Ребята у меня хорошие - оба низкорослые, рожи тупые-тупые, всё время табак жуют, глядят исподлобья и носами шмыгают. Вылитые бандиты.
Этот, который песни пишет, как увидал моих молодцов - поплыл, хотя и сам после тюрьмы ничем от них не отличался: небритый, сутулый, в каждом встречном врага видит. Показали бы мне просто его карточку и сказали: медвежатник - ни минуты бы не сомневался. Но следак на пересыльном сказал: какой-то поэт, из нонешних, нехорошо о Самом написал. Ну, написал и написал, таких проще этапировать: сидят тише мыши и меж собой, если не в одиночку едут, ругают Совнарком. Тут главное, чтобы они не шибко громко ругали, а то нам реагировать приходится.
Ну вот, сели мы на поезд и поехали. Эмильевич всю дорогу глаз не смыкал, всё боялся, что мы его расстреляем. Хорошо, что баба его умнее оказалась, я её, как мог, успокоил, обещал помочь, пока в Чердынь не приедем. Вроде попустило обоих. Этап - дело хлопотное и неприятное, особенно для таких элементов, тут важно с ними договориться. Только врагами зря их называют, не враги они, а так, пережитки. И, в общем, безобидные. Ну чего с этих стишков Самому сделалось бы? Подсуетился кто-то из питерских следаков, и состряпали дельце, прогнуться хотели. Да неужто Сам эти стишки читал? Я вот до сих пор даже не слышал про Эмильевича, а у Самого дел вообще невпроворот, зачем ему какой-то еврей с полунеприличной фамилией?
Ну и вот, только наших клиентов попустило слегка, только они нам доверять начали, Пушкина почитать дали, как мы в Соликамск приехали. Здесь-то Осип Эмильевич чуть с катушек и не съехал. И, прошу заметить, не по нашей вине.
Сам-то я в Соликамске не раз уже бывал. И сюда возил, и дальше - в Чердынь да в Ныроб, и по одиночке, и семьями, и цельными этапами гонял. Да вы не смотрите так, не зверь же я. Эту работу тоже делать кому-то надо, причём так, чтобы никто не взбунтовался, не кинулся на конвой или, того хуже, на гражданских. А народец-то разный, не только политические, на тех, можно сказать, душой отдыхаешь, потому что в основном люди культурные и спокойные, по матушке не пошлют. По нынешним временам только на таком этапе и встретишь приличного человека. Ребята мои, хоть лицом и не вышли, а вполне соображают, чем доктор наук от урки отличается, и обхождение, заметьте, у нас в таких случаях диф-фе-рен-ци-ро-ван-ное, прости господи, выговорил! Конечно, наш брат разный бывает, ну так то не моя вина, устав на то и устав, чтобы его каждый по-своему нарушал.
Так вот, я про Соликамск начал. Приходилось мне тут бывать, и, скажу я вам, парадокс в этом месте есть. Ну, глухомань, железную дорогу лет шесть назад только дотянули, узкоколейку. Как есть белогвардейское гнездо, пермские города вообще все сплошь контрреволюционные, а вот приедешь - спокойно на душе. Ну вражье же место, сюда спокон веков политических сгоняли, тут вообще очаг антигосударственной политики пылать должен, сплошь оппозиционеры, со средних веков. Тут надо бы бдеть в оба глаза, а не хочется. Неспешное место, неторопное. Я, когда в первый раз приехал сюда с этапом, спросил у какого-то мужика, далеко ли до пристани? Тот говорит: два часа. Я говорю: а в метрической системе, папаша? А тот улыбается: два часа, милок, два часа. Я зверею уже: это пешком или на подводе? И, думаете, что он мне сказал? Хоть, говорит, на автомобиле, а всё равно два часа. Ну, я ноги в руки, искать, кто нас повезёт, потому что под конвоем два мошенника, и обоих на Вишеру надо, а "лапотник" отчаливает через час, если верить расписанию. Нашли фургон, загрузили жуликов, поехали. И в лесу - вот засада! - застряли. Пока толкали машину, пока то да сё, приехали - точно, два часа прошло. В следующий раз был зимой, от вокзала взяли сани, спешить было некуда - санный путь по Каме уже открылся, так что ехали ни шатко ни валко, остановились в чайной, перекусили, на церкви полюбовались, нужду справили, двинули дальше... и тоже за два часа добрались. Это вам не курская магнитная аномалия, это посерьёзней па-ра-докс.
А уж чего понастроили за это время: глаза разбегаются. Домов всяких, заводов, башен, бараков. У них тут раньше, говорят, море было, да высохло, а соль осталась. И шибко для крестьянства полезная соль, говорят: посеешь с нею зерно - будет сто зёрен, капусту посадишь - больше тыквы вырастет.
Приезжаем, выходим из вагона. Гляжу - в дальнем конце станции пульман стоит правительственный. Спрашиваю обходчика: откуда пульман?
- Нарком тяжёлой промышленности приехали, у нас тут комбинат строить собираются.
- Ещё один?
- А чего, места хватает пока. Железо лить будем.
- Ты, - говорю, - папаша, языком мели осторожней, я тут классовых врагов перевожу, а ты, трепло, государственные секреты разбалтываешь.
Папаша, конечно, испарился, а я конвойному говорю для поднятия духа:
- Гляди, Осип Эмильевич, сам нарком не боится в Соликамск ездить, и ты не бойся.
Но Эмильевич что-то захандрил, заёрзал.
Ему, видите ли, показалось дурным знаком, что здесь заканчивается железная дорога.
