Аннотация: С.В. Оболенской с благодарностью за понимание и ценные замечания. Исправленный вариант раннего рассказа
В нестоличной России не принято любить главный город страны. Слишком уж далек он от народа. В Петербурге же, для вящего успокоения именуемом Северной столицей или Столицей N2, для этой неприязни есть еще несколько веских причин. Однако речь не об этом. Речь о том, как одна четырнадцатилетняя петербурженка полюбила сорокапятилетнего москвича и что из этого вышло.
Было это летом 1985 года. В Москве тогда гремел Международный фестиваль молодежи и студентов, вследствие чего город был наглухо закрыт для соотечественников. Снабжение Москвы, и без того образцово-показательное, на время прохождения Фестиваля улучшилось настолько, что буквально на каждом углу можно было купить изжелта-зеленые бананы по цене два рубля за килограмм и попить из автомата небывало вкусный напиток Фанта из больших, приятных на ощупь клетчатых одноразовых стаканчиков. Стаканчики эти, разумеется, никем из советских граждан не выбрасывались, а были трепетно уносимы домой.
Слухи о таком изобилии проникали далеко за пределы столицы, что еще больше раздражало обитателей периферий и глубинок. И обитатели эти с горя ехали в другие крупные города СССР.
Однако речь опять же не об этом. В городе тогда еще Ленинграде жила 14-летняя девочка, назовем ее Маша, у которой имелись дальние, но высокопоставленные родственники в Москве. И эти родственники вдруг вынырнули из небытия, позвонив родителям девочки в Ленинград, и пригласили Машу поглядеть на то, как следует веселиться и дружить идеологически правильной всемирной коммунистической молодежи. Стоит ли говорить о том, как обрадовалась девочка и как срочно она начала собирать вещи. Вещей, надо сказать, было не много. Ленинград - это вам не Москва. Однако скудость имущества ничуть не омрачала подросткового восторга, к которому примешивалось предчувствие некоего приключения.
И вот она уже едет в престижном, темно-вишневом поезде "Красная Стрела" в закрытый для простых смертных город, в то время как эти смертные едут совершенно в другие стороны. Едет и прямо-таки физически чувствует, как становится взрослой, во-первых, потому, что едет не куда-нибудь, а в Москву, да еще одна, а во-вторых, потому, что все свое детство она намеренно оставила в Ленинграде. Бывает же такое, когда все самое главное знаешь заранее, правда?
Приехав в Москву и выйдя на Ленинградском вокзале, девочка обнаружила, что ее встречает огромного роста мужчина средних лет, настолько похожий на Маяковского, что практически все граждане, посмотрев на него, как-нибудь да реагируют: кто-то поражается сходству с трибуном революции, а кто-то просто пытается вспомнить, где же он этого человека видел.
Наша девочка была достаточно образованна для того, чтобы сразу оценить игру природы, и немедленно выдала встречающему вопрос, не Владимиром ли Владимировичем его зовут. Надо сказать, что такое панибратство вовсе не входило в список девочкиных качеств, но при первом же пересечении взглядов Маша поняла, что Он пришел за ней и что это хорошо. Мир стал прост и прекрасен, и вся Москва вошла в это мир, и девочка из Ленинграда вместе с ней.
Ответ встречающего был послан Маше точно в тон, хотя ничего особенного в этом ответе не было. Человек-Маяковский просто назвал себя и улыбнулся (мы назовем его Леонидом Витальевичем, далее Л.В.), и обоим знакомящимся стало ясно, что на самом деле они знакомы уже давно, просто не виделись раньше.
Л.В. взял у Маши ее сумки, удивился их легкости, чем тут же привел гостью в смущение, получил тем самым право на утешающе-извиняющееся похлопывание по плечу, а затем спросил, как долго девочка пробудет у них в гостях. И тут Маша странным голосом ответила, что это зависит только от него.
После обморокоподобной паузы Маша, спохватившись, пояснила, что выехать из Москвы во время Фестиваля наверняка так же сложно, как въехать, поэтому без протекций сверху будет не обойтись. И тут выяснилось, что Л.В. не имеет никакого отношения к так называемым верхам, что он отщепенец в своей семье и работает в типографии, а вот сестра и отец... Они, действительно, все сделают как надо и когда надо. И еще он сказал, что сегодня вечером Маша познакомится с ними.
Так как девочка никогда прежде не слышала о существовании Л.В., в то время как достижения его отца и сестры были всем хорошо известны, то нисколько не удивилась слову "отщепенец". Но важнее всего на свете для нее было узнать, есть ли у отщепенца своя семья. Л.В., видимо, почувствовал это, потому что сказал, что Машу пригласили из-за того, что она ближайший их родственник из числа детей, молодежи и студентов. Мир окончательно раскрылся перед Машей, и она со сладким ужасом уже думала о том, что вот теперь не жалко и умереть.
