# Твари Господни Iii

Макс Мах

Ну вот, и третья часть, которую так долго обещал автор. Собственно, роман почти закончен. Дописывается последняя часть. Так что очень хотелось бы получить критику по существу, чтобы, если что, внести какие-то изменения.

Макс Мах


Твари Господни


Глава 7. "Откат" (2-3 октября, 1999)

1.

- Иди, - сказал он ей. - Иди. И постарайся уцелеть!

И она поняла, что сейчас он уйдет. Но мгновением раньше - не понятно, как и почему - Лиса "услышала" его душу. Она услышала музыку, звучавшую там, в таинственном внутреннем мире этого странного человека, и поняла, не осознав, естественно - она просто не успевала этого сделать - а, угадав, что такое мгновение и такое чудо выпадают человеку всего лишь единожды. И, не раздумывая, повинуясь одной лишь интуиции, она впустила эту Музыку в свое сердце - за краткий миг до того, как он ушел - и обернулась не позволив, Некто Никто разорвать контакт. Она обернулась, и взгляды их встретились, хотя до этого момента, Лиса ни разу не смогла рассмотреть его глаз. И морок исчез, и на привокзальной площади под начавшим накрапывать дождем остались два человека, она и он.

Теперь она смогла его рассмотреть, но и то правда, увиденное никакого значения не имело. Что могла означать внешность перед лицом такой любви, какую нашла она в нем и неожиданно для себя самой, приняла и разделила?

- Ведьма, - сказал он, и Лиса знала, сейчас он должен был улыбнуться, но Некто Никто не улыбнулся. Он посмотрел на нее с недоверием и даже отступил на шаг, как если бы увиденное его удивило и даже расстроило.

"Что?!!!" - она твердо знала, что все должно было случиться совсем не так. Она обернулась, взгляды их встретились, и он шагнул к ней. Вот, как это должно было произойти. И Лиса даже знала, каким будет на вкус их первый поцелуй. Знала, помнила ...

- Простите, - сказал он и чуть прищурился, все с тем же выражением недоверия в глазах, рассматривая ее лицо. - Я, кажется, обознался. Еще раз простите.

"Что происходит?! Что?!" - Лиса не могла поверить, что Некто ее не узнал. Тогда, в чем же дело?

- Не прощу! - неожиданно для самой себя сказала она вслух. Но относились ли ее слова к Никто? Кому и что, не собиралась она прощать?

"Боже мой, - подумала Лиса уже в следующее мгновение. - Боже! Что я наделала?!"

В его глазах, умных и ироничных карих глазах, выражавших сейчас удивление и чуть ли не растерянность, отразилась стоящая перед ним женщина. И это была совсем не та женщина, от любви к которой, пела его душа. Не та ...


2.

Время.

Установить точное время оказалось проще, чем он думал. Но и то сказать, думать было ох как не просто. Даже если не учитывать шок возвращения, сознание его было обременено сейчас необходимостью противостоять чудовищному напору до основания разрушенной физиологии. Умирающее тело тащило его вниз, норовя утопить в своей собственной агонии, так что сил на что-нибудь сверх этого почти не оставалось. Но и колдовать, не зная всех привходящих обстоятельств, он не мог. Кто знает, что здесь произошло за прошедшие годы, или, напротив, по несчастному стечению обстоятельств, происходит именно теперь?

"Знал бы прикуп, жил бы в Сочи".

Но "прикуп" был неизвестен. И узнать его можно было, только расшевелив паутину, но, не представляя себе, кто здесь "слушает эфир", поступить так было бы более чем опрометчиво. Поэтому магию - настоящую высшую магию - следовало оставить на потом, если это "потом" когда-нибудь наступит. А пока приходилось довольствоваться малым, то есть, применять волшбу в очень ограниченном и, соответственно, совершенно не достаточном в его нынешних обстоятельствах, объеме. И только исподтишка, совершая колоссальные усилия, чтобы маскировать даже самые тонкие вмешательства в физический мир. Однако в том-то и состояла главная на данный момент проблема, что тело и душа отнюдь не самостоятельные сущности. Они - такими уж создал людей бог - неразрывно связаны, и состояние умирающего тела жестоко ограничивало даже его уже давно не вполне человеческие возможности. А без возможностей и все остальное, что предстояло совершить Иакову, представлялось весьма и весьма проблематичным. Это был классический случай порочного круга, но и то, как бы можно было этот круг разорвать, в голову пока не приходило.

А со временем, в конечном итоге, все оказалось проще не куда. В подключенный к его телу монитор были встроены электронные часы.

"14.36", - значит, "вернулся" он где-то в начале третьего, о чем прибор - слава богу - никому ничего не сообщил, просто потому, что ничего "не почувствовал".

"Для начала не плохо", - решил он, обдумав ситуацию.

Однако, на самом деле, это было не так. Дела его обстояли более чем скверно, потому что осторожная инспекция принадлежащих ему мощей, расставила все точки над "И" с определенностью последнего диагноза. Как выяснилось, вернулся Иаков, что называется, в последнее мгновение. Причем, последнее в самом прямом и жестоком смысле этого слова. Смерть могла наступить в любой момент, и единственное, что он мог теперь предпринять, это постараться как-нибудь протянуть до вечера. Если он все еще в Израиле, а сомневаться в этом у Иакова не было никаких причин, то, умерев после заката, он будет сначала помещен в холодильник, что "есть гуд". И лишь назавтра ... Назавтра его, естественно, все-таки похоронят, потому что так велит закон. Однако поскольку никаких родственников, которые могли бы взять эти печальные хлопоты на себя, у него здесь, насколько он знал, не имелось, не позднее ранних часов утра, больница передаст его тело Хевре Кадише1, и уже досы2 его земле и предадут. Во всем этом, имелся лишь один положительный момент. Если в Израиле ничего коренным образом не изменилось - ему оставалось только надеяться, что так все и обстоит - то кремация Иакову не грозила. Однако времени на то, чтобы "восстать из мертвых", у него после погребения будет в обрез. Максимум до завтрашнего вечера, и то при условии, что его расчеты верны. Все остальное находилось в области неопределенности. Ни того, кто успел пройти за ним сквозь "окно", ни того, как быстро они сориентируются и прибудут в Тель-Авив, он не знал, и знать, естественно, не мог. А ведь им, если они, конечно, есть и придут, понадобится еще время, чтобы выяснить его посмертную судьбу, добраться до кладбища, и помочь выбраться из могилы. Сам он, умерев, ни на что уже способен не будет.


#1 Хевра Кадиша - израильская похоронная компания. По еврейскому закону умершего положено хоронить в тот же день, но до захода солнца.

#2 Досы (дос) - презрительная кличка религиозных евреев, принятая в Израиле и США среди секулярных евреев.


"Ладно, - решил он, еще раз тщательно, насколько это было возможно в его состоянии, обдумав ситуацию. - Как там говорилось? Делай, что должно и надейся, что получится, как надо?"

Увы, но это было единственное, что ему теперь оставалось, и, отбросив все посторонние мысли, он включился в борьбу за выживание. Лекарства, которые поступали к нему в кровь через капельницы, уже практически не действовали, приходилось только надеяться, что его осторожная магия все-таки чего-то да стоит.


3.

Откат ударил их так, что Черт едва не выпустил руль. Да и всем остальным на орехи досталось. Во всяком случае, мало никому не показалось. Впрочем, все это Лиса узнала несколько позже, через минуту или две после того, как ее ударом под дых вышвырнуло из тягостного ее сна, где удалось, наконец, увидеть Некто, но где тот ее не узнал. Сон рухнул, как огромная стеклянная витрина, расколотая автоматной очередью, и несколько долгих мгновений Лиса не понимала, где она и что с ней происходит. Только судорожно ловила распахнутым в задушенном крике ртом воздух, но тяжелый и вязкий, совершенно утративший свойства газа, он никак не желал проходить в сведенную судорогой грудь. Легкие пылали, боль накручивала кишки на шестерни своих ужасных механизмов, а Лиса, ослепшая от слез и кровавой пелены, застилавшей глаза, крутила бессмысленно головой, щерила открытый в поисках глотка воздуха рот, и ровным счетом ничего не соображала. Только спустя время, когда сработали, наконец, приторможенные сном и внезапностью атаки рефлексы, она все-таки вырвалась из смертельного захвата ужаса, и, взяв себя в руки, смогла оценить ситуацию. Так что, второй и третий удары, хоть и вышибли из нее дух, но насмерть не убили и сознания лишить не смогли.

Они ехали в том самом, угнанном еще во Франкфурте, Опеле Франтера. Вечерело. И за окнами машины уже не мелькали сельские пейзажи Баварии, а стояли городские дома, да и шоссе успело превратиться в широкую городскую магистраль.

- Руль! Руль, твою мать! - хриплый вопль Пики окончательно вернул ее в реальность, и Лиса, рывком встав со своего места и перегнувшись вперед, сжала запястье Черта, фиксируя его руку на руле.

- Вот же адский папа, - выдохнул где-то рядом Алекс, а Опель, вильнув в последний раз, впрочем, уже не так резко, как прежде, выровнялся и, заняв положенный ему ряд, плавно, и не снижая скорости, пошел вперед.

- Бывает, - дипломатично сказала Лиса, осторожно освобождая руку Черта из захвата. - Ты как?

- Уже никак, - сквозь зубы проскрежетал Черт. - Садись!

- Сажусь, - Лисе и самой было не здорово. Ее бил сильный озноб, и в голове все еще шумело, но, судя по всему, вскоре должно было полегчать. Живи ведь тоже на нее упало немярено.

- Что это было? - спросила она, устраиваясь на сидении рядом с притихшей Пикой.

- Кто-то повторил твой франкфуртский подвиг, - угрюмо огрызнулась подруга. Ее и саму била мелкая дрожь, и по лицу катились крупные капли пота.

- Два километра на север-северо-запад, - уточнил Черт. - Не знаю, что там произошло, но наш там был только один.

- Или одна, - поправила его, не терпевшая мужского шовинизма, Лиса.

- Один, - как ни в чем, ни бывало, повторил Черт, которому плевать было на ее бабские фанаберии. - Это был мужской огонь.

"Возможно, - оценив внутренние ощущения, решила Лиса. - Возможно, но не факт. Слишком далеко".

- Силен! - простонал Алекс. - Ох, как мне плохо!

Плохо было всем, и Лисе тоже, но что здесь обсуждать? Обычное дело. Лифчик и трусы были мокрыми от пота. Колготки - хоть отжимай, а на кофточке и юбке, наверняка, проступили здоровенные пятна. Однако в голове немного прояснилось, и сердце выровняло свой бег, и начинало снова потихоньку взбираться в гору, но уже совсем по-другому. Это был вторичный эффект чудовищного по своей силе отката. Живи они сейчас получили по самое не могу. Еще чуток, и катались бы в остром приступе эйфории, как группа выехавших на прогулку наркоманов. Или не катались. И так могло случиться и так, выпусти Черт из рук руль.

"Второй раз за день. Как бы крышу не снесло!"

- Алекс, - сказала она вслух, оставляя неприятные мысли на потом. - Попытайся их послушать. Только, ради бога, аккуратно. На минимуме. Черт их знает, кто у них тут по городу шляется.

- Я не знаю, - проскрежетал Черт.

"Шутник хренов!"

- Ну, раз не знаешь, то и молчи в тряпочку. Твое дело крутить баранку, вот и крути!

- Куда?

- Не знаю пока, - нехотя ответила Лиса. - Покрутись пока по городу, а там, глядишь, и решим.

- Едем, - равнодушно согласился Черт.

- Вот и славно, - Лиса уже считала пульс. - Пика подстрахуй! Я посмотрю вокруг и нас подремонтирую, а то ... - уточнять она, впрочем, не стала, запах говорил сам за себя.

- Давай, - Пика осторожно коснулась ее руки, но от комментариев тоже воздержалась.

В том, что они влипли по-крупному, Лиса не сомневалась. Если здесь кто-то нагрешил так по-хамски, то, будьте уверены, Мюнхен будут сейчас трясти не по-детски. Особенно, если этот кто-то - "Дай-то бог!" - от них ушел. И получалась цепочка: вчера Франкфурт, сегодня - Мюнхен, и что должны были в этой ситуации думать "господа полицаи"? То-то и оно! Они сейчас, как бешеные землю рыть будут, потому что решат, что кто-то очень сильный, а значит, потенциально опасный прет куда-то через всю Европу.

- Готова?

- Да, - тихо откликнулась Пика, и Лиса выбросила сеть.

Вечерний, разбавленный электрическим светом воздух на мгновение стал прозрачным, как оптическое стекло, а потом на глазах загустел, набираясь мертвенной синевы, и, наконец, превратился в сиреневый туман, имевший, впрочем, консистенцию киселя.

"Чисто", - ей, правда, попался какой-то едва ощущаемый на границе "невода" источник, но было это где-то достаточно далеко, а она ведь колдовать в полную силу и не собиралась. Так, совсем чуть-чуть, только чтобы оглядеться.

- Начинаю, - предупредила она и взялась за дело.

Первым она "полечила" Черта. Впрочем, и полечила тоже. У него от напряжения свело мышцы спины, и, хотя Черт не жаловался, Лиса могла себе представить ту боль, которую он сейчас испытывал. Она осторожно "коснулась" его шеи и плеч, и мягко прошлась вдоль позвоночника, снимая спазмы и расслабляя напряженные мышцы. Попутно она отметила, что пропотел их водитель не сильно, но зато откат ударил его по почкам.

"А почки-то у тебя, Черт, никуда не годятся. Надо бы тебя целителю показать, но с этим успеется".

Комментировать случившееся она, разумеется, не стала, только быстро высушила Черту джинсы, трусы и носки, да ликвидировала пятна сырости на сиденье и лужу на коврике под ногами. Воздух в машине сразу стал чище, а Черт молча повел плечами, но вслух ничего не сказал.

- Они запустили "Охоту на волков", - сообщил оживший рядом с Чертом Алекс. - Количество убитых неизвестно, но по оценке Гюнтера Граса - это их мюнхенский координатор - речь идет о сотнях, может быть и о тысячах. Фигурант ушел.

- Молодец, - похвалила оператора Лиса и в знак благодарности за хорошо и оперативно выполненную работу сняла ему головную боль и привела в порядок одежду.

- Куда нам нельзя? - спросила она, по-прежнему сканируя окрестности.

- Можно в центр, - неуверенно ответил Алекс. - Точнее пока не скажу. Спасибо.

- Не за что, - она уже занималась Пикой, но там и делать-то было почти нечего. Пика только форсу напускала, а сама была, как из железа сделанная.

Последней, как и положена, Лиса занялась собой и, закончив "работать", тут же отпустила сеть.

- Все, - сообщила она вслух и полезла в рюкзачок, который заменял ей дамскую сумочку, за косметичкой. Парик она надевать не собиралась (сейчас крашеная блондинка была куда как предпочтительнее), но и выглядеть она должна была соответственно. Ноблес облидж1, так сказать.


# 1Ноблес облидж - положение обязывает. С французского: La noblesse oblige. Буквально: Дворянство обязывает (noblesse -- дворянство, от фр. noble -- благородный). В русском языке выражение укоренилось в измененном виде: "Дворянство" ("благородство") было заменено на "положение".


- Остановишься где-нибудь в центре, - сказала она Черту, вслепую нанося на лицо грим. - Первыми уходят Пика и Алекс, потом я, - решение было принято, оставалось только довести его до бойцов. - Заныкаешь машину куда подальше, и гуляй на своих двоих. Ты меня понял? Ножками, и никаких угонов! Всем держаться ниже плинтуса. Раствориться среди туристов и отдыхать. Место встречи, - она на мгновение задумалась, еще раз проверяя сложившиеся в голове план и график. - Место встречи Цюрих. Время - завтра в полночь на первой платформе цюрихского вокзала. Это, кажется, платформа метро, но точно я не помню.

- Метро, - подтвердил вновь оживший Алекс. - А ищут они Уриеля.

- Кого?! - не поверила своим ушам Лиса.

- Уриеля, - повторил Алекс. - У них там засада была, и нюхач имелся, но Уриель их почувствовал и ушел. С боем. Полностью разрушено семь домов, частично - двадцать три. Один вертолет уничтожен, второй - поврежден. Город оцеплен. Везде патрули и блокпосты. Приказ - не церемониться.

- Не слабо, - хмыкнула Пика.

- Ну не маленькие, - отрезала Лиса. - Если будем держать низкий профиль, уйдем. Документы у нас в порядке, ведь так?

- В полном! - сразу же откликнулся Алекс. - Мы везде отмечены.

- Хорошо, - подвела итог Лиса. - Значит, брать нас не на чем. Но дату встречи переносим на послезавтра. Ночь лучше всего провести, как туристам, в гостиницах. Легально. И без фокусов, пожалуйста! А завтра ближе к вечеру, или даже послезавтра начинаем осторожно выдвигаться к Цюриху. Но не прямо. Лучше как-нибудь в обход. Автобусы, поезда, попутки ... В аэропорты не суйтесь, береженого бог бережет. И никаких угонов! Это, прежде всего, тебя касается, - коснулась она рукой плеча Черта. - И здесь все пальчики сотри, пожалуйста.

- Обижаешь, начальник, - проскрежетал, не оборачиваясь, Черт.

- Лучше я, чем кто-нибудь другой, - усмехнулась Лиса. - Алекс!

- Здесь.

- Слушайся Пику, и в эфир ни ногой! Ты меня понял?

- Да, - с грустью в голосе ответил Алекс.

- Тогда все.

- Приехали, - сообщил Черт, притормаживая у тротуара.

- Отлично, - Лиса посмотрела в глаза Пике и улыбнулась. - Я очень на тебя рассчитываю.

- Бывай! - улыбнулась в ответ Пика и начала выбираться из машины.


4.

Голод не проходил. Казалось, как только ее челюсти переставали жевать, так сразу же снова хотелось есть.

"Метаболизм ... разрази его гром!"

Разумеется, во всем был виноват метаболизм, и умом Дженевра понимала, что это закономерно и, следовательно, правильно. Именно так все и должно было происходить. Но одно дело знать, и совсем другое - переживать наяву. Необходимость "жрать и срать" раздражала неимоверно. Однако делать нечего, организм Ольги Эйнхорн был для Дженевры слишком слаб, и адаптация ломала его сейчас самым решительным образом, с бездушным упорством механизма выживания, приспосабливая немощное тело едва живой девушки к резко изменившимся обстоятельствам. Первый кризис, когда ударная доза "виты"1 исторгла из ее несчастного тела - в буквальном смысле, вырвав с кровью и мясом - убивавшею его опухоль и многочисленные метастазы, был самым тяжелым. Еще немного, и он бы прикончила Дженевру на месте. Но боги милостивы, пронесло. И значит, с неизбежностью смены дня и ночи наступил второй этап. Август предупреждал, что, скорее всего, будет больно, но как раз боли Дженевра не боялась. Хорош был бы боец, который не может терпеть боль! Однако унизительная необходимость останавливаться едва ли не на каждой встреченной, на пути заправке и опрометью нестись в уборную, не просто выводила ее из себя, но заставляла буквально сходить с ума от бессильного бешенства. Это было омерзительно и унизительно. Вот в чем дело. Но даже унижение не в счет. Ради своего господина она могла пойти и не на такое. Однако частые остановки и медленная езда задерживали ее сверх всякой меры, ломая и без того весьма напряженный график операции.


# 1Вита - жизнь (лат.).


Дженевра, едва ли не физически, ощущала, как уходит драгоценное время, но сделать в сложившихся обстоятельствах ничего не могла. Она и так уже сильно рисковала, управляя машиной в своем нынешнем, без преувеличения, ужасном состоянии. По уму, ей следовало бы отлежаться теперь, неторопливо и вдумчиво отъесться, и только, переждав время, пока разогнанные до предела процессы регенерации не отстроят наново доставшееся ей волею случая тело, отправляться в дорогу. Но - увы - на все это у нее просто не оставалось времени. Вернее, его могло не оказаться у Августа. И значит, ни о какой передышке не могло быть и речи.

Температура, надо полагать, была под сорок. Во всяком случае, ее ощутимо знобило, хотя, по идее, в салоне должно было быть тепло. Пульс гремел в висках, словно два сумасшедших дятла долбили голову Дженевры сразу с обеих сторон. Глаза заливал пот. Но, не смотря ни на что, она упорно продолжала гнать свой в конец раздолбанный Рено вперед. И, как ни странно, за все время этой чудовищной "гонки с препятствиями" ни разу не пожалела о сделанном выборе. Это было ее тело! То единственное тело, та не случайно совпавшая с ее внутренним ощущением самой себя внешность, в которой - она знала это наверняка - ей будет по-настоящему хорошо, даже если новое ее владение умрет так же скоро, как и должно было это случиться с несчастной Ольгой Эйнхорн. Но время ...

Фактор времени был самым слабым местом во всех их расчетах, но именно от него, в конечном счете, зависел исход операции. Никто ведь не мог знать, что и как происходит теперь с Августом. Неопределенность. Так это называется. Но без Августа существование Дженевры определенно теряло всякий смысл. Кто она без него? Никто. О таком ужасе она даже думать не желала. Вернее не могла, потому что Август являлся ее сюзереном, и этим, собственно, все было сказано. Нарушить слово, не исполнить долг, было бы бесчестием, даже одна мысль о котором, была для Дженевры нестерпима. И утешать себя мыслью, что обстоятельства, порой, сильнее даже самого сильного человека, и что она, в конце концов, не одна в этой смертельной гонке за уходящим временем, и что кто-то другой, возможно, выполнит то, что не смогла исполнить она сама, Дженевра не могла тоже. За свою короткую жизнь она ни разу не переложила взятых на себя обязательств на чужие плечи, и всегда действовала так, как если бы была единственной, от кого зависел успех. "То, что не сделаю я, не сделает никто". Разумеется, таких слов не было начертано на ее щите, но она и не была обязана, сообщать всем и каждому, что, на самом деле, составляет, самую суть ее существования.

К вечеру движение на трассе заметно оживилось, но, возможно, все дело было в близости большого города. Однако, в любом случае, вести машину стало значительно труднее, а у нее, как назло, все плыло перед глазами, и били в голове набатные колокола сошедшего с ума пульса. Вцепившись в руль левой рукой, правой - Дженевра скрутила пробку с очередной бутылки Кока-Колы и жадно приникла губами к горлышку. Теплая сладкая жидкость смочила пересохшую глотку, и Дженевре немного полегчало. Со звериной жадностью она опорожнила бутылку в несколько длинных глотков и, отбросив за спину, схватила с пассажирского сиденья плитку шоколада. Разорвав обертку зубами, она сразу же откусила большой кусок и принялась его ожесточенно жевать. Сейчас ей нужны были глюкоза и любые тонизирующие вещества, хотя бы и кофеин. Будь у нее больше времени, все это и многое другое можно было с легкостью раздобыть в обыкновенной аптеке, но поскольку это было теперь невозможно, приходилось довольствоваться тем, что есть. Все сидение рядом с Дженеврой было завалено купленными на последней, облагодетельствованной ее посещением, заправочной станции бутербродами, шоколадками, яблоками и бутылками колы. Была там и дорогущая бутылка какого-то эксклюзивного шнапса, купленного по случаю в сувенирном магазинчике в рекреационной зоне, но сигареты и алкоголь, к сожалению, были пока не для нее.


5.

"Ушел?"

Получалось, что - да. И, если так, то как раз вовремя. Сегодня он явно психанул, что было плохо, и едва не выпустил Зверя, что было просто недопустимо. Однако хуже всего было то, что, отдавшись накатившему на него гневу, Кайданов просто не рассчитал своих сил. Продлись гон, еще хотя бы немного, и ему крышка. Даже сейчас он остановился на самом краю, а если бы нет? О последствиях даже думать не хотелось. Впрочем, если честно, то он о них и не думал. Просто не мог.

Кураж прошел, волна схлынула, и Кайданов почувствовал нечеловеческую усталость. Тело ощущалось так, как если бы охотники гнали его триста верст, и все оврагами да буераками. Даже хуже. Организм был истощен настолько, что энергии не хватало даже для работы мозга. Думалось с трудом, ну а о том, чтобы колдовать, не могло быть и речи.

"Дойти бы до точки, - мысль эта заставила его "вынырнуть" из мутной глубины полубеспамятства, в котором Кайданов пребывал, и попытаться сосредоточиться на главном.

"Точка ... " - Сознание было вязким, и сосредоточиться на чем-нибудь определенном Кайданову не удавалось, однако слово возникло в голове и неожиданно вытянуло из темного омута, в который превратилось сейчас его прошлое, другое слово.

"Викки ... " - воспоминание о Викки неожиданным образом придало ему сил. Немного, но вполне достаточно, чтобы "приподнять голову над водой" и попытаться сориентироваться в месте и времени. Судя по освещенности, уже наступил вечер, но было еще не поздно. Во всяком случае, на улице было полным-полно людей.

"Люди ... " - он едва не упустил из виду этот важнейший фактор. Городская улица не лес, и не пустыня. Здесь ходят люди, и люди эти имеют глаза. А Кайданов - это он помнил твердо - не мог, не имел права выделяться в толпе. Не то, чтобы ему следовало прикидываться серой мышкой. Это было бы не плохо, но совсем не обязательно. Однако бросаться прохожим в глаза, привлекать к себе их внимание, запоминаться, ему было не с руки. А между тем, даже в том состоянии, в котором он сейчас находился, Кайданов понимал, что именно это теперь с ним и происходит. Он был слаб, как больной ребенок. Ноги подкашивались и заплетались, а рубашка, не смотря на прохладу наступившего вечера, промокла от пота. Пот заливал и лицо, а как выглядели его наверняка растрепанные, слипшееся волосы, можно было только предполагать.

Кайданов провел рукой по голове - усилие оказалось едва ли не запредельным - и, опустив ее, взглянул, наконец, на часы.

18.49

"Черт!" - но даже эта вполне ожидаемая реакция вышла какой-то вялой, едва проявленной, никакой. Впрочем, вновь обретенное всего пару минут назад сознание его пока не оставило, и Кайданов нашел в себе силы, чтобы осмотреться, определяясь со своим местонахождением. Оживленная улица, на которой он неожиданно для себя оказался, показалась смутно знакомой, но и только. Вспомнить, что это за место и в какой части города оно расположено, он, как ни напрягал голову, не смог. Однако, на счастье, на помощь Кайданову пришел случай. Как известно, названия улиц указываю на табличках, укрепленных на стенах домов. И один такой указатель очень кстати попался ему на глаза. Его и искать, в сущности, не надо было, так как находилась он прямо перед Кайдановым, на стене дома напротив.

"Финкенштрассе", - едва ли не по слогам, прочел Кайданов, а люди уже начали обращать на него внимание, оборачиваться, косить взглядом ...

"Не смотрите на меня, люди, я всего лишь обычный алкоголик".

Но кому было дело до его немых просьб? Чужие взгляды касались Кайданова, вызывая нестерпимый зуд и оставляя на коже грязные липкие отпечатки.

"Финкенштрассе", - повторил он про себя, упорно вспоминая карту города, и удивился - впрочем, и это чувство получилось маловыразительным - когда неожиданно понял, куда его, в конце концов, занесло. Каким-то чудом, а по-другому и не скажешь, он оказался почти в самом центре Мюнхена и, соответственно, довольно далеко от того места, где была назначена эта проклятая встреча, обернувшаяся засадой, встречным боем, и хаотичным, невразумительным, хотя отчасти и успешным, бегством.

Финкенштрассе.

Итак, это была Финкенштрассе, и если память не дурила, Кайданов находился совсем недалеко от Хофгартена и, следовательно, мог бы теперь воспользоваться метро. Станция Одеонплатц - "Или там два выхода?" - должна была быть где-то совсем рядом, и это было более чем удачно, потому что о такси в его нынешнем состоянии следовало забыть, но и длинный пеший переход был ему явно не по силам. А вот до метро, так ему, во всяком случае, казалось, он дойти мог. А там и ехать-то было совсем не далеко. Хотя и с пересадкой, но все-таки.

"До Роткрензеплатц ... - это он вспомнил сейчас совершенно отчетливо. - А затем ..."

Затем, разумеется, снова пешком до Изебургштрассе ... И там ... Там уже была Викки.

"Викки ... "

Ну что ж, ему все-таки удалось сориентироваться, и теперь оставалось понять, хватит ли у него сил на такое путешествие. По ощущениям выходило, что вряд ли. Если честно, то у него не осталось ни капли энергии. И даже о том, сколько времени он еще удержится в сознании, сказать было затруднительно. По хорошему, ему сейчас следовало бы забраться в какую-нибудь темную нору и вульгарно отлежаться, а не тащиться неведомо куда и зачем по освещенному, полному людей городу. Но где было искать в центре Мюнхена эту желанную тараканью щель?

Сознание опять поплыло.

"Викки ... " - выходило, что она была единственным, что еще как-то держало его на плаву. Если не для себя - он уже давно и вполне был готов к смерти - и ни для дела, которое являлось скорее привычным модус вивенди1, чем чем-то, что было ему по-настоящему дорого, то хотя бы ради нее, его "силиконовой женщины" Викки, Кайданов обязан был дойти.


#1 Модус вивенди (способ существования, лат.) - 1) временное соглашение между сторонами; 2) фактическое состояние отношений, признаваемое заинтересованными сторонами.


"Викки ... " - в ушах стоял гул, перед глазами начал сгущаться липкий туман. Чувствуя, что "уходит", он сделал последнюю отчаянную попытку удержаться на поверхности. Превозмогая предательскую слабость и начавшее овладевать им безразличие, Кайданов сунул руку в карман, нащупал мятую пачку сигарет и потянул ее наружу.

"Закурить ... " - выуживая трясущимися пальцами сигарету, он вспомнил вдруг о ноже, который носил в ножнах на правой голени. Ножом, плюнув на то, что подумают об этом люди, обтекающие столбом стоящего посередине улицы Кайданова, можно было бы полоснуть себя по руке. Боль и кровь! Идея показалась ему весьма перспективной, вот только он не был уверен, что не упадет, если нагнется, чтобы достать нож.

"Боль и кровь ... " - что-то шевельнулось в памяти, что-то настолько неприятное, что он почувствовал позыв к рвоте, но поползшая было снизу вверх - из желудка в горло - горькая жгучая жижа неожиданным образом подействовала на него, как нашатырь. Сознание снова прояснилось, и в этот момент за спиной Кайданова раздался громкий, полный холодного гнева голос:

- Я что, должна тебя с собаками искать?!

Кайданов вздрогнул и непроизвольно обернулся, едва не потеряв при этом равновесия, но в то же время, ощущая, как волна - ну пусть не волна, а легкое дуновение - живи, омывает его съежившуюся от слабости душу. Перед ним, расставив свои длинные, крепкие ноги, обнаженные едва ли не до верхней трети бедер, и, скрестив руки на полной груди, стояла Викки.

- Ты пьян, Вальтер! - сказала она, когда их взгляды встретились. - Ты свинья! Майн гот! Какая же ты свинья!

От звука ее "стервозного" голоса и тепла, тщательно спрятанного под коркой "вечного льда" ему сразу стало лучше. Во всяком случае, пелена пропала с глаз, и Кайданов увидел, какая же она красивая, его "непробиваемая" Викки.

- Прости, Зита, - слова, с трудом покинувшие его спекшиеся губы, вышли хриплыми и жалкими, вымученными. А живь, между тем, все шла и шла. От нее к нему. Освежая мозг, поддерживая сердце, обещая жизнь.

- Простить? - Викки шагнула к нему и, "презрительно" усмехнувшись в лицо, взяла под руку. - Там посмотрим, скотина ты эдакая. Там посмотрим. - Она крепко сжала его локоть, незаметно принимая на себя тяжесть утратившего последние силы Кайданова. - А пока пойдем, Вальтер. Перед людьми стыдно! - и решительно, но плавно, развернув "своего бесстыжего Вальтера", повела его в ближайший переулок.


6.

Ей повезло. Просто в очередной раз прихватило живот, и "откат" достал ее не на трассе, где все и закончилось бы, едва начавшись, а в кабинке туалета на заправке, причем именно тогда, когда, опорожнив желудок, она потянулась за бумагой. Вот тут она свое и получила. Удар был такой силы, что напрочь выбил дыхание и едва не послал ее в нокаут. Однако сумрак беспамятства застлал ее глаза лишь на мгновение, и сбитое дыхание вернулось раньше, чем Дженевра потеряла сознание от недостатка кислорода. От неожиданности и боли - "электрический" разряд пробил, казалось, все нервные окончания разом - ее вырвало. Но и здесь, как ни странно, ей снова повезло. Она даже платья не запачкала, потому что как раз в этот момент летела с горшка и, по-видимому, чисто рефлекторно развернулась лицом к полу и выставила перед собой руки. Вот руки она себе и облевала. Но это, если здраво смотреть на вещи, были уже сущие пустяки. На скоростной трассе она бы, наверняка, убилась насмерть, а здесь, в уборной, ее никто даже не увидел. Так что на круг, все получилось даже удачно, потому что после третьей "волны", от которой полыхнул нестерпимой болью позвоночник, от "источника" пошла живь. При том так много, что даже кровь в жилах едва не закипела, и сердце бросилось искать выход из грудной клетки. Конечно, Август им про "дыхание драконов" рассказывал, но одно дело слушать Учителя, и совсем другое - пережить этот волшебный шквал наяву. А чудо, и в самом деле, было чудное, и сравнивать его было не с чем. Чудо оно потому и чудо, а иначе его назвали как-нибудь по-другому. Однако, как бы то ни было, но, когда через полчаса Дженевра, наконец, покинула туалет, чувствовала она себя просто замечательно. Так хорошо она себя здесь еще не чувствовала, и на такое - да еще так скоро - естественно, не рассчитывала. Но не в том суть. Главное, что внезапно организм перестал быть обузой, превратившись, как и следовало быть, в послушный инструмент, и освободил сознание от необходимости переживать вместе с ним его немощь и многочисленные недуги. И настроение изменилось. В сердце вошла удивительная, едва знакомая, легкость. Захотелось петь и танцевать, и любить кого-нибудь прямо здесь, среди машин, на сером бетоне парковки.

Впрочем, эйфория длилась не долго. Едва дойдя до своего Рено, Дженевра неожиданно остановилась и "новыми" глазами посмотрела вокруг. Окружающий мир снова изменился. Вернее, за считанные секунды, что шла она от уборной до машины, изменилось ее, Дженевры, видение этого мира. Адаптация окончательно завершилась, и на смену автомату, действующему согласно заложенной в него программе, пришел человек. Существо, способное не только бездумно совершать положенные ему действия, но и мыслить, и, разумеется, чувствовать. Иначе что же это за человек?

Дженевра втянула ноздрями пахнущий бензином воздух и прислушалась к своим ощущениям. Пожалуй, это можно было бы назвать узнаванием, если бы, разумеется, это являлось правдой. Однако так все на самом деле и обстояло. Правда или нет, но она узнала этот воздух, этот наступающий вечер и темнеющее небо над головой, и себя саму, находящуюся сейчас и здесь, посередине огромного не познанного еще мира, который принадлежал теперь ей точно так же, как и всем прочим тварям господним.

"Тварь господня ... "

Она возвращалась.

Она вернулась. И место, куда она "вернулась", являлось ее домом.

Дом.

Понятие это, еще недавно имевшее для нее всего лишь характер некоей абстракции, сейчас не вызвало у Дженевры никаких возражений, даже при том, что в душе ее сосуществовали, не успев окончательно притереться, совпасть и слиться, два совершенно разных жизненных опыта, два не похожих один на другой мира, два характера, две судьбы. Впрочем, судьба у человека может быть лишь одна. И это была ее судьба. И никакой другой уже не было ...

Осторожность!

Только теперь, когда из глубин памяти всплыло это тревожное слово, Дженевра окончательно осознала, где она находится и почему. "Переход" завершился, и в освободившемся от смертельного пресса биологии сознании все встало на свои места.

"Война", - вспомнила она. И это не было преувеличением. Это являлось жестокой правдой, потому что весь этот огромный мир, что раскинулся вокруг нее, по-определению являлся территорией войны.

Мир людей.

Ну что ж, и это тоже следовало принять, как данность. Здесь, и в самом деле, жили люди. Очень много людей и слишком мало магов. Теперь к ним добавилась еще одна женщина.

"Меня зовут Ольгой", - твердо сказала она себе, и неожиданно Дженевра исчезла, раз и навсегда уступив место Ольге.

"Я Ольга", - повторила она мысленно и не почувствовала никакого несоответствия. Сейчас она действительно стала Ольгой Эйнхорн, и теперь уже до самого конца.


7.

Черт высадил ее у Английского парка, и, поскольку Мюнхена Лиса практически не знала, направилась она к Мариенплатц. Общее направление указал ей Черт, а остальное, как говорится, дело техники. Вероятно, она не заблудилась бы и без карты, но в квартале от парка, Лиса набрела на типичный туристический магазинчик, из тех, что в последние годы расплодились во множестве по всей объединенной Европе. Кому конкретно принадлежал патент сказать теперь было сложно, но идея оказалась плодотворной и кормила - в прямом и переносном смысле - не только туристов, но и содержавших эти заведения эмигрантов, по странному стечению обстоятельств, преимущественно пакистанцев. Ассортимент в магазинчике был стандартный (разумеется, с поправкой на местный, немецкий, колорит), но самый что ни наесть востребованный людьми, оказавшимися в чужом, не знакомом месте, да еще и вечером, когда все обычные магазины закрыты или вот-вот закроются. Прохладительные напитки, сигареты и алкоголь, нехитрая снедь (в основном бутерброды, йогурты да шоколадки), немного фруктов и овощей, и всякие нужные (или положенные по статусу) праздношатающимся по миру людям вещи, типа карт и путеводителей, фотопленки, батареек и сувениров.

Лиса купила себе смешную тирольскую шапочку, бутылку фанты, сигареты и путеводитель на немецком языке. Теперь, в фетровой шляпе с перышком, легким рюкзачком за спиной, пластиковой бутылкой в одной руке и путеводителем - в другой, она окончательно слилась с пейзажем и, соответственно, стала относительно не заметна. Относительно, потому что пропустить ее мимо себя, не "облазив" с ног до головы, а то и по быстрому "раздев", не мог, кажется, ни один встречный мужик. Но это уже были сущие пустяки. Смотрели-то они с совершенно очевидным интересом и, значит, видели и запоминали только то, что никак повредить Лисе не могло: длинные ноги да торчащие вперед сиськи. Ну и еще, вероятно, задницу, но это уже только те, кто не стеснялся оборачиваться ей вслед, или шел прямо за ней.

На самом деле, это была лучшая маскировка, какую она могла себе сейчас вообразить. Странно, но по общему убеждению, такие "шлюшки", какой должна была теперь казаться Лиса, ни в чем серьезном, кроме употребления травки, обычно не замешаны. На самом деле, это было не так. Лиса знала несколько вполне бледоватого вида девиц, которые на поверку являлись вполне себе опасными террористками или бандитками. Но архетип, по-видимому, сидящий у мужиков не в голове, а в яйцах, свое дело делал. Полицейские, притормозившие, было, рядом с ней на своем BMW, только что на слюни не изошли, но и только, даже документов не спросили. Не меньшими козлами оказались и патрульные спецназа, попавшиеся ей на встречу. Эти вообще способны были только бессмысленно лыбиться, но спроси уже через полчаса этих бравых вояк из Бундесвера, как она выглядит, или во что, скажем, была одета, ответят вряд ли. Так что, если не обращать внимания на липкие взгляды - "Ну и хрен с ними, душ приму!" - Лиса оказалась предоставлена самой себе, напрочь выпав из поля зрения "роющих землю" властей, и время, затраченное на неспешную прогулку до старой ратуши, использовала с максимальной пользой. Впервые с позавчерашнего дня, она получила возможность спокойно и на ясную голову обдумать свалившиеся ей на голову обстоятельства. Впрочем, если честно, ничего ей на голову не падало. Она сама все это выдумала, все эти обстоятельства создала и неожиданно возникшие обязательства на свою "седую" голову приняла.

Однако теперь, в Мюнхене, неторопливо шагая по улицам древнего европейского города, и не только для вида, а на самом деле и с истинным удовольствием, которого давно уже не испытывала, рассматривая старинные дома и кирхи, Лиса никакого раскаяния или, скажем, сожаления из-за взятых на себя обязательств не испытывала. Все было правильно. Во всяком случае, ей стоило попытаться сделать то, что она сделать задумала. Другой вопрос, что из всего этого выйдет? Возможно, что-то, а, может быть, и ничего. Но знать заранее, что случится или не случится, и чем "сердце успокоится", могли только "вещие", а Лиса - при всех своих талантах - такого не умела. Ее предзнание, как ни крути, хоть и являлось выдающимся и, судя по всему, крайне редким Даром, однако до истинного предвидения не дотягивало. Во-первых, потому что предзнание знанием будущего все же не являлось, а во-вторых, стабильной эту уже дважды или трижды подававшую свой невнятный голос способность тоже назвать было нельзя. Пришла незваная и неожиданная, и ушла по-английски, не попрощавшись, и вернется ли снова никому не ведомо. Во всяком случае, Лиса этого не знала, как не знала она и того, найдет ли, в конце концов, прятавшегося от нее - от нее ли? - Некто или нет.