- Конец, конец, - бормочет. Посмотрел на жену, вцепился ей в плечо: - Тут нам конец, понимаешь?
Ребята хмыкнули, схватили вещички и потащили к грузовику. Это, между прочим, серьёзное должностное преступление: где вы видели, чтобы вертухаи помогали конвойным вещи нести? Даже будь он не Мандельштам, а сам Пушкин - не помогли бы. Хотя Пушкин, тот царей не боялся, и котомки бы свои, будьте уверены, сам бы тащил, бабе своей не доверил.
Яковлевна, та, конечно, смотрит на меня виновато - мол, простите, нервы у человека. Оно, конечно, понятно - тонкая натура, изящная словесность, но совесть тоже иметь надо, в конце концов. Мы, что - спать ему не давали эти пять суток? Я рукой только махнул. Сегодня в пароход загрузимся, завтра я их в Чердыни сдам тамошнему начальнику, и прощайте, товарищи поэты. С учёными как-то поспокойнее.
И вот мы мчимся через Соликамск на открытой бортовой машине, солнышко пригревает, окрестности глаз радуют, а эта поэтическая натура держится за бабу и как-то нехорошо косит на плотника, который имел неосторожность сесть в кузове неподалёку. Персональной машины нам не положено, так что приходилось вместе с обычными гражданами ездить, а тут попутчиков вообще много оказалось: целая плотницкая артель. И все с инструментом. Вот Эмильевич смотрел на них, смотрел, и увидел этого, с топором. Мужик, справедливости ради замечу, и впрямь какой-то был... ко-ло-рит-ный. Долговязый, в красной косоворотке и с большим топором. Вылитый палач.
И Эмильевич говорит, негромко так, но все услышали:
- Петровская казнь какая-то получается.
Все посмотрели на него. Потом на мужика. И тут артельские как начали хохотать:
- Никанор, да ты, никак, кровь с топора стереть забыл! Вон, арестанты волнуются!
- Тюкай аккуратнее, Коля, браку не допусти!
- Да здесь-то не маши, погоди, в лес заедем!
И смех, и грех. Эмильевич глазами лупает, ничего понять не может, Яковлевна покраснела, а ребята мои, как ни в чём не бывало, жуют табак да по сторонам поглядывают. Я тоже не реагирую: коли смеются, так и переживать нечего, главное, чтоб до ругачки не дошло.
Никанор этот, конечно, насупился, но понимающий мужик оказался. Посмотрел на Эмильевича этак злодейски, и говорит:
- У моих курей шеи в два раза толще, а тут инструмент затупить можно.
Артельские ещё больше хохотать, а тёзка мой нахохлился, чтобы, значит, незаметнее казаться. Ещё бы - он тут хотел жертвой прикинуться, а его тощей курицей обозвали.
Так вот, с шутками да прибаутками, доехали мы до пристани. Там уже "лапотник" под парами, и я, чтобы только ослабить напряжение, снял с Эмильевича наручники и купил им с Яковлевной отдельную каюту. Бог с ним, с уставом, с парохода они никуда не денутся. Да и куда? Кругом лес, лагеря, денег нет. Это жулик в побег может рвануть, а политические - они безобидные. Их там полная Чердынь уже набилась, так что и моим скучно не будет.
В дороге Эмильевич совсем захворал, так что по прибытии мы его тут же в больницу определили, и я к начальнику комендатуры зашёл, командировочные отметить и потолковать.
- Вы этого клиента не обижайте, он на голову слабый, набедокурит ещё.
Комендант злой, как собака - марксисты ссыльные одолели - отвечает:
- Ну и набедокурит, хрен с ним. У меня своих кормить нечем, на подножном корму живут. Ладно, лето сейчас, а что зимой делать? Работы нет на ссыльных, местные с ними не водятся, боятся. А зимой ещё тёплые вещи нужны, валенки, дрова. Как я их снабжать буду? А помрёт кто - отвечать обратно мне. Так что пусть бедокурит.
И ведь как в воду глядел! Выбросился Эмильевич из окна, в первую же ночь. Со второго этажа. Ну что за люди, даже помереть толком не могут, всё у них с заломленными локтями и наполовину. Плюнул я в сердцах, даже Яковлевну не пожалел, и поплыли мы восвояси, от греха подальше.
Вот чапает наш пароход вниз по Колве, шлёпает по воде, будто пятками, а я думаю: чего не живётся людям, чего они всё протестуют, бегают, стишки всякие пишут оскорбительные? Вон, другие железо льют, соль со дна моря таскают. Ну, не нравится тебе, чего в Париж не уехал? Нет, бегают, кричат, контрреволюцию разводят. И жалко их, и досадно: чего вам не живётся, чай, не царизм, все равны, все пути открыты. Ну, да, кому-то чего-то нельзя, рылом не вышел. Но ведь можно и перебиться.
И Сашка, один из моих ребят, говорит человеческим голосом, будто и не вертухай он:
- А зачем мой батя революцию делал? Чтобы перебиваться?
Я, оказывается, вслух это всё говорил, а он слушал.
Не люблю я таких разговоров. Сомнения они всякие будят, а где сомнения - там контрреволюция и прочее томление духа. Приказал я Сашке отставить такие разговоры, и спать лёг. И приснилось мне, будто я наипервейший враг народа, и меня Сам лично этапирует в Чердынь. Сидит он напротив меня, в красной рубахе, топор оселком точит. Вжик! - посмотрит на меня через лезвие, и снова - вжик! А потом говорит:
- Что же ты, Осип, имеешь против нашей Советской власти?