтобы на месте Василия оказался Весь, уж тот бы точно что-нибудь придумал! С другой стороны, нужда сводит человека с кем угодно, может, и с новым знакомым они поладят?
Она решила для себя сокращать имя сокамерника до "Васи", как напоминание о родном мире. "Высокопроизводительный агрегат силосоуборочный" - вот как это расшифровывалось!
Перед глазами честной общевистки вдруг все расплылось от слез. Она осознала, что больше никогда-никогда не встретит товарищей, не пойдет с ними в ногу, не запоет революционную песню. И не увидит золотые от поспевших колосьев поля и тяжелые от плодов ветви яблонь, не отправится "на картошку"...
Больше не будет у нее всего того, что называется "Родина"!
К тому же сильно захотелось есть - поужинать-то после смены Маша не успела! - картошки бы с сальцем намять...
Не глядя, Маша опустилась на лежанку, остро пахнущую прелой соломой, и расплакалась.
Сокамерник опешил и совершенно растерялся, как многие мужчины при виде женских слез.
- Прошу вас, не плачьте! - уговаривал он девушку, суетясь вокруг. Но все его усилия заставляли Машу рыдать еще сильнее. Обиды и горечь, обманутые ожидания и переживания последнего времени вылились целым потоком слез.
- Испейте водицы, - предлагал Вася, бестолково тыча в руки девушки выщербленный кувшин и явно не решаясь коснуться ее плеча. - А желаете... желаете, я вам стихи почитаю?
Он бережно извлек из-за пазухи небольшой томик, раскрыл его, ласково коснулся засушенной между страницами розы. Вздохнул украдкой, коснувшись хрупких лепестков.
И начал декламировать что-то о благородной бедности и тщете земных благ. Витиеватый слог и выспренние слова делали произведение малопонятным для общевистки, но свое дело сделали. Маша отвлеклась и вдруг поняла, что лежанка в погребе одна-единственная, должно быть, раньше ее занимал сам Василий, а теперь вот уступил ей. Девушке стало стыдно: заметно ведь, что он пострадал сильнее, вон какой синяк - видно, след пыток, и читал стихи юноша как-то нехорошо, как будто ему дыхания не хватало, из-за чего строчки выходили рваными, как будто искореженными.
- Присаживайтесь! - вскочила она. - Вам покой нужен, а я как-нибудь обойдусь пока.
- Право, не стоит беспокойства! - неубедительно возражал Вася, прижимая к груди драгоценный сборник стихов.
Пришлось усаживать его почти силком - при его хрупком телосложении труда для Маши это не составило. Видимо, только гордость мешала Василию признать, что ему действительно худо. Усевшись, он вздохнул с явным облегчением, и девушка уверилась в своей правоте - его наверняка пытали! Одет он был не по-здешнему, да и имя явно не местное. Наверное, это один из пришлецов, таких же, как сама Маша, за что и поплатился!
- Премного благодарен! - поблагодарил он смущенно.
Девушка никак не могла понять, что произошло в этом мире за время ее не такого уж долгого отсутствия? Ведь в прошлый раз, хоть особого гостеприимства здесь никто не проявил, но в целом относились по-доброму, не чурались!
Василий тем временем ерзал на комковатой лежанке, пытаясь устроиться поудобнее.
- Хотите, я о вас напишу? Сонет, а может быть, поэму? - наконец спросил он робко.
- Вы поэт?!
Юноша скромно кивнул, и Маша сразу прониклась к нему уважением. Уж на что она любила песни петь - за работой особенно хорошо гимны шли - но сочинять не пыталась. Для этого ведь надо быть членом Союза писателей!
- Только, видите ли... Я очень извиняюсь, но не могли бы вы поведать о себе? Поскольку, знаете ли, затруднительно писать, ежели ничего не знаешь, так сказать, о предмете... Не сочтите за бесцеремонность, но...