Мысли об этом человеке оказались трудными и несвоевременными, прежде всего потому, что эмоции при воспоминании о Некто и его Музыке начинали зашкаливать. А ведь Лиса и без того "сидела" сейчас на таком мощном "допинге", какой только могла вообразить. По сравнению с ним и какой-нибудь ЛСД - просто лимонад "Буратино". Живь гуляла в крови, разгоняла сердце, одновременно, наполняя его "божественным жаром", кружила голову. В таком состоянии думать о любимом мужчине было равносильно мастурбации. И стыдно и процесс прервать не возможно. Затягивает. Однако Лиса не даром прожила такую длинную жизнь в подполье - но, главное, в нем выжила - "ломать характер" она умела так, как мало кто еще.

"В задницу!" - Лиса углядела на противоположной стороне улицы пивную и решила сделать привал.

Никуда Мариенплатц не денется, да и дел у нее там, на самом деле, нет. А жареная свинина с кислой капустой и кружка светлого "Спатена", являлись не только лучшим средством от бурчания в пустом животе, но и могли помочь задавить на корню не своевременные в данной ситуации телодвижения души. Когда работают челюсти, "мысли о высоком" куда-то пропадают.

"Особенно, - подытожила она, толкая тяжелую стеклянную дверь и входя в просторный зал заведения. - Особенно, если у тебя "не вовремя" начинаются месячные. Аксиома, твою мать!"


8.

"Викки ..." - мысли текли вяло, неохотно. - Что здесь не так?"

Но, если честно, "не так" было все, о чем он сейчас мог думать. А думал Кайданов всего о нескольких вещах, если, конечно, то, что он делал, имело право называться мышлением.

"Не в здравом уме, - усмехнулся он мысленно, сам, удивляясь тому, что снова может "усмехаться". - И не в ясной памяти ...".

Получилось почти смешно, но смешно, что не странно, не было. "Откат" он и в Африке откат, а то, что Кайданов учинил сегодня в Мюнхене иначе, как самоубийством, и назвать было трудно.

"Попытка суицида".

Ну что ж, где-то так оно, возможно, и обстояло. Суицид. Безумие ... И если быть совсем уж откровенным, то по всему выходило, что к этому часу - Кайданов через силу заставил себя посмотреть на часы и мысленно кивнул, соглашаясь со своим простеньким расчетом - к этому часу, то есть, к 19.50 по среднеевропейскому времени, он должен был стать уже трупом. Или, на самый худой случай, куском не помнящего себя от боли и отчаяния мяса в одной из гестаповских больничек. И это не догадка была, и даже не понимание произошедшего, случившееся постфактум, а точное, основанное на опыте знание. Для того чтобы знать, что он себя попросту "сжег" - "Ну, почти сжег!" - как фейерверк какой-нибудь, китайский, или бенгальский огонь, семи пядей во лбу быть не надо. Кайданов ведь был в деле не первый год и даже не второй. Видел уже таких героев. И сам видел, и от других слышал, что происходит с теми, кто пошел в разнос. Их было не так уж мало мучеников "звездного часа". Совсем не мало. Особенно в боевке, где все всегда "на краю", как в последний раз. Поэтому все ему сейчас про себя стало ясно, даже не смотря на то, что ясной, или хотя бы отчасти ясной, голова его отнюдь не была.

"Ясен пень", - неожиданно по-русски подумал он и поднял взгляд на Викки. Она была красива, его Викки. Чертовски красива.

"Как целлулоидная кукла".

Такая же равнодушно красивая, даже когда улыбалась.

Их взгляды встретились, но что можно было прочесть в этих пустых серых глазах?

"Никакая ... - это было самое правильное определение. - Какая-то такая, никакая".

Силиконовая женщина, как подумал он о ней давеча. Пустое место в плоти мироздания ... Однако что-то его в этой мысли не устраивало. Что-то было здесь неправильным, но сосредоточиться на этой предполагаемой, улавливаемой интуицией, но не поддающейся осмыслению ошибке, он не мог.

"Красивая женщина, - подумал он для разгона, пытаясь нащупать ногой твердую почву. - Красивая ... Что?"

А ничего. Все так и обстояло. Красивая. Женщина. Всяко лучше надувной тетки для секса, ведь так? Так. Однако с чего бы во всем этом теперь ковыряться? Ведь Кайданов четко помнил - несмотря на свой "обморок" - почему ее тогда выбрал, оставив при себе. Именно поэтому. Никаких эмоций и, значит, никаких обязательств, возникающих там, где есть, пусть не любовь, но хотя бы привязанность.

"Мы в ответе за тех, кого приручили ... Ну, где-то так".

А Викки ... Правильные черты, высокие скулы, серые глаза и ... И все. Спокойное равнодушие манекена. Но, тогда, почему его "резиновая Зина" отказалась остаться в Берлине? Поехала с ним, притом, что и сама не верила, что встреча эта не выйдет ему боком ... Поехала и вытащила.

- Как ты меня нашла? - спросил он вслух, хотя, видит бог, хотел спросить совсем о другом.

"Зачем? - хотел он ее спросить. - Зачем ты меня вытащила? Какого хера взяла на себя роль провидения?"

Но не спросил. Не сказал. Побоялся? Устыдился? Он Испугался Спросить? Ее?

- Как ты меня нашла? - вот что он у нее спросил вместо этого.

Они уже два часа сидели в маленьком полупустом и погруженном в уютный полумрак баре, не без умысла устроившись в дальнем углу длинного полуподвального помещения. В неярком желтоватом свете бра, закрепленного на краснокирпичной стене метрах в двух от их столика, и маленькой красной свечи, горевшей посередине квадратной столешницы, разглядеть Кайданова было затруднительно, что, собственно, сейчас и требовалось. А громкая музыка - крутили, как ни странно, ностальгическую группу АББА - легко заглушала их негромкий разговор, когда и если он возникал. Идеальное место. Настоящая тараканья щель, о которой он мечтал, возникнув из небытия посередине оживленной Финкенштрассе. Здесь и посидеть можно было в покое, и себя в порядок привести, пока фашисты разворачивают все эти свои "Перехваты", "Капканы" или новомодную "Охоту на волков". Спасибо Викки, она быстро и грамотно увела его с улицы, нашла этот бар и теперь терпеливо и вдумчиво накачивала кофеином, алкоголем и глюкозой.

Сначала он был в прямом смысле слова никакой. А никакой это и есть никакой. До угла этого и то еле добрался, не вполне соображая даже, где он и зачем. Вот таким он тогда был, и если бы не Викки, ему конец. Гестапо взяло бы Кайданова тепленьким и готовым к неспешному потрошению на предмет паролей и явок. Но девочка его вытащила, на себе, можно сказать, доволокла до этого самого стула, усадила, влила одну за другой пять чашек крепчайшего - "двойной двойной" - и до безумия переслащенного кофе, скормила какую-то сладкую дрянь, типа "сникерсов" или "твиксов", а затем заставила выпить еще и коньяку. И все это время тихонечко обдувала его живью, рискуя своей собственной гладкой задницей. Так что, в конце концов, Кайданов начал помаленьку оживать и даже беседу какую-никакую смог поддерживать. Впрочем, говорить внятно и по существу он начал именно с того момента, когда смог сформулировать свой самый главный вопрос.

- Как ты меня нашла? - спросил Кайданов.

- Захотела и нашла, - судя по всему, Викки вопросу не удивилась, но и отвечать на него не стала.

Как всегда. Никак. Захотела и нашла. Вопрос, зачем? Как нашла, не так уж и важно. Это всего лишь техническое обстоятельство, но вот зачем, это - да, это существенно. Потому что сам-то он, судя по всему, возвращаться, не собирался. Иначе бы и в Мюнхен не поехал. Ведь знал - ну пусть не наверняка, но определенно чувствовал - что-то с этой встречей не так. А его чувства дорогого стоили.

"Я просто не хотел жить ... Устал ..." - а вот это было похоже на правду, хотя на "ясную голову" Кайданов себе в этом никогда не признался. Но от правды куда уйдешь? Когда-нибудь, где-нибудь, она тебя обязательно достанет. Такова ее природа. Не хотел жить. Устал жить. Только "вслух" эту мысль сформулировать не мог. Вот и не формулировал. И даже не знал, насколько все плохо. А теперь вот взял и "сказал". Теперь, когда оказался слаб и немощен, как калека, все вдруг и открылось и, что интересно, даже возражений у него не вызвало. Просто "этот костюмчик" пришелся ему впору, вот в чем дело.

"Как раз", - признал Кайданов, не испытывая при этом никаких особых эмоций.

Не хотел жить.

"И с чего бы вдруг?" - но вот ёрничать не получалось. Да и не следовало, наверное. Не хотел, потому что выдохся. Вышел весь, как говорили старики в его детстве.

"На нет сошел", - но и это его не удивило. Это-то как раз было понятно. Или, вернее, стало понятно теперь. Другое занимало. Зачем, тогда, прорывался? Мог ведь устроить им такой "последний парад", что и через сто лет с ужасом вспоминали. Как раз на такое и хватило бы сил. Но нет, не убился, не реализовал свой глубоко законспирированный в душе план - так глубоко запрятанный, что и сам про него не знал, пока небо не рухнуло, и это все не всплыло на поверхность куском канализационного дерьма - не убился, а побежал.

"Зачем, если сам искал смерти? Или уже не искал?"

"По-привычке ..." - но это предположение не выдерживало никакой критики. Привычка, автоматизм - все это хорошо и даже замечательно, когда есть цель, мотор, желание, наконец. Но, как он теперь знал, мотор заглох, цели давно не было, а желание, если и существовало, то ровно противоположное по значению. Не жить, а умереть.

"И видеть сны ..." - но и это неправда. Там снов не будет. Потому что не будет ничего.

"И что же в остатке?" - а вот на этот вопрос Кайданов должен был ответить. Не смотря ни на что, ни на слабость, ни на боль, обязан был ответить.

- Ты меня чувствуешь? - спросил он вслух. Во всяком случае, это было что-то реальное, за что его плывущее сознание могло хоть как-то ухватиться.

"Чувствует?" - следовало признать, что это было что-то новое. Об этой ее способности Кайданов еще не знал. Сам ее не чувствовал, но полагала, что и она его "видит" ровно настолько, насколько все они друг друга могут "видеть".

- А ты как думаешь? - ее голос не выражал ровным счетом никаких эмоций. Просто вопрос. Он спросил, она спросила. И все.

- Значит, чувствуешь, - Кайданов допил остывший кофе и медленно, контролируя каждое, даже самое простое движение, закурил очередную сигарету.

- Значит, чувствую, - показалось ему, или Викки и в самом деле усмехнулась?

- Угомонись, милый, - сказала она, пока Кайданов закуривал. - Какая тебе разница?

"И в самом деле, какая мне разница?"

Чисто технический интерес? Вроде того, а на что еще способен мой комп, мой Майбах1, мой холодильник, мой ... моя ... мое ...


## 1 Maybach - автомобиль, производившийся фирмой Карла Майбаха, прекратившей выпуск автомашин в 1941 году. В 1961 права на Maybach приобрела компания Daimler Benz, которая в конце 1990-х возродила забытую марку.


"Моя резиновая женщина", - вспомнил Кайданов, и неожиданно все встало на место. Он вспомнил и понял то, что ему все время мешало, но никак не давалось в руки.


9.

"Я Ольга Эйнхорн", - слова "прозвучали" привычно, как отражение в зеркале.

Это лицо имело имя.

Ольга открыла дверцу машины и, наклонившись, взяла с сидения все еще не початую бутылку шнапса.

"Немного алкоголя, фроляйн? Почему бы и нет?" - она свинтила металлическую пробку и сделала длинный глоток. Однако вопреки ожиданиям, шнапс ей не понравился.

"Не мое", - она снова завинтила крышечку и вернула бутылку на место.

"Фроляйн курит? А черт его знает!" - раньше она, вроде бы, курила, но давно и не долго. Впрочем, другая она часто и с удовольствием курила толстые гаванские сигары. Однако Ольга подозревала, что в этом мире толстая и длинная черная сигара будет смотреться во рту у девушки более чем двусмысленно.

"Это лишнее", - решила Ольга, представив себя с сигарой в зубах, и, распотрошив пачку "Кемела" - "А почему, кстати, именно "Кемел?" - достала из нее приторно пахнущую сигарету.

- Госпожа?! - голос принадлежал высокому крепкому парню с рыжей "шкиперской" бородкой и простоватым взглядом голубых навыкате глаз. Ольга приметила его на противоположной стороне парковочного поля, сразу как только вышла из уборной. Увидела и сразу все поняла, но решила не спешить. Подойти к ней он должен был сам.

- Госпожа?!

- Здравствуй ... - она обернулась и приветливо улыбнулась, предоставляя ему, возможность представиться первым, потому что опознать бойца в его нынешнем облике, естественно, не могла.

- Антон, - ответно улыбнулся он. - Я был твоим Третьим, госпожа.

Последние слова он произнес почти шепотом и, совершенно не разжимая губ. Теперь, когда он назвался, Ольга его вспомнила. Тогда Третий - просто Третий, потому что входил в первую десятку - выглядел совершенно иначе, что, впрочем, теперь было совершенно не важно, так же как и то, как его звали там.

- Привет, Антон! - сказала Ольга. - У тебя огонька не найдется?

- Есть, - кивнул он и достал из кармана джинсов дешевую одноразовую зажигалку.

- Спасибо, - она прикурила от слабого, заметавшегося на ветру огонька и, выдохнув дым, показавшийся ей вполне удовлетворительным на вкус, спросила:

- А где остальные?

- Еще двое в машине, - коротко, и по-прежнему не разжимая губ, сообщил Антон. - Пятая - Катарина и Первый бета - Оскар.

"Три ..." - но Ольга отчетливо ощущала четверых.

- Еще кто-то в Мюнхене, - сказал Антон, как если бы подслушал ее мысли. - Но кто это, я не знаю.

- У вас есть деньги? - сейчас этот вопрос волновал Ольгу больше всего остального. У нее самой в сумочке оставались считанные гроши. На пару дней хватит, но на авиабилет - нет.

- Нет, - развел руками Антон (Третий так бы не поступил, но Антон уже не был Третьим). - Я на мели. Ребята тоже.

- В Мюнхене не спокойно, - сказала Ольга. - Но если мы хотим успеть, придется рискнуть.

- Как прикажешь, госпожа, - пожал плечами Антон. - Надо - рискнем. В пять тридцать пять есть рейс на Амстердам, в шесть восемнадцать - на Франкфурт, но Франкфурт, кажется, все еще закрыт. В семь ноль пять - Милан. Если вылететь любым из этих рейсов, мы успеваем в Тель-Авив до двух часов дня.

"Молодец", - мысленно похвалила бойца Ольга. Сам догадался или кто из ребят подсказал, но все, что им нужно было теперь знать, узнал.

- Ты молодец, Антон, - сказала она вслух. - Вот от этого и будем танцевать. К стати, меня зовут Ольга и я из Ульма.

- Очень приятно, - улыбнулся Антон. - А я из Ганновера.

- Вот и хорошо, - Ольга выбросила сигарету и посмотрела Антону прямо в глаза. - Пришли сюда Катарину. Она поедет со мной. И сами тоже двигайтесь. Встречаемся у железнодорожного вокзала в 11 вечера.

- Мы там будем, - Антон еще раз улыбнулся и, повернувшись, пошел прочь.

"Четверо, - Ольга проводила бойца взглядом и, забравшись в Рено, завела мотор. - Совсем не плохо. Может быть нам еще повезет".

Может быть, и повезет, но Ольга на случай не рассчитывала. Она полагалась только на себя и своих людей. Остальное лирика.


10.

- Значит, чувствую, - показалось ему, или Викки и в самом деле усмехнулась?

- Угомонись, милый, - сказала она, пока Кайданов закуривал. - Какая тебе разница?

"А ведь я тогда вспомнил именно о ней ..." - факт был, что и говорить, примечательный. И, как оказалось, Кайданов был рад - насколько он вообще мог сейчас испытывать эмоции - что мимолетная эта мысль, возникшая тогда в его разгромленной "откатом" голове, никуда не исчезла, не пропала, как случается, порой, даже с самыми важными и не случайными мыслями, не забылась. Получалось, что в самый последний свой час, а тогда Кайданов и в самом деле считал, вернее, совершенно по-звериному чувствовал, что час именно последний, вспомнил он только о Викки. К ней, ради нее - так он понимал теперь свои тогдашние мотивы - а не ради собственного спасения, собирался идти в полумертвом состоянии через весь Мюнхен. Что это могло означать, Кайданов догадывался. Не мальчик. И открытие это его удивило, но не настолько, чтобы он потерял нить рассуждений. Оставалось только решить, что со всем этим теперь делать. Впрочем, от трудных вопросов Кайданов давно уже не уходил, и принимать быстрые решения научился тоже. Жизнь, как говорил кто-то из советских классиков, великая школа.

- Есть разница, - сказал он, хотя, видит бог, решение продолжать разговор далось ему не просто. - Есть. Ты ведь настояла на том, чтобы ехать со мной. Ты что-то почувствовала?

- А ты думал, что я ничего не чувствую? - вот теперь она действительно скривила губы в усмешке, и усмешка эта сказала Кайданову о многом. В том числе, и о таком, что узнать о себе ему оказалось крайне неприятно.

- Думал, - признался Кайданов, ощутивший вдруг невозможность не только лгать, но и просто обходить трудные вопросы.

Викки посмотрела на него внимательно - он даже в полумраке увидел ее глаза и оценил их выражение, впервые в жизни увидев, какой она, оказывается, может быть - и неожиданно кивнула.

- Так, - сказала она тихо. - Полагал ... Может быть, я и сама в этом виновата. Ты же знаешь, я "тень", меня прочесть, если я этого не хочу, не может никто.

"Если не хочет ...А я? Я-то хотел?"

- А почему ты не хотела? - вообще-то вопрос был лишний. Ответ на него Кайданов уже знал, или думал, что знает. Но все-таки спросил.

- Я думала, тебе это не нужно.

Ну что ж, она сказала правду.

"Не было нужно, вот в чем дело".

- Значит, виноват я, а не ты, - сказал он после паузы, принимая правду такой, какая она есть. - Мне это действительно не было нужно.

- Не было?

- Да, - подтвердил он, поражаясь тому, что делает.

"Что я творю?! Господи!" - но о сделанном сожалеть было поздно, потому что слово прозвучало, и бога он, по-видимому, вспомнил не случайно.

"Бог есть любовь ... А если в сердце не осталось ничего кроме ненависти, то, причем здесь бог?"

- А теперь?

- Когда я очнулся там, на улице, - говорить об этом было не легко, но и не говорить было нельзя. - Когда я там "проснулся" ... Я был никакой, Викки. Даже думать связно не мог, но ... Единственный человек, о котором я тогда вспомнил, была ты.

Викки выслушала его молча, ничего не спросила и никак его слова не прокомментировала. Она молчала долго. Смотрела на него и молчала. Молчал и он. А что еще он мог ей сказать?

- Я стала тебя чувствовать семь месяцев назад, - нарушила затянувшееся молчание Викки. - И ... Сегодня я почувствовала тебя километров с пяти. Может быть, немного больше. Шла, как по азимуту, даже карту города в уме держала и "видела" все твои перемещения. Когда ты ... Я еще в Берлине знала, что здесь что-то не так. Почувствовала опасность. Не хотела, чтобы ты ехал, но тебя ведь не переубедить. Решила, тогда уж вместе ... Когда тряхнуло, я выскочила из дома, угнала машину и рванула к тебе. Потом бросила ... Ты перемещался так быстро, что я за тобой не успевала. Но я тебя все-таки нашла.

- А живь откуда? - этот вопрос тревожил Кайданова не на шутку. О таком он даже не слышал никогда. Ведь живь всегда приходит с откатом.

- Не знаю, - покачала она головой. - Я и сама не знала, что такое возможно. Но когда увидела тебя, все произошло само собой. Как-то так ... Потом поняла, что делаю, но это уже не важно было. Тебе нужна была живь, и я могла ее тебе дать.

- Риск, - сказал он хмуро. - Ты очень рисковала.

- Риск, - согласилась Викки. - Кто-нибудь мог нас засечь, но ... Во всяком случае, мы были вместе. Это главное.

- Давай поженимся, - предложил вдруг Кайданов, и сам поразился тому, что только что произнес вслух.

- А зачем? - Викки улыбнулась, но это была уже совсем другая улыбка. Такая, какой Кайданов у нее никогда еще не видел. - Это что-то меняет?

- Для меня, да, - он действительно чувствовал, что самым правильным для них, как это ни странно, будет пожениться.

- Ну и как мы с тобой будем жениться? - спросила она, и он понял, что она права. Дело ведь не в записи, которую сделает какой-нибудь муниципальный чиновник в их фальшивых документах. Но сдаваться Кайданов не привык.

- Я православный, - сказал он и пожал плечами. - Но в СССР это давно уже не факт биографии, хотя при рождении меня, вроде бы, даже крестили.

В самом деле, союз перед богом ни чем не хуже союза перед властью. А бог по любому знал, кто из них кто.

- А запись о моем рождении, - с улыбкой сказала Викки. - Сделали в одной из синагог Питсбурга.

- Тогда, пойдем к Монголу, - предложил Кайданов, вполне оценивший ответную откровенность Викки. - Я знаю наверняка, он многих наших уже поженил.

- К Монголу? - удивилась Викки. - Я даже не знала, что он этим занимается. Раньше я слышала только про Баха.

- Можно и к Баху, - не стал спорить Кайданов. - Бах порядочный человек.

- Рискнем пойти вместе? - спросила Викки, и Кайданов понял, что только что получил формальное согласие на свое предложение.

- Кто не рискует, тот не пьет шампанского, - улыбнулся он и, протянув руку, взял в ладонь ее пальцы.

- А свидетели? - спросила Викки, по щекам которой вдруг потекли слезы.

- Найдем, - отмахнулся Кайданов, нежно сжимая в ладони ее тонкие длинные пальцы. - Не может быть, чтобы у нас в Городе и не нашлось двух надежных людей.

- Да, - согласилась она. - Кстати, меня зовут Рейчел.

- Рейчел, - повторил за ней Кайданов, примеряя на Викки ее настоящее имя и видя, что оно ей в самый раз. - Очень красивое имя, Рейчел. А меня зовут Герман.


Глава 8. "От заката до рассвета" (4 октября, 1999)

1.

Было без четверти девять, когда они, наконец, вышли из бара и медленно - а быстро он все равно пока не мог - пошли в сторону Мариенплатц. Чувствовал себя Кайданов отвратительно, но все в мире относительно, не так ли? Отвратительно, это если сравнивать с тем, каким он был обычно. Однако если вспомнить, чем он был всего лишь пару часов назад, сейчас Кайданов был молодцом и выглядел соответственно. Он мог идти, что уже не мало, и тело свое держал так, как и положено хомо сапиенсу, то есть, вполне прямо. И внимания на себя уже не обращал, что в их ситуации было, пожалуй, самым важным. Ну, устал мужик, с кем не бывает? Выпил, а может быть, и перепил, но, если и так, что в этом такого? Идет ведь на своих двоих, а не абы как. И ведь это не было демонстративной бравадой. Кайданов не форсил. Он, и в самом деле, вполне уже "ожил", чтобы покинуть место лежки, где они, должно быть, успели примелькаться, и отправиться куда-нибудь еще, где их никто пока не видел. А вечером возле ратуши - к бабке не ходи - и народу должно было быть много, и заведений, подходящих, сколько угодно. Найти в центре туристского города пристойный ресторан, где можно нормально поесть и просто посидеть в тишине, пусть и относительной, и покое, который, как утверждают классики, нам только снится, не проблема. Голода Кайданов, впрочем, пока не чувствовал, что, в общем-то, и не удивительно. Аппетит должен был прийти позже, когда организм окончательно стабилизируется, и истощение, вызванное невероятной силы "откатом", потребует восполнения калорий и прочих белков с углеводами. Вот тогда и придет голод, но к тому времени они дойдут уже - потихоньку, разумеется, тихим прогулочным шагом - до площади и определятся на местности. А торопиться им сейчас было совершенно некуда. Возвращаться на "точку" было бы опрометчиво. Выехать из города, пока страсти не улягутся, и думать не приходилось. А на запасную квартиру идти можно было только после полуночи. Зигфрид все равно раньше двенадцати домой не возвращался, а звонить ему на работу, по соображениям конспирации, тем более не стоило. Кто их знает этих умников из гестапо, что они еще придумали? "Охота на волков" это вам не в "Зарницу" играть. Тут бьют по-настоящему - насмерть. А умирать Кайданову теперь было не с руки. И Викки погубить он себе позволить не мог. Не для того он ее нашел, чтобы теперь потерять. Так что по любому им еще часа три-четыре крутиться. Гуляй, как говорится, не хочу.

Впрочем, долгой прогулки не получилось. В начале десятого, где-то впереди - по ощущениям, совсем рядом - быть может, всего лишь в одном или двух кварталах от них, и как раз там, куда они направлялись, полыхнуло "ртутью". И хотя магия была не ахти, какая - только название что "ртуть" - у Кайданова так сжало сердце, что на глазах выступили слезы. Хорошо, что Викки предусмотрительно нацепила на него темные очки, а то хорош бы он был посередине ярко освещенной улицы с мокрыми от слез глазами. Но как бы то ни было, заметил кто, как его приложило, или нет, идти туда, куда они направлялись, было теперь нельзя. Да и плохо ему стало. Живью его, конечно, тоже обдало, но и то сказать, сколько той живи, Кайданову досталось? Маг-то, судя по всему, был не из сильных. "Откат" совсем никакой получился. Однако и назад поворачивать было бы самоубийством. Обычные люди ничего такого не почувствовали - им несчастным не дано - и своих намерений не изменили, куда шли, туда и продолжали идти. И от них двоих того же ожидали.

- А что если по пиву? - "весело" предложила Викки, с силой сжимая, между тем, локоть Кайданова. - как считаешь, Вальтер?

- А не развезет? - как бы засомневался он, хотя, если честно, ему было сейчас не до того, чтобы актерствовать на потребу публике.

- А хоть бы и развезло! - махнула свободной рукой Викки и засмеялась. - Считай, я тебе мальчишник устраиваю. Напьешься, такси вызову.

И она потянула его к ближайшему заведению, которое - "Вот глазастая!" - действительно оказалось пивной.

Ну что ж, против этого возразить было нечего. Вполне нормальное поведение, из нормы не выбивается и, значит, внимания на себя не обращает.


2.

Она доела уже жареную свинину, и капусту тушеную смахнула, как и не было. И в туалет наведалась, где сменила, наконец, прокладку, проклиная на все лады - не без этого - свое новое тело, решившее до кучи, сместить и этот гребаный менструальный цикл. И "Спатен" свой допила. Можно было бы и честь знать, то есть, встать, наконец, и продолжить свой неспешный променад. Но тут где-то, метрах в трехстах - максимум в трехстах пятидесяти - кто-то запустил "ртуть". Ерунда, конечно, потому что не сильно и довольно далеко. Но, во-первых, лучше "перебздесть, чем недобздеть", а береженого, как говорится, сам господь бережет, а, во-вторых, очень Лисе не понравилась эта "ртуть". Однако вылетать сломя голову из пивной было бы и вовсе глупо, а медленно выходить не стоило тем боле. Здесь, в успевшем наполнится людьми просторном зале пивной, Доминика Граф, молодая крашеная блондинка, была на виду, примелькалась уже, и это было совсем не мало. А вторая кружка и вовсе никого не удивит. Два пива для молодой немецкой бабы не выпивка, а тихий отдых.

Лиса заказала пиво, закурила и постаралась успокоиться.

"Что, собственно, произошло?" - спросила она себя, явственно ощущая тот знакомый любому подпольщику непокой, который может не значить ничего, но может означать очень многое.

Да ничего особенного, вроде бы, и не случилось. Подумаешь, кто-то "ртутью" шарахнул! Здесь же облава раскручивается, вот кто-то под бредень и угодил. Угодил и попробовал отбиться. И дай бог, чтобы отбился! Но она, при всем своем желании, всех оплакать не сможет. Слез не хватит. А ее люди в порядке. Документы чистые, легенды правильные, и в лицо их никто не знает. Ведь, так?

"Ну, а если все-таки?"

"Не может быть никаких все-таки, - сказала она себе "командирским голосом". - Не может, и все!"

Логически рассуждая, все было правильно. Не может. Не должно. Черт, если бы такое случилось с ним, наверняка, ударил чем-нибудь более серьезным: "громом" или "синью", или, скажем, "перначом". У него в меню имелось достаточно вкусностей и разностей. Только выбирай! Тут бы все ходуном ходило, если бы это оказался он. Но его взять совсем не просто. Он же "тень". А вот Алекса взяли бы без шума. Он на "ртуть" не способен. Алекс оператор и, как все операторы, ни на что, кроме как в эмпиреях витать, не годился. Но Пика ...

"Нет, - решила Лиса, тщательно взвесив шансы. - Не Пика. Не ее стиль. Не любит она людей калечить".

И тут, прерывая ее мысли, дверь в пивную отворилась, и в зал вошла очень интересная парочка. При виде этих людей Лиса даже беспокоиться забыла, так это оказалось неожиданно. Впрочем, на первый взгляд, ничего особенного в них, в этих молодых мужчине и женщине, вроде бы, не было, если не считать того, что были они, что называется, красивой парой. Высокая фигуристая девушка - платиновая блондинка с правильными чертами лица и большими серыми глазами, и спортивного сложения темно-русый мужчина вполне приятной наружности, только слегка небритый и сильно выпивший. Определенно, Лиса видела их впервые и, наверняка, скользнув по ним равнодушным взглядом случайного встречного, тут же вернулась бы к своим трудным мыслям, но ощущение узнавания заставило ее снова посмотреть на мужчину.

- Ты знаешь эту блонду? - не разжимая губ, спросила женщина своего спутника и тут же "поплыла".

Вопрос был задан так тихо, что услышать его было невозможно, и по губам прочесть прошелестевшие в слитном шуме пивной слова никто бы не смог. Но Лиса "читала" тонкую моторику лицевых мышц и при этом даже не "светилась". И то, что такой вопрос вообще был задан и относился именно к ней, Лисе, а не к кому-нибудь другому - а ведь посмотрели на парочку многие - и то, как начала вдруг "исчезать" платиновая блондинка, совершенно при этом, не обнаруживая эманации, случайностью быть, не могло.

"Тень".

Ну, да! Девушка, судя по всему, была классической "невидимкой", да еще - "Вот ведь как!" - и сильнейшим эмпатом в придачу. Однако Лису она занимала только постольку поскольку. Ее внимание привлекла не "тень", а ее друг, надевший, не смотря на вечер, темные очки. Мужчина, действительно, был или пьян, или, что вероятнее всего, болен или ранен. Не верила Лиса, чтобы с такой женщиной гулял необученный щенок. Он должен был быть, как минимум, волкодавом, но волкодавы так грубо не лажаются.

- Ты знаешь эту блонду? - спросила женщина, и мужчина тут же, не спрашивая, кого она имеет в виду, повернул голову и посмотрел прямо на Лису.

И совершенно напрасно, потому что, когда их взгляды встретились, Лиса увидела его глаза даже сквозь очки.

"Волк! - Поняла она сразу же, как только различила, даже сквозь темные стекла очков, холодный взгляд этих жестоких глаз. - И не просто волк ..."

О, да. Перед ней был не просто волк, а матерый волчина, опасный и безжалостный хищник. И не был он, разумеется, пьян. И болен не был.

"Он ... " - стараясь, не выдать вазомоторикой охватившего ее волнения, Лиса "равнодушно" приняла его взгляд и, выдохнув дым, отвела глаза в сторону.

То, что она - случайно или нет - подсмотрела тогда в Цитадели, совпадало с тем, что почувствовала сейчас с неслучайной точностью. Как там говорил когда-то давным-давно Кайданов? До десятого знака? Точно, так.

Она стряхнула с прогоревшей едва ли не до середины сигареты пепел и, поднеся к губам кружку, сделала длинный медленный глоток. Ей очень хотелось посмотреть на Кайданова и узнать, что он ответил, но делать этого не стоило, потому что Лиса еще не вполне решила, как распорядиться внезапно обретенным знанием. С одной стороны, это ж надо такому случиться? Не успел Август о нем напомнить, и не успела сама Лиса начать свои - вполне безнадежные, если быть искренней перед самой собой - поиски давным-давно сгинувшего в Минске Кайданова, как случайный (или все же не случайный?) "сбой" открыл ей не только истинное "лицо" Чела, но и его предполагаемое местоположение. Может такое случиться? Вероятно, может, раз уж произошло, но за все двадцать пять лет в Городе Лиса о подобном даже не слышала. Магия в Городе существовала, но какая-то совсем другая, чем в реальном человеческом мире. В Чистилище, например, не действовали почти никакие "трюки", и эманации там не было, и живи. Ничего из того, что они знали и умели делать "дома". Впрочем, точно так же многое из того, что было нормально и естественно в Городе, не работала здесь. Лиса вот даже паршивой сигаретки тут создать не могла. Тогда, что же произошло с ней во время встречи в Цитадели, где ни детекция, ни "нюх" не действовали по определению?

"Чудо", - никакого другого объяснения у нее не было. Во всяком случае, пока. Потому что интуитивно она ощущала некую связь между этим странным чудом и теми прорывами к предзнанию, которые пережила уже трижды за последнее время.

Но пока "сбой" мог спокойно оставаться просто чудом. С этим делом никакой спешки не было. И данных для того, чтобы понять, что это такое, оценить по-настоящему, встроить в имевшуюся у нее концепцию мира, тоже не хватало. Однако сейчас Лису занимало совсем другое. Допустим, случилось чудо, и она узнала, что Кайданов жив и, по-видимому, находится в Берлине.

"Допустим ..." - Лиса потушила сигарету, глотнула пива, и снова закурила, старательно отводя взгляд от парочки, которая, судя по невнятным шумам, устроилась за столиком слева от нее.

"Допустим".

Допустить можно было многое, но вот встретить Кайданова и снова совершенно случайно, в Мюнхене, да еще сразу после того, как он провернул здесь акцию - а то, что "гвалт"1 в городе поднял именно он, Лиса теперь не сомневалась - вот это чем могло быть?


#1 Гвалт - сленг восточно-европейского подполья, слово образовано от русского "гвалт" (шум, крик) и еврейского (идиш) "гевалт" (тревога! Караул! Пожар!).


А между тем, и Кайданов, и его дамочка уже, как минимум, несколько раз аккуратно касались ее своими взглядами.

"Узнал?"

"Нет, - решила Лиса, отпивая из кружки. - Это был бы перебор. А вот я в Мюнхен попала не случайно".

Сейчас она отчетливо вспомнила, как пришло к ней решение, ехать в Мюнхен.

"Значит, уже не три, а четыре раза".

Выходило, что за последнюю неделю предзнание посетило ее четыре раза, да и "сбой", на самом деле, случился не только в Цитадели, но и в замке Августа.

- Разрешите?

Лиса повернула голову и увидела остановившуюся рядом с ее столиком платиновую блондинку. Как она подошла, Лиса не слышала, но этому как раз не удивилась.

"Тень".

- Мы знакомы? - спросила она, с откровенным любопытством рассматривая подругу Кайданова. Первое впечатление ее не обмануло. Интересная женщина. Пожалуй, все же не писаная красавица, но зато и не кукла. Кто понимает, увидит и оценит, вот только для абсолютного большинства она никакая, потому что "тень".

- Да, вот смотрю на вас и никак не могу понять, - улыбнулась женщина и без приглашения села напротив. - Мы с женихом приехали из Гамбурга. А вы?

- А я только что вернулась из Скандинавии, - стараясь не показать своих эмоций, ответно улыбнулась Лиса.

"Узнал? Но как?"

- Уходите, - почти не слышно и, снова не разжимая своих тонко очерченных губ, сказала блондинка. - Вам здесь оставаться опасно.

"Знает ли он, кто я такая или это всего лишь солидарность?"

Даже будучи отпетыми индивидуалистами и ревнивыми сукиными детьми, маги своих старались не сдавать и даже помогали, если уж совсем стремно не было. Вопрос был лишь в том, как они ее "считали", ведь волхование - на таком-то расстоянии! - она уж точно не пропустила. Однако факт - раскололи. Знать бы еще, насколько. Но это последнее можно было и проверить.

- Да уж, - усмехнулась Лиса, артикулируя точно так же, как незнакомка. - Нашумел наш друг выше среднего.

- Значит, не пересекались, - и голос у блондинки был под стать всему ее облику, низкий, грудной, очень выразительный, что для "тени" было совсем необычно.

- Значит, нет, - покачала головой Лиса, отмечая, что удар ее визави держит на ять.

- Ваше право, - женщина опять говорила только для Лисы. - Но Чел вам определенно сказал. Он не хочет иметь с вами дела.

"Значит, знает".

- Его право, - согласилась Лиса, не разжимая губ. - Но мне надо с ним поговорить. И это мое право. Дело важнее амбиций.

- Хорошо, - неожиданно быстро согласилась блондинка. - Если выберемся ... - она нарочно акцентировала паузу, как бы говоря, "все мы смертны". - Через неделю, одиннадцатого, в восемь вечера в Берлине, у входа в отель "Кемпински". И после этого, в течение трех месяцев. То же число плюс один, по возрастающей, тот же час минус два, по нисходящей. Памятник гомосексуалистам, посольство СССР на Унтер Ден Линден, университет Гумбольдта, у мемориальных досок.

"Странно", - Лиса достаточно хорошо знала Берлин, чтобы понять, что места встречи находятся, как в западной, так и в восточной его частях.

- Спасибо, - снова, и как ни в чем не бывало, улыбнулась Лиса. - Я только первый шорох пересижу и пойду.

- Удачи! - незнакомка встала и, мягко повернувшись, пошла прочь.

- И вам того же, - сказала ей в спину Лиса и потянулась за новой сигаретой.


3.

"Она?" - Кайданов смотрел на двух женщин за соседним столиком и пытался понять, что же такое с ним произошло.

Они вошли в пивную, сделали шаг или два, оглядываясь в поисках свободного столика, и вдруг Викки спросила его ...

"Как она сказала? Ты знаешь эту блонду? Так?"

Так или почти так, но не в том суть. Формулировка вопроса не имела ровным счетом никакого значения, потому что он вопрос понял правильно и сразу же посмотрел именно на эту женщину. Как? Почему из всех находившихся в зале блондинок он безошибочно выбрал ее? Нет ответа. И ведь он не пользовался магией, это Кайданов помнил вполне определенно. Тогда, как же это возможно? Как он догадался, о ком идет речь, и как, едва встретившись с этой женщиной взглядами, понял, что это она?

"Впрочем, она ли?"

Женщины определенно о чем-то беседовали, но означать это могло все, что угодно. Может быть словоохотливая "блонда" и в самом деле пыталась вспомнить совершенно не знакомую ей Викки? Или, если это все-таки была Лиса, Викки реализовывала предложенный им сценарий? Но, как во имя всех святых, эта сука сумела его найти? Вот, когда Кайданов пожалел, что не в форме. Голова все еще была не та, и от нее нельзя было ожидать четкого и безошибочного анализа. А жаль. Обстоятельства и так уже складывались не самым лучшим образом, а тут возьми и возникни на его пути неведомо как вычислившая его Рапоза Пратеада.

"Или я ошибаюсь, и она не знает?"

Ведь могло случиться и так, что опознал ее только он, а она, в лучшем случае, поняла, что перед ней свой?

"Вполне".

- Удачи! - сказала Викки, вставая и отворачиваясь от собеседницы.

- И вам того же, - сказала ей в спину "блонда", и Кайданов вдруг увидел то, чего сразу почему-то не заметил. Сквозь "мягкие" черты дешевой куколки проступало что-то такое настоящее и сильное, что не сразу разглядишь, но, разглядев, уже не пропустишь. И означать это могло только то, что он не ошибся.

"Она".

Сейчас Лиса сидела к нему в профиль, и он не смог отвести от нее взгляда, пока Викки не села напротив, разом переключив его внимание на себя.

- Кто она? - спросила Викки.

- Она ... - он не знал, стоит ли рассказывать. И дело тут было не в ревности, которую могла бы испытать Викки, а в том, что в подполье, как в подполье: меньше знаешь, дольше живешь.

- Она знает Чела, - а вот Викки еще не знала, что Чел это он.

"Но скоро все равно узнает".

- Чел это я, - сказал Кайданов. - А она ... Ви, она сменила внешность, и ее имя не мой секрет.