Автобусная остановка встретила их странной для Маши очередью, такой же, в каких в Ленинграде люди стоят за колбасой. Оказалось, что в Москве так принято, и штурмом транспорт никто не берет. В автобусе Машей было сделано еще одно открытие: при полном отсутствии компостеров талон следовало опускать в щель кассы, а затем отрывать билет. Девочка была просто поражена таким обменом одной бумажки на другую, а Л.В. хохотал и счастливо объяснял окружающим, что в Ленинграде билет можно отрывать, только опустив в кассу пять копеек, талоны же компостируются в специальных устройствах. Москвичи ахали и не верили.
В таких вот транспортных заботах Маша и Л.В. чуть было не проехали свою остановку, причем Машу немного прищемило дверью, и Л.В. страшно испугался и все спрашивал ее, не больно ли ей, а она отнекивалась и жалела, что не пострадала сильнее.
А потом они медленно шли по лестнице на третий этаж, и обоим казалось, что сердце стучит слишком сильно, так сильно, что его слышно со стороны, но Маша утешала себя тем, что это можно списать на трудности восхождения. А когда Л.В. трясущимися руками никак не мог открыть дверь, Маше хотелось обхватить голову руками и плакать и смеяться одновременно, так, чтобы он обнял ее, но не сильно, и плакал бы и смеялся вместе с ней. А потом они все же вошли в квартиру.
Маше уже казалось, что ее нервы не выдержат, когда им навстречу и ей на помощь выбежал немного еще сонный старый фокстерьер. Он растерянно заметался, не зная, радоваться ему или лаять, а девочка от переизбытка впечатлений рухнула перед ним на колени, сильно обняла и поцеловала в сухой потрескавшийся нос. Пес присел от удивления на задние лапы, с ужасом глянул на хозяина и вдруг поддался всеобщему безумию, вырвавшись из машиных рук и принявшись выволакивать из углов огромной прихожей всю обувь, какую только мог найти.
Л.В., оправившись от охватившего его еще на лестничной площадке паралича, захохотал и стал так же беспорядочно, как и фокстерьер, складывать обувь обратно, приговаривая уменьшительно-ласкательные слова, непонятно к кому относившиеся. Это продолжалось довольно долго, пока все трое как-то одномоментно не поняли, что пора бы уже взять себя в руки и в лапы.
Фокс, первым вернувшись в себя, принес хозяину и гостье правильные тапки, и Л.В. уже спокойно повел Машу в комнату, выделенную ей для гостевого существования.
Комната была большой и светлой, с балконом, который только угадывался сквозь обилие растущих на нем цветов, с двумя огромными шкафами, полными книг, с пианино, кроватью, письменным столом, с трюмо и коврами на полу и на стене. На вопрос, нравится ли ей это жилище, Маша только слабо кивнула, потому что не хотела показать, что ей безумно хочется остаться тут навсегда и еще хочется, чтобы отец и сестра Л.В. остались на своей службе тоже - на веки вечные. Она уже поняла, что отвлекающего действия фокстерьера (назовем его Фрэнк) было бы - пока - вполне достаточно, чтобы вовремя остановить нечто, чему Маша еще не знала названия.
Затем Л.В. вышел, предложив Маше устраиваться так, как ей нравится, и неопределенным жестом указал на нахождение мест общего пользования и залы с телевизором, зачем-то попутно прорекламировав московский телеканал. Тщательность, с которой он закрыл за собой дверь, дала девочке глубокую веру в то, что все будет хорошо и только хорошо, и Маша вышла на цветущий балкон. Над флоксами тяжело разворачивался толстый шмель, и она вдруг вспомнила дачу под Ленинградом, друга Вовку, которого так любила еще вчера, поняла, что все еще любит его, но просто как-то иначе, любит как бы впрок, и что для того, чтобы это "впрок" состоялось, ей необходим человек, который мучается сейчас на кухне, трясущимися руками и губами прикуривая сигарету с фильтра...
А потом пришли главные хозяева дома и даже некоторой части Москвы, и фокстерьер, как не без удовольствия заметила Маша, радовался их приходу гораздо меньше, и состоялось церемонное знакомство с оглашением культурной программы на весь машкин московский период, и ответственным за выполнение программы был назначен Л.В. по случаю его отпускной праздности, в отличие от чрезмерной загруженности лучшей части семьи. И Маша посмотрела счастливо на свеженазначенного гида, и ответом ей был тот же зеркально похожий счастливый взгляд.