- Ничего! - перебила его Маша. В душе честной общевистки боролись два противоположных стремления. С одной стороны, лестно, когда о тебе пишут стихи - в ее мире считалось, что это честь, которой удостаиваются только самые достойные, самые пламенные! А с другой стороны, все же остался червячок сомнения. Она хорошо помнила мемуары Вождя, ужасающие рассказы о тюрьмах и ссылках. На уроках партийной грамотности их всегда учили не доверять случайным знакомым. Ведь можно поневоле, оговорившись, выдать своих товарищей, по неосторожности предать светлые идеалы общевизма! Ведь так случиться может с каждым, если будет мягкотел...
Поэтому Маша охотно рассказала о себе, своем родном мире, учении Вождя и ткацкой фабрике, но не словом не упомянула о Весе, ведь врагов явно интересовал именно он!
Василий слушал внимательно, даже заворожено, блестя глазами за стеклами очков и комкая в руках отороченный кружевом платочек. В погребе было холодно и неуютно, но все же вдвоем становилось как будто даже теплее.
- Вы такая... такая необыкновенная! - прошептал Василий, когда она выдохлась и замолчала. - Я тотчас же сочиню стихотворение о вас!
Он вскочил, принялся мерить шагами тесный погреб, в задумчивости постоянно спотыкаясь, бормотал что-то под нос (карандаша не нашлось, так что поэт складывал строки на слух). Маше пришлось ходить следом и его поддерживать, но, сколько она ни прислушивалась, разобрать могла только отдельные слова. В едином порыве вдохновения они забыли о холоде, голоде, своем незавидном положении...
Наконец труд был завершен. Василий шагнул вперед, прямо в луч света, падающий сверху, через дыру в потолке. Вытянул вперед руку, гордо поднял подбородок. Он был такой величественный, окрыленный! И стал читать...
Маша слушала, затаив дыхание, но запомнила почему-то только начало: "Дыша фабричными туманами..."
А когда поэт закончил, в порыве восторга и благодарности она бросилась к нему, обняла и даже закружила - таким легким он оказался, почти как пушинка!
"Видимо, долго голодал!" - подумала Маша с сочувствием.
Сверху лился слабый свет, в котором было видно, что Василий разрумянился - то ли от похвал, то ли от объятий.
"А что, если... - вдруг подумалось ей, - если попытаться выбраться? Дверь заперта, да может и охрана там, а окошко явно никто не стережет! Лестницы у нас нет, но я вполне подсадить Васю..."
Она с энтузиазмом принялась объяснять товарищу по несчастью свой нехитрый план. Тот отнекивался, ссылаясь на то, что неприлично прекрасной даме носить на руках мужчину!
- Так что же теперь, нам покорно ждать расстрела? - рассердилась Маша.
Василий заметно побледнел - видимо, в его мире уже был известен порох, да и умирать не хотелось...
- В борьбе обретешь ты право свое... - пробормотал он, сдаваясь.
Залившись краской, Василий шагнул к девушке, неловко обхватил ее за шею...
Как завещал Вождь, Маша никогда не пренебрегала физическими тренировками: зимой на лыжах ходила, летом в озерце купалась, да и утренняя гимнастика была в их общежитии делом обязательным. На производстве нужны крепкие руки и тренированное тело!
Так что она легко подняла юношу, даже не подозревая, как похожа в этот момент на виденный в детстве памятник Родине-матери...
От Васи пахло приятно, чем-то цитрусовым и сладким, так что у Маши легонько защипало в носу. После вони подгнивших овощей и тяжелого, душного запаха земляных стен погреба этот аромат был словно луч света в темном царстве.
Но вот этот самый луч заслонил собой единственное оконце, неловко подтянулся, протиснулся через дыру...
- Постойте! - вдруг спохватилась Маша.
Она бросилась обратно к лежанке, извлекла из-под тряпок Книгу и бегом кинулась обратно.
Тот не спорил, только кивнул, хоть и с явным трудом удерживал тяжеленный том.