- Тогда, не говори, - согласилась Викки и положила руку на его запястье. - Я же не маленькая, понимаю.

- У нас с ней никогда ничего ... - начал было Кайданов, но договорить она ему не дала.

- Знаю, - улыбнулась она. - Это-то я сразу поняла. Я не поняла другого, почему ты с ней не хотел говорить?

- Наши дороги разошлись, - и он вдруг вспомнил слух, прошедший лет десять назад - а про кого, спрашивается, не ходили такие слухи? - и на мгновение как будто и в самом деле перенесся в то давнее уже утро в Амстердаме, когда Пиноккио шепнул ему при встрече, что в Будапеште взяли Цаплю. К тому времени, он стал ее уже забывать. Дороги их давным-давно не пересекались ни на Земле, ни в "Чистилище", а любовь, вернее, то, что он любовью полагал, но что, на поверку оказалось, в лучшем случае, влюбленностью, истаяла, сойдя на тихое нейтральное "нет". И все-таки в тот день он напился, как свинья. Пил в одиночестве, по-черному. Пил и не пьянел, пока в один момент просто не вырубился.

"Выходит, что-то все-таки было?"

- Наши дороги разошлись, - сказал он вслух. - Ты назначила встречу?

- Да, - кивнула Викки. - Она придет.

"Знает ли Лиса, кто скрывается под ником Чел?" - но этого, разумеется, он узнать не мог.

"А если знает? И о чем, черт ее подери, она так хочет со мной поговорить?"


4.

По-хорошему, делать этого не стоило. В Мюнхене этой ночью и так было "жарко", как "Пекле", но времени на то, чтобы раздобыть необходимую электронику и замаскировать акцию под обычную уголовщину, просто не было. С тем же успехом экс можно было просто перенести на день-два вперед и на триста-четыреста километров в любую сторону. Однако деньги были нужны сегодня, сейчас, потому что купить билеты на самолет было не на что, а время уходило и ...

"Отобьемся", - Ольга медленно прошла по тротуару, вся, превратившись в слух, но ничего подозрительного по-прежнему не ощущала, а ведь "невод" она забросила уже с минуту назад.

"Чисто ..."

На самом деле, чисто было только в ближайших окрестностях, но кто притаился, если, конечно, он есть, за границей "невода", узнать было невозможно. Но риск быть обнаруженной входил в ее расчеты. Вопрос был только в том, насколько они наследят, прорываясь с боем. Но и этого им знать, не было дано.

Она сделала еще шаг и почувствовала короткий импульс.

"Есть!"

Улица была совершенно пуста, а веб-камеру Катарина только что убила наповал, так что Ольга сразу же побежала. Она стремительно - наискосок - пересекла проезжую часть, прыжком достигла наружной стены банка, и, одним ударом "молота" обрушив толстое тонированное стекло, преграждавшее вход во внешний бокс, не мешкая, "взялась" за банкомат. Теоретически, это было не сложно, но реально она еще банковских машин никогда не вскрывала. Однако боги высокого Олимпа были к ним благосклонны. Электронный механизм сдался через двадцать семь секунд. Внутри бронированного ящика что-то обреченно щелкнуло, и в лоток начали поступать кредитки. Стараясь не думать о том, что она только что зажгла над своей головой факел высотой со священную гору, не говоря уже о том, что и сигнализация должна была сработать, Ольга схватила деньги и сунула их в сумку, висевшую на плече. А глупая машина, стрекоча, как цикады осенью, уже выдавала следующую порцию.

"Десять секунд", - она запихивала бумажки, как попало, одновременно "слушая" мюнхенский воздух. Воздух "гудел" от напряжения, и вместе с ним начинали вибрировать и ее, еще не окрепшие и не адаптированные к таким перегрузкам, нервы.

"Ну же! Девятнадцать секунд ..."

Где-то уже разворачивались в их сторону патрульные машины, и поднимались "в ружье" группы захвата, а взломанный банкомат продолжал методично отсчитывать денежные ассигнации Европейского Банка, пестрые бумажки с портретами совершенно не известных ей людей, деньги, без которых Ольга никак не могла обойтись и которые могла только отобрать силой.

"Двадцать пять ... Сукин сын!" - Ольга схватила еще одну пачку и, крутанувшись на месте, рванула в ночь.

Она вихрем пронеслась по улице, свернула в переулок, в другой, увидела впереди спину Оскара, указывавшего ей путь, и отпустила "невод". Теперь она была "слепа" и надеяться могла только на свои человеческие чувства. Не снижая скорости, под далекое еще, но быстро приближающееся улюлюканье полицейских серен, они пробежали через слабо освещенный проходной двор, выскочили на следующую - и тоже пустынную в этот час - улицу, где в машине их ждала, отошедшая раньше других Катарина, и уже было вздохнула с облегчением, но сразу уехать не получилось.

- Не стреляйте, - сказал где-то рядом с Ольгой сухой равнодушный голос, и из жиденькой тени, сгустившейся там, где ослабевал свет уличного фонаря, возник человек.

"Духи заступники!" - о таком она знала тоже только теоретически. С "человеком невидимкой" она встретилась впервые, и встреча эта ей очень не понравилась. Даже теперь, когда незнакомец, которого она с перепугу чуть не ударила "молотом", вышел на свет, Ольга с трудом удерживала его в поле зрения. Он все время норовил исчезнуть, и, скорее всего, таким образом и поступит, если что-то в их диалоге пойдет не так.

- Ты кто? - спросила она, одновременно поднимая руку, чтобы остановить вышедших на боевой взвод Оскара и Антона.

- Я Черт, - голос этого высокого тощего мужчины раздражал. Им бы железо резать, а не уши портить.

- Ты ведешь нас от банка? - прямо спросила Ольга, опасаясь, впрочем, услышать правдивый ответ. Она его и услышала.

- Да, - коротко ответил Черт. - Я был рядом. Зацепил твой "невод". Пошел искать "рыбака".

"Хорош! - даже в этой глупой ситуации, она не могла не восхититься его силой. Ведь она-то этого Черта даже не почувствовала. - И я хороша".

"Сукин сын!"

- Чего тебе надо? - время уходило, а погоня все еще была на хвосте. - Денег? - она шевельнула плечом, на котором висела сумка. Денег было жалко, но драться сейчас с этим неизвестно какими еще способностями обладающим магом, было бы безумием.

- Нет, - мотнул он головой. - Деньги у меня у самого есть. Мне нужна помощь.

От его голоса хотелось выть, но Ольга умела абстрагироваться от внешнего. А главным сейчас было не то, как говорит "Невидимка", а то, о чем он говорит.

- Помощь?

- Мой друг угодил в облаву, - ответил Черт. - Сейчас он в штаб-квартире Бундескриминальамт.

"Бундескриминальамт? А! Вот в чем дело. Это же полиция ..."

- Мне очень жаль, - ей действительно было жаль. Очень. Это была та часть жизни этого несчастного мира, которая буквально рвала ее сердце на части, но что она могла сделать? Что все они - Ольга и четверо ее людей - могли сейчас сделать для этого попавшего в беду брата? Ничего.

- Мне очень жаль, - повторила она и покачала головой.

- Я могу туда пройти, - проскрипел Черт. Казалось, он не обратил внимания на ее слова. - Я пройду и взорву их изнутри. Но выйти вдвоем ...Мне нужен кто-то снаружи. Один человек.

"Он в отчаянии, - сказала себе Ольга, вполне оценившая смысл произнесенных Чертом слов. - Он в отчаянии, иначе никогда не обратился бы к незнакомым людям".

- Прости, Черт, - сказала она вслух, и голос ее звучал так мягко, как не звучал еще никогда. - В другое время я пошла бы с тобой сама, но сейчас ...

- Я не останусь в долгу.

- Не в этом дело, - снова покачала она головой. - Просто сегодня я не могу.

- Извини.

- Стой! - решение пришло по наитию и как раз тогда, когда Черт уже исчез.

- Ты меня слышишь? - окликнула она пустоту.

- Да, - на этот раз Черт материализовался метрах в трех от того места, где стоял еще несколько мгновений назад.

- С тобой пойдет она, - Ольга ткнула пальцем в Катарину, стоявшую по ту сторону машины. - Катарина!

- Здесь! - сразу же откликнулась женщина.

- Пойдешь с ним, - приказала Ольга, не оборачиваясь. - Связь, как условились.

- Есть, - Катарина была солдатом, и смысл приказов был для нее тем, чем и должен был быть.

- Катарина хороший боец, - сказала Ольга. - Это все, что я могу для тебя сделать. Сегодня.

- Я не забуду, - равнодушно ответил Черт и посмотрел на подошедшую к нему женщину. - Пойдем, подруга, - проскрипел он. - Время.


5.

- Готова ли ты ... - Монгол сделал паузу, предлагая Викки назвать то имя, которое она сочтет уместным, и выжидательно посмотрел на невесту, приодевшуюся по случаю свадьбы у Кастора - без сомнения лучшего и старейшего портного в Городе. Разумеется, это была чистая условность, и Монгол понимал это не хуже других. Хоть номером назовись, хоть буквой еврейского алфавита, все одно. В чистилище людей нет, есть только личины. Так что, если бог есть, он и так уже знает, кто на ком сегодня женится, а если нет ...

"Тогда, зачем же ты нас такими создал?" - спросил Кайданов и обомлел, осознав, к кому, собственно, был обращен его немой упрек, и что он у него спрашивал. На мгновение, Герману даже стыдно стало, но стыд - такое дело - смешивался сейчас в его душе с почти детской растерянностью, которой он от себя никак не ожидал.

- Рэйчел, - голос Рэйчел вернул Кайданова к действительности, и оказалось, что все его терзания и недоумения уложились в пару-другую выморочных секунд городского времени.

- Готова ли ты, Рэйчел, взять в мужья этого человека, именующего себя в Городе прозвищем Чел? Таково ли желание твоего сердца, женщина?

Монгол говорил тихим - "нейтральным" - голосом, без ажитации и вообще, не выражая никаких эмоций. Смысл имели только слова, и, судя по выражению лиц присутствующих - а присутствовало всего несколько человек из тех, кому они с Рэйчел могли безусловно доверять - простые эти слова действительно что-то значили, иначе бы свидетели так на Монгола не смотрели.

- Да, - твердо ответила Рэйчел и, повернув голову, серьезно посмотрела на Кайданова. - Да. Я выбрала его из всех, и пусть бог будет свидетелем, я хочу быть его женой.

И у Кайданова сжало сердце, хотя до этого мгновения он был уверен, что в Чистилище такого произойти не может. Но, оказывается, он ошибался. Может. Произошло.

"Это и есть любовь?" - он просто не знал, как она должна выглядеть эта, измусоленная в тысячах песен, любовь. И спросить было не у кого. Ведь если что он и знал о любви, так это то, что любовь это очень личное чувство, и рассказывать кому-то еще о том, как болит его сердце и почему, Кайданов не привык.

Мгновение назад она повернула голову и посмотрела ему в глаза. Их взгляды встретились, и он понял, что читает в ее душе точно так же, как и в своей собственной. Сейчас Рэйчел была открыта, и, может быть, поэтому у него сжало сердце и перехватило дыхание. Это был дар такой огромной ценности, что по сравнению с ним меркло все, что только мог предложить один человек другому.

"Ну не целку же, в самом деле, предлагать!"

Такая незащищенность дорогого стоила, особенно если ее дарила "тень".

"Любовь?"

Она его любит? А он?

Когда-то давно, на самом деле, в другой, бесследно, как он полагал, исчезнувшей, жизни, Кайданов любил Лису. Он ее очень любил. Так ей однажды и сказал. Сказал, "люблю". И случилось это, по глупому стечению их ненормальных обстоятельств, как раз недели за две до побега, и никакого продолжения эта история, естественно, не имела. Это теперь - не здесь и сейчас, а довольно уже давно, но все-таки уже в этой жизни - они (после такого объяснения) тут же отправились бы в постель. А тогда и там ... Кайданов попытался представить себе Лису, ту прежнюю Алису, которой он объяснился в любви, в постели и не смог. Не получалось, а ведь, казалось бы, не анахоретом прожил все эти годы. А тогда он Лису и в купальнике-то видел всего один только раз, не то, что голой.

"И, слава богу", - неожиданно для самого себя решил Кайданов. Не нужно им это было, вот в чем дело. И не любовь это была, что бы он тогда себе ни вообразил, а влюбленность. Просто Лиса была рядом. А если тебе двадцать восемь и рядом с тобой молодая девушка приятной наружности, то, вероятно, вы вместе. А вместе, в их тогдашнем понимании, могло означать или дружбу, или любовь. Вот он и повелся на привычную модель социального поведения. Какая же это любовь, если тогда, на улице, когда в их жизнь вошел Некто Никто, он об Алисе даже не подумал? Нет, не так. Подумал, разумеется, но все-таки совсем не так, как, например, думал сейчас о Рэйчел. Значит, не любил. Любил бы, все могло повернуться иначе. Однако не случилось.

Случилось другое, но вот какое дело. То, что он Лису по-настоящему не любил, Кайданов понял уже через несколько месяцев разлуки, и случилось это именно тогда, когда осознал, наконец, какое она, на самом деле, чудо, и каким же он был мудаком, что этого не заметил раньше. Но было уже поздно. Дороги их разошлись, да и "постижение" Кайданова было не сердечным, то есть, относящимся к области чувств, а насквозь рассудочным. И он эту разницу почувствовал, хотя до конца тогда, по-видимому, не понял. Но вот теперь все разом к нему и пришло, и любовь - "Значит, все-таки любовь?" - и понимание. Получалось, что, если бы не Рэйчел, так бы дураком и жил. Но однажды в его жизни появилась Викки, и ...

"Нет, - решил Кайданов. - Не так просто".

Ничего с ее появлением не изменилось. Викки была всего лишь очередной его женщиной. Не больше, но и не меньше. Подруга, и не более того. И правда, которая так неожиданно открылась перед Кайдановым на его собственной свадьбе, была, что называется, не из приятных. Ни одна из тех женщин, с которыми свела его жизнь за эти четверть века, в сердце Кайданова не задержалась и не оставила там никакого следа. Не то, чтобы он их просто забыл. Вовсе нет. Он всех их помнил, такая уж у него была замечательная память. Просто воспоминания эти были какими-то никакими. Нейтральными, что ли? Когда в памяти, как в архиве, сохраняются только факты, но не чувства. И даже Ольгу, с которой они были вместе почти целый год и смерть которой, он искренне оплакивал, Кайданов, оказывается, не любил тоже. Тогда что же произошло теперь? Ведь у него не было ровным счетом никакой причины любить Рэйчел, да и у нее тоже - если быть справедливым - причины его любить не было тоже.

- А ты, Чел? - спросил Монгол, но Кайданов молчал. Он все еще находился под впечатлением чуда, случившегося между ним и Рэйчел, и тех простых истин, которые ему так неожиданно и с таким огромным опозданием открылись в тот миг, когда встретились их глаза. И если и этого мало, то было ведь и еще одно открытие. Встретив ее взгляд, услышав ее слова, вдохнув жаркий воздух Чистилища, несущий ее запах, Кайданов вдруг осознал, что значимыми могут быть не только слова, но и интонации. Что послание, содержащееся в движении ее ресниц, блеске глаз или рисунке губ много важнее для него, чем смыслы слов, произнесенных в ответ на вопрос Монгола.

- Чел, - мягко позвала его Рэйчел. - Чел с тобой все в порядке?

Сейчас в ее глазах появилась тревога. Тревога за него, а не обычный бабий страх, что жених сбежит из-под венца.

"Откуда же ты знаешь, что я не сбегу?"

Но она знала, разумеется. Вот в чем дело. А тревога ... Рэйчел, единственная из присутствующих на свадьбе, знала, какой он на самом деле. На той стороне.

"Та сторона ... ", - он смотрел на нее, как зачарованный и не мог отвести взгляд.

- Извини, - сказал он вслух и успокаивающе улыбнулся. Однако открытие, сделанное им мгновение назад, было такого рода, что переварить его так сразу, было совсем не просто. И скрыть свое состояние от чужих глаз тоже было трудно, потому что, хоть там, хоть здесь, человек остается человеком, а быть вечным - днем и ночью - игроком в покер не каждому дано. А случилось с Кайдановым нечто совершенно невероятное. Что называется, открылись глаза, и он вдруг осознал, что, глядя на Рэйчел, видит не смешливую рыжую девчонку, на которую раньше в Городе даже внимания не обращал, а настоящую Викки, ту, которая спала сейчас в его объятьях на той стороне. И это не было иллюзией, порожденной любовью и памятью, а являлось истинной правдой. Личина Викки исчезала под его взглядом, как будто ее и не было, и видел он настоящую женщину, а не ее маску.

- Да, - он повернулся к Монголу. - Да, я готов, - Кайданов почувствовал, что, хотя с формальной стороны, он все сделал правильно, но, на самом деле, смотреть он сейчас должен был не на Монгола, а на Рэйчел. - Хочу! - поправился он и все-таки повернул голову к невесте, и не просто увидел, а всем телом ощутил, как вспыхнула она под его взглядом. - Желаю! - он поднял глаза к "слепому", без солнца или луны, небу. - Взять в жены женщину, именующую себя здесь и сейчас Рэйчел, - привычки подпольщика это не вторая натура, как принято говорить, а первая, и, если Рэйчел взбрело в голову, назваться настоящим именем, то его, Кайданова, долгом, как мужа и командира, было обезопасить свою жену и своего бойца, запудрив всем присутствующим, кто бы они ни были, мозги.

... взять в жены женщину, именующую себя здесь и сейчас Рэйчел, - сказал он, снова опуская взгляд и глядя теперь прямо ей в глаза. - И жить с ней в мире и любви, - "Боже мой, да где же мне взять для тебя, милая, этот мир, если кругом война?!" - До тех пор, пока смерть не разлучит нас! - и, не дожидаясь формального приглашения, которое должен был, по идее, сделать Монгол, Кайданов шагнул вплотную к Рэйчел, обнял ее, чувствуя, что обнимает не личину, а живую женщину, и поцеловал так, как никогда в жизни еще ее не целовал. Но и то сказать, ее ответный порыв был так же нов и полон чувств, как и его собственный.

"Господи! - это была последняя здравая мысль, мелькнувшая в его голове, прежде чем кровь, смешанная с любовью, нежностью и совершенно не знакомым Кайданову пряным вином счастья, ударила в виски и напрочь стерла из его сознания все посторонние мысли. - Господи, возьми меня, но сохрани ее! Это все, о чем я тебя прошу!"


6.

Она очнулась в холодной пустоте, и испуг ее стал естественной реакцией на неопределенность положения и отсутствие света, звуков и вообще каких-либо внешних раздражителей. Однако именно полное отсутствие ощущений - она не чувствовала даже собственного тела - осознанное в следующее после пробуждения мгновение, Лису, собственно, и спасло. У нее ведь имелся кое-какой - за двадцать-то пять лет! - специфический опыт волшебницы, и ощущение "без ощущений" было ей давно и хорошо знакомо. И это ее несколько успокоило, не позволив окончательно удариться в панику. Впрочем, спустя еще несколько мгновений Лиса обнаружила, что не все так просто, как ей хотелось бы. Во-первых, кое-что она все-таки чувствовала, и это было неправильно, потому что холодно под Звездным небом не было никогда. А во-вторых, здесь не было звезд. "Черные небеса" имелись, а звезд не было, но Лиса почему-то твердо знала, где она находится, хотя, вроде бы, отсутствие звезд и холод такой уверенности противоречили. Удивление позволило ей окончательно освободиться от бремени страха и вспомнить себя, что оказалось совсем не просто, но, в конце концов, сделать удалось. Оставалось лишь разобраться в том, что здесь не так, и почему.

Своего тела она совершенно не ощущала, и это было нормально. Так обычно и бывает, но это не смертельно, хотя с полдороги обычно и не возвращаются. Обычно нет, однако почему бы не попробовать? Лиса еще не вспомнила, что там и как, но уже знала, что со "звездным небом" что-то случилось. Вполне основательный повод, чтобы вернуться, не так ли?

Она настроилась на "возвращение" и чуть напряглась, останавливая "движение вверх", которое, в принципе, уже прекратилось и само, и "упала вниз", как было принято у них говорить. Упала и тут же получила разом все "тридцать три удовольствия". Едва Лиса оказалась в собственном теле, как кожа вспыхнула огнем, так будто вся ее поверхность представляла собой один большой ожог. И одновременно нестерпимо зачесались все проклятые внутренности, весь тот ливер, о существовании которого человек обычно даже не помнит. Особенно мучительным был зуд в легких и пищеварительном тракте, который Лиса - по этому гребаному зуду - могла проследить сейчас на всю его долбаную длину. Но хуже всего было то, что возникшая из небытия голова сразу же стала тяжелой и наполнилась сводящим с ума визгом, буквально лишившим ее способности думать.

"Что за ... "

- Ничего не понимаю, - сказал где-то совсем рядом чужой, явно встревоженный голос. - Ты видишь?!

- Что там у вас? - а это был уже совсем другой голос, но оба они ударили по ушам с такой силой, что Лиса закричала. Боль была невыносима. Она сразу затмила все остальное, с чем, пусть и с невероятным напряжением сил, Лисе удавалось кое-как справляться. Но собственный захлебывающийся крик ее смертельно оскорбил. И это оказалось очень удачно, потому что унизительнее собственного визга она ничего себе представить не могла.

"Умереть молча" - так она когда-то решила, но, видимо, не судьба.

Смутная эта мысль заставила ее, тем не менее, бороться. Лиса, едва ли соображавшая, что с ней происходит и почему, попыталась собраться и "отключить" ощущения, и почти мгновенно, как мяч, отскочивший от стены, ухнула обратно в знакомую уже холодную тьму "той стороны".

"Что за черт!"

И тут она все вспомнила. Это было, как обвал в горах, или как удар огромной океанской волны, но упоминание о черте обрушило какой-то барьер, и Лиса вспомнила ...

... Из пивной она ушла в начале одиннадцатого. Было еще не поздно, и здесь, в центре Мюнхена, на улицах оказалось полно народа, даже не смотря на усилившийся холодный ветер и облаву, устроенную после очередного - которого уже за этот день? - инцидента. Впрочем, полиция и спецназ вели себя вполне корректно. Война войной, но распугивать туристов себе дороже. Как и прежде, никто на Лису особого внимания не обращал, слишком она была обычная. Один раз документы все-таки проверили и, извинившись, тут же отпустили. И она не дергалась. А чего ей волноваться? Люди работают, террористов ищут. Вполне естественно улыбнулась полицейскому офицеру, возвращавшему ей удостоверение личности, помахала ручкой десантникам в камуфляже, и пошла, "пританцовывая", своей дорогой.

Через полчаса, недалеко от центра, но все же несколько в стороне от наиболее шумных улиц, она нашла себе подходящую гостиницу, небольшую и не отмеченную ни одной звездочкой, но чистенькую и даже уютную, во вполне провинциальном смысле этого слова. В том, что первое впечатление ее не обмануло, она убедилась, оплачивая номер, и поднимаясь к себе, на третий этаж. Все встреченные ею постояльцы оказались людьми не молодыми и обстоятельными. Настоящие бюргеры, среди которых она окончательно успокоилась, и, как не странно, почувствовала себя "дома", хотя, казалось бы, какой из гостиницы дом, и при чем здесь чужая для нее, как Марс, Германия? Но так и случилось. И причина, вероятно, лежала не в области конкретики, а только и исключительно в состоянии Лисиной души. Здесь, на этом островке традиционного порядка, где все, и постояльцы, и работники отеля проецировали во вне, то есть и на Лису тоже, свое спокойное и уверенное в незыблемости раз и навсегда сформулированных принципов отношение к миру и к себе любимым в нем, и она, не смотря ни на что, и даже вопреки всему, ощутила себя вдруг - и, может быть, совсем не на долго - не "отрезанным ломтем", а частью этого странного и в общем-то чужого для нее мира.

Придя в свой номер, и наскоро приняв душ, Лиса уже через полчаса залезла, наконец, в постель и с наслаждением смертельно уставшего человека вытянула ноги под теплым одеялом. В этот момент ей было так хорошо и уютно, что даже мысль закурить, исчезла, мимолетно и почти нечувствительно тронув ее сознание. Ничего кроме, как просто лежать, наслаждаясь этим чудесным состоянием, Лиса сейчас не хотела. Ей было хорошо, и может быть, поэтому, едва только она погрузилась в сладкую дрему, не успевшую еще, впрочем, превратиться в настоящий крепкий - "с устатку" - сон, Лиса легко и без внутреннего сопротивления ушла в Город. Возможно, это была ошибка, Делать так было не принято. И уж точно, что это была слабость, род наркотической зависимости, от которой не был свободен ни один маг. Но, с другой стороны, обстоятельства вроде бы благоприятствовали - она ведь была в номере одна - и желание "послушать улицу" и узнать новости взяло верх над вбитой, кажется, в спинной мозг осторожностью и здравым смыслом.


7.

"Значит, это и есть плен ... "

С этой стороны Лиса увидела плен впервые. Как говорится, в первый и последний раз, потому что отсюда не возвращаются, и в Город, чтобы рассказать, что там и как, больше не приходят. Во всяком случае, Лисе о таких случаях ничего конкретного известно не было. Ходили, правда, какие-то глухие слухи, но, скорее всего, и они являлись не отголоском правды, а обычным для любой человеческой общности фольклором. Мрачными ночными страшилками, вот чем они были. И все, что подполье определенно знало о том, что происходит после захвата, знало оно не от сгинувших навсегда, а от тех, кто их брал. Раньше захваченных магов накачивали наркотиками, ну а теперь, судя по тому, что было известно Лисе, у "охранки" появились и другие, сильно продвинутые, после зверских экспериментов семидесятых-восьмидесятых годов, технические средства. Конечно, от мага, находящегося в беспомощном состоянии, ничего путного не добьешься, кроме, разве что, обычных для любого подполья паролей и явок. Но зато и сюрпризов ожидать не приходится. Впрочем, и волшебники не все на одно лицо. Одни могут много, другие мало, но, не зная наверняка, с кем имеют дело, сукины дети обычно не рисковали. Живой маг опасен, из этого они и исходили. А потому, при провале, их большей частью просто убивали, но не всегда. Информация хлеб любой контрразведывательной службы. Это аксиома. К тому же господам и товарищам и науку двигать тоже ведь было нужно, так что и лабораторные кролики время от времени требовались. Все это Лиса знала, а теперь вот и сама влипла. И, судя по всему, влипла по-крупному.

Однако делать было нечего, внутри "кокона" вечно сидеть не будешь, и, "отдышавшись", Лиса "вернулась в себя". На этот раз она знала, чего ожидать, однако лучше ей от этого не стало. Снова ощущение пламени, лижущего кожу, страшная резь в глазах и убивающий гул в ушах, и конечно этот треклятый зуд во всем теле, от которого можно сойти с ума.

- Что происходит? - нервно спросил отдаленно знакомый мужской голос.

- Не знаю, - ответил другой и тоже, вроде бы, слышанный ею раньше голос. - Мы с таким еще не сталкивались. Она не приходит в себя, а должна бы ... Вернее, как будто бы и приходит, но не надолго, и снова ... Черт! Смотрите! Вот опять, а сейчас она, по идее, должна уйти ...

"Уйду ... "

Лиса опрометью бросилась назад, в холод и тьму ... Чего? Ада? Или специального Рая для умирающих в муках волшебников? Или это всего лишь агония, отсроченная смерть? Впрочем, сейчас у нее неожиданно мелькнула очень интересная догадка о природе этой холодной тьмы, однако если ее предположения были правильными, следствием из них должно было быть ...

Боясь поверить самой себе, и еще более страшась того, что ошибается, Лиса "оглядела" окружающий ее холодный мрак и со всей силой, на которую была сейчас способна, захотела увидеть звезды. И желание ее исполнилось. Не сразу и не вдруг, но дела это не меняло. Мрак "подернулся рябью" - более точного образа или определения у Лисы просто не нашлось - а затем там, где еще мгновение назад ничего не было, стало появляться нечто. В конце концов, звезды возникли из небытия, но были при этом такими, как если бы Лиса рассматривала их сквозь плотную черную кисею. "Голосов" сквозь эту вуаль слышно не было, различия в цветности звезд только угадывались, и не факт, что догадки эти всегда были верны, но все-таки мрак отступил. И это уже было настоящее кое-что. Лиса собралась с силами, даже не задумываясь над тем, что конкретно она делает - ей было достаточно знать, чего она хочет - и сделала еще один рывок. Ощущение было такое, как будто прыгаешь с одного края пропасти на другой, и летишь над бездной. Но полет твой отнюдь не стремителен, как должно было бы быть на самом деле, а, напротив, замер во времени или, скажем, вписан в рисунок. Однако при всем при том, она совершенно определенно знала, что долетит и, значит, спасется, но, с другой стороны, "ощущала", что связки на ногах порваны от запредельной силы толчка, и было совершенно не понятно, как она собирается идти дальше, после того, как долетит до противоположного края.

И она "долетела". Темная вуаль исчезла, как ни бывало, и звезды, прекрасные звезды их тайного небосклона, обрели свой истинный облик.

"Звезды ... " - выходило, что вздорная случайная мысль на поверку оказалась отнюдь не вздорной и, вполне возможно, не случайной.

"Возможно, просто пришло время".

Могло случиться и так. Лиса всмотрелась в рисунок "звездного неба", пытаясь увидеть "новыми глазами" то, что стало настолько привычным, что перестало ее занимать уже много лет назад.

"Привычка ... "

Но что скрывал рисунок созвездий? Что мог или хотел скрыть?

- Привет! - прошуршал в "ушах" вкрадчивый голос. Судя по всему, говорила с Лисой вот та маленькая прозрачная и искристая, как бриллиант, звездочка.

- Привет, - Лиса естественно знала, что голосам "сирен" верить нельзя, и отвечать им не следует. И никогда раньше этого не делала. Никогда. Раньше.

"Но сегодня у меня особый день ... "

- Как дела? - спросила звездочка. - У тебя, похоже, неприятности?

- Да, - не стала скрывать Лиса. - Неприятности. У меня. Хочешь помочь?

- Тебе? - неожиданно звездочка изменила цветность, стремительно превращалась из бриллианта в аметист, и светимость ее возросла, и видимые размеры тоже ...

"Значит, все в нашей власти? Или все-таки только в ее?" - Лиса вдруг поняла, что "голос" принадлежит молодой женщине, совсем молодой, едва ли не юной. Именно женщине и непременно юной.

"Откуда я это взяла? - но, уже задав себе этот вопрос, Лиса поняла, что, "говоря" слово взяла, подразумевала - знаю.

"Знаю ... "

- Тебе? - спросила звезда.

- Мне, - подтвердила после паузы Лиса.

- Не знаю, - "серена" обрела, наконец, свой истинный облик. Ее размеры и мощь вызывали уважение и едва ли не страх. Впрочем, страха как раз и не было. Он умер, ее страх, где-то там позади, на хирургическом столе в пыточной мюнхенской "больнички". А истинность размеров ... Откуда вообще взялась у Лисы эта уверенность, что видимые параметры звезды соответствуют действительности? И что означает "соответствуют"?

- Не знаю, - повторила звезда. - Или тебе помощь не нужна, или уже поздно. Не понимаю.

- Так что же, тогда лезешь? - зло спросила Лиса, ощущая совершенно непривычные под "звездным небом" гнев и раздражение. - Пошла в задницу, сука!

И она рывком вывернула кусок черного траурного полотна наизнанку, проваливаясь под "светлые небеса". Но, даже оказавшись у ворот Города, не сразу смогла справиться с охватившими ее - ни с того, ни с сего - гневом и раздражением.

"Поймаю, убью", - вот какой была мысль, которую, как собака кость, принесла с собой Лиса "в зубах" ... в Чистилище.

Скрипнул под ногами песок, повеяло жаром из раскинувшегося за спиной Пекла, но это было уже здесь, а боль, смерть и ... да, страх, остались там, за барьером холодной тьмы.

"Интересно, - подумала она вдруг, рассматривая городские ворота. - Кто еще знает про "холодную тьму"?"

Вполне вероятно, что таких в Городе было больше одного, но почему, тогда, никто никогда об этом не говорил?

"Я должна обсудить это с Бахом, - решила она и пошла в Город. - С Бахом ... или еще с кем-нибудь".

Лиса попыталась вспомнить всех городских "стариков", с которыми она могла бы откровенно поговорить о том, что с ней сейчас произошло. И о том, что случилось раньше, и, возможно, даже о том, что, скорее всего, с ней уже больше ничего не случится. Кроме смерти, разумеется. Однако об этом, как и обо всем остальном говорить оказалось не с кем. Бах и, возможно, Монгол ... И все. У доньи Рапозы было много знакомых, но вот друзей у нее здесь почти не было.

"В подполье можно встретить только крыс, не так ли?"

Думать об этом в свой последний раз было мучительно, но это была правда жизни, какой Лиса знала ее не первый год. Впрочем, и думать - вообще думать - было сейчас мучительно трудно. Сердце билось, как сумасшедшее, в глазах все двоилось и плыло, и в пересохшем горле "скрипел горячий песок". Это было не обычное состояние. Не обычное для "светлого неба", но и эту досадную новизну Лиса встретила без особых эмоций. Чувства притупились и как-то ослабели.

"Ни то, ни се".

Все еще находясь в странном оцепенении, как будто оказалась внутри стеклянного аквариума, Лиса вошла в городские ворота и пошла дальше по давно уже ставшему привычным маршруту. Главная улица - Лиса так никогда и не узнала, когда и почему она стала называется Главной - Торжище, где ей встретилось несколько не знакомых или мало знакомых людей, лестница в Верхний город ... Почему она свернула на лестницу? По логике вещей, ей следовало бы свернуть налево, в "Фергану", где можно было бы встретить Монгола или Твина, или пойти на Каскад, где вокруг Итальянской площади располагались те кабачки, в которых мог сейчас оказаться Бах или кто-нибудь из знакомых ей людей из "Эстафеты", "Тропы", или "Схрона". Однако она пошла на Лестницу, где кроме воспоминаний ее никто не ждал. Впрочем, в этом, как оказалось, Лиса ошибалась.

На середине подъема, слева ... Она даже вздрогнула от неожиданности, увидев, вернее, осознав то, что видели сейчас ее глаза. Двери в кофейню Гурга были снова открыты. Ошеломленная Лиса встала, как вкопанная, и не могла отвести взгляда от уютной полутьмы, заливавшей небольшой зал со сводчатым потолком и узкими окнами, прорезанными в толстых каменных стенах.

"Гург?"

До нее донесся запах свежее сваренного кофе, и не в силах противостоять мгновенно возникшему в ее душе желанию поверить в невозможное, Лиса шагнула к гостеприимно распахнутым двустворчатым дверям.

Шаг, еще шаг - "Да что же это такое?!" - и она вошла в прохладу кофейни, в наполняющие ее запахи, и сразу же увидела ожидающего ее у стойки человека. Он был не высок и худощав, и совершенно не походил на Гурга, но одет был точно так же, как тот, и смотрел на Лису с тем же самым выражением, какое появлялось на лице старого хозяина кофейни, когда кто-нибудь заходил к нему на чашку крепкого кофе по-турецки.

"Это что-то должно означать?" - спросила она себя и через силу улыбнулась новому ресторатору.

- Здравствуйте, уважаемая, - улыбнулся мужчина и ободряюще кивнул. - Хотите кофе?

- Здравствуйте, - откликнулась Лиса. - Да, спасибо. Когда-то ...

- Бывали у Гурга? - как ни в чем, ни бывало, спросил новый хозяин кофейни и обернулся к ней спиной. Ничего оскорбительного в этом движении, впрочем, не было, он просто сразу же - но без суеты и спешки - взялся за выполнение заказа. Там, за стойкой, как хорошо помнила Лиса, стояли две жаровни с золотистым кварцевым песком, на котором когда-то, давным-давно, Гург творил свои маленькие чудеса.

- Да, - ответила она в спину ресторатора. - Бывала. А вы, простите, кто будете?

- А я его племянник, - не оборачиваясь, ответил мужчина. Вопросу ее он, судя по всему, не удивился.

"Он его ждал", - поняла Лиса и села за ближайший столик.

- Я Георг, - между тем, представился "племянник Гурга", и выжидательно посмотрел на Лису через плечо, как бы приглашая представиться и ее. Но Лиса молчала, она была занята другим. Она переваривала услышанное. Впрочем, судя по всему, Георг решил оставить свой вопрос там, где он, собственно, и находился - в области не выраженных сущностей. Намек не вопрос, не так ли?

- Только кофе? - спросил он, снова отворачиваясь от Лисы, и это уже был самый настоящий вопрос.

- Кофе, - ответила она, пытаясь тем временем собрать разбегающиеся мысли. Или, учитывая ее состояние, правильнее было сказать, "расползающиеся"? Так плохо в Городе Лиса себя еще никогда не чувствовала. Даже тогда, когда она вернулась из Пекла, голова у нее работал не в пример лучше.

"Пекло, - слово это заставило Лису насторожиться. - Пекло ... Замок? Август!"

Это было невероятно, но с другой стороны и на совпадение было не похоже. Некто Никто послал ее к старику Иакову ... в кофейню Гурга. И вот спустя много лет, она пришла к Августу, и что-то произошло, потому что кофейня снова открыта, и в ней варит кофе "племянник" Гурга, что, учитывая их обстоятельства, вряд ли могло являться правдой.

"Я побывала в замке и ... "

- Кофе, - повторила Лиса вслух. - И ... у вас есть что-нибудь крепкое?

- Коньяк вас устроит?

- Да, - кивнула Лиса, хотя видеть это ее движение по-прежнему стоявший к ней спиной Георг естественно не мог.

- Да, коньяк меня устроит, - Лиса сделала себе сигарету и хотела уже затянуться, но так и застыла, оторопело, глядя на свои пальцы с зажатой в них дымящейся сигаретой. То есть, сначала она увидела именно сигарету, и это была совсем не та "шипка", которую Лиса привычно ожидала увидеть в своей руке. Или это не правильное, не привычное ощущение в пальцах заставило ее бросить туда взгляд, но, как бы то ни было, в пальцах она сжимала сейчас длинную и тонкую сигарету, аспидно-черную, с тремя серебряными кольцами, равномерно распределенными по всей ее длине, и серебряного же цвета длинным фильтром. Таких пижонских сигарет Лиса делать не умела, и никто из ее знакомых такого не создавал, однако дело, как оказалось, табаком отнюдь не ограничивалось. Свою руку - за столько-то лет - донья Рапоза узнала бы без труда, но эти длинные "нервные" пальцы с длинными же ухоженными ногтями, покрытыми перламутровым лаком, ей не принадлежали. То есть, вероятно, именно ей они теперь и принадлежали, раз безошибочно выполняли ее волю, но видела их Лиса впервые, как и этот тяжелый золотой перстень на указательном пальце, тяжесть которого она почувствовала только сейчас.

"Я что ... обернулась?"

И тут же, без какого-либо перехода, у нее появилась совсем другая, гораздо менее оптимистическая по своей сути мысль:

"Я брежу? Это агония?"

И вот именно в этот момент, возможно, потому, что в голове Лисы, напоминая о страшной и грязной правде жизни, мелькнуло такое конечное слово "агония", она увидела. Нет, она не потеряла сознания. Напротив, по всем ощущениям она по-прежнему находилась там, где и должна была, если верить памяти, находиться. Сидела на трехногом деревянном табурете за массивным деревянным столом в кофейне Гурга, вдыхая замечательные ароматы созревающего на жаровне кофе по-турецки, и смотрела на зажатую в незнакомых, но, как ни странно, принадлежащих именно ей, изящных пальцах длинную изысканную до полного декадентства сигарету, над кончиком которой поднимался, завиваясь, сизый дымок. И чуть сладковатый запах этого дымка, не перебивавший, но дополнявший кофейный аромат - "грас?" - она чувствовала тоже. И вообще иллюзорный мир Города, данный ей во множестве и множестве разнообразнейших ощущений, никуда не исчез, оставаясь с ней, вокруг нее, в ней самой, но одновременно с не меньшей ясностью и со множеством аутентичных деталей Лиса видела сейчас и совершенно другую картину.

Перед ней предстало просторное, сверкающее хромом и сияющее снежной хирургической белизной кафеля, помещение, своим видом сразу наводившее на мысли о науке и медицине. Белизна, покой, и обнаженное женское тело, распростертое на хирургическом столе. Доминика Граф лежала без движения, глаза ее были закрыты, слабое дыхание едва угадывалось. Во всяком случае, Лисе показалось, что она все-таки дышит. Наручники, ножные браслеты, стальной ошейник и широкий металлический пояс на талии должны были удержать ее в зафиксированном положении, даже если бы она попыталась сопротивляться, но, судя по всему, это была всего лишь избыточная предосторожность. Доминика была без сознания и вряд ли могла вернуться оттуда, куда загнали ее "люди в белых халатах". Впрочем, последних, как и других людей, в помещении не наблюдалось.