После ужина все пошли смотреть программу "Время", и Маша посреди информации о прохождении фестиваля внаглую заявила о том, что Фрэнк явно очень хочет гулять, и Л.В. вскочил, не дожидаясь санкции на то отца. Но отец его был в тот вечер мягок и добр, и отпустил их троих с миром, и они гуляли по Лосиному Острову, и говорили обо всем на свете, и о себе, конечно, тоже, потому что состояние у обоих было как после долгой разлуки, когда хочется рассказать о том, как жилось одному без другого, как тяжело жилось... А Фрэнк сиял, и носил палки, и улыбался во всю свою бородатую пасть.
Так они и жили в соответствии с культурной программой, с утра отправляясь на фестивальные мероприятия, посещая музеи и кафе, поедая мороженое и запивая его фантой, а дома их ждали дозревающие в валенках экзотические бананы и фокстерьер Фрэнк. Особенно часто они ходили в театры и в кино, и когда случалось так, что Маша испуганно вздрагивала от происходящего в соответствиии со сценарием события, Л.В. обнимал ее огромной рукой за плечи, а она зажмуривалась и дальше уже никуда не смотрела, кроме как в себя и в свою огромную, невыносимую любовь.
Когда до отъезда Маши оставалось всего три дня, они пошли на самый длинный двухсерийный индийский фильм. Девочка и Л.В. не заметили, когда картина успела закончиться, и свет ударил по глазам резко и больно, и народ, загрохотав креслами, встал и пошел к выходу, а они все сидели, прижавшись друг к другу, и Маша, открыв глаза, увидела, что ее защитник и гид испуганно и быстро вытирает мокрые щеки, и тут же разревелась тоже. Он гладил ее по голове и целовал волосы, а она лежала у него на груди и не понимала, как это они все еще живы, и смотрела плывущими глазами на бьющуюся в такт бухающему сердцу шею, сжатую рубашкой и галстуком, и ей ужасно хотелось осторожно освободить ее.
В тот же вечер на прогулке с Фрэнком он впервые ее поцеловал, поцеловал страшно и больно. Маша испугалась, вся сжалась и окаменела, а он понял очень ясно, что ничего не успеет, что нужно время, которого нет, что она скоро уедет, и будет любить кого-то другого, а он уже никогда, никогда не увидит ее такой... Он извинился, взял на поводок собаку, привел глубоко замолчавшую девочку домой и тут же ушел в ночь.
Л.В. вернулся лишь к вечеру следующего дня, когда отец и сестра уже были дома. Его вид потряс всех, но особенно Машу, ужасные красные глаза которой заставили его сделать очередную глупость: он нахамил отцу, шарахнул дверью своей комнаты и завалился на кровать, крича, что и у него должна быть личная жизнь, особый упор делая на слове "должна". Маша стояла с опрокинутым лицом, сестра и отец Л.В. извинялись перед ней и далеко не сразу поняли, откуда появились две красные полосы, вдруг расползшиеся по ее рту.
Поняв, все начали метаться, и в первую очередь виновник происшествия. Была вызвана ведомственная "скорая", сделан успокаивающий укол, остановлено носовое кровотечение и поставлен диагноз "переходный возраст". Потом вся московская семья, включая собаку, сидела у кровати Маши и тихо переговаривалась о том, что ребенку завтра уезжать, и вот на прощание такое... Маша спала глубоко и ровно, сраженная димедролом, на который у нее всегда была аллергия, и не видела глаз того, кто тихо поддакивал старшим по званию и смотрел на нее воспаленным взглядом.
А назавтра после торжественного прощального стола, к которому Маша встала с большим трудом, вся принимающая сторона собралась провожать девочку домой. Фрэнка, правда, с собой не брали, поэтому первые ее рыдания начались по поводу прощания с собакой. Сестра и отец Л.В. тихо посетовали на нездоровье девочки, выразив надежду, что в поезде ей станет лучше и страсти улягутся.
Потом была поездка в служебной машине к вокзалу, и Маша сидела у окна рядом с Л.В., и все ее существо жгла страшная боль, передающаяся соседу и с резонирующим усилением возвращающаяся обратно. В машине все молчали, как было принято всегда в присутствии водителя, и ни у нее, ни у Л.В. не было никакой возможности хоть что-то сказать. Но когда "Волга" все же остановилась, и водитель выскочил открывать двери перед отцом и сестрой, Маша порывисто обняла Л.В, поцеловала куда-то в ухо и сипло сказала "спасибо", но он ей так ничего и не ответил.
Все, что было дальше: как шли к поезду, как загружали многочисленные вещи и подарки, обеспеченные главой семьи, как прощались и обнимались, и Маша, и Л.В. уже не помнили. И только когда поезд стал набирать ход, они оба одновременно почувствовали, что больше никогда не увидят друг друга.