- Прошу, дождитесь меня! - жарко зашептал Вася, склонившись над оконцем. - Я вернусь за вами, Маша!
- Хорошо! - согласилась Маша. Как будто она могла куда-то уйти из запертого подвала.
Его силуэт мелькнул и пропал, а девушка осталась одна...
Теперь, в полном одиночестве, без верной Книги и Васи, ей стало грустно и тяжело. Откровенно говоря, ей не слишком верилось, что Вася сумеет ее спасти, хоть бы сам скрылся, и то хорошо. Пропадать двоим было бы обиднее!
Не то, чтобы Маша вдруг прониклась к нему доверием, но было в юноше что-то такое, располагающее, пламенное...
Пригорюнившись, она сидела на лежанке, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками.
У нее не было часов, так что она не знала, сколько минуло времени. Только как-то отстраненно заметила, что постепенно стало темнеть.
Маше вдруг сделалось так одиноко, как еще никогда не было. Даже когда она вернулась в свой мир и ощутила отстраненность от товарищей, их недоверие, ей было легче. Ведь в глубине пламенного сердца девушки жила вера, что это временно, что вскоре все убедятся в ее лояльности к общевизму, примут ее обратно... Только, видимо, слишком чужой она стала в своем мире, слишком отличалась от других. И теперь Маша чувствовала себя как будто между двух миров, посторонней и там, и тут.
От грустных мыслей ее отвлек скрип двери.
Машино сердце забилось часто и взволнованно.
"За мной пришли. Сейчас пытать будут!" - решила она, вставая.
Распрямила плечи, гордо подняла подбородок. Она должна с достоинством принять все, что с ней будут делать, не посрамить чести общевистки!
Но вместо дюжего охранника в проеме показалась хлипкая фигура Васи.
- Пойдемте, Маша! - прошептал он, недвусмысленно кивая на улицу. Юноша трепетно прижимал к груди Книгу, при его тщедушном телосложении вполне пригодную сойти за щит. Через руку у него был переброшен теплый тулуп.
Юноша улыбался так гордо и спокойно, что Маша без всяких протестов шагнула следом за ним...
У двери свернулся калачиком охранник, казалось, сладко посапывающий, сложив руки под щекой.
- Я его немного приголубил... - напряженно прошептал Вася, зардевшись - даже в сумраке это было заметно!
Маше его слова показались двусмысленными, но она тут же себя за это отругала. Видимо, общество Весьямиэля не прошло для нее даром!
- Без вашей Книги я бы не сумел ничего сделать, так что это и ваша заслуга, Маша, - продолжил Василий, осторожно беря Машу под руку. - Пойдемте, нам нужно спешить!
- Куда? - только и спросила она.
- В лес, конечно! - посмотрел на нее чуть ли не с жалостью Вася, и Маша прикусила язык. Действительно, куда еще податься беглецам?..
Выбраться из поселка, как ни странно, удалось без затруднений. Видимо, староста не удосужился предпринять дополнительные шаги по защите Перепутинска от пришлецов. Сонный поселок был безмятежен, только кое-где светились окна и изредка лаяли собаки - впрочем, без огонька, по необходимости. Мороз крепчал, так что редкая собака высовывала нос из будки, боясь его отморозить.
В лесу было холодно и тихо.
- Куда мы идем? - Маша осмелилась заговорить, лишь убедившись, что они выбрались.
Василий вел ее уверенно, как будто превосходно знал эти места и имел подробный план побега.
- Тут неподалеку имеется заброшенная сторожка... - Вася говорил с трудом, как будто запыхавшись.
Видимо, для него такие кроссы по пересеченной местности были в новинку. Конечно, они шли не по глухому лесу, а по дорожке, но по такому снегу тропинку можно было различить только по алым флажкам, кое-где привязанным к ветвям.
- Вы так уверенно идете! - заметила Маша, уворачиваясь от очередной ветки, норовящей расцарапать щеку и обсыпать снегом. - Откуда вы знаете этот лес?