Все тело фру Граф - мертвенно белое в убивающем жизнь ярком свете хирургических ламп - было облеплено датчиками, провода от которых, собираясь в толстые разноцветные жгуты, уходили в недра обступивших стол электронных приборов самого фантастического вида. В вены на руках и ногах были воткнуты иглы, тонкие трубки от которых, в свою очередь, тянулись к многочисленным - "Целых пять!" - системам инфузий и каким-то другим медицинским аппаратам. Лисе показалось, что она узнала машину для диализа и что-то вроде экспресс-лаборатории, но уверенности в правильности опознания у нее, естественно, не было. Но вот один прибор, вернее данные, выводившиеся на маленькое табло в скошенной его верхней части, Лиса узнала наверняка. Судя по этим данным, давление у нее было сейчас очень низкое, температура тела - чуть ниже тридцати шести градусов, а пульс - редким и не устойчивым, но, тем не менее, она все еще была жива.

Видение было ярким, как будто Лиса наяву побывала там, в мюнхенской пыточной - но ведь, на самом деле, там она сейчас и находилась - но кратким. Впрочем, краткость не только сестра таланта. Впечатление увиденная Лисой сцена произвела на нее самое сильное, тем более, что перед тем, как исчезнуть, пополнилось еще одной не случайной подробностью. За толстой стеной, которая, на самом деле, представляла собой хорошо замаскированную броневую плиту, в другом - смежном "хирургическому залу" - помещении, перед мониторами сидели трое, двое военных и штатский. Все они были очень заняты, увлеченно рассматривая изображения, выводившиеся на экраны их мониторов и обрабатывая поступающую от установленных за стеной приборов информацию. По-видимому, "работали" эти люди уже довольно продолжительное время и находились в необычайном напряжении. Во всяком случае, стол перед ними был заставлен пустыми чашками из-под кофе и пепельницы были полны окурков.

- Так мы ничего не добьемся, - сказал один из офицеров. - Она не приходит в сознание.

- Почему? - спросил штатский. - Это что, какая-то новая разновидность?

- Не знаю, - покачал головой военный. - Она как будто пытается уйти. Вот смотрите, сердечный ритм опять падает.

- Как она может пытаться? - штатский достал очередную сигарету и закурил. - Она же без сознания!

- Похоже на то, - сказал второй военный. - Когда она в сознании, орет, как ненормальная.

- Похоже, эта сука нас все-таки обманула, - сказал первый офицер. - Она умирает.

- Жаль, - раздраженно бросил штатский. - Редкий экземпляр.

Видение пропало, и Лиса почувствовала испарину на висках и привкус метала во рту.

- С вами все в порядке? - явно встревоженный Георг с чашкой кофе в одной руке и пузатым бокалом с коньяком - в другой, стоял прямо перед ней. Когда он подошел, Лиса не помнила.

- Благодарю вас, - сказала Лиса, но, хотя и попыталась, улыбнуться Георгу не смогла. - Спасибо, все в порядке.

Она приняла у ресторатора фужер и сделала длинный глоток. Лиса уже не помнила, какой коньяк был когда-то у Гурга, но и этот был совсем не плох. А если честно, то в том состоянии, в котором она сейчас находилась, сошел бы любой. И водкой бы не отравилась, и даже самогон прошел бы на ура. Ей было плохо, ей было так плохо, как, кажется, еще не было никогда в жизни.

"И сколько этой жизни у меня еще есть?"

Она сделала еще глоток, разом опорожнив фужер, затянулась и встала. Ей предстояло сделать еще одно, вполне возможно, теперь уже не обязательное дело. Но ей неожиданно стало любопытно - вот ведь как! - а какая она эта ...

"Ну!" - но имя почему-то не приходило.

Раздумывая над тем, почему так, Лиса шагнула к старому зеркалу в тяжелой бронзовой раме, очень уютно покрытой зеленью патины. Зеркало - справа от входа - висело в кофейне Гурга всегда, и Лиса хорошо понимала, почему. Вернее, зачем. А затем, чтобы вот так же, как это сделала сейчас она, подойти к нему и узнать, кто ты теперь, и как, черт возьми, тебя зовут. В кофейне было сумрачно, но Лисе света вполне хватило. По ту сторону темного стекла ее взгляд встретили синие - Лиса была уверена, что именно синие, а не черные - глаза совершенно не знакомой ей женщины. Женщина Лисе скорее понравилась, чем наоборот, хотя принять, что это она сама и есть, оказалось совсем не просто. Однако, если быть вполне искренней, то смотрела она на себя без отвращения. Ей понравилось практически все: и линия губ, и высокие, почти такие же, как были у нее когда-то, "в той жизни", скулы, и чуть раскосые, но при этом большие глаза. И даже то, что волосы у нее теперь были черные, слегка вьющиеся, свободной волной спадавшие на округлые белые плечи ... И ... да. Грудь в глубоком вырезе декольте смотрелась так, что становились понятны взгляды случайно встреченных по пути через Город мужчин.

"Впечатляющие сиськи ... Вылитая дама Пик".

Разумеется, она имела в виду совсем другую даму Пик. Из Кэрола, или еще откуда-нибудь. Уж очень странно выглядела в ее глазах эта статная высокая женщина в легком шелковом платье, наверняка, сшитом в Вене начала века. И эти бриллианты ...

"Помилуй, господи! Дама Пик?!"

Воспоминание пришло так обыденно просто, так неощутимо легко, что Лиса даже не удивилась. Просто разом все встало на свои места, и она тоже ощутила себя на своем месте, вписанном во время и пространство ее личной истории.

... Она поболтала с несколькими знакомыми, выпила хорошего вина с Луисом и Роки, перекинулась парой слов с Капралом, которому, если что, предстояло принять на себя функции смотрящего на "Тропе", и совсем уже собралась домой, в свою мюнхенскую гостиницу, когда из-за угла ближайшего дома вывалился запыхавшийся и пунцовый, вероятно, не от одного только заполошного бега, Матрос. Матроса Лиса знала уже лет шесть и не уставала удивляться тому, как причудливо, порой, преображает магов Чистилище. В Городе, Алекс появлялся в личине здорового - семь на восемь - бугая, с ног до головы расписанного весьма затейливыми и порой даже не лишенными художественного достоинства татуировками. Попадались среди них и откровенно похабные - вполне порнографические - рисунки, что в купе с длинными, почти до плеч, золотистыми волосами и небесной голубизны глазами как будто указывало на воплощение не очень глубоко запрятанных комплексов ее оператора. Однако, если бы это было прямым, как лом, отражением его внутреннего мира, проекцией затаенных желаний, так сказать, вшивого "интеллигента", то откуда, тогда, взялось это не выразительное плоское лицо сельского "Ваньки"? Почему здесь, в Городе, Алекс оборачивался косноязычным и едва ли не туповатым Матросом? Вопрос. При том один из тех, которые не находили ответа, сколько не ломали над ними головы лучшие умы подполья. Личина и суть если и совпадали, то совсем не так однозначно, как хотелось бы. Впрочем, об этом Лиса тогда даже мельком не подумала. Появление Матроса - здесь и сейчас - случайным быть не могло, а его вид и подавно ничего, кроме тревоги, вызвать у нее не мог.

Матрос пробежал несколько шагов, что называется, на автомате, потом увидел, наконец, Лису, узнал, и, вскинув вверх обе руки, как пришедший к финишу первым бегун, заполошно ими замахал. Но смешным все это Лисе не показалось. В глазах Матроса она увидела страх и безумие.

- Спокойно! - Властно сказала она, поднимая руку в успокаивающем жесте. Что-что, а темперамент Алекса, что здесь, что там, она знала более чем хорошо.

- Пику, - выдохнул Алекс, останавливаясь перед ней, и зашелся в судорожном кашле.

- Пику, - повторил он через какое-то время, ушедшее на борьбу с удушьем.

- Что?! - Лиса знала, что голос Рапозы звучал сейчас жестокой начальственной сталью, но выдернуть Алекса из трясины паники по-другому она просто не умела. - Говори, сукин сын!

- Пику взяли, - большие мускулистые руки с огромными, синими от татуировок кулаками бессильно упали вдоль тела. - Пику ...

Нижняя губа Матроса задрожала, а из голубых детских глаз полились слезы.

- Как взяли? - обомлела Лиса. - Где? Когда?

- В Мюнхене, - прохрипел Матрос, срываясь в рыдания. - В це ... нтре ... не ... знаю ...к ... как ... наааазыыывааатся ...

- Возьми себя в руки! - приказала Лиса, чувствуя, как проваливается в желудок сердце.

"Пика ..." - Пика была ее подругой, ее правой рукой, и да ... Пика знала многое из того, за что "охранка" не пожалеет никаких денег.

- Когда? - прорычала она в заплаканное лицо Матроса, вспоминая давешнюю "ртуть". - Как?

- В дес ... - проблеял Матрос.

- В десять?

- Или в дев ...

- Ну!

- Не помню! - паника, как и всегда это случалось, когда за дело бралась Лиса, начала спадать, но вовсе вменяемым Алекс от этого пока не стал.

- Хорошо, - приняла Лиса неизбежное. - В девять или десять. Где-то в центре, - сейчас она и сама могла уже с достаточной точностью вычислить место и время. - Как?

- В кафе, - выдал Матрос и стал растирать своими огромными лапищами зареванное лицо.

"Вот ведь Герасим, твою мать!"

- А конкретнее?! Да, телись ты, сукин сын! Не тяни жилы!

- Я задремал ...

"Ох!" - теперь ей все стало ясно.

Он задремал.

"Мразь!"

Алекс задремал и ...

- Ты ушел в эфир? - этот вопрос был лишним. От того, что она знала теперь, как это произошло, легче не стало.

"Пика!"

- Да, - виновато опустил голову Алекс. - Соскользнул ...

- И зажег "маяк", - щадить Алекса Лиса полагала излишним. Следствием его дурости будут кровь и боль. Много крови, и много боли.

- Да.

- Дальше, - потребовала она.

"В девять тридцать примерно, а сейчас за полночь".

Времени совершенно не оставалось.

"И ведь ее еще найти надо ..." - решение было принято и обсуждению не подлежало.

- Пика вытолкала меня на улицу, - убитым голосом сказал Алекс. - Швырнула в толпу ... Там был нюхач ...

"Да сколько же у них нюхачей? - оторопело подумала Лиса. - Они что, со всей Европы их собрали?"

- Пика ударила "ртутью".

"От безвыходности ... Только от безвыходности. Господи!"

- Дальше!

- У них ... там ... какой-то прибор ... Меня, как кипятком обварило ...

"Значит, американцы действительно продвинулись", - отметила Лиса.

- Но ты ушел? - спросила она вслух.

- Да, - кивнул Матрос и шмыгнул носом. - Пика закричала, потом упала ... Я в стороне был ... Меня не парализовало ... только левую руку немного ...

- Где ты сейчас?

- В канализации ... Я люк нашел, ну и ...

"Сукин сын!"

- Никто не видел? - уточнила она.

- Нет, - помотал головой Алекс. - Во дворе. И это ... Закрылся.

- Далеко ушел?

- Не знаю, - пожал он плечами. - Наверное.

- Иди дальше! - приказала она. Решение было принято, теперь оставалось только действовать. - Иди дальше! Из-под земли не выходи. Сутки, двое, сколько сможешь. В эфир не суйся! Сиди, как мышка! Ты меня понял?

- Понял. А потом?

- Потом вылезай и добирайся в Цюрих.

"Там будет Черт. Если догадается подождать".

- Деньги у тебя есть?

- Да, - слезы продолжали течь из его глаз, но, кажется, он ее понимал.

- Встречаемся в Цюрихе, - она не была уверена, что доживет до Цюриха, но чем черт не шутит, когда бог спит? Да и Черт, может быть, подождет. - На том же месте, в тот же час. Ты помнишь?

- Помню.

- Хорошо, - кивнула Лиса. - Всю следующую неделю. Каждый день. Понял?

- Да, - теперь его успокаивали уже не ее окрики, а деловой тон и перспектива на счастливый исход.

- Если никто не придет, - сказала Лиса, как можно более равнодушным тоном. - Свяжись с Норбертом и уходи к нему.

- Ты ...?

- Всяко бывает, - пожала она плечами. - Импровизация, сам должен понимать.

- Понимаю.

- Вот и славно, - холодно улыбнулась Лиса. - Развесь "объявления" о провале и возвращайся в канализацию. Иди!

Еще секунду он стоял перед ней, как будто не понимая, что теперь должен делать.

- Матрос, - сердце сжималось от тоски и гнева, но она была искренна сейчас, как, впрочем, и всегда. - Ты должен выжить. Хоть кто-нибудь должен выжить. Иди!

И она рывком вернулась в свое спящее в гостинице тело. Была половина первого ночи. А в три, Лиса была уже около здания центрального управления Бундескриминальамт по Баварии. Мюнхенская штаб-квартира полиции была похожа на неприступную крепость. Бетон, броневая сталь, колючая проволока, зубы дракона и огромное количество датчиков всех типов. Хороша крепость, ничего не скажешь. И ведь за спиной Лисы не стояли полки чудо богатырей генералиссимуса Суворова. Она была одна и шла на дело без подготовки, на чистой импровизации. Но экспромт не получился ...

... Как говорил Старик - моложавый подтянутый дядька, который до подполья успел сделать не слабую карьеру в спецназе ГРУ - удаются только те операции, в основе которых лежит тщательное планирование. И то не всегда ...

Еще секунду Лиса смотрела на свой новый облик, отразившийся в старом зеркале, потом вернулась к столу и села напротив Георга, терпеливо ожидавшего ее возвращения с новой порцией коньяка.

- Что-то не так? - спросил он.

- Все так, - медленно ответила Лиса и отхлебнула горячего кофе.

- Шедевр! - сказала она через мгновение и через силу улыбнулась. Георг был ни в чем не виноват, и ведь кофе действительно был хорош.

- Но, говорят, совсем не такой, какой был у Гурга, - ответно улыбнулся ресторатор.

- Возможно, - пожала плечами Лиса и усмехнулась, представив, как выглядит этот простой жест с ее новыми плечами и грудью. - Если честно, то я уже и не помню, какой у него был кофе. Помню только, что замечательный.

- Вы давно здесь? - спросила она, сделав еще один глоток.

- Первый день, - Георг уже не улыбался, он смотрел на Лису и ждал ...

Чего?

"Первый день, - повторила она за ним мысленно. - Первый день ... Сигнал?"

Лиса взяла в руку бокал, понюхала и немного отпила.

- Георг, - сказала она, возвратив бокал на стол. - Это очень хорошо, что кофейня Гурга снова открыта. И если, - Лиса посмотрела Георгу в глаза и чуть кивнула, отмечая важность тех слов, которые намеревалась произнести. - Если вдруг сюда когда-нибудь придет ... ну, скажем, племянник старика Иакова, передайте ему, что Дебора ("Господи! Откуда это? Почему?") будет помнить ту музыку до конца.

Георг не удивился.

"А чего ты ожидала?"

- Хорошо, - кивнул он. - Если кто-то такой здесь появится ... Я передам.


8.

- Странно, - сказал Кайданов, прислушиваясь к эфиру. - Такое ощущение, что что-то происходит. Ты ничего ...?

- Нет, - Рэйчел смотрела на него озабоченно. Она явно ничего "не слышала". - Ты уверен?

- Да, в том-то и дело, - раздраженно бросил он. От напряжения его пробил пот и снова, как накануне, сдавило виски, но "ощущение" лежало за границей осознания или, скорее всего, на самой его границе. С одной стороны, что-то, вроде бы, есть, но, в тоже время, и "зубами не ухватишь".

"Может быть, где-то далеко?" - это была вполне правдоподобная версия. Все-таки и он, как и любой другой, имел свой предел восприятия. Далеко, но не бесконечно. Могло статься, что там, за границей его возможностей, кто-то, и в самом деле, взялся серьезно волхвовать, но Кайданов этого неизвестного ему волшебника практически не доставал. Слишком далеко ... Однако что-то мешало ему принять эту вполне здравую гипотезу.

"Это не далеко, - понял он вдруг. - Это здесь, в Мюнхене, но я его почему-то не слышу".

"Не слышу, не чую ... или нет, чуять-то как раз чую, но не могу ухватить".

- Я его чую, - сказал он вслух. - Это где-то рядом, но я его не захватываю. И ты не чувствуешь, и Зигфрид ..., - он повел подбородком в сторону стены, за которой спал, сдавший дежурство хозяин явочной квартиры. - Но и я с ума еще не сошел, я его действительно чую.

Они "вернулись" из Города всего сорок минут назад. Выслушали отчет Зигфрида о случившемся здесь светопреставлении, когда в первом часу ночи кто-то что-то колдонул, правда очень коротко, хотя и сильно, и совсем недалеко от точки, а потом, уже совсем недавно, максимум час назад, где-то на юго-западе разыгрался настоящий бой, длившийся минут десять-пятнадцать. Точнее он сказать не мог, потому что сначала его не слабо приложило целой чередой очень сильных "откатов", а потом "облагодетельствовало" так, что он чуть от счастья не умер. Впрочем, и сами они, пребывая в Городе и оставаясь, следовательно, не чувствительными к тому, что творится вокруг их "брошенных на произвол судьбы" тел, вернувшись к действительности и выслушав рассказ Зигфрида, вполне оценили масштаб произошедшего по тому, сколько живи приняли их организмы. Судя по всему, кто-то - скорее всего их было несколько - устроил в городе настоящий Армагедон.

"Прошел Содомом ... - вспомнил Кайданов слова покойного Трифонова. - Или у Трифонова было как-то иначе?"

Впрочем, дело ведь не в словах, а в факте.

Однако никаких подробностей об инциденте узнать сейчас не представлялось возможным, поэтому они отпустили Зигфрида отдыхать, не сообщив ему, естественно, куда и зачем ходили вместе, попили чаю, и легли спать. Просто спать, хотя казалось бы, после свадьбы вполне естественным было бы не спать вовсе. Но Кайданов был все еще слишком слаб, и Рэйчел, решительно отмела все его, надо отметить, не слишком убедительные возражения, скомандовав - разумеется, очень нежно, но недвусмысленно - "отбой". Но выспаться не удалось.

Кайданов проснулся с минуту назад или чуть более и, решив, сначала, что ему просто все еще нездоровится, хотел было попытаться уснуть снова, но уже через мгновение понял, что дело совсем не в этом. Тем более, что полчаса сна, как оказалось, отнюдь не прошли для него даром, и, судя по самоощущению, он уже вполне "воскрес", причем настолько "поправился", что, едва не отвлекся от тревожного ощущения, почувствовав, как нежно прижимается к нему "во сне", мгновение назад еще совершенно определенно спавшая, а теперь уже проснувшаяся Рэйчел.

"А может ну ее, эту рыбалку", - подумал он с ленивым весельем, но тревога не проходила, а ощущение чего-то такого, напротив, становилось все более и более отчетливым.

- Я его действительно чую, - сказал он и, взяв с пола пачку сигарет, закурил.

- Кто это? - спросила Рэйчел и, мягко вынув из его пальцев сигарету, затянулась.

- Не знаю, - покачал головой Кайданов, имея в виду и этого неизвестно кого, и ее, укравшую у него сигарету. - Но он колдует, а я его не "вижу". Ты о таком слышала?

- О чем таком? - спросила она, возвращая ему сигарету.

- О том, что можно колдовать "не светясь".

- Нет, - покачала она головой.

- И я, нет, - Кайданов отдал ей сигарету и стал одеваться. - Но поверь мне, это-то как раз сейчас и происходит.


Глава 9. Поднимается солнце (4 октября, 1999)

1.

"Зачем я это сделала?" - вопрос был не праздный. Скорее всего жить Лисе, а значит, и Деборе оставалось не долго. Ровно столько, сколько продержится молодое здоровое тело Доминики Граф.

"Жалко девочку", - о ком она сейчас печалилась? О давно умершей немецкой девушке, или о самой себе, влетевшей под нож, нарушив ею же самой сформулированные принципы выживания в подполье?

Лиса допила кофе и поднялась к собору Иакова. Сюда, на площадь, она не приходила уже много лет, и, хотя, здесь, как и везде в Городе, время являлось лишь субъективной мерой существования людей, но не вещей, место это показалось ей теперь покинутым и обветшавшим. Даже изысканный фасад готического собора, казалось, стал темнее и старше. Вероятно, все дело в том, что двери его закрыты, и Лиса устала ждать и надеяться, что когда-нибудь они отворятся вновь. Место Иакова - без него самого и его музыки - было пусто и лишено смысла и души.

Но вот открылись двери кофейни Гурга, и вроде бы появилась тень надежды, ведь "племянник" не удивился словам Лисы. Чего-то в этом роде он, видимо, и ожидал. Пусть не от не знакомой ему даже по описанию Деборы, но от кого-нибудь другого таких или подобных им слов он ожидать мог. Вопрос лишь в том, зачем их произнесла Лиса.

"Я прощалась", - признала она.

Прощалась ... С кем? С умершим много лет назад Иаковом? Иаков умер, и музыка его умерла вместе с ним.

"Музыка ..."

А если Иаков не умер? Могло ли случиться, что Иаков - это личина некто Никто?

Нельзя сказать, что мысль эта посетила Лису впервые, но здесь, на площади Иакова, перед его собором, к которому Лиса и Герман впервые пришли двадцать пять лет назад, мысль эта уже не казалась невозможной.

"Любовь моя ... Господи!" - даже не произнесенные вслух, слова эти заставили ее поморщиться. Так Лиса не выражалась никогда, ни про себя, ни тем более, вслух.

Она окинула взглядом площадь и на минуту задумалась, проверяя, не осталось ли у нее долгов. Выходило, что нет. Нота сигнал подполью отправила еще в начале первого ночи, когда уходила из гостиницы на поиски подруги. В лобби очень кстати оказался комп, подключенный к Интернету, так что за две-три минуты, которые она могла себе позволить, Лиса успела вывесить "черный вымпел" везде, где только смогла. Ну а здесь, в Чистилище, то же самое должен был сделать Алекс, и оставалось надеяться, что так он и поступил. Об остальном следовало забыть, хотя хотелось бы, конечно, попрощаться с некоторыми людьми, но, видимо, не судьба. Баха в Городе не было, Твин появлялся редко, да и в любом случае, что она должна была им сказать? И что могла себе позволить сказать? Конечно, задним числом все выяснится. Алекс и Кайданов расскажут свою часть истории, Георг - свою. Умные люди, те, кто умеет сопоставлять факты, все поймут. А пока, пусть продолжают искать Рапозу, и Доминика Граф та еще загадка для компетентных органов. Вот они пускай головы и ломают, а Лиса им не помощник. Никак нет.

Однако смирения не получалось. И дело, судя по всему, было даже не в характере Лисы, который вопреки очевидным фактам не позволял ей признать поражение. Пока жива, борись, и что-то там еще из басни Толстого про лягушку и молоко. Смешно. Борись, дрыгай лапками ... Поборешься тут, как же!

Лиса сотворила очередную сигарету и затянулась.

"Точно, анаша! И откуда это? В жизни не баловалась планом".

И в самом деле, откуда что берется. Это платье, например, или имя ...

"Дебора ..."

"Не стало обитателей в селениях у Израиля, не стало, доколе не восстала я, Дебора, доколе не восстала я, мать в Израиле ..."

"Красиво сказано", - согласилась Лиса, но вот беда какая, не быть ей "матью в Израиле". Однако что-то было в этом имени, что-то такое, что зацепило ее сейчас, как будто подсказка из книги Судей Израилевых стучалась и не могла достучаться до Лисиного сознания.

"Дебора ... Судья и пророчица ... Пророчица?!"

Сигарета прогорела до самого фильтра, но Лиса этого даже не заметила, как не видела она сейчас и мертвых домов, окружавших площадь Иакова, и готического храма, взметнувшего свой болезненно тонкий шпиль к небесам без солнца и луны. Перед ее внутренним взором стремительно проносились события последних нескольких дней, в которых, тут и там, разбросаны были намеки на странные и даже невероятные обстоятельства.

"Господи!" - задним числом, все было настолько очевидно, что даже страшно делалось от того, что это все могло означать.

Звездное небо знакомо всем, но холодную тьму Лиса узнала сегодня впервые и, возможно, первой среди других магов смогла прийти в Город прямо с пыточного стола.

"Тело и душа ... Что?"

Неразрывная связь материального носителя с "ментальной субстанцией, в просторечии именуемой душой", считалась аксиомой, но Лиса-то этот постулат их доморощенной науки сегодня как раз и опровергла. И следствия ... следствия из этого факта были такие, что дух захватывало и начинала кружиться голова.

"Но и обратное верно ..."

Личина не была связана с материальным миром. Об этом знали все, и Лиса в том числе. Но тогда, что же произошло с ней в кофейне Гурга? Как смогла она увидеть то, что никак увидеть не могла? Впрочем, ее видение могло быть просто наваждением. Однако в Чистилище никто не видит снов, и иллюзии здесь не возникают, возможно, потому, что Город и сам по себе одна большая иллюзия.

"Пророчица ..." - ну что ж, и это лыко было в строку. Всех своих возможностей Лиса пока просто не знала. И возможности эти прирастали, что могло означать, что и сила ее постепенно растет. И Франкфуртский инцидент это как будто подтверждал.

"А что я теряю?" - но это не был, разумеется, вопрос. Или вернее, это был вопрос риторический. Фигура речи, обозначившая в ее сознании уже сформировавшееся решение. И сразу же, как только успела об этом подумать, Лиса оказалась там, где "темно и холодно". Возможно, задумайся она над тем, что и как ей следует делать, и ничего бы не вышло. Но Лиса просто очень захотела, чтобы случилось то, что случилось, и прямо с площади, исчезнув там, как личина, перешла в другое состояние, возникнув в уже знакомом "нигде и никогда" своего внутреннего мира, как химически чистая мысль.

За время ее отсутствия здесь, разумеется, ничего не изменилось, потому просто, что нечему было меняться. Во всяком случае, за такое короткое время. Впрочем, как ни странно, по внутренним ощущениям Лисы, вполне возможно, и чисто субъективным, кое-что здесь все-таки произошло. В "нигде и никогда" стало значительно холоднее. Что это могло означать, Лиса, естественно, не знала. Но предполагать следовало худшее. Насквозь субъективное ощущение холода внутри собственного Я - а Лиса уже почти уверилась, что это оно самое и есть - могло означать, что времени оставалось в обрез.

"И что теперь?" - она "потянулась" к самой себе, имея при этом в виду, собственное брошенное в отчаянной попытке спастись тело, потянулась и достигла, и, значит, снова обрела целостность. Вот только стоила ли игра свеч? Ведь ценою возвращения была боль и агония. "Языки пламени", по-прежнему, лизали ее беззащитную плоть, и массы насекомых, как и прежде, бестолково копошились внутри у Лисы, в ее легких, желудке, брюшной полости. И этот проникший глубоко в тело зуд был мучительнее даже, чем ощущение "обожженной" кожи, гул в ушах, или резь под сомкнутыми щитами век.

"Все то же ... Все так же ..."

Впрочем, первое впечатление оказалось обманчивым, и Лиса в этом довольно скоро убедилась. Прежде всего, она почувствовала какую-то помеху в горле, и сразу же ощутила, с каким трудом проникает воздух в агонизирующие легкие. И от испуга, наверное - ведь удушье всегда вызывает рефлекторную реакцию организма - резиновым мячиком, ударившимся об стенку, отлетела прочь, но, на этот раз, не внутрь себя, а как бы в сторону. И теперь, уже оттуда, со стороны, лишенная необходимости терпеть эту бесконечную муку физического страдания, снова увидела себя, как есть.

Зрелище было, что называется, не для слабонервных.

"Детям и беременным женщинам просмотр следующих видеоматериалов не рекомендуется ..."

Примерно так. Впрочем, Лиса не сомневалась, что и многих мужиков, если они не садисты, конечно, от открывшейся перед ней картины, как минимум стошнило бы, хотя крови и раскаленных щипцов здесь не было и в помине. Однако вид прикованной к хирургическому столу обнаженной женщины сразу же наводил на мысли о пытках и жестоких страданиях, несмотря даже на то, что, по всем признакам, Доминика Граф, в лучшем случае, была без сознания, а в худшем - уже умерла или находилась в коме. Но за ее жизнь боролись. Реанимационные мероприятия, как любят выражаться доктора, были в полном разгаре. В "пыточной" объявились новые персонажи. Двое "водолазов", одетых в какие-то защитные - противорадиационные, что ли - костюмы, суетились около Лисиного тела, то и дело, оборачиваясь к мониторам приборов, вероятно, чтобы свериться с поступающими в режиме реального времени данными.

В разрезанное горло Доминики была вставлена пластмассовая трубка, - "Принудительная вентиляция?" - другие, более тонкие трубки, наполненные зеленоватой с кровяными нитями, неаппетитного вида массой тянулись из ее носа, а количество инфузий увеличилось едва ли не вдвое.

"Не многовато ли? Суки!" - равнодушие резко, без перехода, сменилось гневом, наполнившим кокон "безмолвия" жидким огнем всепоглощающего желания убивать и разрушать, и Лиса почувствовала, что еще немного и ее просто разорвет в клочья от внезапно возникшего напряжения. Гнев требовал выхода, ненависть, вспыхнувшая в ее душе, была нестерпима, но Лиса была беспомощна, потому что не знала, что ей с этим делать. Она просто оказалась к этому не готова.

"Что ...?!!!"

По-видимому, она хотела закричать - ведь привычки плоти пускают в наших душах глубокие корни - но крика не получилось, потому что вопли душ слышны одному только богу, но присутствие Всеблагого отрицалось самим фактом существования этих людей и этого места.

"Что ...?!!!"

Возможно, это был всего лишь вопрос. Ведь Лисе требовалась помощь. Ей нужно было знать, что со всем этим делать. Однако вопрос, который она даже не успела до конца сформулировать, запоздал. Медленное сознание никогда не успевает за быстрой интуицией, и, не ведая, что творит, не зная, что и как она сейчас делает, Лиса исторгла сжигавший ее огонь безумия вовне. И внезапно жидкое пламя, бушевавшее в ее душе, исчезло, унеся с собой боль, страх и ужас, и на душу снизошел такой желанный и такой, казалось, уже не доступный покой. Но зато огонь возник воплоти. Смерч раскаленного до снежной белизны пламени прошел по "пыточной", уничтожая и испепеляя на своем пути вся и всех. Он возник мгновенно и так же стремительно исчез, оставив после себя два исковерканных, дымящихся тела и кучу невразумительных оплавившихся обломков, в которые превратились приборы и машины заплечных дел мастеров. А вот белое тело распятой на хирургическом столе женщины совершенно не пострадало. Напротив, прошедший смерч не только разорвал удерживающие ее путы и смел с нее мимоходом все эти датчики и иглы инфузий, но и тубус принудительной вентиляции исчез из разрезанного горла, и сама рана затянулась, как не было. Во всяком случае, от нее не осталось даже следа.

"Все".

Нет, не все.

- Тревога! - истошно заорал за стеной один из военных, лихорадочно нажимая какие-то кнопки на своем пульте.

Тревога.

Его вопль и электронный сигнал, ударивший в систему после нажатия тревожной кнопки, Лиса восприняла одинаково отчетливо, как будто и не существовало сейчас между ней и этими людьми никакой преграды, и электронные импульсы, несущиеся по проводам со скоростью света, были понятны и узнаваемы, как простые слова.

"Поздно", - интуитивно она избрала самую правильную в создавшейся ситуации тактику, отстранив от "руля" медлительный и рефлектирующий разум, и передав управление рефлексам, которые точно знали, что надо делать и как.

"Поздно", - это не было мыслью, которая просто не успевала за событиями. Это было констатацией факта, воплотившейся в действии.

Удар невероятной силы выбил броневую плиту, разделявшую два помещения, и двинул ее внутрь смежной комнаты. Движение было замедленным, как при съемке рапидом, так что мучители Лисы вполне успели насладиться собственным животным ужасом, но не настолько медленным, чтобы они успели хоть что-нибудь предпринять. В конце концов, их просто размазало по противоположной стене, смешав человеческую кровь и плоть со стертой в пыль электроникой и машинерией их собственных пультов. Однако их боль, их страх и последний нечеловеческий - а были ли они людьми? - вопль неожиданным образом "освежили" Лису, придали ей сил, и что самое главное, окончательно успокоили, вернув сознанию ясность и трезвость.

Оглядев поле боя и, приняв его, как есть, без эмоциональных оценок, которые могли бы ее сейчас погубить, Лиса решила, что ее "распределенное" существование подошло к концу, так как не имело более никакого смысла. И, приняв это ощущение завершенности, как данность, она вернулась в собственное тело, испытав при этом лишь легкий и краткий дискомфорт, вызванный необходимостью снова брать его "под контроль". Ударила в виски внезапно ускорившая свой бег кровь, зачесалось поврежденное интубацией и исцеленное магией горло, поднялась, было, и тут же спала волна тошноты, но все это были сущие пустяки. Она была жива и свободна, и это сейчас было самым главным. Остальное сделать еще только предстояло.

Лиса рывком села на столе. В помещении, еще несколько мгновений назад блиставшем хирургической белизной и залитом ярким светом бестеневых ламп, было темно и пахло горелым. За стеной, в коридорах комплекса, истошно завывали сирены общей тревоги и неслись по этажам группы быстрого реагирования, но вся эта суета, как сразу же поняла Лиса, была теперь избыточной. Остановить ее они, скорее всего, не могли. У них просто не хватило бы для этого сил, а вызвать подмогу не успевали, потому что она не оставит им для этого времени.

Не оглядываясь, она обрушила еще одну стену и, пустив через открывшийся за ее спиной пролом новую волну огня, легко соскочила со стола, развернулась и бросилась вдогонку за набиравшим скорость щитом пламени. Все неприятные ощущения, которые Лиса испытала при своем внезапном "воскрешении", уже пропали, и чувствовала она себя превосходно. Сила буквально бурлила в крови, и ощущение было такое, что сейчас она была способна гнуть голыми руками стальные трубы. Она не знала и даже не сделала попытки понять, как ей это удалось, но в момент "воссоединения" тела и души ударила саму себя такой дозой "исцеления", от которой могли бы воскреснуть все трупы в мюнхенском полицейском морге. А ураган "живи", почему-то не унесшийся прочь вместе с "откатом", а обрушившийся благодатью на нее саму, по своей мощи превосходил все, что ей когда-либо приходилось испытывать или о чем она от кого-нибудь всего лишь слышала. От такого допинга могли ожить даже камни, и не только ожить. Однако вот, что странно. Никакой эйфории не было и в помине и, судя по всему, даже не предвиделось. Голова оставалась холодной, мысли - четкими.

Лиса пробежала по сожженному коридору, одним "небрежным" движением мысли убив по дороге систему подачи бинарного нервно-паралитического газа, крутнулась на месте, одновременно постигая схему здания, в котором сейчас находилась, обрушила мешавшую ей двигаться в правильном направлении стену и снова побежала вперед. Двигалась она настолько стремительно, что будь у нее время посмотреть на себя со стороны и задуматься, удивлению ее не было бы предела. Люди так двигаться не могут. Но ей было не до вторичных рефлексий, она шла на прорыв.

Ее бег сквозь горящее, взрывающееся и рушащееся здание длился тридцать девять секунд. Внутренний таймер отметил это достижение, но сознание его проигнорировало, а эмоции и вовсе остались равнодушны и к этому чуду, и ко всем другим жутким чудесам, которые Лиса творила походя, не обращая на них никакого внимания. Тридцать девять секунд. Великолепное время, если брать в расчет стоявшую перед ней задачу и выдающееся, учитывая размеры здания. Однако краткий этот период времени вместил огромное множество дел и событий, большинство из которых так же остались незамеченными Лисой и уж точно ею не осознанными. Думала она сейчас совсем о другом. О необходимости прорваться и вырваться из тесной мышеловки Мюнхена, и, следовательно, получить возможность выполнить взятые на себя обязательства. О Георге так неожиданно появившемся в Городе. Об Иакове и Некто Никто и, разумеется, о встреченном вчера вечером Кайданове и его женщине-"тени", и еще о множестве других, не менее важных вещей. И все это она успела обдумать за жалкие тридцать девять секунд, убив попутно всех людей, на свою беду оказавшихся внутри штаб-квартиры БФВ сегодня ночью, и всю электронику, которой "больничка" была набита по самое "не могу". Впрочем, сжигая электронные цепи, одним лишь "собственным хотением" Лиса успела "перекачать" в свою ставшую вдруг бездонной память едва ли не всю базу данных, хранившихся в главном компьютере, не задумавшись даже о том, возможно ли это физически, и чего ей это будет стоить. Но и цена, как ни странно, оказалась вполне приемлемой. Ее лишь качнуло на бегу, да волна головокружения чуть тронула голову. И это все.

Из окна второго этажа Лиса вылетела вместе со взрывной волной, выносившей в окружающий здание парк обломки горящей мебели и осколки бетона. Приземлившись на ноги, она метнулась под сень деревьев, стремительно пронеслась сквозь погрузившийся во тьму - электричество отключилось - парк, не задумываясь, перемахнула через двухметровый бетонный забор, усеянный по верху металлическими шипами, и оказалась на обочине пригородного шоссе.

"Сгорите вы все!" - она, не оборачиваясь, зажгла оставшийся за спиной парк и выскочила на дорогу.

Тормознув, не вовремя оказавшийся здесь и сейчас "BMW", Лиса вышвырнула из него обалдевшего при виде голой тетки водителя и, заняв его место, рванула прочь, тем более что, как она тут же поняла, направление ее вполне устраивало. Карл Роршах - незадачливый хозяин дорогого авто - ехал в Мюнхен.


2.

Ощущение было такое, как будто она заново родилась.

Новая, кардинально переработанная и улучшенная версия.

Впрочем, учитывая, откуда она вернулась - "Оттуда не возвращаются, не так ли?" - но, главное, как она оттуда вернулась, чего-нибудь в этом роде и следовало ожидать.

Воздух казался чистым и прозрачным, как оптическое стекло. И это при том, что в предрассветной мгле и острые-то глаза не много различат, а если ко всему прочему небо обложено тучами, из которых вот уже несколько минут льет, как из ведра, то видимость - даже в свете мощных фар новенького BMW - сокращается до жалких нескольких метров. Нормальные водители в таких условиях снижают скорость до минимума или вовсе останавливаются, пережидая на обочине, острую фазу потопа. Однако Лиса дорогу видела так, как если бы ей ничего не мешало. И даже лучше. Зрение совершенно очевидным образом обострилось, а слух ловил каждый даже самый тихий звук, выцеживая его из общего слитного фона. Сердце билось ровно и уверенно, но кровь, вопреки этому очевидному факту, казалось, мчалась по жилам, как ополоумевшая, но ни на эмоции, ни на мышление это никак не влияло. Сознание оставалось холодным и кристально ясным, а на душе - не смотря ни на что - было удивительно покойно, почти так же, как когда-то давным-давно, когда маленькая Алиса задремывала у мамы на руках. Вполне нормальным такое сочетание не сочетаемых качеств признать было трудно, но интуитивно Лиса ощущала, что для нее все это как раз нормально и ... временно. "Со временем пройдет", как говорится, а пока есть, что есть, и это ей совершенно не мешало. Тем не менее, сказать, что она уже вовсе отошла от того, что ей довелось пережить этой ночью, было бы тоже неверно. Не отошла, не остыла. Просто гнев и ненависть обратились во что-то иное, совершенно Лисе не знакомое, но отторжения не вызывающее. Холодное, как лед, и опасное, сход лавины.

Машина мчалась сквозь ночь и дождь, а Лиса, как будто бы занятая своими мыслями, сеяла - буквально, между делом - смерть и разрушения, совершенно не заботясь, как кажется, о сохранении своего инкогнито. Она последовательно зажгла шесть попавшихся ей на глаза административных зданий, причем полицейский участок - вместе с полутора дюжинами мгновенно умерших от сердечного приступа служащих. Сейчас ей нужен был хаос, вот она его и создавала, тем более, что события в "больничке" долго оставаться незамеченными не могли.

"На раз!"

На мертвой в этот час муниципальной парковке, оставшейся уже справа за спиной Лисы, громыхнули взрывающиеся бензобаки оставленных там, на ночь машин.

"А тебя кто звал?" - у патрульной машины, вывернувшей на скорости с поперечной улицы, сорвало с креплений мотор и ударом "молота" вколотило внутрь салона, убивая и калеча находившихся там полицейских, которые даже понять ничего не успели.

"Что я делаю?" - но мелькнувшая у нее, было, мысль была лишена самого главного, эмоциональной окраски. То, что сейчас делала Лиса, не было ни местью, ни поступком свихнувшегося от страха и ненависти человека. Это были всего лишь правильные действия в предложенных - не ею - обстоятельствах, имя которым была война. А на войне, как на войне. Ведь так?


3.

Он умер в половине шестого. Утро только начиналось. Едва рассвело. Но его это уже не касалось. Врач констатировал смерть - никаких реанимационных мероприятий, разумеется, не проводилось - и Иаков оказался предоставленным самому себе. Впрочем, выбор "развлечений" был не велик: "сидеть" на собственном трупе, по-любому не имея ни малейшей возможности вмешаться в ход предполагаемых событий, или отправиться в Город. Естественно, он выбрал второе. Во-первых, он там давно не бывал, и было просто любопытно посмотреть, что там теперь, и как. А во-вторых ... Если его смерть окажется окончательной, то свой последний день он проведет все-таки, как человек. Ну а если, его люди уложатся в график, то день, прожитый под Светлыми Небесами, не повредит тем более. Ведь теперь - если, конечно, это теперь состоится - "жить" снова означало "существовать" в обоих мирах. Однако, в любом случае, ни Некто Никто, ни старик Иаков возвращению в этот ли мир, или в тот, не подлежали. Они давно стали достоянием истории, вот пусть там и остаются. А в Город придет кто-нибудь другой.

Он бросил "последний взгляд" на то, что еще совсем недавно являлось телом Виктора Львовича Корфа, одинокого пятидесятивосьмилетнего репатрианта из Советского Союза, как если бы хотел попрощаться с покойным или запомнить его последний облик, и без какого-либо сожаления обратил свои "глаза" к Звездному Небу. Оказалось, что сделать это было совсем не сложно. Он ничего не забыл, и навыков, наработанных в прежние годы, не растерял. Захотел увидеть звезды, и вот они уже перед ним, хотя рисунок созвездий, как он тут же заметил, изменился до неузнаваемости. Это было иное небо, и многих знакомых ему звезд на этом небе не было. Зато появились другие.

- Привет! - подмигнула ему зеленоватая средней величины и светимости звезда.

- Привет, - усмехнулся в ответ он. - Как дела?

- Ничего, - неуверенно откликнулась звезда. - А ты кто?

- Я-то никто, - улыбнулся Виктор. - А вот ты, дружок, выходит, кто-то.

- О чем ты? - Алек Керк по прозвищу Лапа, сотрудник девятого специального отделения МИ-6 (адрес, телефон и адрес электронной почты прилагаются) предпринимал в полном смысле нечеловеческие усилия, пытаясь понять, кого занесло в этот вечер в Великий Эфир, но все было тщетно. Этот оператор оказался ему не по зубам, и, надеясь, что и новичок не смог расколоть его инкогнито, Алек почел за лучшее откланяться. Он ушел по-английски, не попрощавшись, но для Виктора это уже никакого значения не имело. Оператора, работающего на правительство, он вычислил на раз.

"С почином вас, Глеб Егорович, - усмехнулся в душе Виктор. - А ты гуляй, выкрест, авось еще встретимся".

Зеленая звездочка мигнула и как бы притухла, перейдя из активного состояния в пассивное. А Виктор уже искал совсем другую звезду - желтую, яркую - которая должна была находиться в левом центральном секторе верхней полусферы. Она там, собственно, и находилась, только сейчас спала. Но дело было не в этом, а в том, насколько за последние пятнадцать лет она изменилась.

"Все течет, - вынужден был констатировать Виктор известную истину. - Все меняется. А чего, собственно, ты ожидал?"

И вторая, парная ей и тоже желтая, сонно пульсировавшая едва ли не на противоположном конце "галактики", изменилась тоже. Звезды эти набрали немалую силу, почти полностью сменили цветность, изменились в размерах ... и обе подошли к положенному им пределу. Кем положенному, зачем и когда? Виктор полагал, что знает ответ, но это, по большому счету, ничего не меняло. Не могло уже изменить.


4.

Отзвуки далекой бури догнали Ольгу на девяносто пятом шоссе на полпути к Гармиш-Партенкирхену. Бой, вспыхнувший в оставленном ею почти два часа назад Мюнхене, длился невероятно долго, и, прикинув частоту и силу идущих оттуда "раскатов", она решила, что одним ночным знакомцем там вряд ли обошлось, а Катарина, при всех, давно и хорошо, известных Ольге достоинствах, на такие подвиги была никак не способна.

"Она там статист, а не прима, - решила Ольга, инстинктивно прибавляя скорость. - Как минимум, два очень сильных колдуна, и дерутся они отчаянно".

На этот раз, "откат" Ольгу не только не "убил", но даже "с места не сдвинул". Впрочем, дорога была почти необитаема - редкие машины или обгоняли Ольгу, что случалось редко, или сразу же безнадежно отставали, что как раз и являлось общим случаем - и опасаться, что кто-то заметит неадекватное поведение водителя, не следовало. На гуляющую между полос машину никто даже внимания не обратил бы, просто потому, что некому было это увидеть. Но Мазда, на которой они ехали, даже ни разу не вильнула.

"Предупрежден, значит вооружен, ведь так?"

С того момента, как они расстались с Чертом, чего-то в этом роде Ольга все время и ожидала. Это было настолько очевидно, что, когда, наконец, произошло, она была вполне готова, а это, при любых обстоятельствах, не пустяк. Пропал эффект внезапности, ну а кроме того, она была сейчас в отличной форме. Лучше себя чувствовать - в этом теле и в этом мире - она просто не могла. Но даже при всем при том, ей понадобилось все ее самообладание и железная тренированная воля, чтобы справиться с волнами дурноты, окатывавшими ее раз за разом на протяжении долгих десяти минут, и острой болью в позвоночнике, временами становившейся просто нестерпимой. Что тут скажешь? Воля волей, но и "откат" был не рядовой.

"Катарина ... - подумала она во время очередной паузы. - Надеюсь, сестра, ты уцелеешь", - Ольга не знала, часто ли случаются теперь такие из ряда вон выходящие события. По крайней мере, Август говорил, что раньше такое было большой редкостью. Соответственно, она не знала, что и думать, но, возможно, виной всему было невероятное стечение обстоятельств. Однако могло случиться и так, что мир изменился, и война уже началась.

"Война ... " - слово это Ольгу не испугало. Рожденная для боя, другой судьбы она себе не желала, прежде всего, потому, что не могла ее себе представить. Однако сейчас война перестала быть общим, а значит, не проясненным, понятием. Она стала свершившимся фактом. Во всяком случае, так все случившееся этой ночью в Мюнхене, ощущалось ею и ее спутниками. А на войне сражаются и умирают, и, возможно, сейчас, в эти самые секунды, когда она гнала "свою" Мазду сквозь ночь, стремясь как можно быстрее достигнуть границы, настал черед Катарины. Однако знать наверняка, что там произошло, Ольга, естественно, не могла, и поэтому оплакивать Катарину считала преждевременным.

"Время покажет", - она обошла идущие на большой скорости, одна за другой, длинные многотонные фуры, и снова оказалась на шоссе одна, один на один с дорогой, не ясным будущим, которое еще предстояло построить, и трудными мыслями из тех, что редко посещали ее раньше и не оставляли теперь ни на мгновение.

А там, в оставленном ими немецком городе, все, наконец, закончилось, и долго - несколько часов подряд - было тихо, как, впрочем, в обычной ситуации и должно было быть. Возможно, поэтому второй за эту длинную ночь удар, похожий на всесокрушающую волну цунами, оказался для Ольги полной неожиданностью. Первый из череды невероятно мощных "откатов" пришел уже под утро на дороге из Сент-Галена в Цюрих, километрах в десяти от Ватунгена. Судя по направлению, это снова случилось в Мюнхене, или где-то в ближайших его окрестностях, но, не смотря на расстояние, а оно было уже велико, Ольгу тряхнуло так, что она едва не потеряла управление машиной. В следующее мгновение, ее буквально вывернуло наизнанку, но, во всяком случае, сознания она не потеряла, как это случилось теперь с ее спутниками. С огромным трудом Ольга удержала Мазду на дорожном полотне, но долго сопротивляться хаотично бьющим ей в спину "откатам" было выше ее сил. И, снизив скорость до минимума, она с грехом по полам добралась до съезда на какую-то боковую - совершенно сельского вида - дорогу, и, заехав поглубже в лес, остановилась, пережидая пока не закончится этот ужас. Впрочем, вернуться на шоссе она не смогла и после того, как бой в Мюнхене - "Что же там происходит?!" - уже угас. Ни у нее, ни, тем более, у ее бойцов, просто не оказалось на это сил. Ей потребовалось минут сорок, чтобы окончательно придти в себя, "почистить" машину и привести в порядок совершенно "разболевшихся" спутников. Однако даже спустя два часа, когда они вылетели на Боинге 737 компании Аль Италия рейсом на Милан, все они были несколько не в себе от "передозировки" обрушившейся на них живи, и производили впечатление крепко выпивших людей. Впрочем, для секьюрити аэропорта и принимавших их на борту итальянского лайнера стюардесс этого объяснения оказалось вполне достаточно. От всех четверых разило шнапсом так, как только и может быть, если человек старательно и не менее пяти минут полощет себе этой гадостью горло.

"Но зато и простуда нам теперь не страшна, - легкомысленно подумала Ольга, занимая свое кресло. - А пить надо меньше".


5.

- Здравствуй, Георг, - сказал он, входя в кофейню. - Рад, что ты уже на месте.

Георг с интересом посмотрел на него из-за стойки и, видимо, опознав по каким-то одному ему - а может быть и не только ему - известным признакам, коротко поклонился:

- Рад вас видеть в здравии и довольстве, сударь. Мы прежде встречались?

- Несомненно, - усмехнулся Виктор. - Встречались, и неоднократно. Я Август, и дорога моя лежит сквозь сердце бури.

"Несколько вычурно, не так ли? Но слово не моя стихия. Увы".

- Если позволите, князь, - на этот раз Георг поклонился так низко и с таким выражением на лице, что окажись здесь по случаю кто-нибудь из горожан, удивлению его не было бы предела. - Я принесу вам ваше питье.

- Сваришь мне кофе по-арабски?

- Если таково ваше желание, господин, - с этими словами, Георг, вышедший, было, из-за стойки, вернулся на свое место и, отвернувшись от Виктора, не мешкая, принялся за дело.

- Какие новости? - спросил Виктор, присаживаясь за ближайший столик и закуривая.

- Заходило семь человек, - не оборачиваясь, ответил Георг. - Они помнят Гурга. Удивляются. Некоторые встревожены. Их мучают сомнения.

- Кто такие?

- Назвались только трое. Иван, Кукла и Портной.

- Портной, - повторил за Георгом Виктор. - Высокий крепкий блондин. Похож на буконьера ...

- Да, - коротко подтвердил Георг.

- Что-то еще?

- Женщина, - Георг все-таки оглянулся, посмотрев на Виктора через плечо. - Очень необычная женщина, ваша милость.

- Женщина ...

"Неужели?"

- Надеюсь она назвалась? - спросил он вслух.

- И да, и нет, мой князь, - Георг не изменил позы, так и стоял, глядя на Виктора через плечо. - Она назвалась Деборой, но я не уверен, что это ее подлинное имя.

"Не она ... "

- Дальше.

Какая-то Дебора в Городе была еще в его время, но он ее совсем не помнил.

- Высокая, - сказал Георг. - Красивая, волосы черные, глаза синие. Одета, как светская дама начала века. Я бы сказал, Париж или Рим, может быть, Вена. Но это мое субъективное мнение. Драгоценности ... Изысканные. Я бы сказал, не случайные. Что еще? Курит длинные черные сигареты ...

- Тебя что-то насторожило? - Самого Виктора визит странной дамы не столько насторожил, сколько заинтриговал. Никого подходящего под описание, данное Георгом, он не знал.

- Она вела себя странно, - Георг вышел, наконец, из-за стойки и подошел к Виктору. - По-моему, она все время о чем-то думала. О чем-то для нее важном, - Георг поставил на стол чашку с кофе и бокал с коньяком. - Потом смотрелась в зеркало.

- Вот как, - Виктор пригубил коньяк и на секунду задумался. - Может быть, она забыла, как теперь выглядит?

"Она обернулась?"

- Или вовсе этого не знала, - кивнул Георг. - Может быть. Но есть еще одна вещь. Она просила передать привет племяннику старика Иакова, буде такой здесь вдруг объявится.

"Дебора ... Судья и пророчица ... И ведь она меня спрашивала об обращении".

- Вот как, - повторил Виктор. - Очень интересно.

Деборы, во всяком случае, такой Деборы, как описал ее Георг, Виктор совершенно не помнил. Но и забыть такую женщину он не мог тоже. Значит, не знал. И это было очень странно, поскольку она, совершенно очевидно, являлась старожилом Города, иначе откуда бы ей знать про Иакова и Гурга? Следовательно, это был кто-то, сменивший личину. Настораживало, однако, то, что она взяла так резко "в карьер". В Чистилище так дела никогда не делались, если конечно, за время его отсутствия тут не произошло каких-то совершенно драматических перемен в модус проседенти 1. Но в это Виктор совершенно не верил. Тогда, что?

"Она?"


#1 Модус проседенти (лат.) - образ действий, порядок выполнения каких-либо обязательств.


- Еще что-то? - спросил он вслух, предчувствуя, что главное еще впереди.

- Да, - кивнул Георг. - Она сказала, что всегда будет помнить ту музыку. Не знаю, что она имела в виду, но мне кажется, это похоже на код.

"Дебора ... и музыка ... Она научилась менять облик? Почему бы и нет. При ее-то силе ... Значит, все-таки она?" - он вспомнил набирающую силу и меняющую цветность звезду и согласился, что теперь от Лисы можно было ожидать всего, что угодно. Его только тревожила поспешность, с которой она пошла на контакт с Георгом. Что это могло означать?

- Спасибо, - сказал он вслух. - Это интересная информация. Ты надежно залег?

- Не тревожьтесь, князь, - улыбнулся Георг. - Нас там трое. Мы будем держать точку круглосуточно.

- А Гектор?

- Командир и еще четверо в пути.

- Далеко вас забросило? - вот этот вопрос был крайне актуален. Гектор был первым, о ком ему стало достоверно известно.

Георг перегнулся через стол и, неразжимная губ, сказал то, что хотел знать Виктор:

- Двенадцать часов лета.

"Двенадцать часов ... Увы".

- Они уже вылетели? - спросили он вслух.

- Вряд ли, - с сожалением в голосе сказал Георг и покачал головой.

"Время".

Судя по всему, Гектор не успевал или успевал впритык. А от других вестей пока у Георга не было. Были бы, с этого и начал.

- Добрый день! - Виктор оглянулся через плечо и посмотрел на нового посетителя. За прошедшие годы Наблюдатель почти не изменился. Впрочем, личины меняются редко и совсем не так, как меняются за прошедшие годы носящие их люди.

- Добро пожаловать! - Гостеприимно улыбнулся новому посетителю Георг. - Не желаете ли кофе? Ликер, коньяк ... виски? - добавил он, рассмотрев ковбойский наряд Наблюдателя.

- С удовольствием, - Наблюдатель, не скрывая интереса, оглядел помещение и, встретившись взглядом с Виктором, вежливо ему кивнул. - Добрый день.

- Я Виктор, - сказал Виктор и чуть приподнял бровь. - А вы?

- Наблюдатель, - усмехнулся ковбой и, наконец, снял свою вполне типическую шляпу. - Так меня здесь называют. А вы, значит, из новых ...

- Да, - кивнул Виктор. - Я здесь недавно. А вы, стало быть, старожил?

- Да, - Наблюдатель, не спрашивая разрешения, сел на место вставшего, чтобы обслужить его, Георга. - Лет двадцать появляюсь.

- И как там, у вас, в прериях? - спросил возившийся за стойкой Георг.

- Да все спокойно, - пожал плечами Наблюдатель. - Вашими молитвами, сэр. Бизоны отдельно, индейцы отдельно. Ну а мы сами по себе.

"Забавно, - подумал Виктор, дружелюбно рассматривая этого, на самом деле, хорошо известного ему человека. - Забавно! Кажется, это называется системой Станиславского".


6.

Просыпаться не хотелось, но было надо. Два часа, отпущенные себе Лисой на сон и отдых, прошли, как ни бывало, и хотя она совершенно точно знала, что этого ей вполне достаточно, психология с физиологией отнюдь не близнецы сестры. У каждой свои резоны и свои предпочтения. Поэтому, обнаружив себя в уютной комнате сельской гостиницы с зашторенными окнами и толстыми, не пропускающими посторонние звуки стенами, на огромной удобной кровати, под теплой и в меру, то есть, совершенно как надо, тяжелой "крестьянской" периной, просыпаться по-настоящему, что означало вылезать из этого маленького человеческого рая и начинать новый день, который на самом-то деле уже часов восемь, как стартовал, Лисе категорически не хотелось. По внутреннему ощущению тепла и покоя, вот так бы и лежала, нежась в легкой, как детский сон, и такой же беззаботной дреме. И никуда, естественно, не торопилась, потому что суета враг довольства, а иллюзия покоя и безопасности так соблазнительна, особенно для человека, находящегося в бегах, да еще пережившего не далее, как сегодняшней ночью свою собственную смерть. Однако два часа истекли.

"Труба зовет", - тоскливо подумала Лиса, ощущая, как исчезает розовая дымка заемного счастья, и, превозмогая собственное нежелание принимать мир таким, какой он есть, все-таки вылезла из-под перины, и поплелась в душ.

Сюда, в эту крохотную деревушку в Баден-Вюртенберге, она добралась в начале двенадцатого на третьей по счету, после памятного BMW, машине. Эту последнюю - темно-вишневую Ауди - Лиса нашла в Кемтене. Машина стояла около явно пустого, то есть, оставленного людьми не сегодня, и даже не вчера дома. И, "поговорив" минут пятнадцать с чистенькой подтянутой старушкой из соседнего коттеджа, Лиса узнала, что, и в самом деле, хозяин дома, Людвиг Кантцель, уже с неделю находится в отъезде и возвращаться ранее середины ноября, не собирается. Отблагодарив словоохотливую - впрочем, не по своей воле - женщину блаженным беспамятством, в котором, тем не менее, поселилась теперь стойкая уверенность в том, что гер Кантцель отправился в путешествие на своей машине, Лиса посетила его дом, где без труда - и даже без использования магии - нашла документы на Ауди и ключи, и, воспользовавшись, случаем, выписала себе великолепную доверенность, благо образчики почерка хозяина имелись в изобилии, и даже перенесла на нее печать и подпись местного нотариуса, изъяв их с какого-то другого документа, который нашелся в письменном столе аккуратиста Людвига. Тут уж без магии, естественно, не обошлось, как и при доведении до ума украденных еще в Мюнхене водительской лицензии и общеевропейского паспорта. Однако, колдуя над документами, Лиса была совершенно спокойна. Она знала теперь, что никто ей в ее деле не помешает и эманацию не засечет.

Минувшая ночь не прошла для нее даром, и на память о себе оставила не только до сих пор ноющие шрамы, но и бесценные дары. Оказалось, что, волхвуя, не обязательно зажигать "маяк". И без него можно обойтись. Нельзя сказать, что открытие это досталось ей дешево, но факт остается фактом, из неожиданно и при самых омерзительных обстоятельствах обнаруженного "внутреннего пространства", как оказалось, можно было превосходно колдовать, оставаясь при этом невидимой и неслышимой до тех пор, пока колдовство не обретало плоть. Но воплощенная магия, как известно, ничем от реальности не отличается и засечь ее, а не ее создателя, могут лишь очень не многие волшебники. Таким образом, действуя из своего кокона, Лиса могла не опасаться, что ее кто-нибудь заметит.

Обнаружила она это, впрочем, отнюдь не сразу, но не потому, что сама этого увидеть не могла - как вскоре выяснилось могла, и, в конце концов увидела - а потому, что до определенного момента Лиса была занята совсем другими вещами. Не до того ей было, чтобы анализировать еще и собственные довольно странные ощущения. Однако около шести утра, меняя под неутихающим проливным дождем одну машину на другую, Лиса озаботилась тем, как бы незаметно, не зажигая бенгальских огней своей ауры, вскрыть и завести голубую Хонду, стоящую в ряду других покинутых на ночь машин на платной парковке у северо-западного выезда из Мюнхена. К этому времени она была уже порядком вымотана, и, возможно, поэтому забыла, что "хотение" мага иногда само собой обращается в действие. Так случилось и на этот раз. Она, по-видимому, так страстно желала остаться невидимкой, что моментально оказалась внутри уже знакомого ей кокона "нигде и никогда", где по-прежнему было холодно и темно, но зато безопасно. Выходило, что подсознательно она все уже знала, но, находясь почти всю ночь в бою, актуализировать новое знание просто не успевала. Не до того было. Зато теперь, вновь оказавшись внутри своего собственного Я, она, наконец, случившееся с ней чудо осознала и сразу же увидела все связанные с ним перспективы. Находясь внутри своего "внутреннего пространства", она была совершенно свободна. Свободна от реального состояния слабого человеческого тела, не видима для окружающих, будь они даже самыми лучшими нюхочами в мире, и к тому же невероятно хорошо вооружена, потому что, пребывая в коконе, могла воплощать в жизнь самые причудливые движения своей души. У этих волшебных инструментов еще не было имен, потому что ни Бах, ни его люди, о таких ужасных вещах никогда ничего не слышали. А не знали они об этом по той простой причине, что никто такими приемами, вероятно, еще не пользовался. Ну, разве только, Первые, но о том, что знали и умели эти великие маги можно было только гадать. Ничего определенного об их подлинной мощи никто сказать не мог. А самих их об этом уже не спросишь.

"А жаль", - Лиса с ненавистью посмотрела на душевую кабинку, но со слабостью, вполне простительной, если честно, все-таки справилась и встала под холодные струи - а никаких других она себе сейчас позволить не могла - стояла, как стойкий оловянный солдатик, превозмогая (а что ей еще оставалось?) несовершенства души и тела, ровно десять минут. Секунда в секунду. До полного оледенения.

Впрочем, после первого, вполне себе сокрушительного, удара, когда разнеженное теплом тело буквально благим матом заорало, требуя, немедленно прекратить это издевательство над природой, стало несколько легче. Лиса просто отключилась от переживаний плоти, загрузив голову актуальными мыслями "о самом главном". Думать же сейчас можно было, а может быть, и нужно было, о самых разных вещах. Например, о планах на ближайшее будущее. Но здесь, если честно, все уже было решено, или вернее, само решилось.

Сначала, едва выбравшись из Мюнхена, она планировала, немного отдохнув где-нибудь в Баден-Вюртенберге и плотно пообедав, двигаться в Зинген, где могла бы сесть на пятичасовой экспресс и, соответственно, часам к десяти вечера оказаться уже на железнодорожном вокзале в Цюрихе. Там в полночь была назначена встреча, на которую, разумеется, сегодня никто не придет. Впрочем, и назавтра, и во все последующие дни недели, ожидать там, скорее всего, можно было одного только Алекса, но и это было бы кое-что, хотя, надежда, как утверждают опытные люди - и, видимо, не напрасно - умирает последней. Судьба Черта и Пики оставалась Лисе неизвестной. Мертвыми она их не видела. Но и никаких достоверных известий о том, что случилось с телом женщины - вероятно, это все-таки была Пика, и не факт, что она была мертва, а не находилась без сознания - которую горящий Черт швырнул кому-то неразличимому в темноте ночи, и что сталось с самим Чертом после того, как Лиса ринулась в бой, у нее до сих пор не было. Могли и уцелеть. Оба или хотя бы один из них, а, значит, был шанс, что на первую платформу цюрихского вокзала придет кто-нибудь еще. В любом случае, очевидно, что в Тель Авив она не полетит. Во всяком случае, не теперь. Первой и главной ее целью оставался Цюрих, а сразу затем наступала очередь Берлина, и как там сложатся дела Лиса не знала тоже. Однако, как ни жаль, поиски Некто Никто следовало отложить до лучших времен, тем более, что еще с Ульма имелось у нее смутное подозрение, что след, взятый, было, в замке Августа, в Тель-Авиве прервется. То ли потому, что Некто уже нет в живых, то ли потому, что его уже нет в той - "Как ее?" - больнице. Следовательно, пока на повестке дня оставался только Цюрих, куда она совсем уже решила ехать поездом. Однако позже, по здравом размышлении, и после того, как у нее появился темно-вишневый Ауди, Лиса решила, что имея в руках вполне надежные документы, которые никто, в принципе, и проверять у нее не будет, и "чистую", то есть, не находящуюся в розыске машину, с железными дорогами можно уже не заморачиваться, а ехать прямиком в Швейцарию, скажем, через Констанц. Тогда, выиграв время, она успеет загодя устроиться в Цюрихе, найти себе приличную гостиницу, и на встречу, состоится она или нет, пойти уже налегке, обеспечив тылы и наметив на местности возможные пути отхода.

Таким образом, план на сегодняшний день был ею уже разработан и мусолить его во второй или третий раз необходимости не было. А коли так, стоически подставившей свое тело под ледяной душ, Лисе оставалось лишь расставить все точки над "И" в ее ночном, чуть не закончившемся бедой приключении. Этим она и занялась.


7.

На самом деле, это была даже не авантюра, а чистое безумие. Самоубийство без кавычек и в отягчающих обстоятельствах. Теперь, то есть, задним числом, Лиса это прекрасно понимала, однако не в том дело, что она понимала, или нет, сегодня днем. Одиннадцать часов назад, подходя к зданию Бундескриминальамт, она тоже отдавала себе отчет в том, что собирается делать, и чем все это для нее закончится. По любому, шансов у Лисы не было никаких. Или, может быть, все же был, но только один на тысячу или миллион, то есть, такой, какой в нормальные планы никогда не закладывается. И все-таки она пошла. Вышла из гостиницы в ночь, нашла, рискуя напороться на очередного нюхача, слабый след Пикиной ауры, прошла по нему, как собака по запаху, и в начале третьего, пришла, наконец, туда, откуда, если даже сможет войти, выхода уже, скорее всего, не будет. Серый дом - штаб-квартира мюнхенского отделения Федерального ведомства криминальной полиции - в связи с известными, но никем не озвученными, обстоятельствами, давно уже превратился в настоящую крепость. И это не метафора была, хотя, по идее, здесь должны были заниматься и обычной уголовщиной тоже, и уж тем более не преувеличение. Так все, на самом деле, и обстояло. Толстый бетон "драконьих зубов" и стен, броневая сталь дверей и подвижных экранов, пуленепробиваемые жаропрочные стеклопакеты в узких, как бойницы, окнах, и датчики всех мастей, мимо которых не прошмыгнет даже мышь. А еще здесь были шумовые генераторы последнего поколения, способные свести с ума даже истуканов с острова Пасхи, и, естественно, ловушки. Множество самых разнообразных ловушек, изобретенных пытливой человеческой мыслью для охоты на колдунов. Газовые мины, дротики с ядами и наркотиками, автоматические пулеметы, и прочие хитрые и опасные вещи, сработанные на совесть, действующие без вмешательства людей - слабое звено - и конкретно заточенные на таких же "выродков", как Лиса. ВКА давно уже занималась не одним лишь криминалом, а значит здесь - "К бабке не ходи!" - было все, что могла противопоставить рациональная по своей природе человеческая цивилизация иррациональной природе магии. И на поверку выходило, что не так уж беззащитен был человек разумный перед человеком колдующим. Отнюдь, нет, потому что, как не крути, и у того, и у другого душа и тело в одинаковой степени есть сущности не раздельные и неразделимые. Одно без другого не существует. Во всяком случае, весь уже многолетний опыт противостояния утверждал, что это именно так и по-другому быть не может. Колдует-то тот же самый человек из костей и мяса. А коли так, то и мага можно убить или ранить. Ведь человеческая плоть смертна. И, следовательно, колдуна можно отравить или усыпить, поскольку его организм реагирует на яды и наркотики почти точно так же, как и организмы простых смертных. Его можно лишить сознания, обездвижить, сбить с толку, испугать, наконец, или устрашить. Много чего можно с ним сделать, чтобы помешать его волхованию.

Конечно, в чистом поле, в толпе, в лесу или в городе, задействовать весь этот арсенал было не просто, если возможно вообще. И у магов появлялся шанс отбиться и уйти в бега. При том шанс сильный и, в любом случае, значительно отличающийся от нуля. Однако здесь, в стационаре, за счет огромной концентрации сил и средств у людей было полное преимущество. Здесь магия переставала - или почти переставала - быть решающим преимуществом. Не знать этого Лиса не могла, даже если бы никогда не состояла в боевке, где все эти важные подробности изучались на полном серьезе. Но она-то в свое время и в боевиках побывать успела, как тот пострел, что везде поспел. Так, какого же хрена, поперлась черту в зубы? Вопрос простой, но и ответ к нему имелся такой же очевидный. Она сорвалась.

Такое случалось, и не так уж редко, как хотелось думать некоторым. Устала, выдохлась, надорвалась ... Или внезапно ощутила чувство вины перед той, кто должен был теперь умереть? Лиса не была первой, и последней вряд ли станет. Рано или поздно, это происходило со всеми, или, во всяком случае, со многими. И чем дольше ты существуешь в подполье, тем больше вероятность срыва. Когда-нибудь и на чем-нибудь, но ты споткнешься. На чести или совести, на чувстве солидарности или ощущении бессмысленности своего существования. На страхе, наконец, вечном страхе подпольной крысы, который однажды обращается в свою противоположность - безумную и бессмысленную отвагу; или, напротив, на переоценке свои сил, или еще на чем. Но, так или иначе, она это сделала вполне осмысленно. Купила билет в один конец, и ни о чем, кроме своей самоубийственной задачи, не думала, предоставив судьбе взвешивать шансы и самой определять, кому жить, а кому умирать.

"Чего тут думать, трясти надо!" - вот как можно было выразить ее ощущения. Она просто интуитивно и совершенно спонтанно, разумеется, ощутила полную невозможность для себя, оставить все, как есть. Пика была ее подругой, и этим все было сказано. Поэтому и оказалась она в начале третьего перед Серым домом, наскоро прикидывая, как пройдет первую линию обороны, и совершенно не занимая голову вопросом, что будет делать потом, когда окажется внутри здания. Представить заранее, что там произойдет, и как, Лиса не могла, а потому и не заморачивалась исследованием избыточных сущностей.

"Главное ввязаться в бой, а там посмотрим. Так, кажется?"

Впрочем, все вышло несколько иначе, чем она планировала, но виноваты в этом были не люди, и не сама Лиса, а случай в лице еще одного отморозка, который этой ночью поставил идею солидарности выше своей собственной жизни.

Внутри здания вдруг что-то произошло. Разобрать, что именно, Лиса в первый момент не смогла. У нее только возникло смутное ощущение целенаправленного движения "наружу". Однако уже через несколько секунд, когда с треском вылетели рамы в окнах третьего этажа, и из оголившихся проемов ударили столбы темного, перевитого жгутами дыма, пламени, она не только убедилась в правильности своих ощущений, но и узнала почерк Черта.

"Черт!"

Внутри здания что-то громыхнуло, так что вздрогнула под ногами земля, и сейчас же взвыли сирены, и на крышах соседних домов вспыхнули мощные прожектора, заливая все пространство вокруг здания Бундескриминальамт нестерпимо ярким электрическим светом. И сразу же, как будто они только того и дожидались, раздались первые одиночные выстрелы, сразу сменившиеся автоматными очередями и глухими хлопками подствольных гранатометов. Впрочем, стреляли пока, по-видимому, только газовыми и световыми гранатами, так как разрывов слышно не было. Но и шумовые генераторы еще не включились тоже.

"Сейчас запустят генераторы ... "

Лиса ударила "синью" по угловым окнам четвертого этажа и тут же, не глядя, на результат своей первой, имевшей чисто отвлекающий характер диверсии, со всей силы вломила "молотом" по стене в районе двойных броневых ворот. Массивная железобетонная стена, разумеется, устояла, только пошла трещинами да кое-где как бы обуглилась, но лиха беда начало. Лиса крутанулась на месте, посылая во все стороны, куда только получалось, полные пригоршни "ведьминого огня" и волны "озноба". В ближайших к ней зданиях и в машинах, припаркованных по краям улиц или остановившихся из-за внезапно вспыхнувшего боя на проезжей части, посыпались стекла, и кое где возникли быстро набирающие силу очаги пожаров. Разумеется, толку от ее действий было не много, но и цель у нее была совсем иной. Ей требовалось отвлечь внимание полицейских от прорывающегося из их штаб-квартиры Черта на оказавшихся под огнем его неизвестного сообщника мирных граждан, но в это время внутри здания полицейского управления с ужасающим грохотом обрушились межэтажные перекрытия, и Лиса поняла, что времени осталось в обрез. Или она поможет Черту выбраться, или им обоим конец. Она в последний раз ударила в уже ослабленную ее первым "молотом" стену и, не останавливаясь, бросилась в ужас своей "окончательной тишины". Рискуя так, как можно рисковать только перед лицом неминуемой смерти, она стремительно проскочила все три ступени "погружения" и, едва не потеряв сознания от колоссальности мира раскрывшегося перед ней, вокруг нее, и внутри нее, рывком - без переходов и промежуточных "станций" - оказалась в жестоком холоде остановившегося времени.

Что именно случилось потом, в следующие за тем минуту или две, Лиса сказать затруднялась. Из "великого мгновения" ее, по-видимому, вышибли включившиеся, наконец, генераторы белого шума, ударившие сразу на всех возможных частотах, от ультразвука до ультрафиолета. К этому моменту, она, видимо, успела перебить множество народу, как причастного к делу, так и совершенно безвинного, но главное обесточила весь прилегающий к месту боя район, потому что, очнувшись, обнаружила себя ничком лежащей на пахнущем бензином асфальте почти в полной - если не считать света от многочисленных пожаров - темноте. Впрочем, сознание вернулось к ней не на долго. Превозмогая дикую резь в глазах и сводящую с ума боль в ушах, Лиса поднялась с земли, увидела, как вырывается на улицу сквозь брешь, пробитую в бетонной стене, объятый пламенем человек, за которым тянется дорожка разрывов от бьющих вслед автоматических авиационных пушек, как человек этот - вялая, почти ничего не значащая мысль, "Черт?" - бросает во тьму неподвижное тело женщины, которую он, оказывается, нес на руках, и как за миг до этого, оттуда, из сплотившегося в створе улицы мрака, вылетают в сторону захлебывающихся бешеным лаем пушек-автоматов рваные комки раскаленной до белизны "ртути", и снова лишилась сознания, потому что откуда-то сверху, вероятно, с вылетевшего из-за домов геликоптера, на нее посыпались газовые бомбы.


8.

Выйдя из под душа, Лиса протянула руку к белому махровому полотенцу и остро пожалела, что не взяла с собой в туалетную комнату ни сигарет, ни выпивки. На душе было погано, и что-то такое ей в любом случае сейчас не помешало бы. Но никакого алкоголя у нее, разумеется, не было ни здесь, ни в комнате, а сигареты ... что ж пачка каких-то сигарет, оказавшихся в одной из угнанных ею машин, осталась лежать на прикроватном столике.

"Две минуты, - сказала она себе, набрасывая на плечи огромное полотенце. - Еще две минуты, и ..."

Но желание оказалось настолько острым, что она опять - и притом совершенно неконтролируемо, что было очень плохо - оказалась в своем "нигде и никогда".

"Черт! " - ругнулась она и моментально вернулась в свое мокрое, ощутимо подрагивающее от холода тело. Но дело было уже сделано. Подсознание сработало настолько стремительно, что Лиса даже не уловила, что и как она наколдовала. Однако, вернувшись в ванную комнату, обнаружила, что сжимает в левой руке толстостенный стакан, наполовину наполненный жидкостью цвета крепкого чая, а в правой - уже предупредительно раскуренную сигарету.

"Что за хрень?!"

Вид этих предметов оказался настолько неожиданным, что Лиса, так и не успев высушить мокрого тела, уселась на крышку унитаза, и с недоумением, если не сказать большего, уставилась на стакан и сигарету. Впрочем, стакан занимал ее в меньшей степени. Он был стандартный, то есть, такой, в каком ей подали бы виски в абсолютном большинстве баров Германии, но сигарета ... Сигарета была, прямо сказать, не рядовая, характерная такая сигарета, но главное хорошо Лисе знакомая. Видела она уже одну такую. При том совсем недавно, как раз прошедшей ночью.

Лиса поднесла стакан к носу. Понюхала, продолжая искоса поглядывать на вьющийся над кончиком сигареты сизый дымок с чуть приторным и тоже знакомым ей запахом. Потом сделала осторожный глоток. И не разочаровалась. И тут же добавила. Разумеется, это был виски, причем очень хороший, выдержанный - из дорогих - и Лиса даже знала, что это за сорт, хотя дегустатором была аховым. Таким виски угощал ее несколько лет назад Ирландец - координатор северо-американской "ветки" Эстафеты. Так что подсознанию, судя по всему, и трудиться сильно не пришлось, оно просто вытянуло из памяти подходящее впечатление и ...

"И как же я его сотворила?" - растерянно спросила себя Лиса, никогда не бывшая способной проделывать такие фокусы вне Города.

"А как я это делаю там?" - вопрос был не праздный, потому что она никогда, вернее давным-давно, его себе не задавала. Просто творила, и все. А как ... В чистилище все что-то такое умели, так почему бы и ей не уметь?

Но вот сигарета ... С ней все обстояло гораздо хуже, потому что Лиса совершенно не помнила, что бы когда-нибудь курила такие сигареты, да еще и с грасом.

"Обалдеть!" - она встала с горшка и, не обратив никакого внимания на то, что так и не использованное по назначению полотенце соскользнуло с плеч, шагнула к зеркалу.

"Н-да ..." - еще секунду или две Лиса стояла перед зеркалом, а потом опрометью, как была голая и мокрая, бросилась в комнату.

Сумочка оказалась именно там, где она помнила, в кресле у стены. Там же была свалена и ее одежда, наскоро сброшенная чуть больше двух часов назад. Отшвырнув джинсы в сторону и зажав мешавшую ей сигарету в зубах, Лиса одной рукой открыла сумочку и, достав из нее паспорт, раскрыла его на первой странице. Сомнений не было - на фотографии в паспорте она увидела точно то же лицо, что и в зеркале.

"Твою мать!" - она залпом допила оставшийся в стакане виски, затянулась, и снова пошла в ванную.

Однако зеркало менять показаний не собиралось. Там, по ту сторону стекла, в иллюзорном мире отражения перед Лисой стояла совсем не та женщина, которую она ожидала увидеть. Нет, при ближайшем рассмотрении, что-то от Доминики Граф в ней определенно осталось, но совсем немного. Волосы стали длиннее и изменили свой цвет. Теперь на голые плечи Лисы ниспадала волна совершенно седых волос. Изменились и черты лица, став жестче, но, пожалуй, и интереснее, выразительнее, а глаза из голубых стали темно синими. А вот брови и ресницы и ... да, опустив взгляд, она убедилась, что раньше, как и Доминика, была брюнеткой.

"Господи прости!" - но если честно, то, не смотря на не проясненность обстоятельств, при которых она второй раз за неделю поменяла свой облик, женщина эта Лисе понравилась гораздо больше, чем уже почти исчезнувшая фру Граф. Эта ... Лиса недоверчиво заглянула в свой паспорт, но все так и было, как подсказывала ей неизвестно откуда взявшая эти подробности память. Эта Дебора Варбург была несколько старше, чем Доминика, хотя, по-видимому, и не на много. Не смотря на седину - вполне уместную, надо сказать, и даже эффектную - это была молодая, лет двадцати восьми или тридцати женщина, интересная и сильная, хотя писаной красавицей ее, вероятно, назвать было нельзя. Но, в любом случае, с первого взгляда становилось очевидно, что была она, что называется, не обычной. А еще ... еще, если она и не являлась сестрой-близнецом Деборы из Города, то и сходства черт между двумя этими женщинами, не увидеть было трудно.


Глава 10. Невыносимая сложность бытия (4-5 октября, 1999)

1.

Каскад изменился даже сильнее, чем он предполагал. Во всяком случае, на Карнавальной улице и вокруг Итальянской площади, за прошедшие годы появилось много совершенно новых зданий, некоторые из которых отличались особой изысканностью и, пожалуй, даже вычурностью. Противоестественный союз неоготики и западноевропейского барокко способен был, оказывается, творить чудеса. Да и у многих старых домов, которые Виктор, как ни странно, все еще хорошо помнил, видимо, сменились хозяева, и эти люди преобразили их облик - в угоду собственному вкусу и потребностям - почти до полной неузнаваемости. Впрочем, если быть последовательным, чего-то в этом роде ожидать и следовало. Город менялся просто потому, что все время менялись его обитатели. Это происходило всегда и везде, теперь случилось здесь. Пятнадцать лет большой срок даже для обычных человеческих городов, ну а здесь, в Чистилище, полтора десятка лет это и вообще целая эпоха.

"Сменилось поколение", - отметил он, прогулявшись по обретшим новую, пусть и призрачную или, вернее, иллюзорную жизнь улицам.