В ней снова ожили сомнения и подозрения: уж слишком легко удался побег, слишком мало препятствий! Что, если этот самый Василий - подсадная утка?
Тут Маша отвлеклась, размышляя, почему так называют - "утка", а Вася остановился.
Взглянул на нее снизу вверх - в свете фонаря выражения глаз не разглядеть, только стекла очков поблескивают - и объяснил:
- Безопасные тропки зимой в лесу всегда отмечают красными флажками, за которые не стоит заходить, ежели желаете остаться в целости и сохранности. Разве вы об этом не ведали?
Маша покачала головой: ничего подобного она припомнить не могла.
Василий пожал плечами - надо сказать, в теплом тулупе, невесть где им раздобытом, фигура юноши смотрелась внушительнее, хотя опущенные уши шапки придавали ему забавный вид.
- По крайней мере, так принято поблизости от поселков. По всей видимости, вы никогда не бродили по здешним затерянным тропинкам?
Маша была вынуждена признать, что ей действительно не доводилось плутать по лесу. Даже когда она путешествовала с Весьямиэлем, они придерживались торных дорог, поскольку телега не прошла бы узенькими тропками.
- Главное, не заходить за флажки! - наставительно произнес Вася. - Они указывают проторенную тропу.
Девушка только кивнула. По правде сказать, здешние сугробы вовсе не казались ей проторенными, но спорить с Васей она благоразумно не стала - в конце концов, у нее не было никаких соображений, куда идти теперь, а у Васи они, похоже, имелись.
Когда перед ними призрачно возникло приземистое строение, Маша чуть не потребовала у Васи обратно Книгу (к слову, он, как истинный рыцарь, сам нес тяжеленный том), настолько поразительное впечатление производила сторожка.
Старый мрачный сруб, угрожающе поскрипывающие ставни, как будто яростно оскаленная дверь...
Снежные заносы до подоконников, а на окошке - развесистый куст красной герани в самом цвету и почему-то утюг.
Девушка замерла в полной растерянности, настолько сильно было впечатление недоброго настроения дома.
Вася бросил на нее удивленный взгляд и шагнул вперед.
"Материалистический дух физики победит все и всяческие затруднения!" - вспомнилось ей изречение Вождя, и Маша устыдилась своего нелепого страха, расправила плечи и решительно поравнялась с юношей, краем глаза заметив его странный быстрый жест.
Василий тут же взялся за ручку двери, с поклоном пропуская Машу вперед (она впервые пожалела, что родилась девочкой!).
С замиранием сердца переступив порог, Маша очутилась в комнате. Здесь царило запустение пополам с аккуратностью. Толстый слой пыли на столе и домашней утвари, но никакого мусора, печь недавно побелена, да и цветок на окне красноречиво указывал, что дом вовсе не заброшен - кто-то же его поливает!
- А вы уверены, что сейчас сюда не вернется хозяин? - спросила она у Васи.
Тот как раз вошел следом за нею, и теперь отряхивался от снега, топал валенками и мотал головой.
- Что? - переспросил он рассеянно, а когда Маша повторила вопрос, легкомысленно отмахнулся: - Ах, что вы, какая нелепость! Разумеется, дом этот давным-давно заброшен, лишь изредка его навещает лесник или благородные господа во время охоты изволят заглянуть.
- А цветок? - спросила Маша с удивлением.
Василий говорил складно и легко, но все же ей что-то казалось странным в его объяснениях.
- Так ныне ведь канун Нового года! - объяснил он, уже что-то по-хозяйски бесцеремонно разыскивая в ларе. - Вот и украсили по своему разумению.
- А что такое Новый год? - спросила Маша с любопытством. Это словосочетание ей что-то смутно напоминало.
Про себя она решила довольствоваться объяснением, все равно выбора у нее не было, не в сугробе же спать! Ладно бы лето на дворе, а зимой ночевка в лесу не обещала ничего хорошего.