На самом деле, Каскад стал новым городским центром не сегодня и не сразу. Насколько Виктор помнил, Итальянская площадь и прилегающие к ней улицы начали привлекать молодежь еще лет семнадцать-восемнадцать назад. А некоторые полюбили этот, в то время, тихий и малопосещаемый уголок с самого начала. Так что новизна личин и городских видов не должна была вводить в заблуждение. Наверняка, здесь все еще можно было встретить и кого-нибудь из городских старожилов. Причем, не лишь бы кого, а именно тех, кто мог ему теперь понадобиться.

"Или нет", - последняя мысль в равной степени относилась, как к тому, что на Каскаде можно увидеть и знакомые лица тоже, так и к тому, что встреча с кем-то из старожилов все еще могла иметь для Виктора хоть какую-то ценность.

Он посидел немного в "Шабаше" - надо отдать должное вкусу хозяина - стильном кабаке, где, впрочем, не подавали ничего лучше горького пива, напомнившего Виктору венгерское, произведшее на него когда-то, в Будапеште, самое неприятное впечатление, и дрянной, "доперестроечной", водки. Затем, прогулялся по самой площади, рассматривая ее вечно сухие фонтаны и витрины новых кафе и ресторанов, которые, не смотря на дневное время (во всяком случае, в Европе и ее окрестностях), отнюдь не пустовали. Потом, от нечего делать, зашел в харчевню Клары, которая, как он помнил, являлась подлинным старожилом Каскада вообще и Итальянской площади, в частности, но ни луковый суп, ни традиционный портвейн его сейчас не заинтересовали. И, побродив еще немного по переулкам за "королевским" дворцом, где располагались мастерские местных художников, и где Виктор нашел несколько по-настоящему неординарных работ, созданных людьми, которые, на самом деле, то есть, в своей настоящей жизни, скорее всего, не были способны даже на то, чтобы ровно провести прямую линию, вернулся на площадь. Здесь он немного послушал игру уличного музыканта, бездарно, но с чувством игравшего на дрянной скрипке, поболтал - ни о чем - с каким-то словоохотливым типом из относительно новых старожилов, и, наконец, присел отдохнуть в кафе "У Лешего", где со вкусом и удовольствием выпил кофе по-ирландски, на удивление оказавшийся просто великолепным. Лешего - худого, как щепка, и вечно хмурого, какого-то по-осеннему пасмурного мужика с седым бобриком коротко стриженых волос на шишковатой голове и крупными, но грубыми чертами лица, Виктор помнил еще по Верхнему городу, но вот тогдашние его напитки особого впечатления, как будто, не производили. Впрочем, люди не только стареют, они еще и учатся. Так что ничего необычного в таком обороте дел, в общем-то, не было. А вот увидеть второе уже знакомое лицо, даже такое, каким обладал хозяин кафе, было просто приятно, так что Виктор задержался у Лешего дольше, чем предполагал, и с удовольствием выпил еще одну чашку кофе. И сливки, и виски - по-видимому, "настоящий" ирландский мальт - были выше всяческих похвал, да и сама атмосфера традиционного английского паба, в котором, однако, не разливают ни пива, ни эля, располагала к неторопливому времяпрепровождению, что было более чем, кстати, так как спешить Виктору было совершенно некуда. К тому же кафе-паб Лешего оказался местом весьма оживленным. Не то, что бы из-за своей популярности он был битком набит. Но люди сюда заходили все время и, если и не задерживались на долго, то, уж во всяком случае, и не молчали, а, разговаривая, голосов своих не понижали, так что уже через десять минут, без всяких на то особых усилий, Виктор оказался в курсе всех сколько-нибудь значимых новостей Города и Мира. И новости эти, положа руку на сердце, ему совсем не понравились. Вернее, ему не понравилась одна конкретная новость, которую больше всего, собственно, и обсуждали.

Известие, что ночью женился какой-то Чел из Цитадели, оставило Виктора совершенно равнодушным. Он не знал ни этого человека - и даже угадать не мог, чем он так знаменит - ни того, что такое эта Цитадель, и что с ней не так. Соответственно, ему не интересны были и гадания о том, на ком женился этот неведомый ему Чел и почему. Во всей этой истории по-настоящему интересным было одно лишь упоминание имени Монгола.

"Значит, Монгол жив, - отметил Виктор, прислушиваясь к щебетанию двух дамочек, пристроившихся на высоких табуретах около стойки и не забывавших, не смотря на увлекательную тему разговора, демонстрировать всем желающим, свои длинные гладкие ноги едва ли не до самых трусов, которые, на самом деле, у обеих отсутствовали, как факт. И это тоже было не новым и очень даже характерным для Города явлением, которое проявилось почти сразу, как только первые маги начали топтать его улицы и, по всей видимости, за прошедшие годы ничего здесь кардинально не изменилось. Для многих Город был не только местом, где можно встретить себе подобных и хоть немного пожить не таясь, но еще и редкой и почти недостижимой для обычного человека возможностью реализовать здесь любые свои фантазии, даже самые неприличные, любые желания, даже такие, которым на "той стороне" места в их реальной жизни не было или не могло быть по самым разным обстоятельствам, от моральных до физических. Однако заниматься социологией и антропологией Чистилища в планы Виктора ни сейчас, ни вообще не входило. Все, что следовало об этом знать, он узнал еще много лет назад, а для новых исследований не было ни причины, ни, что самое главное, желания.

Точно так же, мало заинтересовало его и обсуждение идущих уже целую неделю по всей Европе облав, направленных, как будто, против маргиналов всех мастей и раскрасок и против партий и организаций, находящихся по краям обеих сторон политического спектра. На самом деле, эта была очередная акция властей в их, длящейся уже более трех десятилетней войне против магов. Такое уже происходило на памяти Виктора, и не раз. Так что ничего нового для себя он сейчас не узнал. Еще одна операция, только и всего. А вот вызвавшее у местной публики настоящий ажиотаж известие о ночных столкновениях в Мюнхене оказалось очень интересным, потому что, если "очевидцы" не врали, а они, похоже, не слишком преувеличивали, ночью там отметились, как минимум, два мага совершенно невероятной силы. В свое время, такое могли устроить Нерон или Конфуций, Агасфер, Калигула или Аарон ... Однако во время их последней встречи, Лиса сказала ему, что все они давно и безнадежно мертвы. Следовательно ...

Дверь из толстого голубовато-сиреневого стекла, покрытая снежными узорами, открылась, и в паб вошел Бах. Высокий, элегантный, с черной тростью в руке, он "равнодушно" оглядел зал, сдержанно кивнул бармену, не торопясь, прошел к свободному столику - у Виктора сразу же возникло впечатление, что стол этот был свободен для Баха всегда - и сел. Не прошло и минуты, как перед джентльменом с седыми висками возник, как бы, сам собой стакан с виски.

"Это судьба ..." - Виктор допил кофе и, оставив насиженное место, пошел "знакомиться".

- Здравствуйте, господин Бах, - сказал он, вплотную приблизившись к столику, за которым в одиночестве сидел со своим стаканом виски Петр Кириллович Лавров.

- Добрый день, - вежливо ответил старик, поднимая на Виктора взгляд внимательных серых глаз. Вероятно, он пытался сейчас вспомнить этого совершенно незнакомого ему невысокого мужчину, похожего не только одеждой, но как будто даже и внешне на Алексея Александровича Каренина в исполнении актера Гриценко. - Мы знакомы?

- Нет, - так же вежливо улыбнулся Виктор. - Но у меня к вам дело, милостивый государь. Вы позволите? - и он кивком указал на свободный стул.

- Садитесь, - "равнодушно" пожал плечами Петр Кириллович. - Я вас слушаю.

- Благодарю вас, - Виктор сдержанно, вполне в рамках своей нынешней роли, поклонился и, присев к столу, жестом показал бармену, что хотел бы получить то же самое, что и господин Бах. - Собственно, дело у меня простое. Некто, кого вы, по-видимому, должны помнить, но кого, вероятно, все остальные здесь успели уже забыть, просил передать вам, господин Бах, следующее. В ближайшее время, к вам - там, а не здесь - придет человек и передаст привет от вашего старого друга. Назовет он и пароль. Разумеется, пароль старый, так как нового, по известным вам причинам, он знать не может. Человек этот, - Виктор сделал паузу, предоставляя, бармену возможность поставить перед ним стакан с виски и вернуться к стойке. - Передаст вам весьма ценную информацию по интересующим вас и ваших друзей вопросам. Вы меня понимаете?

- Возможно, - дипломатично ответил Бах, который не мог не обратить внимания ни на осведомленность незнакомца в очень специфических вопросах, ни на то, что тот упомянул, пусть и в завуалированной форме, имя давно сгинувшего Некто Никто.

- Ну и, слава богу! - улыбнулся чужими губами Виктор. - Информация, если я правильно понимаю, имеет вполне сенсационный характер, и наш общий друг полагает, что она должна быть, как можно скорее распространена по всем возможным каналам. Здесь и там. Вот, собственно, и все.

Виктор отхлебнул из стакана и, хотя виски был аутентично хорош, внутренне поморщился, как делал всегда, когда пил крепкие напитки, хоть в этом мире, хоть в том.

- А сам наш общий друг, - медленно спросил Бах. - Он зайти на чашечку кофе не хочет?

- Возможно, - с той же интонацией, что давеча Бах, ответил Виктор. - Возможно, что и хотел бы. Возможно, он не отказался бы и от вашего фирменного ... кофе, - Виктор прекрасно знал, что Петр Кириллович никакого кофе давно уже не пьет, потому что предпочитает ему крепко заваренный чай с лимоном. - Но, возможно так же, что он просто не сможет.

"Возможно, - подумал он без раздражения и тоски. - Я уже ни к кому не смогу придти. Мертвые не возвращаются, не так ли? Но иногда ... воскресают. Посмотрим".

- Господь обещал нам жизнь вечную, - эти слова Баха можно было принять в том смысле, который отвечал контексту разговора, но в то же время, это был очень старый и никому, кроме них двоих, неизвестный пароль.

- Я знаю, о чем вы, - сказал Виктор, но отзыва не назвал, оставив, таким образом, вопрос о своем происхождении открытым. - Но обстоятельства, господин Бах, иногда сильнее нас.

- Вы правы, - согласился явно не на шутку озабоченный его словами Петр Кириллович. - Это все?

- Да, - Виктор отхлебнул еще виски и хотел было уже встать, но вдруг сообразил, что некоторые недоумения легко разрешаются при помощи слов.

- Скажите, господин Бах, - спросил он, отодвигая от себя пустой стакан. - Давно ли вы видели здесь донью Рапозу?

- Я видел ее несколько дней назад, - настроение Баха неожиданно изменилось. Сейчас он явно был чем-то расстроен.

- Прошу прощения, - сказал Виктор осторожно, удивляясь, такой реакции старика. - Я чем-то вас расстроил ...

- Вы, видимо, просто еще не в курсе, милостивый государь, - в серых глазах Баха появилось недоуменное выражение. - Донью Рапозу вычислили, и ее лицо, настоящее лицо, уже который день показывают по всем каналам телевидения.

2.

"Почему так?" - накануне он пошел "в разнос" и чуть не погиб, но "чуть" не считается, и теперь, после всего случившегося и, учитывая все следствия из этого безумия проистекшие, мог хотя бы утешать себя мыслью, что не "сойди тогда с ума", не было бы у него и Рэйчел. Викки была бы, но не факт, что она когда-нибудь решилась бы открыться, и уже совершенно очевидно, что сам он вряд ли разобрался бы в своей разрушенной отчаянием и ненавистью душе. А значит, не нашел бы там самого главного в своей кривой жизни. Не обнаружил бы там любви, которую, правду сказать, и не искал, и о своей способности любить тоже никогда не узнал бы. Так он все это сейчас чувствовал и был уверен, что по другому относиться к этому никогда не станет. Не узнал бы, ни о любви, которая не молнией ударила, а созрела, как зерно, медленно и трудно, ни о самой возможности кого-то любить, ни о счастье - вот уж чего совершенно не ожидал! - быть любимым. Так что, рассматривая случившееся с ним в Мюнхене, "обратным взглядом", Кайданов, если и не благодарил судьбу за единственный и, скорее всего, неповторимый случай, то уж точно, что на нее не пенял. Другое дело, что, как говорил любимый им в юности и, как ни странно, до сих пор не забытый за злобой дня, одесский бандит Беня Крик, "мене испортили праздник".

Праздник, и в самом деле, был безвозвратно испорчен. И дело не в том, что в Городе, этой ночью, не оказалось ни одного из тех людей, о которых он мог бы сказать, что это его друзья и с которыми смог бы разделить свершившееся в его судьбе чудо. Их и вообще-то не много было, таких людей, и шанс застать их в Чистилище именно тогда, когда они ему понадобились, был не велик. Но это было как раз ожидаемо, а значит, терпимо. В конце концов, с ним пришла туда Рэйчел, и Монгол оказался на месте, а до остальных Кайданову в тот момент и дела не было. Не переживал он, если честно, и из-за того, что израсходовав накануне все силы на бессмысленную бойню, не смог соответствовать именно тогда, когда, по идее, должен был быть на высоте. Все-таки хоть это и была их первая брачная ночь, но ни первой, ни даже десятой, она, на самом-то деле для них не стала, а он, как ни крути, был после чудовищного "разноса". Да и не главное это. Но вот то, чем оказалась отмечена эта их первая ночь "вместе", вызывало у него теперь - после всего - настоящее раздражение.

Кто воевал ночью в Мюнхене, и почему? Вопрос был отнюдь не случайный. Что вообще там произошло, да еще дважды за одну ночь? За что бились эти люди и за что умирали - а он был уверен, что уйти живыми из устроенного ими ада, все участники событий никак не могли - оставалось неизвестно. Не внесли ясности и сообщения властей, которые они с Рэйчел слышали по радио, возвращаясь, на взятой на прокат машине, в Берлин. Судя по тому, что врали бундесы, сегодня ночью кто-то ударил по святая святых - по штаб-квартирам полиции и контрразведки. Но кто мог решиться на такие самоубийственные акции? Даже бойцы ультрарадикального крыла боевки таких операций уже лет десять, как не проводили. Слишком большими силами располагали фашисты, находясь в своих собственных крепостях. А ведь был еще - если и этого мало - инцидент, произошедший сутки назад во Франкфурте. И случайным он Кайданову теперь не казался. Герман буквально нутром чувствовал, что события эти между собой как-то связаны. Но как? И при чем здесь, сменившая облик, Лиса?

То, что объявленная во всемирный розыск Рапоза оказалась способна на такое мощное колдовство, как "обращение", его не удивляло. В конце концов, если смог он, то почему не могла и она? Ведь Лиса изначально была сильнее Кайданова, это и Иаков в свое время заметил. Но вот то, что она объявилась в Мюнхене как раз за несколько часов до того, как кто-то, обладающий огромной силой, сначала разгромил полицейское управление, а потом сжег еще и баварскую штаб-квартиру контрразведки, случайным быть никак не могло. Во всяком случае, Кайданов в это поверить не мог.

"Таких случайностей не бывает!"

Впрочем, он бы, может быть, еще и поверил в совпадение, однако за пару дней до этого Лиса появилась у него в Цитадели и искала она не кого-нибудь, а Уриеля. И это еще больше усложняло ситуацию, потому что порождало новые не простые вопросы. Знала ли она, что Уриель это и есть Кайданов? И кого она искала на самом деле, Уриеля - самого отмороженного из всех ублюдков, обитающих в европейском террористическом подполье, или его самого, Германа Кайданова? И зачем?

От всех этих вопросов можно было "крышей поехать", но Кайданов знал обо всем этом слишком мало, чтобы, если на них и не ответить, так хотя бы какую-никакую гипотезу предложить. С одной стороны, он был почти стопроцентно уверен, что до посещения Цитадели, о том, что Чел это его новая личина, Лиса не знала, но вот относительно вчерашней встречи, он уже такой уверенности не испытывал. Смог ее узнать он, могла узнать его и она. Но что из этого следовало? Ей понадобился именно Кайданов? И именно теперь, после почти двадцати лет разлуки? Но зачем, прости господи? Или ей все-таки нужен был Уриель?

Логически рассуждая, у нынешней Лисы никаких дел к этому террористу быть, вроде бы, не должно, но, с другой стороны, что он, собственно, о ней знает? Не знал ведь, что в свое время она участвовала в охоте на Вальдхайма, и про штаб ГСВ ничего не знал. Так, может быть, и "официально" заявленный выход из боевки тоже был всего лишь "оперативным ходом"?

"А если ее уже нет?"- мысль эта оказалась невыносимой. Вот вроде годы и годы прожил, никак о Лисе не вспоминая, а сейчас вдруг понял, что если она не придет - "Никогда!" - на встречу в Берлине, это будет означать, что произошла страшная непоправимая трагедия, такая же, как гибель Ольги, или смерть Некто Никто. Такие люди не должны умирать, но он был уже большой мальчик и знал, что смертны все.

Мысль эта заставила его буквально содрогнуться, потому что по вполне понятной в его случае ассоциации Кайданов тут же подумал о Рэйчел. Вот в этом, по сути, и было дело. Вместо того, что бы наслаждаться жизнью, "купаясь в лучах счастья", так нежданно-негаданно обрушившегося на него, Кайданов провел свою первую брачную ночь в тревоге и недоумении. И это, не считая "откатов" такой силы, что буквально дух вышибало, и сейчас, сидя в мчащейся по автобану Тойоте, не любимой своей любовался, а высчитывал варианты, ломал голову или просто "умирал от страха".

"Страх, - признал он, глядя сквозь лобовое стекло машины на запруженное множеством автомобилей шоссе - Вот чего еще я не ожидал в себе обнаружить".


3.

Уже смеркалось, когда они, наконец, добрались до кладбища. Было тихо, пыльно, и жарко. Поднявшийся к вечеру сильный восточный ветер вожделенной прохлады не принес. Напротив, стало еще хуже.

"Шараф1", - Ольга докурила сигарету до фильтра и, достав из наплечной сумки бутылку минеральной воды, сделала несколько глотков и прополоскала горло.


#1 Шараф или хамсин (араб., ивр.) - жаркий ветер пустыни, несущий с собой жару и песок.


С того места, где она стояла, хорошо просматривались кладбищенские ворота, через которые вот уже минут двадцать, как никто не проходил, ни туда, ни обратно. Однако около приземистого ритуального павильона все еще появлялись по временам неторопливо поспешающие по своим очень специальным делам мужчины в черном. Впрочем, и их активность явно шла на спад.

"Скоро", - Ольга вернулась в машину, завела мотор, и включила кондиционер. Стало легче. Но это "легче" относилось исключительно к физиологии. На душе было не спокойно и лучше от пришедшей в салон Форда искусственной прохлады не стало.

Время подходило к шести, но никто, кроме нее самой и троих ее бойцов, так и не пришел. Естественно, это не делало операцию безнадежной в принципе. Возможно, с этим делом она сможет справиться и без чужой помощи. Однако неопределенное "возможно" заставляло Ольгу нервничать, потому что последний этап, к которому она приблизилась теперь вплотную, был самым непредсказуемым. Никто - даже Август! - не знал наверняка, что и как нужно будет делать в том случае, если к моменту их появления, он уже умрет. Но, как назло, именно это с ними и произошло.

Они прибыли в аэропорт имени Бен Гуриона без четверти два, совершив почти невозможное, перескочив в Милане на уже объявленный на посадку рейс на Тель-Авив. Чего это им стоило, отдельная история, но деньги, как не уставал повторять Август, способны - пусть и в некоторой степени - заменить даже волшбу. Деньги и откровенный бандитизм, факты которого еще предстояло расследовать итальянской полиции, свое дело сделали, и к двум часам дня они были на месте. И дальше все прошло на редкость гладко. Машины на долговременной парковке в здании, примыкающем к главному терминалу, угнать удалось, практически не прибегая к магии. Больницу разыскали быстро, благо и ехать было не далеко, и альбом с подробными картами Израиля Ольга предусмотрительно озаботилась приобрести еще в Мюнхене. И с секретаршей в справочной получилось очень удачно. Девушка говорила по-русски, и Антон очень убедительно сыграл дальнего родственника Августа, только сегодня прибывшего из ФРГ и от волнения путающего английские, русские и немецкие слова. Правда, к это времени, Ольга уже достоверно знала, что никого из своих ближе двухсот километров нет. Во всяком случае, она никого не чувствовала, и это было очень плохо. Но возникшая в ее душе тревога превратилась в нечто, едва ли сильно отличающееся от страха, когда выяснилось, что Виктор Корф скончался восемь часов назад и, вероятно, уже предан земле. Вот это был настоящий удар, потому что неожиданно она - один на один в полном смысле этих слов - столкнулась с самым скверным из всех возможных вариантом развития событий. Август был мертв уже восемь часов, и сколько он сможет теперь продержаться, было не известно, точно так же, как и то, что конкретно ей - одной! - предстояло сделать. "Воскрешение" относилось к таинствам Восьмой Ступени и при том являлось наименее исследованным мудрецами древности. Во всяком случае, во всех без исключения книгах, которые по настоянию Августа ей пришлось прочесть, об этом волховании говорилось настолько туманно и витиевато, что создавалось впечатление, что Учителя и сами толком не знали, о чем, собственно, пишут. И такое предположение отнюдь не было лишено смысла. Возможно, древним просто не приходилось с этим сталкиваться.

Впрочем, страх ("Страх?" - с удивлением спросила она себя) не вызвал у нее растерянности. Ольга была человеком дела, но, прежде всего, она была бойцом, и эмоции, если они начинали ей мешать, умела гасить усилием своей закаленной, как лучший дамасский клинок, воли. И потом, она все-таки была не одна. С нею были ее люди, а ее бойцы дорогого стоили, даже если их было всего трое. Она лишь мимолетно пожалела о том, что отпустила Катарину, но, поскольку сделанного не воротишь, не стала забивать голову напрасными сожалениями, и сразу же преступила к делу. Она отправила Пауля в Город к Георгу, отрядив Оскара присматривать за гонцом, а сама осталась следить за дальнейшими переговорами Антона с девушкой Любой из справочной, ее начальницей Зоар, по-русски не говорившей, но проникшейся драматизмом ситуации и взявшейся выяснить в похоронном бюро подробности захоронения несчастного господина Корфа, и водителем амбуланса, очень к стати оказавшимся тоже "русским" и давшим Антону подробные наставления по поводу того, как лучше проехать к кладбищу и как там, в этом городе мертвых, затем сориентироваться.

Пауль вернулся, когда они уже подъезжали к кладбищу. Все это время он мирно "спал" на заднем сиденье Форда, что выглядело вполне естественно, и никаких вопросов ни у кого вызвать не могло. К сожалению, известия, принесенные гонцом, были отнюдь не утешительными. Август появился в кофейне Гурга еще утром, второй раз заходил около полудня, и обещал снова появиться только ближе к вечеру. Однако найти его сейчас в огромном Городе, не имея в запасе достаточного времени, Пауль, разумеется, не мог. Но это было полбеды. Настоящая беда ("Да, да, беда, - решила тогда Ольга. - Беда, но еще не катастрофа") заключалась в том, что все остальные безнадежно опаздывали. Гектор, судя по тому, что рассказал Паулю Георг, воплотился где-то в Северной Америке - в США или в Канаде - и как раз сейчас летел со своими людьми в Израиль, но прибытие их рейса ожидалось не ранее полуночи, а ведь им еще предстояло "сориентироваться на местности". Ночью, имея в качестве маяка один лишь ее, Ольги, "зов". Правда, Пауль оставил Георгу номер ее мобильного телефона, но сможет ли Гектор, послать кого-нибудь в Город до посадки их самолета, было неизвестно. Так что в самом лучшем случае, Гектор мог появиться на кладбище только к середине ночи. Перед внутренним взором Ольги возник образ спокойного коренастого человека с грубыми чертами простого "крестьянского" лица и седеющим бобриком коротко стриженых волос, облаченного в черную, без затей, солдатскую броню, и она поняла, что его ей будет не хватать здесь больше всех остальных. Гектор был сама надежность. Его стойкости и упорству в достижении поставленной цели мог позавидовать любой другой командир, но главное, он никогда не тянул одеяло на себя, умея работать в паре с любым из них, при том, что по существу, был в их маленькой команде старшим, как по возрасту, так и по положению. Он был необычайно умен, хотя заподозрить это, имея в виду его простонародную внешность, было совсем не просто, и еще он был замечательно сильным боевым магом. Но, увы, судя по всему, рассчитывать на его помощь не приходилось.

Не успевал к сроку и Марий. Этого отчаянного и неукротимого, как тайфун, сукина сына, к несчастью, занесло на русский север. Триста километров к востоку от Архангельска, как сообщил Георгу присланный с сообщением Восьмой первой десятки. Глушь невероятная, учитывая, что это даже не Аляска или Лапландия, а Советский Союз. Однако за тридцать часов - даже вообразить было сложно, чего им это стоило - отряд Мария прорвался в Норвегию, где, видимо, случились форс-мажорные обстоятельства, потому что вылететь из Осло у них не получилось, и сейчас Марий летел из Стокгольма в Лондон, имея на руках билеты на чартер в Тель-Авив. Однако, даже если на этот раз все пройдет гладко, прибытия группы следовало ожидать только под утро.

"Слишком поздно", - Мария и его людей (а его отряд, судя по номеру гонца, наверняка, был одним из самых сильных) из конечного уравнения следовал исключить.

Ну и последний удар, если всего остального было мало. Вот уж во истину, как последний гвоздь в крышку гроба Августа! Персиваль на связь до сих пор не вышел. Правда, ближе к шести, Ольге показалось, что на границе сознания возник далекий и неразборчивый, как угасающее эхо, зов, пришедший откуда-то с юго-востока. Возможно, это был Персиваль, или кто-то из его людей, но Ольга не обольщалась. Персиваля она могла почувствовать километров за триста-четыреста. Может быть, учитывая вечернее время и качество приема, даже за полтысячи. Но это означало, что Персиваль, если, конечно, это был он, находился сейчас где-то достаточно далеко и при том не в урбанизированной Европе, насквозь пронизанной идущими во всех направлениях дорогами и утыканной аэропортами, как подушечка портного иголками, а в глуши арабского востока, где ни нормальных дорог, ни подходящего транспорта, тем более, в вечернее время, найти было не возможно. Так что, и он из расчетов Ольги, как значимый фактор, по всей видимости, выпадал, и полагаться сейчас она могла только на себя.

Ольга достала сигарету, закурила, размышляя над тем, что и как, ей теперь предстояло сделать, и почти машинально включила радио. Слабенький приемник угнанного Форда ловил передачи исключительно на арабском и иврите. Попалась, правда, еще одна станция, вещавшая, судя по всему, с Кипра или Родоса на греческом языке, но ни одной англоязычной волны выудить среди помех не удалось. В конце концов, Ольга остановилась на какой-то, вероятно все же еврейской, станции, крутившей в эфире классическую музыку, и окончательные детали своего нового плана обдумывала уже под увертюру к "Лебединому озеру" Чайковского. И в этот как раз момент, какой-то обремененный не малым брюшком тип в черном лапсердаке и широкополой шляпе закрыл, наконец, ворота кладбища и стал прилаживать к ним толстую цепь с амбарным замком.

Сумерки, между тем, сгустились уже настолько, что, если бы не жидкий, как китайский чай, свет зажегшихся с четверть часа назад фонарей, здесь стало бы совсем темно.

"Пора", - Ольга помигала левым поворотником, подавая сигнал Антону и Паулю и, дожидаясь их появления, выпила еще немного воды.

- Антон, - сказала она, когда мужчины подошли к машине. - Сходи на кладбище и найди могилу, но перед этим предупреди Оскара. Он пока остается в охранении. Пауль, сядет ко мне в машину и "подержит меня за руку". Я не на долго. Полчаса, максимум - час.


4.

Мысли о Лисе не покидали его весь день. Возможно, виной тому был пережитый им накануне стресс, основательно расшатавший и без того вечно напряженные нервы, но, не менее вероятно, что те драматические изменения, которые так неожиданно случились с Кайдановым благодаря Рэйчел, распространялись теперь не только на нее, но и на всех других достойных такого отношения людей. Например, на Алису. Однако, так или иначе, беспокойство, зародившееся в душе Германа по дороге из Мюнхена в Берлин, не ослабевало, а, напротив, усиливалось. Так что, ближе к ночи, он понял, что терпеть неизвестность более не в его силах - "Господи, да что же это со мной такое происходит?!" - и признался молодой жене, что сильно волнуется за ту "блонду", которую они встретили в мюнхенской пивной. Такая история.

Однако Рэйчел, как ни странно, его поняла и, не задав ни одного вопроса, сама предложила ему сходить в Город.

- Я подержу тебя за руку, - улыбнулась она. - Иди.

Было девять часов вечера. Не лучшее время, если честно, искать кого-нибудь в Чистилище, но Кайданов просто не мог больше ждать.

- Возможно, я задержусь до утра, - сказал он, испытывая совершенно не знакомое, вернее, хорошо и давно забытое, чувство, которое когда-то называлось смущением.

- Ни в чем себе не отказывай, милый, - улыбнулась в ответ Рэйчел. - Но учти, в половине шестого я тебя выдерну. В восемь ты уже должен быть в офисе.

- Договорились, - Кайданов обнял Рэйчел и поцеловал в губы.

- Ну уж нет, - сказала она через мгновение, прерывая поцелуй. - Ты уж выбери, дорогой, что-нибудь одно. Или целоваться, или ... Иди!

И он пошел.

Начал он, разумеется, с Цитадели. Во-первых, потому что это было самое малоперспективное с точки зрения поисков Лисы место в Городе. А во-вторых, по привычке. Куда и пойти в Городе Челу, как ни в Цитадель?

Народу там, как, впрочем, и ожидалось, почти не было, и ничего нового про события в Мюнхене, кроме слухов самого бредового содержания, Кайданов от немногих находившихся на базе людей не услышал. Его насторожили только упорно повторяемые "свидетельства" о трех - ну, может, быть все-таки только двух - стригах1, которые весь этот балаган и устроили. Три или две, или все-таки всего одна, но указание на пол мага являлось в их "практике" делом довольно редким и могло означать, что женщина - "Неужели, Лиса?" - там все же была. Не на сто процентов, конечно, но вероятность такая, если исходить из собственного многолетнего опыта, была сильно отлична от нуля.

Женщина ...

"Лиса?"


#1Стрига - (Striga, лат.) - колдунья, ведьма.


Однако была там женщина или нет, о судьбе ее ничего определенного никто сказать не мог. Погибла, захвачена, спаслась ... Сколько людей, столько и версий.

В конце концов, Кайданов плюнул на Цитадель, тем более, что его уже начали донимать делами боевки, и ушел бродить по Городу. Но ни в "Фергане", ни в Сохо, ни на Каскаде, никто ничего нового рассказать ему не смог. Всюду было одно и то же: слухи (не из первых уст), версии различной сложности (в зависимости от интеллектуальных способностей комментаторов), безбожное вранье и детские фантазии. Все, как всегда. Впрочем, среди всей этой пестрой суеты, заметно активизировавшейся с наступлением ночи, Кайданов встретил и несколько вполне серьезных людей, которые, не сговариваясь, повторили ему одну хорошо знакомую истину. Слишком рано для достоверной информации. Вот через несколько дней, когда все немного успокоится, тогда ... Но ждать так долго ему было невмоготу, хотя, судя по всему, ничего другого просто не оставалось.

Побродив еще не много по Итальянской площади, Кайданов спустился к Торжищу и хотел было уже уйти домой, когда неожиданно вспомнил подслушанный - вполуха - в харчевне Клары обрывок разговора.

"Кофейня Гурга! Как же я мог забыть?" - он посмотрел на узкую улицу-лестницу, взбиравшуюся в теснине плотно сжавших плечи старых домов в Верхний город к месту Иакова, и мысленно пожал плечами. Новость была, что и говорить, весьма неординарная, и то, что он ее едва не пропустил, объяснялось только тем, что голова Кайданова была занята совсем другим.

Он постоял еще с минуту, размышляя над тем, что все это может означать, и пришел к выводу, что прежде чем строить догадки, следовало хотя бы посмотреть на это чудо своими глазами. Кто бы что ни говорил, все это могло оказаться всего лишь глупым розыгрышем или случайным совпадением, точно так же, как и простой ошибкой его, Кайданова, личного восприятия.

Он сотворил сигарету, но сделал это скорее по привычке, чем из желания закурить, и, так ни разу и не затянувшись ни разу, пошел к лестнице.

"На середине подъема ... " - он достиг "того места" как раз тогда, когда совершенно забытая им сигарета прогорела до пальцев, однако, если он забыл о ней прежде, то уж верно не обратил никакого внимания на машинально отброшенный в сторону окурок теперь, стоя перед открытыми дверями кофейни.

Из состояния оцепенения его вывел голос, раздавшийся из глубины помещения, тонувшего в навевающем мысли о прохладе полумраке.

- Добрый вечер, сударь! - сказал кто-то узнаваемым скорее сердцем, чем слухом, голосом. - Не желаете ли чашечку кофе?

"Это не Гург", - настолько обмануться Кайданов, разумеется, не мог, но, тем не менее, он даже вздрогнул, настолько это был именно тот голос, который и должен был прозвучать из этого наполненной ароматами кофе и запахами табака и специй полумрака.

- Разумеется, хочу, - ответил он через мгновение, потребовавшееся ему, чтобы взять себя в руки. - Благодарю вас.

Кайданов сделал несколько шагов, переходя со света вечного полдня в знакомый сумрак кофейни, и увидел перед собой все тот же, навсегда оставшийся в памяти, небольшой зал, облик которого заставлял вспоминать одновременно уютное литературное средневековье и не менее комфортное в своей полукрестьянской простоте средиземноморье, итальянское, греческое и, пожалуй, даже турецкое. За прошедшие годы, здесь ровным счетом ничего не изменилось, ни внешне, ни в атмосфере. Так что, если бы Герман не знал - или вдруг забыл - что кофейня Гурга была закрыта долгих шестнадцать лет, можно было бы подумать, что ничего не случилось, и хозяин ее жив и по-прежнему угощает гостей своим неповторимым кофе по-турецки. Однако это было не так. Гург умер. Сомнений в этом у Кайданова не было, так как случайно - так уж вышло - он был посвящен в одну из тайн этого человека, и более того, именно он, Кайданов, по просьбе Некто Никто (это была их последняя встреча, о чем он, к сожалению, тогда не знал) похоронил Чеслава Немчика на старом католическом кладбище в Брно. Однако и новый хозяин кофейни, как бы ни был он не похож на Гурга, был здесь на месте. Во всяком случае, первое - самое важное - впечатление, возникшее у Кайданова в момент, когда он вошел под каменный свод кофейни, было именно таким. Узнавание, удивление, возможно, даже потрясение, но никак не отторжение и уж точно не разочарование.

- Доброй ночи, - сказал Кайданов и, только произнеся эти слова, понял, что впервые за много лет попался, как зеленый новичок, в расставленные ему обычные для Города силки. Он сообщил присутствующим о том, в каком именно часом поясе находится сейчас его тело.

"Ну и черт с ним!"

- Кофе, пожалуйста, - попросил он, оглядывая зал в поисках свободного места.

Народу в кофейне оказалось даже больше, чем в лучшие времена. И Кайданов совершенно не удивился, увидев среди гостей, как минимум, четверых ветеранов Города, из тех, кто, наверняка, не раз и не два пили здесь кофе и коньяк еще в те времена, когда обслуживал их легендарный Гург. Впрочем, новых лиц было тоже достаточно, однако это, как знал Кайданов по собственному опыту, ни о чем не говорило. Новичков могли привлечь сюда рассказы старожилов или поиски новых аттракционов, однако с той же вероятностью под незнакомыми личинами могли скрываться хорошо известные по прежней жизни персонажи. Его-то самого никто из присутствующих в лицо тоже не знал.

- Я Чел, - представился Кайданов, спрашивая взглядом у Твина (этого скрытного сукина сына Герман знал только по имени) разрешения сесть за его столик. - Обычно я тусуюсь в Цитадели, так что если у кого-то есть возражения против моего здесь присутствия, можете говорить прямо, я все равно не уйду.

- Кофейня Гурга вне политики, - ответил за всех новый хозяин и пошел за стойку, варить Кайданову кофе. - Кстати, меня зовут Георг, - эти слова прозвучали, когда он уже повернулся к Герману спиной. - И я племянник господина Гурга, пусть земля ему будет пухом.

- Садитесь, - кивнул Твин. - Место свободно.

- Спасибо, - Кайданов сотворил новую сигарету, но на этот раз действительно закурил.- Я слышал кофейня была закрыта много лет?

- Так вы из новых? - поднял бровь Твин. Он говорил вежливо, но без тени дружелюбия.

- Вроде того, - неопределенно ответил Кайданов, не желавший второй раз за пару минут попадать впросак. - Мне говорили, что когда-то это было очень интересное место.

- Это ты, парень, правильно слышал, - подала голос незнакомая Герману не молодая женщина, сидевшая за соседним столиком. - При Гурге здесь бывали даже Первые, Конфуций, Агасфер, Нерон, Иаков ...

- Иаков не был Первым, - вмешался в разговор Наблюдатель, занявший свою излюбленную позицию в дальнем углу, где делил столик с каким-то типом, при виде которого в голове сами собой всплывали такие старорежимные понятия, как "действительный статский советник" или "его превосходительство". Впрочем, как подумал Кайданов, чуть дольше задержав на этом персонаже взгляд, русское его происхождение было не очевидно. С тем же успехом данный господин мог быть немцем или даже англичанином.

- Ну, и откуда ты это знаешь? - откровенно усмехнулась женщина. - Чьей личиной по твоему был Иаков?

"Хороший вопрос", - мысленно согласился Кайданов. Сам он давно уже подозревал, что Иаков был личиной Некто Никто, а вот кем был сам Некто, оставалось только гадать. Но и здесь имелась одна очень интересная подсказка. Некто Никто исчез примерно в то же самое время, когда погибли один за другим все известные Первые. Случайное совпадение? Возможно. Но с той же вероятностью, ничего случайного в этом не было.

"Что же, на самом деле, тогда произошло?" - а вот этого, судя по всему, не знал никто.

- Я не знаю, чьей он был личиной, - отмахнулся Наблюдатель. - Но Первых знали все, они этого ведь никогда не скрывали, а Иакова при жизни Великим магом никто не считал.

"И очень напрасно ... Но почему он это скрывал?"

Разговор быстро стал общим и от обсуждения личности старика Иакова быстро перешел на ностальгические воспоминания - то ли личные, то ли почерпнутые из вторых рук - о прежних временах и давних уже событиях. А вот недавние боестолкновения во Франкфурте и Мюнхене никто, как ни странно, не вспоминал. Впрочем, возможно, об этом успели поговорить до его прихода?

Кайданов попробовал кофе. Он оказался выше всех похвал, хотя сказать наверняка был ли он лучше, или хуже, того, что варил когда-то Гург, было невозможно. Прошло слишком много времени, чтобы их сравнивать. Точно так же дела обстояли и с коньяком. Он был великолепен, и его "французское" происхождение не вызывало сомнений. Но был ли это то же самый коньяк, или какой-то другой, Кайданов не знал. Впрочем, он и не стал забивать себе голову всей этой ерундой. Просто сидел, почти не вмешиваясь в разговор остальных гостей, пил кофе - первую чашечку, а потом и вторую, и третью - цедил помаленьку чудный коньяк Георга, курил и наслаждался совершенно невероятным для него, здесь и сейчас, покоем. Странное ощущение, прямо сказать необычное для него, но от того еще более ценное и, надо сказать, вполне им оцененное. Кайданову было хорошо и не хотелось никуда уходить, и возвращаться "к себе", озабоченному судьбой Лисы, полному страхов за Рэйчел, и вообще потерявшему вдруг все внутренние "ребра жесткости" никак не хотелось. Однако в тот момент, когда эта мысль или, вернее, это ощущение у него возникло, волшебство исчезло, и к Кайданову "вернулось сознание".

Увы, время бежит не только в реальном мире, в Городе оно тоже стремительно исчезает в бездонном колодце прошлого. Кайданов посмотрел на пустые чашечки из под кофе и коньячные бокалы, выстроившиеся перед ним на столешнице, бросил взгляд на заметно поредевшую публику в зале кофейни, и решил, что пора возвращаться. Однако, вместе с реалиями обыденной жизни к нему вернулось так и не разрешенное визитом в Город беспокойство, и перед тем, как покинуть гостеприимного Георга, он решил сделать еще одну - пусть и безнадежную - попытку прояснить ситуацию.

- Я разыскиваю одну сагу1, - сказал он вставая. - Может быть, кто-то из присутствующих сможет мне помочь?

- Назовите имя, сударь, - предложил из-за стойки Георг. - Возможно, эта дама успела уже здесь побывать ...


#1Сага (Saga, лат.) - ведьма, колдунья.


- Ее зовут донья Рапоза Пратеада, - сказал Кайданов, чувствуя не привычную неловкость. - Она из старожилов, так что, возможно ...

- Нет, - покачал головой Георг. - Такой саги здесь не было.

- Как вы сказали вас зовут? - неожиданно подал голос сидевший с Наблюдателем "тайный советник".

- Чел, - представился Кайданов, подходя к их столику. Он уже заметил, как блеснули неожиданным интересом обращенные к нему глаза Наблюдателя.

"Они что-то знают".

- Я Виктор, - сказал незнакомец и обозначил сдержанный поклон. - А это господин Наблюдатель, - он чуть повел рукой в сторону своего компаньона. - Присаживайтесь, Чел, поговорим.

- Спасибо, - кивнул Кайданов, садясь на свободный табурет. Было очевидно, что поговорить его позвали не просто так.

- Вы давно в Городе? - спросил Виктор.

- Это имеет значение?

- Возможно.

Что-то в интонации Виктора или в том, как он смотрел сейчас на Кайданова, заставляло думать, что вопрос задан не из пустого любопытства. А Гермон обратил еще внимание и на то, что Виктор говорил сейчас очень тихо, так, чтобы никто посторонний их не услышал, но при этом совершенно игнорировал факт присутствия за столом по-прежнему молчавшего Наблюдателя, про которого было известно только то, что он всегда знает чуть больше других. И Кайданов решился второй раз за вечер - и на этот раз совершенно осмысленно - нарушить незыблемые правила конспирации. Однако Виктор его опередил.

- Я сильно ошибусь, если предположу, что вы появляетесь в Городе лет двадцать пять? - спросил он все тем же чуть суховатым голосом чиновника.

- Откуда вам это известно? - Кайданов был потрясен точностью диагноза, но вида не подал.

- А мне и не известно. Просто подумалось, а вдруг?

- Вдруг что? - Кайданов достал из воздуха сигарету, чтобы получить возможность делать обоснованные паузы в разговоре, который неожиданно приобрел очень интересный характер.

- Вдруг мы были знакомы в другой жизни, - по губам Виктора пробежала тень улыбки, но и только.

- В другой жизни, - повторил за ним Кайданов и затянулся.

"Кто?" - сомневаться, что перед ним кто-то из тех, кого он когда-то знал под другой личиной не приходилось. Это был не новичок. Неофиты так себя не ведут и так не говорят. Вопрос был лишь в том, кто это, и насколько хорошо они были знакомы.

- И какое же имя приходит вам в голову в связи с этой фантазией? - спросил он вслух.

- Что-то связанное с электричеством, - уже откровенно усмехнулся Виктор.

"Он знает, что я Фарадей. Но откуда?"

- Вы знаете Рапозу?

- Знал.

Что должно было означать прошедшее время?

- По некоторым данным, - неожиданно заговорил Наблюдатель. - Донья Рапоза сюда больше не придет.

- Она ...?! - сдержать эмоции оказалось практически невозможно.

- Не знаю, - покачал головой Наблюдатель. - Не исключено, но достоверных известий о ее смерти нет.

- Однако сюда Рапоза больше не придет, - твердо сказал Виктор, подчеркнув интонацией ее псевдоним. - Никогда.

И в этот момент Кайданов, который совсем уже собрался задать несколько совершенно необходимых в данной ситуации вопросов, почувствовал за спиной движение, очень своеобразно отразившееся в глазах обоих его собеседников, и оглянулся. В кофейню Гурга вошла женщина невероятной красоты, но дело даже не в том, какое у нее было лицо или фигура. Казалось, сюда, в сумрак иллюзорной кофейни, пришла эльфийская принцесса из еще более иллюзорного мира американского кино. Высокая, стройная, золотоволосая и голубоглазая стрига была затянута в черную кожу, из под которой виднелись лишь спускавшиеся до великолепных бедер воительницы длинные полы серебристой кольчуги. Из-за ее левого плеча выступала украшенная драгоценными камнями рукоять меча, а над коленом охватывающими ногу кожаными расшитыми серебром ремешками были закреплены ножны, в которых покоился кинжал.

"Н-да ..."

- Простите, Чел, - сказал за его спиной Виктор. - Но этой даме я отказать в разговоре не могу. Здравствуй, Дженевра! Я рад тебя видеть.

- Я на месте, - сказала женщина, коротко поклонившись. - И я одна. Я и еще трое.

"О чем она? - Удивился Кайданов, услышав резкий с каким-то гортанным клекотом голос женщины. - Если она одна, то при чем здесь трое?"

- Время? - между тем, совершенно не удивившись ее словам, спросил Виктор.

- Думаю, сейчас уже около девяти.

- Девять, - задумчиво повторил Виктор. - Гектор не успеет, и Марий то же. Возможно, Персиваль ... Он очень старается, знаешь ли ... Впрочем, не важно. Жди до полуночи, - сказал он снова изменившимся голосом. - Если никто больше не придет, ставьте круг. Ты понимаешь, о чем я говорю?

"Они обсуждают что-то очень важное при свидетелях, но их это, кажется, совершенно не волнует".

- Да г..., - коротко кивнула Дженевра.

"Что она хотела сказать, но не произнесла вслух? Имя или ...?"

То, что такая женщина могла бы назвать Виктора господином, причем в истинном смысле этого слова, в голове Кайданова совершенно не укладывалось, но, кажется, он стал свидетелем чего-то из ряда вон выходящего.

- Без шума уже получится, - продолжил Виктор, получив утвердительный ответ. - Но нам теперь не до жиру, не так ли? Вернее, не до жиру мне. Сама понимаешь.

- Понимаю.

- Но если вы все сделаете правильно, я успею вмешаться.

- Но правильно ли то, что я могу сделать?

- Ты имеешь в виду ту лакуну, - кивнул Виктор. - Я думал об этом. И я полагаю, что знаю, что там было пропущено.

- Я слушаю вас, - женщина впервые позволила себе проявить нечто вроде волнения, однако Кайданову показалось, что будь на ее месте кто-нибудь другой, это чувство можно было бы определить, как очень сильное.

- Кровь, - сказал Виктор, и от удивления Кайданов даже на него оглянулся. Он просто перестал хоть что-нибудь понимать.

- Жертвенная кровь? - Дженевра осталась совершенно невозмутима, лишь вопросительно подняла бровь.

- Нет, - ответил Виктор. - Это должна быть родная субстанция. Тогда, заговор сработает, и я смогу включиться в процесс, как третья сила. Еще вопросы есть?

- Нет, - женщина снова поклонилась и сделала шаг назад. - Благодарю вас, я все поняла и исполню, как повелевает мне долг.

- Тогда, иди, Дженевра, и да пребудет с тобой божье благословение.


5.

"На Тихорецкую состав отправится ... " - только сейчас она обратила внимание на станцию назначения. Тихорецкая. Название не говорило ей ровным счетом ничего. Было лишь смутное ощущение, что где-то когда-то она его уже слышала. Где-то на юге? На Черном море? Но, тогда, при чем здесь эта богом забытая станция, если Лиса находилась сейчас не в СССР, а совсем даже, наоборот, в Швейцарской республике?

Но подсознанию не прикажешь, оно живет по своим никому неведомым, кроме фрейдистов, разумеется, законам. И в голове у Лисы вертелась сейчас именно эта песня.

"На Тихорецкую состав отправится, вагончик тронется, - очередной состав отошел от перрона и начал, постепенно набирая скорость, втягиваться в темное жерло туннеля. - Перрон останется ... "

Платформа, как и следовало ожидать, действительно осталась на своем месте, и Лиса вместе с ней.

"Стена кирпичная, - здесь, на цюрихской центральной станции, стены были из кафеля, но вокзал - вокзал и есть, кирпичные в нем стены, или нет. - Часы вокзальные ..."

Лиса подняла взгляд как раз в то мгновение, когда на электронном табло сменились цифры. Ноль часов, ноль минут.

"Ленинградское время, - вспомнилось ей. - Группа ... Господи, как же называлась эта группа?"

Но названия группы, не смотря на всю свою хваленую память, Лиса вспомнить, не смогла. В голову лезли какие-то "Голубые гитары", "Час пик" и всякие прочие, но она точно знала, что группу тех питерских ребят, один из которых по слухам оказался магом, называли как-то иначе. Коротко, но со смыслом. Но как?

За спиной послышались тяжелые неторопливые шаги. Кто-то, по-видимому, мужчина, спускался по лестнице на перрон. Опасений этот человек не вызывал, но и радости тоже. Разумеется, это не был ни Алекс, ни, тем более, Черт. Лиса медленно повернула голову и встретилась взглядом с блекло-зелеными равнодушными или, скорее, сонными глазами крупного мужика лет под сорок, одетого в военную форму - хотя, потому как она на нем сидела, сразу, не смотря даже на возраст, становилось очевидно, что к регулярной армии он отношения не имеет - и с автоматической американской винтовкой М-16 на плече. Резервист отреагировал вполне естественно, но глаза, коротко зыркнув по ее лицу и фигуре, быстро - вероятно, из деликатности - отвел, и все так же неспешно, с чувством собственного достоинства, отправился в пеший поход к центру платформы.

"Со мною вот что происходит ..." - то ли стих песенный нашел, то ли шалило подсознание, отпущенное событиями последних дней на вольные хлеба, но в голове все время всплывали обрывки каких-то, пусть и хороших, но совсем не обязательных киношных песен, которые по доброй воле Лиса никогда петь не стала бы.

"Просто караоке какое-то!"

Она достала из кармана пачку "Кента", купленного по дороге на вокзал за совершенно бешеные швейцарские деньги ("Эти европейцы совсем с ума посходили!") но, увидев знак "курить, воспрещается" ("Сволочи!") чертыхнулась по-немецки и пошла по освободившейся лестнице вверх. Впрочем, повод убраться с перрона оказался очень к стати, потому что торчать, как фонарный столб, посреди пустой станции, пропуская один за другим идущие со все увеличивающимися интервалами поезда, не есть гуд. Это вам любой конспиратор скажет. А то, что она лопухнулась, выбирая место и время встречи, Лиса поняла сразу же, как только сюда пришла. Место и время не совпадали, вот в чем дело. Но сделанного, как говорится, не воротишь, приходилось подстраиваться под то, что есть.

Наверху курить, разумеется, воспрещалось тоже ("Европа, блин!") и даже для скромного перекура следовало выйти на улицу, но покинуть свой пост Лиса, как тот юный пионер, который дал честное слово, не могла. Всегда оставалось место пресловутому "А вдруг?" Вот так выскочишь на минуту, а кто-нибудь именно тогда и придет. Поэтому она прогулялась немного по главному залу вокзала, бесцельно глазея по сторонам, но, не выпуская, впрочем, из виду и обоих спусков к платформе, потом все-таки еще раз спустилась вниз, прошла из конца в конец весь длинный перрон, посидела минут пять на жесткой расписанной цветными фломастерами металлической скамейке и, пропустив еще два поезда, решила, что на сегодня хватит. Все равно, по ее расчетам, ни сегодня, ни даже завтра, ждать было некого.

"Возможно, послезавтра ..." - но интуиция помалкивала, и никакого особого предзнания, хоть тресни, в башке не объявлялось. То ли да, то ли нет. Оставалось лишь ждать и надеяться.

"Такая она доля наша, бабская, - грустно усмехнулась Лиса, возвращаясь в здание вокзала. - Ждать и провожать, и еще ... надеяться".

Она снова бесцельно прогулялась по вокзалу, в котором, кроме исторических стен, давно уже не осталось ничего аутентичного. Делать ей здесь было абсолютно нечего, ведь уезжать из Цюриха куда бы то ни было, она пока не собиралась, но и идти ей тоже было некуда. То есть, мест, куда можно было бы пойти, если, конечно, поискать, сыскалось бы не мало. Не деревня все-таки, а большой европейский город. Но совершенно не было настроения. На сердце было как-то неуютно, муторно, когда вроде бы и хочется чего-то - черт знает, правда, чего - но и душа ни к чему конкретному не лежит. Однако и в гостиницу возвращаться было не с руки, потому что спать Лиса совершенно не хотела и никакой усталости не чувствовала. А в Город идти, полагала преждевременным. Там главные события разворачиваются обычно ближе к середине ночи, а теперь было лишь начало первого.

В витрине кондитерской у главного входа внимание Лисы привлекли выставленные - чуть ли не на серебряных подносах - пирожные. Выглядели они очень аппетитно, и Лиса даже остановилась, рассматривая все эти шоколадно-кремовые вкусности, и вдруг подумала, что не ела пирожных уже целую вечность.

"А в Питере я, разве, пирожное не ела?" - однако ничего определенного по этому поводу вспомнить не удалось. В Ленинграде, ее голова была занята совсем другими вещами. Не до сладостей было.

Соблазн зайти в кафе был велик - ну не стоять же перед витриной наподобие девочки из серии "а у богатых детей ёлка" - но, по здравом размышлении, Лиса решила найти себе что-нибудь более уютное, чем этот роскошный проходной двор, и, уж во всяком случае, не такое большое и прозрачное. Впрочем, сделать это оказалось совсем не просто. Подгоняемая не на шутку разыгравшимся аппетитом, она спустилась в подземный торговый центр, построенный совсем недавно под старым зданием цюрихского вокзала, но, как оказалось, напрасно. Многие заведения в этот час были уже закрыты, а другие торговали одними только сандвичами и прочей походно-полевой снедью. Однако Лисе ни бутерброды, ни гамбургеры были сейчас без надобности, она хотела хороший кофе и пирожное. И, в конце концов, не найдя ничего путного ни на одном из четырех уровней плазы - от чего настроение испортилось еще больше - ушла с вокзала и все-таки пошла по направлению к гостинице.

Идти было недалеко. Пять трамвайных остановок, или минут сорок пешком. Но это если не спешить и идти тихим прогулочным шагом, потому что, если поднажать, "добежать" можно было и за полчаса. Впрочем, торопиться было некуда. И, хотя погода к вечеру окончательно испортилась - как будто и не начало октября в центральной Европе, а конец ноября в Питере или Хельсинки - трамвай Лиса отпустила, тихо и совсем не по-русски постукивать по своим рельсам. А сама отправилась искать счастья, наобум сворачивая в любую, подвернувшуюся на пути улицу, что называется, куда ноги несут. Сырость и холод ей совершенно не мешали, как, впрочем, и поздний час. Напротив, они, как ни странно, еще больше поощряли в ней не на шутку разыгравшееся желание, всем на зло, выпить большую чашку капучино и съесть хотя бы одно - "а лучше, два" - из так приглянувшихся ей в привокзальной кондитерской пирожных.

"Просто мания какая-то!" - Лиса увидела впереди неоновую вывеску над освещенной голубовато-зеленым светом витриной и шестым чувством угадала, что это именно то, что она ищет. И не ошиблась.

В этом кафе, которое, не смотря на поздний час, судя по всему, и не собирался еще закрываться, сидели в основном пары средних лет, пили чай или вино, негромко разговаривали, но произносимые ими слова скрадывала тихая музыка, в которой Лиса с удивлением узнала сороковую симфонию Моцарта. И вообще, здесь было удивительно тихо - только негромкая, как бы на пределе слышимости, музыка и почти беззвучные разговоры посетителей - тепло, и уютно. И еще здесь очень хорошо пахло. Кофе, ваниль, и еще что-то, быть может, кардамон или корица, но при этом все запахи, как и звучащая фоном музыка, были как бы на пределе восприятия. У кого нос хороший, услышит, а остальные, пожалуй, что и нет. Она прошла в глубину небольшого зала, повесила свой плащ на старомодную деревянную вешалку, села за единственный свободный столик и улыбнулась подошедшему к ней немолодому официанту, который, почти наверняка, и был хозяином этого чудного места.

- Капучино, пожалуйста, - сказала Лиса, жестом отказываясь от меню в бордовом кожаном переплете. - И какое-нибудь пирожное. На ваше усмотрение, - снова улыбнулась она. - Только обязательно вкусное.


6.

На самом деле, это было чистое наитие, род интуитивного прозрения, к настоящей магии имеющий такое же отношение, как развитая математическая способность или идеальный музыкальный слух. Просто что-то сложилось в голове из обрывков слов, поведенческих стереотипов, интонаций и выражения глаз, чувства времени и ауры места, буквально пронизанного токами прошлого, которое, как теперь выяснялось, никуда не делось. Вот он и угадал. А по-другому эту задачку решить вряд ли бы удалось. Во всяком случае, не здесь и не сейчас.

Кайданов изменился. Виктор еще не знал, что и как произошло в жизни Фарадея в эти долгие годы, но догадывался, что нынешний Чел, за которым кстати угадывался совсем не тот человек, которого знал когда-то давно Некто Никто, являлся не только серьезным и невероятно сильным сагусом1, но и обладателем очень не простой судьбы.


#1Сагус (Sagus, лат.) - колдун.


Когда Дженевра ушла, они еще немного посидели втроем в кофейне, но прерванный приходом валькирии разговор не возобновляли, хотя, наверняка, каждый из них имел его в виду и об обмене туманными репликами не забывал. Однако то ли "стих" прошел, то ли настроение изменилось, и на поверхность из своих темных нор повылезали демоны конспирации, но разговаривали они теперь "под коньячок" о чем угодно, только не о том, что было им сейчас действительно интересно. Вспоминали, впрочем, очень осторожно, прежние времена и знаменитостей той эпохи, говорили о "вечном", то есть, о том, чего следует ждать от нынешней политической обстановки и нового старого расклада сил, и, в конце концов, сползли таки, наконец, на мюнхенские события. Их в Городе не обсуждал сегодня только ленивый, но таких, кажется, не было вовсе. И не странно. Как успел выяснить Виктор, целый день шляясь по вечно пыльным улицам Города, такие случаи в нынешние времена стали большой редкостью. Волна террора, прокатившаяся по миру в конце семидесятых, спустя десятилетие казалось уже невероятной. Ну а теперь, когда "иных уж нет, а те далече", такие свирепые схватки между магами и властями тем более казались - и не только казались - чем-то из ряда вон выходящим. Впрочем, ни Наблюдатель, ни Кайданов ничего нового Виктору ни про Франкфурт, ни про Мюнхен не рассказали, хотя ему и почудилась некая недоговоренность не столько в словах "друга Васи", от которого этого следовало ожидать в первую очередь, сколько в репликах Фарадея. Похоже Кайданов знал об этом что-то сверх общей дозы слухов и домыслов, которой обходились другие. Однако свои предположения Виктор пока оставил при себе, резонно предположив, что тет-а-тет Герман, возможно, будет более откровенным, чем в присутствии мало знакомого ему человека. Впрочем, Наблюдатель, у которого был свой особый ритм жизни, вскоре ушел. Стал собираться "домой" и Кайданов.

"Ну, да! - вспомнил вдруг Виктор. - Чел же вчера женился!"

- Давайте, я вас немного провожу, - предложил Виктор, вставая из-за стола вслед за Кайдановым, и не удивился тому, что тот его предложению явно обрадовался.

- Кто вы? - спросил Кайданов, когда, выйдя из кофейни, они, не сговариваясь, пошли вверх по лестнице.

Ну, что ж, вопрос закономерный, и скрытничать, тем более в нынешней своей ситуации, Виктору было незачем.

- Я Некто, если вы еще помните, кто это такой, - сказал он, поворачиваясь к Кайданову. - А вы Фарадей и разыскиваете Лису. Что-то случилось?

Они как раз поднялись на площадь Иакова и стояли у конца лестницы. Перед ними на противоположной стороне площади возносил свой тонкий шпиль в лишенное солнца небо готический собор, построенный им некогда из одной лишь любви к музыке.

- Что вы мне тогда сказали? - вместо ответа спросил Кайданов.

- Вероятно, я сказал вам тогда много разных вещей, - усмехнулся Виктор. - Всего теперь и не упомнишь. Уточните вопрос, Герман Николаевич, и я постараюсь что-нибудь такое вспомнить.

- Сколько денег вы мне дали?

- Не помню, - покачал головой Виктор, который такие пустяки в голове никогда не держал. - Тысячу рублей? Полторы? А говорили мы, помнится, о Звездном небе, о науке и магии, о девушке, уж простите, не помню, как ее звали, которая вас сдала, об Алисе, которая тогда была умнее вас ... Еще что-то?

- Нет, достаточно, - Кайданов достал из воздуха сигарету и сразу же затянулся. Он, как успел заметить Виктор, курил очень много, и, по-видимому, не только здесь.

- Как мне вас теперь называть? - спросил он, выпуская дым.

- Виктор мое настоящее имя.

- Настоящее?!

- Не удивляйтесь, Герман Николаевич, - Виктор тоже сотворил сигарету и некоторое время рассматривал ее, размышляя о том, что, возможно, это его последняя в жизни возможность закурить. - Мои обстоятельства таковы, что это знание повредить мне уже не может, - он "стер" сигарету и достал из воздуха свою пеньковую трубку, набитую "вирджинским" табаком, каким он его когда-то себе вообразил, и, разумеется, уже раскуренную.

- Об обстоятельствах вы мне ничего не скажете?

- Нет.

- Ладно, Виктор, тогда, вернемся ко мне и Лисе, - Кайданов поморщился, видимо, ему неприятно было говорить на эту тему, но то, что он не прервал разговора и не ушел, обнадеживало.

- Мы с ней давно не виделись, - сказал Кайданов после короткой паузы. - Ну а в последние годы ... Видите ли, Виктор, я уже довольно давно ушел к ... ну, скажем, к гарильерос. Вы понимаете, о чем я?

- Да, - кивнул Виктор, который успел уже выяснить, что такое Цитадель.

- И вдруг Лиса пришла к нам ... в Цитадель, - Кайданов отбросил окурок и сотворил новую сигарету. - Она не знала, что я сменил личину. Я видите ли по официальной версии числюсь покойным.

- Я тоже, - усмехнулся Виктор, выпуская изо рта дым. - Так что не стесняйтесь, Герман, продолжайте.

- Я и не стесняюсь, - пожал плечами Кайданов. - Она не знала, что говорит со мной, но искала-то она именно меня. Во всяком случае, я так теперь думаю. Но я с ней говорить не захотел, и даже не знаю, что она от меня хотела, почему вдруг обо мне вспомнила.

- Это я ей напомнил, - объяснил Виктор. - Она пришла ко мне просить о помощи ... Я бы не хотел пока касаться этой темы. В общем у нас состоялся не простой разговор, следствием которого, между прочим и является мое возвращение. Вот во время этого разговора, я и спросил Алису о вас, Герман. Так что, все началось с меня.

Объяснение было, что и говорить, весьма туманное, но Кайданова оно, как ни странно, удовлетворило. Спросил он только о главном:

- Где же вы были, Виктор?

- Там, - Виктор сделал неопределенное движение рукой и сам, не очень хорошо представляя, в какой стороне находится его Замок. - В Замке. Знаете, о чем я говорю?

- В Замке? - похоже он смог в очередной раз удивить Кайданова, причем не абы как, а, что называется, по большому счету.

- В Замке, - подтвердил Виктор. - Я вам потом, Герман, кое-что об этом расскажу, если случай представится. А пока примите, как есть. Так что там вы начали рассказывать про Лису?

- Вы знаете, чем она занимается сейчас?

- Не знаю. Расскажите?

- Вообще-то это не мои тайны ...

- Тогда, не говорите.

- Ну, кое что я все-таки могу вам рассказать. Она ведь в розыске, так что ... Я слышал, что она ушла из боевки, но я встретил ее в Мюнхене вчера, то есть уже позавчера вечером. Вы понимаете? И ... ну это я, уж извините, опущу, но накануне был Франкфурт, а ночью два боя с разницей в пару часов в Мюнхене.

- Был еще вечерний бой, - напомнил Виктор.

- Вечером это я нашумел, а Лиса, не знаю, в курсе вы или нет, но когда-то она тоже была среди гарильерос ...

- Думаете, она? - спросил Виктор, понимая уже, что визит Деборы случайным не был. Время совпадало, и ...

- Не знаю, - тихо сказал Кайданов. - Но я ... Черт возьми, Виктор, вы даже не можете себе представить, что со мной происходит! Я был ... Черт! Моим именем детей пугали! Но вчера я женился и чуть не расплакался на собственной свадьбе, а сегодня не нахожу себе места от беспокойства за женщину, которую не видел чуть ли не 20 лет!

- И что же вас так удивляет, Герман? - усмехнулся Виктор, чувствуя, как холод начинает заливать его грудь. - Неужели вы думали, что у палача не может быть семьи, а тот парень, что вбомбил Хиросиму в ад, все последующие годы мучался угрызениями совести? У божьих тварей, Кайданов, всего много, и любые крылья нам по чину, хоть белые, хоть черные. Такое уж мы ... нечто.


Глава 11. Ночь колдовства (5 октября, 1999)

1.

Фарадей ушел. Сделал пару шагов в сторону лестницы, ведущей к Торжищу и исчез, вернувшись куда-то туда, на "Ту Сторону", где его приняла в объятия настоящая людская жизнь, а Виктор остался здесь, на этой стороне, в великолепном иллюзионе Города. Во всем этом можно было, разумеется, разглядеть некий символизм, возможно, даже намек, сделанный Богом, которому не безразличны судьбы его детей. Однако, Виктор уже твердо знал, что бог, как бы много он ни сделал однажды для своих тварей земных, в дела их давно не вмешивается, предоставив их самим себе.

Попыхивая трубкой, он медленно прошел через площадь, давным-давно получившую в Городе его собственное имя, поднялся по ступеням собора и небрежным - почти машинальным - движением отворил тяжелые двери. В соборе за прошедшие годы ничего не изменилось, но Виктор и не ожидал найти здесь следов вандализма нынешних обитателей Чистилища или разрушения и заброшенности, которые в материальном мире идут по пятам быстротекущего времени. В Городе все по-другому, сложнее и проще, потому что он вырван из контекста реальности и отдан во власть вечности, даже если посещающие его изгои и живут, подобно мотылькам и бабочкам, не долго, быстро сгорая в том яростном огне волшбы, к которому стремятся согласно своему, богом определенному, устройству.

Дверь в стене храма, где Виктор никогда не возносил молитв, если не считать, конечно, одной великой молитвой всю ту музыку, которая здесь прозвучала, открылась так же легко, как тогда, шестнадцать лет назад, когда он пришел сюда в последний раз. И огонь вспыхнул в камине, и чашка чая возникла на низком круглом столике посередине комнаты, и парок над крепко заваренным горячим питьем возник с естественностью и грацией живого существа и потянулся к высокому сводчатому потолку, смешиваясь где-то там, во мгле, с копотью двенадцати вспыхнувших в серебряных шандалах свечей. Но взгляд Виктора был прикован к старому кожаному футляру лежащему на полке около узкого стреловидного окна. Несколько мгновений он так и стоял в дверях своей комнаты, попыхивал трубкой и смотрел на маленький изящный гробик, где все эти годы покоилась его скрипка. Новая мелодия уже почти созрела в его душе, и он боялся нарушить неверным движением или посторонней мыслью чудесный процесс рождения музыки. Наконец, прозвучал финальный аккорд, и на лбу Виктора выступила испарина. Чудо свершилось, в мир - пусть это и был иллюзорный мир Города - пришла новая музыка, причем такая, какой он от себя совершенно не ожидал.

Как можно любить того, кого ты даже не видел? Но его объяснение в любви, запоздавшее на двадцать пять лет, было посланием не к той тоненькой девушке в светлом плаще, с которой Виктор расстался на привокзальной площади Свердловска осенью 1974 года, и которой материально больше не существовало ни в том мире, ни в этом. Этой новой мелодией, такой необычайно глубокой и сложной, что дух захватывало от совпадения гармонии земной с гармонией небесной, он молил о прощении ту, чей образ возник в его душе только с чужих слов.

"Такое возможно?" - спросил он себя, подходя к стенной полке и открывая футляр.

"А полюбить "невидимку", случайно подслушав его душу можно?" - Виктор не знал, что и думать. Происходящее с ним сейчас никак не вписывалось в то представление о себе, которое сложилось у него много лет назад, едва ли не в юности еще, и которое благополучно прожило с ним всю эту долгую жизнь.

"Если мы когда-нибудь снова встретимся ... " - он бережно достал из футляра свою старую скрипку и провел пальцами по темному лаку и тут же понял, кого на самом деле он сейчас ласкает.

"Господи! Если она жива ... " - Виктор взял смычок и едва ли не бегом покинул свою комнату, слишком тесную, чтобы вместить в себя ту музыку, которую не в силах был уже держать в темнице своего сердца. Музыка хотела воплотиться в звуки, точно так же, как любовь, никогда не покидавшая его сердца, стремилась теперь воплотиться в страсть.

"Если я воскресну ... " - он выбежал на середину огромного зала, под взметнувшийся в необозримую высь каменный свод, и музыка зазвучала, кажется еще раньше, чем смычек коснулся струн.

"Дебора!" - но это была уже совершенно последняя мысль, которую он смог осознать, в следующее мгновение Виктор растворился в собственной музыке, наполнившей все внутреннее пространство собора и океанской волной выплеснувшейся сквозь распахнутые двери на простор площади Иакова.


2.

Первое, что он увидел, когда открыл глаза, была спина Рэйчел. Она сидела, скрестив ноги, в изножии кровати и смотрела телевизор с выключенным звуком. Рэйчел курила, и над ее левым плечом в голубоватом мерцающем от смены кадров свете проплывали по временам прозрачные, как тающий под солнцем туман, завитки табачного дыма. Минуту Кайданов лежал неподвижно и, затаив дыхание, смотрел на нее, любуясь мягким очерком ее шеи и плеч, белизной гладкой матовой кожи, светившейся в полумгле спальни не хуже электронной трубки телевизора, волнующей грацией с которой узость талии сменялась плавным размахом бедер сидящей женщины.

В этот момент он еще балансировал между сном и явью, между делом и нежностью. Он смотрел на Рэйчел, чья красота совершенно изменилась за два прошедших дня - и не только в его глазах, но и физически - и в то же время все еще пребывал под впечатлением только что состоявшегося разговора. Встреча с Некто и сама по себе была событием из ряда вон выходящим, ведь он уже давным-давно превратился для Кайданова в образ невозвратного прошлого. Но дело было не только в этом. Неожиданное воскрешение Виктора - ну что ж, Герман на самом деле никогда и не сомневался, что он русский - намекало на существование таких тайн и такой магии, о существовании которых Кайданов даже не подозревал. Впрочем, за весь не такой уж короткий разговор, Некто - в своей излюбленной манере - почти ничего, прямо не касавшегося его собеседника, так и не рассказал. И все-таки кое-что помимо самого факта своей новой реинкарнации и обещания придти - может быть - на встречу, назначенную два дня назад Лисе (одиннадцатого, в восемь вечера в Берлине, у входа в отель "Кемпински"), Некто Кайданову сообщил. Лиса скорее всего жива, но ни Рапозы, ни той "блонды" из мюнхенской пивной, которая так удивила Германа, увидеть, скорее всего, никому больше не удастся. Что это могло означать, Кайданов догадывался, хотя и полагал - во всяком случае, до сегодняшнего дня - что "обернутся" два раза подряд в течение такого короткого промежутка времени практически невозможно. Однако додумать эту мысль до конца он так и не смог, потому что в этот именно момент баланс нарушился, и Кайданов потерял равновесие, и как тут же выяснилось, не он один.

- Моя задница тоже покраснела, или это мне только кажется? - внезапно спросила Рэйчел, и, мысленно усмехнувшись, Кайданов с облегчением выпустил из легких застоявшийся воздух.

- Не волнуйся, дорогая, - сказал он, перекатываясь к ней и обнимая так, что его ладони сомкнулись на ее животе. - Твоя спина, Викки, и твой зад, - его правая рука скользнула назад, коснувшись предмета разговора. - Безупречно белы, как и подобает истинно арийской девушке. Впрочем, у нас проблемы с невинностью, но думаю святой Розенберг нас простит.

- В каких войсках служил твой папа? - спросила Рэйчел, откидываясь назад и прижимаясь спиной к его груди.

Возможность прослушки существовала всегда, и ничего лишнего говорить было нельзя даже тогда, когда кровь отливала от головы туда ... куда она отливает, когда начинает закипать от нежности и страсти.

- Мой папа, милая, - он говорил прямо через упавшие ему на лицо волосы Рэйчел, от запаха которых (горького и сладкого одновременно) начинала кружиться голова. - Был тогда еще сопляком и не успел даже в гитлерюгент.

"Черт! Понесло же меня ... " - но реплику следовало завершить раньше, чем мысли напрочь покинут его несчастную голову.

- Дедушка, правда, служил в вермахте, - сказал он с той неповторимой интонацией презрения, в котором легко можно было уловить нотки гордости, с которой говорили о немецком прошлом представители их круга. - Но он был всего лишь ремонтником в танковой дивизии. Впрочем, - он провел левой рукой по ее согнутой ноге и услышал едва различимое "ох", сорвавшееся с прекрасных губ Рэйчел. - Мой двоюродный дед, не помню точно, как звали этого ублюдка, был настоящим эсэсманом, и его повесили югославские, кажется, партизаны. - "Вот же тему надыбал!" - Честно говоря, - еще движение, и еще одно тихое "ох", от которого у Кайданова, что называется, шерсть на загривке дыбом встала. - Я не опечален. Самому думать было надо.

Вполне возможно, одним из тех партизанов, которые повесили - и надо полагать, отнюдь не сразу - двоюродного деда человека, по чьим документам жил теперь Кайданов, был его собственный дядя, родной брат покойного отца. Петр Кайданов в сорок первом был уже командиром роты и имел орден красной звезды за финскую войну. Во всяком случае, на чудом уцелевшей у деда с бабкой фотографии того времени он носил и орден, и одинокую шпалу в петлицах. В плен Петр Кайданов попал в Уманском котле, чудом выжил в Зеленой Браме - он был настоящим кержаком, неимоверно крепким и выносливым мужиком - попал в Германию, вернее, в Австрию, бежал, и в одиночку пройдя сквозь зимние горы в Северную Италию, оттуда уже добрался до Хорватии, где его самого чуть не повесили местные фашисты - усташи или четники, Кайданов не помнил - а затем оказался уже в Сербии, где и примкнул к партизанам Тито. За это его позже и посадили. Правда, не в сорок пятом, когда он довольно легко прошел проверку в фильтрационном лагере, а в пятьдесят первом, когда рассказал "приятелям" под водочку о своем личном знакомстве с "кровавым карликом" Моше Пьяде1. Вышел Петр из лагеря только в пятьдесят шестом, и Кайданов, родившийся в сорок шестом - "на радостях" - хорошо запомнил его возвращение.


#1 Моше Пьяде (1890-1957) - деятель югославского партизанского движения, генерал-майор, один из ближайших соратников Иосипа Броз Тито, после Второй мировой войны - государственный деятель Сербии и Югославии.


Но ни о чем таком Кайданов, разумеется, уже не думал. Он провел пальцами левой руки по животу Рэйчел (Ох ... еще не много и я сломаю кайф нам обоим. Щекот ... Ох!) и поднялась выше. Ее левая грудь уютно поместилась в его ладони (Это дискриминация по политичес ... О!) - "Никакой дискриминации, милая, никакой!" - но его правя рука сама собой не пошла вверх, а, скользнув по бедру, вернулась на ее живот, но только значительно ниже своего первоначального положения, легко пройдя между скрещенными ногами.

- Майн Гот! - застонала Рэйчел, и Кайданов окончательно забыл обо всем на свете.

3.

Стало совсем тихо, угасли, ушли в далекий фон звуки огромного города, и по дороге мимо кладбища не проезжали больше даже редкие машины. Никого. Ночь, тишина, жидкий свет редких фонарей, и полная, набравшая силу, луна, огромная, желто-оранжевая, похожая цветом и формой на бронзовый гонг.

"Пора", - Ольга захлопнула дверцу Форда и пошла в сторону ограды, ощущая, как почувствовав ее движение, покидают свои посты не видимые отсюда остальные члены ее группы.

Было без четверти двенадцать, и ждать больше было нечего.

"Судьба", - она сходу перемахнула через двухметровую ограду и, не останавливаясь, пошла среди могил, безошибочно находя дорогу в разбавленной лунным светом полумгле. Кроки, нарисованные Антоном были безупречны. Впрочем, ничего другого и быть не могло. Солдатское ремесло не забывается.

Она быстро миновала наиболее старую часть кладбища, где давно уже никого не хоронили, и вышла к относительно новым захоронениям, но путь ее, разумеется, лежал еще дальше, к южной стене, где на одном из последних новых участков был предан земле ее господин, предусмотрительно оставивший завещание и деньги на собственные похороны. Если бы не это, его, наверняка, похоронили бы "в стене", или отвезли на какое-нибудь дальнее кибуцное кладбище.

Судя по ощущениям, на кладбище они были сейчас одни, но, идя среди могил и внимательно рассматривая каждое попадающееся ей на пути дерево, Ольга все-таки забрасывала по временам "невод" - не надолго, на считанные секунды, но забрасывала - потому что хотела быть уверена, что, как минимум, началу ее Великого Колдовства никто не помешает. Однако все было спокойно, и в "невод" до сих пор не попал ни один, ищущий ее или ее людей, человек. По-видимому, все обстояло именно так, как предполагал Август. Его смерть никого не удивила и не встревожила. Тель-Авив жил своей собственной ночной жизнью, и никто не мчался к погруженному в ночной покой кладбищу, чтобы помешать Ольге исполнить ее долг. Впрочем, если извне им никто мешать не собирался, то само предстоящее ей колдовство оставалось трудной задачей, и не считаться с этим она не имела права.

Подходящее дерево обнаружилось только на "врачебной площадке", вдававшейся неким подобием полуострова в большой новый участок. Большинство похороненных здесь людей имели степень доктора медицины и умерли достаточно давно, и деревья, росшие среди мраморных памятников, тоже были старыми, укорененными.

"Да!" - это было именно то дерево, которое было ей теперь необходимо.

Ольга тихо свистнула, подзывая остальных, успевших за это время приблизиться к ней на расстояние считанных десятков метров.


4.

Последний звук взлетел под своды собора и долго боролся там с небытием, но силы были не равны, и вскоре он все равно растворился в вечности.

"Ничто не вечно, - почти с отчаянием подумал Виктор, опуская скрипку и смычек. - Ты прав, царь, все проходит".

- Что скажешь? - спросил он вслух того, кто стоял у него за спиной, в проеме оставшихся открытыми дверей.

- Она прекрасна, ведь так? - сразу же откликнулся Персиваль. - И вы ее любите.

- Не знаю, какая она сейчас, - честно ответил Виктор, оборачиваясь к своему лейтенанту. - Но ты прав, Персиваль, я ее люблю.

- Я буду служить ей точно так же, как служу вам, - поклонился воин.

- Где ты сейчас? - Виктор не сомневался, что все так и будет, если будет вообще.

- Мы угнали вертолет, - как о чем-то само собой разумеющемся сообщил Персиваль и поднял голову. - Еще час полета и, если нас не собьет иорданская ПВО, мы начнем прорыв границы.

- На вертолете?

- Нет, - едва ли не с сожалением покачал головой Персиваль. - Это было бы чистым безумием. На всю израильскую ПВО меня одного не хватит. Мы пойдем пешком. Южнее моста Аленби1.


#1Мост Аленби - контрольно-пропускной пункт на иордано-израильской границе.


- Не лезь на рожон, - предупредил Виктор. - К тому же пешком ты все равно не успеешь.

- Сколько у тебя людей, - спросил он через мгновение, обдумав складывающуюся ситуацию.

- Пятеро.

- Да, это было бы совсем не плохо, - признал Виктор. - Дженевра на месте и готова создать круг, так что еще пять человек ей сейчас лишними никак не будут.

- Нас шестеро, - вежливо напомнил Персиваль.

- Я знаю ... Вот что. Когда вернешься, ты ее уже наверняка почувствуешь. Километров сто-сто пятьдесят по прямой ... Ты смог бы открыть "проход"?

- Ну, если она уже на месте ... - задумчиво произнес Персиваль, наверняка взвешивая уже в уме шансы. - Пожалуй, я "кину" дорогу прямо из геликоптера. Так будет быстрее.

- Рискованно, - возразил Виктор, представляя себе, что собирается сделать Персиваль. - Вам может срезать винт.

- Зато мы сэкономим время, - пожал широкими плечами его лейтенант. - Не беспокойтесь, господин. Если Дженевра успела, то и мы вас не подведем.

- Тогда, иди, - сказал ему Виктор, начиная верить, что все еще может у них получиться. - Но помни, круг формирует Дженевра, а ты держишь периметр до тех пор, пока не подключусь я.

- Слушаюсь и повинуюсь, - без тени иронии сказал Персиваль, поклонился в пояс и сразу же исчез.


5.