И вообще, причин не доверять Васе не было: без него Маша наверняка не сумела бы выбраться из Перепутинска, а уж что ее там ждало... Лучше даже не представлять!
- Вы не знаете?! - поразился Василий, даже отвлекся от поисков съестного. - Не слыхали о празднике Нового года?
Девушка только покачала головой: с праздниками в ее мире было негусто. Первоапрельский парад в честь солидарности трудящихся, День рождения Вождя да еще годовщина Осенней революции, вот и все.
Вася принялся рассказывать о наряженных елях, о шампанском, о салютах...
- Вспомнила! - воскликнула Маша, прерывая его рассказ. - У нас тоже был такой праздник, только его отменили как буржуазный пережиток!
- Зря! - буркнул Вася, его оживление растаяло, как вода в котелке. Он отвернулся и снова принялся копаться в ларе, не оборачиваясь, произнес и явной холодностью: - Извольте присесть, сейчас я все приготовлю.
От удивления Маша даже замерла.
"Нет, он точно не аристократ!" - отчетливо поняла она. Опыт общения с Весем однозначно подсказывал ей, что настоящий дворянин сейчас сидел бы, сложа руки, и ждал, пока она все приготовит.
А Вася явно не привык прибегать к помощи слуг!
Однако он держался так уверенно и изысканно...
- Я помогу! - возразила Маша. Разве она, общевистка, может просто пользоваться плодами чужого труда?!
Совместными усилиями скоро ужин был накрыт. Немудреное угощение - бутерброды да гречневая каша - но проголодавшимся путникам оно казалось восхитительно аппетитным.
- Приятного аппетита! - пожелала девушка, берясь за ложку одной рукой и взяв в другую бутерброд (ни ножей, ни вилок в сторожке не нашлось, да и ложки были грубые, деревянные).
Вася без особого энтузиазма ответил:
- Взаимно.
- Скажите, вы здесь давно? - жадно поинтересовалась Маша, прожевав первый кусок. Она разрывалась между голодом и желанием побольше узнать о своем загадочном спутнике.
А каша исходила паром, сверху поблескивало масло...
- Должно быть, довольно давно, - ответил Вася, с сомнением посмотрел на бутерброд и деликатно откусил крошечный кусочек. Юноша так явно тяготился отсутствием настоящих столовых приборов, что Маше вдруг стало стыдно за свои манеры.
"Вот еще! - решила она, назло принявшись жевать. - Я честная общевистка, откуда мне разбираться в этикете?"
Вася отложил свой бутерброд и, пригорюнившись, следил за тем, как она со здоровым аппетитом ест, и от этого укоризненного взгляда у Маши в буквальном смысле кусок в горло не шел.
- А довольно давно - это сколько? - бесцеремонно спросила она, тоже прекращая жевать.
- Должно быть, около двух лет, - подсчитал он, пожав плечами.
Маша встрепенулась, позабыв о голоде: ведь тогда он может рассказать, что стряслось в этом мире и почему в Перепутинске на этот раз ее приняли совсем неласково.
- Расскажите, что случилось? Почему... - она запнулась и закончила: - Почему здесь вдруг все изменилось?
- Вы интересуетесь, почему пришлецов нынче преследуют? - уточнил Вася. Его очки загадочно поблескивали в свете свечей, так что выражения глаз было не разобрать.
- Да! - кивнула Маша, позабыв о еде, и он принялся рассказывать...
По словам Васи, в этом мире его сперва приняли с распростертыми объятиями, дали денег на первое время, обеспечили работой, даже помогли обзавестись хозяйством... Так что он жил припеваючи и не слишком стремился вернуться в родной мир (откуда он родом, Маша так и не поняла, но уж точно не из Мира взошедшего солнца).
А неделю назад все вдруг переменилось. Подробностей он не знал, но везде объявили, что отныне деспотия пришлецов свергнута, а самих иномирян провозгласили врагами народа и обвинили их во всех бедах, начиная от неурожая последнего года и заканчивая вспыхнувшей на юге эпидемией крысиной оспы...