Ольга сбросила сумку с плеча и, подойдя к дереву, положила ладони на ствол. Ей даже не пришлось закрывать глаза и "отрубать" прочие чувства. Миновало мгновение, а тонкие иголочки силы уже впились в ее обнаженную кожу. А еще через секунду или две, когда рядом с ней возникли, как будто соткавшись из ночных теней, фигуры ее бойцов, боль уже пробила руки до локтей. Встретить здесь такую природную силу всего через несколько минут не слишком упорных поисков Ольга не ожидала. Сила буквально кипела под старой корой, поднимаясь к ее ладоням от глубоко ушедших в сухую землю корней, и выдержать этот напор, означало пройти одно из самых серьезных испытаний, которые могла предложить Ольге жизнь. Но не для того она пришла этой ночью на старое тель-авивское кладбище, чтобы отступить, уступив силе какого-то дерева. Еще несколько долгих томительных минут она терпеливо сносила эту муку, чувствуя, как, несмотря на ставшую уже почти нестерпимой боль - или вопреки ей - в ее плоть входит природная магия Земли и Жизни. Желало оно того, или нет, дерево отдавало ей то, что хотела взять у него Ольга, и это было главное.

- Сайя, - с трудом разомкнув сведенные судорогой губы, произнесла Ольга.

"Прости!" - она мысленно опустилась на колени и склонила перед деревом голову.

- Чаора, сегойя шукна! - сказала она полным боли и муки голосом.

"Прими мою вину, достопочтимое!"

- Шукна! - повторили за Ольгой три мужских голоса.

"Вина моя безмерна, брат", - признала она в своем сердце.

И тотчас увидела смутную тень, вставшую перед ее мысленным взором. Это был дух дерева, и темные его - "древние" - глаза заглянули ей прямо в сердце и увидели там свою судьбу.

- Шья кши, - сказала Ольга, с трудом отнимая обожженные ладони от коры, но даже не подумала воспользоваться "исцелением".

"Я на войне", - она, не глядя, приняла из рук Оскара топорик и несколькими точными и сильными ударами, чувствуя при каждом из них, как содрогается дерево и отдается его боль в ее сожженных ладонях, срубила одну за другой три толстые ветви. И в этот именно момент, когда выполнив свою часть работы, Ольга отступила назад, предоставляя своим людям возможность вырубить из этих ветвей опорные колья, она услышала Персиваля. Он был уже близко, километрах в ста пятидесяти-двухстах от нее на восток, и то, что она не услышала его раньше, могло означать только одно, он спал.


6.

Это была хорошая земля. Сухая, древняя, но не мертвая. Ольга опустилась на колени, положила на остывший к ночи песок свои обожженные ладони и почувствовала силу этой земли, и ее терпение. Тогда, Ольга склонилась в поклоне и прошептала слова прощения на языке, которого давным-давно не слышали в этих местах. Так давно, что люди успели забыть то время и тех, кто способен был без страха произносить такие слова. Но, как оказалось, земля не чета роду людскому. Она помнила все. Эта земля узнала слова Великого Прошения, и приняла их, и тогда Ольга увидела глубоко упрятанное в ее толщу завернутое в саван тело Августа.

Теперь можно было начинать. Девяносто девять поминальных свечей были зажжены, образуя вокруг безымянной пока могилы сложный узор, названия которого не знала даже сама Ольга, и одиннадцать опорных стержней из еще живого, полного магии Земли и Жизни дерева были вбиты в точки силы, и три ее бойца - Антон, Оскар и Пауль - заняли свои неслучайные, а единстве возможные для трех свидетелей места. Оставалось создать круг, но Ольга медлила. Ощущение близости Персиваля нарастало. Теперь он был ближе, чем десять минут назад, когда Ольга почувствовала его впервые, и сейчас она вдруг подумала о "переходе". Персиваль был на такое способен, а она могла бы послужить ему маяком, но решится ли он на это, сможет ли исполнить?

Порыв горячего ветра ударил ей в висок, и Ольга повернулась навстречу стремительно приближающейся с востока буре, но ураганная волна, которую ожидали ее чувства и тело, не ударила. Вместо этого, метрах в трех перед Ольгой напоенный лунным сиянием сумрак лопнул, как туго натянутая парусина, рассеченная ударом меча. На краткое мгновение в воздухе появилась мерцающая зеленая линия, отмечающая вертикальный разрез в плоти мироздания, и сразу за тем, края "прохода" раздвинулись, образуя веретенообразный портал, и из него - или через него - головой вперед ринулись к Ольге стремительные неразборчивые тени.

Она отреагировала мгновенно, вскочив на ноги, и резким движением уйдя с траектории движения. И еще до того, как первый из людей ринулся через "проход", Ольга воздела руки навстречу идущим и подхватила поток силы, который с той стороны держал Парсеваль. Держать "мост" всегда легче, чем пробивать "тоннель" с одной стороны. Секунда - "Один, второй ... " - две (Ольга почувствовала, как напрягаются, стремясь схлопнуть разрыв в пространстве и времени мировые линии) - "Еще двое" (от напряжения у нее сжало виски) - три - Персиваль прыгнул последним прямо в ее раскрытые объятия, и все кончилось. Ольгу качнуло - то ли от мощи "отката", то ли от того, что ее тело приняло на себя инерцию движения Персиваля - но она устояла, лишь крепче прижавшись к источающему запах боя мужчине.

- Спасибо, Дженевра, - выдохнул Персиваль, крепко сжимая ее плечи, и Ольга почувствовала, что не только ее, но его пробило коротким, но мощным, как удар молнии, током желания.

- Прости, - он разорвал объятие и сделал шаг назад. - Создавай круг, сестра. Август в соборе Иакова, а я буду сторожить твою спину.

Ольга коротко кивнула и приказала:

- Восемь свидетелей!

Вновь прибывшие бойцы, успевшие, верно, рассмотреть созданный ею из поминальных свеч узор, быстро двинулись к своим местам в круге. А Персиваль - высокий, поджарый, как хищник пустыни, смуглый мужчина в пятнистом комбинезоне саудовского спецназа, коротко поклонился и отступил в сторону, готовясь встретить огнем и смертью любого, кто вздумает помешать начавшей уже твориться ее волей Великой волшбе.


7.

Она возникла на площади всего, быть может, шагах в десяти от него.

Виктор сидел на ступенях собора, пил чай и курил трубку. Время истекало. Он чувствовал, как истончаются, едва ли не до полного исчезновения, его и так не многочисленные уже связи с Миром. Лишь не многие уцелевшие, невесомые и не прочные, как нити паутины, все еще удерживали его здесь и сейчас, но долго это продолжаться не могло. Впрочем, как ни странно, его это почти не заботило. Последние свои мгновения он посвятил другому. Виктор вспоминал Лису, и это было лучшее, что он мог себе представить. Лучшее дело, каким хотелось бы заняться ему в последние мгновения уходящей жизни.

Он вспоминал Лису такой, какой была она двадцать пять лет назад и какой никогда уже больше не будет, даже если случится чудо, и Персиваль успеет, а Дженевра сделает все, что надо, так, как требуется. Той Лисы уже не будет никогда. Ее забрали время и обстоятельства, и, разумеется, магия, будь она не ладна. Однако любоваться образом тоненькой девушки в светлом плаще, которую он когда-то оставил навсегда на привокзальной площади Свердловска, никто Виктору помешать не мог. Это было его достояние, и оно останется с ним до конца. А еще он рассматривал мысленный образ той новой Лисы, который самым неожиданным образом обрел теперь в его воображении силу и плоть реально существующего человека. Превращение это случилось в те самые мгновения - длинные, как вечная жизнь, и краткие, как мгновенная гибель - когда он исполнял свою последнюю мелодию, стоя посередине храма, построенного им много лет назад и посвященного одной лишь великой музыке. И вот, что интересно. Зыбкий, почти неуловимый образ никогда не виденной им женщины, соткавшийся из чужих слов и угасающих следов отражения, однажды возникшего в старом зеркале Гурга, двойной этот образ, сочетавший в себе "личину" и суть" Деборы, пройдя сквозь творящую магию порожденной им самим музыки, обрел воплощение. И обладал он такими необычными и волнующими чертами, что никак не мог быть лишь плодом воображения. Никак и никогда.

"Кажется, - подумал Виктор. - Я наколдовал что-то такое, чего и сам от себя не ожидал".

Возможно, все так и случилось. Но, возможно, и не так. Потому что Лиса была ведьмой, сагой невероятной силы, которая самим своим присутствием в этом мире, ломает его законы, создавая совершенно новую реальность, даже если сама об этом и не подозревает.

"Знала ли она, что делает, когда пришла к Герману?" - понимание пришло к Виктору внезапно, но, как ни странно, это новое знание его совсем не удивило.

Судя по всему, Лиса смогла изменить даже Кайданова, причем так, что сам он этого не заметил, а ведь Фарадей силен, как мало кто еще, в этом поколении. Интересно было бы, однако, узнать, знала ли она сама, что творит?

Виктор поставил опустевшую чашку на камень ступеней и поднял взгляд. На пустой площади перед ним возникло смутное видение, стремительно набравшее вещественную силу в тот момент, когда его взгляд различил в призраке женщины знакомые черты. Мгновение, и полностью воплотившись, Дженевра шагнула навстречу вставшему на ноги Виктору.

- Пора, Август! - сказала она своим резким клекочущим голосом.

- Я готов, - улыбнулся Виктор, любуясь еще одним своим творением. - А ты, Дженевра, как всегда, пришла вовремя.

- Идем! - позвала она, и он, не раздумывая, ринулся за ней туда, куда ему не было хода уже почти двенадцать часов.

"Мертвые не возвращаются, но иногда воскресают ... "


8.

Это было странное ощущение, опыт, который ей не с чем было сравнить, так как ничего подобного она никогда прежде не совершала и не переживала. Сознание ее разделилось, не утратив, тем не менее, своей целостности. И частью его Ольга осознавала себя стоящей внутри ожившего и набравшего силу Узора, который, на самом деле, никаким узором не был, а являлся воплощенный в живом огне и сложной геометрии распределенных Сил древним заговором; стоящей внутри этого совершенства и потому ставшей его частью, его центром, его повелевающей волей и направляющим разумом, и творящей из его недр и с его помощью свою собственную волшбу, примеряющую и гармонизирующую Землю и Небо, Природу и Дух, Жизнь и Смерть. А в это время, другая часть ее сознания пребывала совсем в другом Мире, где властвовали иные силы и другие законы магии, отличные от того, что могла принять реальность человеческого мира, и говорила там с Августом, и, в конце концов, повела его за собой туда, куда по всем законам того мира или этого, путь ему был закрыт, казалось, навсегда.

Если бы Ольга была способна сейчас свободно размышлять и оценивать с обычной для нее холодной логикой происходящее с ней и вокруг нее, она поняла бы, разумеется, какое небывалое чудо сотворила ее безумная волшба, какие грозные силы пробудила она к жизни, прикоснувшись к таинствам Восьмой ступени, о которых совсем недавно не могла даже помыслить. Однако ничего этого она не осознавала, потому что творившееся сейчас колдовство было настолько огромно, что сознание Ольги было не в состоянии его вместить. К тому же все ее силы, и духовные, и физические, уходили сейчас на совсем другие дела. Ольга шла по Тропе, проложенной среди таких великих и страшных тайн, что не то что прикосновение к ним, но одна только мысль об их существовании приводила в трепет даже великих магов прошлого. Однако в том-то и состояла сила Ольги Эйнхорн, тем и превосходила она сильнейших и мудрейших из учителей, что сердце ее не ведало страха, и, ступив на Тропу, сделав первый шаг, она бестрепетно шла вперед, все глубже и глубже проникая, в Великую Неизвестность. Она не рассуждала и не страшилась, а шла вперед и только вперед, и никакая сила, кроме одной лишь Темной Госпожи, остановить ее теперь не могла. Случайный выбор судьбы оказался единственно верным. Здесь и сейчас, сделать то, что необходимо было сделать, могла только она.

Невероятным усилием воли Ольга разорвала границу между миром людей и тем миром, который здесь было принято называть Городом, хотя одним лишь городом посреди пустыни этот мир не ограничивался, и почти сразу же нашла Августа. Он ожидал ее именно там, где и было обещано. Сидел на ступенях безмолвного храма с погасшей трубкой в руках и взглядом, обращенным в себя. Он сильно сдал, и сила едва мерцала в стремительно теряющем признаки вещественности теле, но связи с Миром еще не были окончательно утрачены, и, значит, у них - у него и у нее - оставался шанс победить смерть.

Ольга позвала, и Август услышал зов. Она "протянула руку", и он пошел за ней. Небо откликнулось на это событие сухим громом. Застонала земля и в близком, но не видимом отсюда и почти не ощущаемом физически море возникли темные столбы едва ли знакомых местным жителям торнадо.

Август прошел Темные врата и приближался к Последнему Порогу, и Ольга запела Песнь Возвращения, от звуков которой веяло стужей вечных льдов. Порывом ударил резкий холодный ветер, и сразу же пропал, но на сухую осеннюю зелень тель-авивского кладбища упал белый иней. Напряжение стремительно нарастало. И Ольга уже не пела, а хрипло и отрывисто выкрикивала древние, несущие невероятной силы магию слова. Воздух вокруг нее сгустился и отяжелел. Он звенел и дрожал, как перенапряженные стальные тросы. Изменился и свет луны, став из желтого оранжевым, и все сильнее ощущались подземные толчки, ритмично ударявшие в подошвы ее туфель.

Не заметить такое мощное колдовство в такой маленькой и густонаселенной стране, как Израиль, было невозможно, даже если бы у Шабака1 не было здесь своих нюхачей. Тель-Авив уже минут десять, как минимум, трясло, как в лихорадке. Сухой гром оглушал людей, и голубые молнии беспорядочно били из безоблачного неба в сухую, жаждущую дождя землю, которая и сама была не спокойна, отвечая на вызов небес подземными толчками силой от трех до пяти балов по шкале Рихтера. Но если всего этого было мало, если не достаточно было столбов торнадо, возникших в спокойном море и инея выпавшего тогда, когда за тридцать две секунды температура воздуха упала с двадцати шести градусов до пяти, то были еще и две сгоревшие напрочь трансформаторные станции, погрузившие едва ли не весь центр города в темноту, и внезапно нарушившаяся сотовая связь в Тель-Авиве и Гуш Дане2.

Надо отдать людям должное, они сориентировались на удивление быстро, реагируя на опасность именно так, как и следовало по давным-давно разработанным планам. Шабак и ЦАХАЛ3 были подняты по тревоге и буквально рвали жилы в безумной попытке успеть за стремительно уходящим временем. Ожили и зажили своей лихорадочной жизнью армейские штабы и оперативные комнаты разведывательных служб семи государств региона. Мчались по дорогам полицейские машины, спеша перекрыть все подходы к району, определенному техническими и "специальными" средствами, как "эпицентр кризиса", и спешили им на подмогу перебрасываемые в Тель-Авив вертолетами группы полицейского, армейского и флотского спецназа. Время уходило, а волшба не ослабевала. Август прошел через Порог и начал борьбу за свое тело. Камни и песок, которыми была засыпана его безымянная могила зашевелились, и Ольга, не раздумывая, выхватила из кармана перочинный нож, купленный "на всякий случай" в сувенирной лавке в аэропорту, и, не прерывая идущего все дальше и дальше по Великой Тропе речитатива, полоснула себя лезвием по запястью. Боли она не почувствовала, зато удар высокочастотного излучателя, запущенного бойцами Псагот4, едва не опрокинул ее навзничь. Однако Ольга устояла, а второго удара не последовало, потому что в бой включился Парсеваль.

- Са йя! - выкрикнула она, искусно вписав слова одного заговора в текст другого, и кровь из разрезанной вены полилась на могилу Августа.

"Возьми мою кровь! "


# 1Шин Бет - организация, известная также как Служба общей безопасности или Шабак, по первым буквам, Ш и Б, слов "служба безопасности", отвечает за ведение контрразведывательной деятельности и обеспечение внутренней безопасности в Израиле.

# 2Гуш Дан - дословно надел надел Дана (одного из двенадцати колен, т.е., племен Израилевых), в настоящее время название административного района, вплотную примыкающего к Тель-Авиву и образующему вместе с ним и рядом других административных единиц т.н. большой Тель-Авив.

# 3ЦАХАЛ - армия обороны Израиля.

#4Псагот - подразделение 5114 (батальон Псагот), одно из подразделений электронной борьбы.


- Возьми! - один за другим восемь свидетель вскрывали себе вены, чтобы выплеснуть на кости своего господина и учителя кровь - "родную субстанцию", о которой Август сказал Ольге всего несколько часов назад.

"Возьми!"

В Тель-Авиве и Гуш Дане объявили воздушную тревогу, в Тель Нофе1 взлетали в воздух поднятые по тревоге истребители-бомбардировщики F16 и грузились в транспортные вертолеты бойцы парашютно-десантной бригады. Но происходящим были озабочены не одни только израильтяне. Неаполь2 и Брюссель2 включились в игру почти одновременно с Кирией3, и сейчас с палубы авианосца "Трумэн" уходили в ночное небо "хорнеты" и "праулеры", поспешно создаваемой второй эшелон атаки, который должен был поддержать - если потребуется - действующие на острие удара ВВС Израиля. А на оживших среди ночи авиабазах на Крите, в Греции, Турции и Италии готовились к взлету самолеты третьей волны, и корабли 6-го флота поспешно меняли курс, направляясь в сторону израильского побережья. Возможно, что в этой невероятной суете, нашлись все-таки люди, которым пришло в голову, что развалины Мегидо4 находятся не так уж далеко от того места, где разразился нынешний совершенно невероятный по своим масштабам кризис. Но если и так, они все равно уже опоздали.


# 1Тель Нофе - база ВВС Израиля.

# 2Неаполь и Брюссель - в Брюсселе находится штаб-квартира НАТО, в Неаполе расположен штаб 6-го флота ВМС США.

# 3Кирия - место расположения израильского генштаба.

#4 Мегидо - древний город на севере Израиля, где должна состоятся описанная в Библии последняя битва между добром и злом. От названия города произведено слово "Армагеддон".


Персиваль "погасил свет" в радиусе восьмидесяти километров, поджог несколько произвольно выбранных полицейских и армейских машин и сбросил с грозных небес три геликоптера, неосмотрительно приблизившихся к "периметру". Между делом, он успел проскользнуть в круг и внести свою "малую лепту" в кровавое приношение, что, впрочем, не помешало ему вовремя засечь новую техническую атаку и прикрыть магический круг щитом от удара боевого лазера, затаившегося на борту зависшего на геостационарной орбите боевого спутника НАСА. Но уже в следующее мгновение, Ольга почувствовало, как "поднимается" над своей могилой, над кругом, созданным и сплоченным ее волей, вызванный и возвращенный ее невероятной волшбой Август.

"Я здесь, - сообщил он ей. - У нас есть еще десять минут, Дженевра, максимум пятнадцать. Но столько ты не выдержишь".

"Что же делать?" - она не дрогнула, хотя нотка растерянности и прозвучала в ее немом вопросе.

"Ничего, - она ясно ощутила усмешку в ответе Августа. - Ты все уже сделала, Дженевра. Остались пустяки. "Вита" и побольше живи, и ... мы начнем отход".


9.

Кафе закрылось в половине второго ночи, и Лиса была последней посетительницей, за которой его хозяин запер дверь. Дождь так и не начался, но на улице стало заметно холоднее. Однако Лиса, медленно идущая в сторону своей гостиницы по совершенно опустевшим улицам, единственными звуками на которых были ритмичных перестук ее каблучков и тихий шелест проезжавших изредка машин, была этому даже рада. Ветра, который она действительно не любила, не было, а мороз - "Ну, какой, к дьяволу, мороз! Не в Сибири, чай! Так, заморозки" - бодрил. И на душе, вопреки всему, полегчало, и мысли обрели утраченную, было, ясность и последовательность. И выходило, что не зря искала она этой ночью в чужом городе "уютный уголок". Не просто так, от общей взбалмошности характера, захотела ни с того, ни с сего не старый добрый эспрессо, а вполне экзотический для нее капучино. И желание обязательно съесть пирожное - а лучше, два! - не было случайной прихотью желудка. Все было правильно. Ей просто необходимо было прервать, хотя бы и на час, свой заполошный бег в никуда. Остановиться, оглянуться, посмотреть новым взглядом на знакомые - до полного исчезновения из поля зрения - вещи. Вот Лиса и "остановилась". Зашла в это, случайно встретившееся на пути, кафе, на деле оказавшееся для нее островком покоя в кровавой сумятице последних дней. Села за накрытый белой накрахмаленной скатертью стол и выпила - но не быстро, накоротке, а медленно и со вкусом - две большие чашки совершенно изумительного кофе, по-итальянски ("Ведь, "капучино" - это, кажется, по-итальянски?") и по-венски, с высокой воздушной горкой снежно-белых взбитых сливок. Уговорил-таки ее хозяин кафе на этот эксперимент, черт сладкоречивый. И хорошо, что уговорил, потому что сама она о существовании такого чуда и не догадывалась. И пирожные - совершенно фантастическое безе и какое-то сложно-шоколадное "не поймешь что", на поверку оказавшееся неимоверно вкусным - он ей выбрал тоже очень удачно. И она просидела в кафе целый час, совершенно не ощущая одиночества и страха. И вот, как странно, только там, в этом кафе, она и поняла, наконец, что определяло все ее действия и чувства в последнее, не такое уж короткое, если быть искренней до конца, время. Страх, ненависть и одиночество.

Найти все это в своей собственной душе оказалось для Лисы полной неожиданностью, но от правды куда убежишь? Можно долго и упорно не замечать очевидного, особенно если не хочешь, не желаешь, боишься это увидеть, а потому приказываешь - своим классическим командирским голосом приказываешь - "Не замечать!" Но вот, что по-настоящему удивительно. Обнаружив, наконец, свой страх, найдя в себе черный, как ад, клубок ненависти, согласившись с тем, что ощущение полного и окончательного одиночества поселилось в ее душе не сегодня, и не вчера, а уже очень и очень давно, Лиса не оскорбилась и не отказалась от этих страшных "даров". Она приняла их и совершенно неожиданно успокоилась, потому, вероятно, что знала, правда лучше самой распрекрасной лжи.

Страх был естественным состоянием человека, живущего на краю. И глупо было бы не бояться, если твоя жизнь вечно висит на волоске.

"Я человек, - без всякой иронии сказала она себе. - И ничто человеческое мне не чуждо. Даже страх".

Ни страх, ни ненависть, рождаемая бессилием перед неотвратимостью истории и судьбы и пониманием того, что справедливость, как и любое абстрактное понятие, всего лишь слово, лишенное материального воплощения, ни одиночество, которое не менее мучительно, чем страх, ничто из этого не унижало Лису, не оскорбляло, и не делало хуже, чем она есть.

"Я солдат", - признала она очевидное.

И ведь так оно, собственно, и было. Она была солдатом на страшной нескончаемой войне, и, что было вполне естественно, страшилась смерти, как и любой другой нормальный человек, и ненавидела своих врагов тем больше, чем сильнее они были, как стал бы их ненавидеть на ее месте любой другой. Но еще и, прежде всего, она была женщиной, которой слишком много приходилось думать о других и слишком часто отодвигать свое, личное, в сторону. Так и случилось, что, в конце концов, она оказалась одна ... А человек один быть не может и не должен, потому что ...

"Стадное животное ..."

Лиса достала сигареты и закурила. Табачный дым смешивался с паром от дыхания, образуя маленькие облачка, похожие на "пузырьки" для реплик, используемые художниками комиксов. И она представила себя со стороны, такой, какой должна была бы выглядеть сейчас в одной из таких рисованных историй. Одинокая женская фигура в светлом плаще, идущая сквозь ночной город и говорящая, ни к кому, собственно, не обращаясь - ну, разве, только к себе - "Я женщина ..."

Она усмехнулась, свернула за угол и увидела свою гостиницу. Если бы не неоновая надпись, идущая над обращенным к ней фасадом, то отель - между прочим, четырехзвездочный - ничем особенно от окружающих его жилых домов не отличался. Обычное, серое и невыразительное, четырехэтажное здание с высокой, по местной архитектурной моде, черепичной крышей. Тем не менее, если реклама, как ей, впрочем, и положено, не врала, гостиница эта существовала уже едва ли не шесть десятков лет, и внутри, не считая маленького и не располагающего к отдыху лобби, была более чем комфортабельной.

Лиса вошла в лобби, кивнула ночному портье, который, не смотря на поздний час, оказался на месте, взяла ключ и на лифте поднялась на четвертый этаж. Усталости она по-прежнему не ощущала, и сна, что называется, не было ни в одном глазу. Тем не менее, и продолжать шляться по ночному городу ей надоело. Однако в номере - просторном и обставленном старой, или, возможно, выполненной под старую, добротной мебелью - ее ждала бутылка французского коньяка, которую Лиса купила еще вечером, перед закрытием магазинов, разыскивая этот как раз отель.

В номере было тепло. Лиса сняла плащ и, сбросив туфли, совсем уже было устроилась в большом едва ли не "вольтеровском" кресле, чтобы спокойно выпить и обдумать - под бессмысленное "бу-бу-бу" телевизора - свое житье-бытье, но неожиданно случай предоставил ей даже лучшую возможность, чем могло предложить не избалованное изысками воображение. Перед тем как прочно засесть в кресло перед телевизором, она решила сначала все-таки принять душ, потому что кто его знает, сколько выпьется под такое настроение, и будут ли у нее потом силы тащиться в этот треклятый душ. Однако, оказавшись в ванной комнате, а это по всем статьям была именно комната, размерами лишь не намного уступавшая просторному гостиничному номеру, Лиса поняла, как мало она знает о нормальной человеческой жизни. Раньше она думала, что такая роскошь возможна только в каких-то ну уж очень особых и очень дорогих отелях. Но вот отворилась обычная белая дверь в "санузел" и перед ней открылась огромная, облицованная белым и черным кафелем и вымощенная черной мраморной плиткой, комната, где прямо перед дверью на возвышении высотой в одну ступень стояли черный просторный стол с зеркалом и красный с высокой спинкой стул-табурет перед ним. Справа от стола располагалась широкая круглая ванна-джакузи, вмурованная в облицованное черным кафелем возвышение - на этот раз аж в три пологих ступени - а слева - две кабинки из непрозрачного голубоватого с "зимними" разводами стекла: душевая и для унитаза.

"Н-да ..." - вообще-то, как она сразу же подумала, в такой ванне нужно "мыться" вдвоем, что, впрочем, по-видимому, и предусматривалось, учитывая ее форму и размеры, но Лиса была сейчас здесь одна и будет ли когда-нибудь в ее жизни это пресловутое "вдвоем" не знала, и знать не могла. Однако и не воспользоваться таким неожиданно выпавшим ей случаем, было бы преступлением. Иди, знай, что ожидало ее впереди, в затянутом туманом неопределенности будущем. Возможно, что и ничего хорошего.

Лиса пустила воду и, вернувшись в номер, забрала оттуда бутылку, стакан, пепельницу и сигареты. Расположив все это богатство на краю ванны, она стала раздеваться и, непроизвольно взглянув на свое отражение в стенном зеркале, остановилась, что называется, со спущенными штанами. Вчера днем, впервые увидев себя в зеркале, Лиса была слишком поглощена открывшимися перед ней изменениями, чтобы произвести "разбор и учет" доставшегося ей волшебным способом добра. Но сейчас, когда она уже успокоилась и втянулась в ритм нового своего существования, она внимательно и даже критично прошлась по всем деталям и пришла к выводу, что тело ее безупречно, при том не вообще, а именно в ее собственных глазах. Это было сродни тому редкому, в общем-то, случаю, когда образ твоего воображения, возникший по прочтении книги, идеально совпадает с образом, созданным в экранизации этой книги актером и режиссером.

"Кажется, в математике это называется конгруэнтностью".

Если у Лисы и существовал когда-нибудь глубоко спрятанный от себя самой образ-идеал женской красоты, которому она хотела бы соответствовать, но не могла по объективным причинам, то именно этот затаенный образ теперь и воплотился в реальность. Или, вернее, Лиса в нем воплотилась, превратившись - непонятно когда, где и как - из Доминики в Дебору. И даже седые, платинового отлива, длинные волосы не портили впечатления, по своему дополняя и уточняя образ не рядовой женщины, стоявшей сейчас перед зеркалом со спущенными до щиколоток голубыми джинсами. Впрочем, оценив по достоинству открывшуюся перед ней картину, Лиса заметила теперь и кое-что еще. Одеваться так, как она была одета - а одета она была в случайные, уворованные во время бегства из Мюнхена вещи - ей более не следовало. Не ее стиль.

"И вообще ..." - поморщилась она, сопоставляя свое очень среднее белье с окружавшей ее роскошью. - Это называется, со свиным рылом ..."

"Придется, - она с удовольствием избавилась от одежды, и, закурив по дороге сигарету, влезла в горячую воду. - Озаботиться еще и сменой гардероба".


4.

Врачи утверждают, что сидеть в горячей воде вредно. Во всяком случае, долго. Тем более, не рекомендуется распивать в ванной алкогольные напитки. Но вредно, или нет, Лиса провела в джакузи - и не без удовольствия - никак не менее полчаса. Возможно, что и больше, но кто считает! Ей было удивительно хорошо, а времени, залезая в горячую воду, она, разумеется, не засекла. И естественно, она была без часов, так что полагаться в своих расчетах могла только на внутреннее чувство. Однако, поскольку и расчетов, собственно, никаких не было, и внутреннее чувство по случаю общей релаксации организма было отпущено пастись, где ему в голову взбредет, ничего конкретного, кроме ощущения "не менее получаса", Лиса предложить себе не могла. Впрочем, и предлагать было не нужно, потому что и вопроса такого не стояло. На время ей было наплевать, а кроме нее, кого еще это волнует?

Она допила коньяк, закурила очередную сигарету и задумчиво посмотрела на заметно опустевшую бутылку, примостившуюся с края ее роскошной ванной. Otard был замечательно хорош, но и выпила она уже не мало. Оставалось решить, еще по чуть-чуть, и баиньки, или уже достаточно? Но "достаточно" явно не было, и спать, что уж совсем удивительно, совсем не хотелось. И, усмехнувшись, мелькнувшей у нее мысли, что женщины спиваются быстрее мужчин, дай только им повод и волю, Лиса плеснула себе еще и, подняв стакан, посмотрела сквозь него на свет. Цвет у коньяка был хороший, успокаивающий и, пожалуй, даже пробуждающий аппетит, но главное все-таки запах. Запах был такой, что можно было даже и не пить вовсе, а только нюхать. Но поскольку и пить никак не возбранялось, то дела, можно сказать, обстояли совсем хорошо. А вот хорошо или плохо обстояли ее настоящие дела, Лисе еще предстояло узнать. Однако думать об этом она запретила себе еще четверть часа назад, когда расставила, наконец, все интересующие ее вопросы и все касающиеся ее обстоятельства "по росту", оценила получившуюся композицию и решила, что лучше уже не будет.

Последним пунктом повестки дня значился вопрос об "идентификации Борна". Впрочем, чтобы принять решение, курс конспиратологии - спасибо мистеру Ладлему и собственному богатому жизненному опыту Лисы - не понадобился. За нее все уже решили случай и сложившие обстоятельства. И были эти обстоятельства, при всей их внешней вполне готической вычурности, просты, как апельсин. Алиса Дмитриевна Четверикова, уже дней десять, как находившаяся во всемирном розыске, исчезла. Ее могут продолжать искать, но найти уже никак не смогут, потому что ее больше нет. Физически. А значит, учитывая тот факт, что вслед за гражданкой Четвериковой, из Чистилища ушла и всем хорошо известная донья Рапоза Пратеада, унеся с собой в неведомые дали, с полдюжины конспиративных кличек, в той или иной степени ассоциировавшихся с этими двумя персонажами, у всех заинтересованных сторон появляется широкое, что называется, не паханое, поле деятельности. Гадать и искать, если, конечно, есть желание, вот что им всем теперь предстояло делать. Ведь, поди, узнай, что стало с Алисой Четвериковой! То ли сдохла сука где-нибудь, то ли сменила облик и личину - а знают ли компетентные органы о такой возможности? - то ли просто залегла где-то, притворившись неодушевленным предметом. Все возможно. Все пути открыты, но ни один из них никуда не ведет. Ведь и Доминика Граф, которую кое-кто успел за эти дни увидеть, и которую, скорее всего, уже вычислили, ведь информация из мюнхенской штаб-квартиры БФВ, наверняка, уходила в Кельн в режиме реального времени, была теперь никому не доступна. Она вернулась туда, откуда была насильно выдернута - и, как выяснилось, всего на несколько дней - Лисиной дурной волшбой и гением ее личного оператора. Она снова обрела покой в царстве мертвых, и значит, поиски ее будут тщетными.

А проследить новую личность, нечувствительно возникшую неизвестно когда и где, будет совсем не просто, если возможно вообще. Дебора Варбург никаких следов пока нигде не оставила, и выходило, что впервые в жизни Лиса оказалась предоставлена сама себе. Ее никто не знал, не ждал и не искал. Она была, но ее не было, потому что и Дебора, объявившаяся в Городе тоже была никому не знакома, и уж точно, что никому и в голову не придет, что личину и ее человека зовут одним и тем же именем.

"Анонимность гарантируется", - где-то так.

Лиса бросила окурок в пепельницу, отставила в сторону опустевший стакан и вылезла из воды. Медленно вытираясь большим махровым полотенцем, она еще чуть-чуть - самую малость - полюбовалась собой в огромном стенном зеркале, не отказав себе в маленьком удовольствии пропустить через одновременно возбужденное и расслабленное сознание, вереницу некоторых, в обычной жизни давно уже запретных видений, и, набросив банный халат, вернулась в номер. Ей предстояло провести один совсем не сложный - во всяком случае, так ей в этот момент представлялось - но очень важный эксперимент. К сожалению, о такой возможности она подумала только сейчас, но, вероятно, все дело было в косности "здравого рассудка и ясной памяти".

Она внимательно осмотрела комнату, проверяя, зашторены ли окна, закрыта ли дверь, и не забыла ли она еще что-нибудь, что могло оказаться теперь важным, и не найдя в своем плане никаких изъянов, легко, практически без усилия, "нырнула" в совсем недавно обнаруженное ею "нигде и никогда". Холод и мрак приняли Лису так, будто она никуда отсюда и не уходила. Но Лиса не стала отвлекаться на пустяки, она знала, чего хотела, и сразу же "пошла" дальше. И так же стремительно, практически без перехода, как прежде сомкнулся вокруг нее ледяной мрак ее внутреннего пространства, тьма стала выцветать, превращаясь в полупрозрачную завесу, сквозь которую, как сквозь черную кисею, сразу же проступили пока едва лишь обозначившиеся тела "звезд". Удовлетворенная увиденным и тем, что почувствовала, наконец, это странное движение без движения, Лиса прервала свой полет к Звездному небу, и с полпути - рывком обратив движение вспять - вернулась назад, но, не имея пока должного опыта, перестаралась, и снова оказалась в гостиничном номере. Времени все ее путешествие почти не заняло. Во всяком случае, зеленые электрические цифры на прикроватном пульте дистанционного управления освещением и кондиционером совершенно не изменились. Но вот чувствовала она себя, как после прыжка с трамплина.

"Вот же ...!" - Лиса умерила, как могла, заполошный бег сердца. Вытерла выступившую на лбу испарину. И снова ринулась в холодный мрак своего внутреннего Я. Но на этот раз, едва оказавшись в своем тайном укрывище, Лиса усилием воли развернула вектор движения, и уже через мгновение, перейдя в совершенно новое состояние, увидела свой гостиничный номер, но не так, как видела его еще мгновение назад, когда пыталась справиться с сердцебиением, а совершенно иначе. Сейчас она была "внутри" и "снаружи" одновременно и, хотя все это было для нее внове, каким-то шестым чувством колдуньи она ощущала, что может колдовать безнаказанно - если, конечно, сможет - совершенно, не опасаясь, что ее волшбу ощутит кто-нибудь еще. Миры, еще недавно казавшиеся абсолютно независимыми один от другого, смешались. Материальный мир ее гостиничного номера и внутреннее пространство Лисы причудливо сопряглись, проникнув один в другой, и где-то рядом, едва ли не за плечом, угадывались еще два мира: абстрактный, как логика, мир Звездного неба и призрачный, иллюзорный мир Чистилища. Оставалось понять, что это новое, неизведанное еще состояние готово предложить совершившей этот неожиданный прорыв к чуду Лисе.

"Посмотрим", - она "прошла" сквозь дверь, одновременно твердо зная, что продолжает стоять посреди гостиничного номера, и медленно "пошла" по коридору, мимоходом заглядывая в другие комнаты, где, впрочем, не происходило сейчас ровным счетом ничего интересного. На дворе была глухая ночь, и крепко спали даже вконец умаявшиеся от своей страсти любовники из сорок шестого номера. Однако Лису они не интересовали. Ее занимало лишь то, на что она теперь была способна. А способна она оказалась на такое, о чем и мечтать не могла еще несколько минут назад. Она видела все, что происходит в коридорах отеля, по которым "проходила", на его лестницах, и в его комнатах, "слушала" телефонные кабели и могла проникнуть в компьютерные сети, ничего не трогая в "заснувшем" на стойке портье "Пентиума". Оставаясь незримой и никем не замеченной, она покинула гостиницу и двинулась по ночной улице в сторону центра, все еще не имея определенной цели, но уже предчувствуя ее скорое появление. И цель пришла, возникла сама собой, воплотившись в более-менее четкий план, когда через минуту или вечность, а может быть, всего через мгновение, она увидела перед собой здание "Швейцарского кредита". Ну что ж, все было абсолютно верно. Дебора Варбург все еще была образом без корней. У ее документов не было прошлого, а у хозяйки паспорта оставалось совсем немного денег.

Несколько мгновений Лиса рассматривала солидное и по ночному времени практически пустое здание, потом пожала мысленно плечами, как бы соглашаясь с тем, что, не погрузившись в реку, силы течения не узнаешь, и, проникнув внутрь, "прошла" мимо бдящего перед монитором охранника во внутренние - рабочие - помещения. Нужно ли было так усложнять свою задачу, она не знала. Возможно, все можно было сделать и как-нибудь по другому, проще и изящней, но, не имея опыта, Лиса вынуждена была придерживаться хотя бы каких-нибудь знакомых ей по фильмам или книгам процедур. И рабочее место банковского клерка показалось ей сейчас самым подходящим пунктом для всех последующих действий. А действия ее были просты и не затейливы. Лиса не стала забивать голову изучением всех этих банковских тонкостей и сложностей, не стала вникать в значения разнообразных терминов и понятий, вроде депозита или типов вкладов. Она просто "покопалась" в картотеке и, найдя подходящий пример, стала создавать свою собственную банковскую историю, нечувствительно проникая в те самые институты и учреждения, которые - пусть даже вскользь - упоминались в документах Петера ван Хессе, "делом" которого она воспользовалась, как путеводной нитью.

Через какое-то время она совершенно перестала обращать внимание на такие мелочи, как наличие электронной связи между пунктами назначения, пароли доступа, системы контроля и множество других, подобных и не маловажных для обычного человека - и даже для обычного оператора - вещей. Она просто делала, что должно, создавая какие-то электронные файлы или написанные от руки документы, перехватывая идущие из неоткуда в никуда (разумеется, только для нее одной) денежные потоки, из которых вычерпывала свои крошечные наперстки, проливавшиеся дождем долларов, фунтов стерлингов или евро на ее крохотные поля, обретшие уже номера и реквизиты именных и номерных счетов. Все это оказалось совсем не трудно, но ужасно хлопотно, потому что параллельно возникающим из небытия счетам должна была возникнуть и "бумажная" версия человека, именуемого Деборой Варбург. Однако когда работа была, наконец, завершена, Лиса имела не только девятнадцать миллионов швейцарских марок, распределенных между восьмью разными счетами, нашедшими приют в Швейцарии, Люксембурге, Германии и Швеции, но и подробную, "настоящую" до последней запятой в старой пожелтевшей от времени, уже давно никчемной бумажке, биографию, и весь комплекс документов от свидетельства о рождении, основанного на старых медицинских записях, сделанных еще от руки в одной из клиник Бонна, и до отметок о благонадежности в полиции и контрразведке.

"Все".

Ничто так и не шелохнулось на рабочем столе так и оставшегося не известным Лисе клерка, и в электронных сетях не осталось даже самого незначительного следа ее присутствия, и она сама не стала проделывать весь обратный путь в том же порядке, как прошла его по дороге в банк. Лиса просто поняла, что работа окончена и сразу же оказалась в своем номере и в своем теле. Но возвращение к себе оказалось совсем не таким простым, как можно было ожидать. Впрочем, ожидать можно было как раз всего, и то, что Лиса заранее этот момент не обдумала, объяснялось лишь ее преступной легкомысленностью, порожденной алкоголем и живью.

В глаза ударил чудовищно яркий свет включенного торшера. Лису качнуло, как от удара, и в следующее мгновение она уже летела на ковер, рефлекторно закрыв глаза веками, из под которых брызнули слезы. На ее удачу, упала она вполне прилично, ничего себе не сломав и не разбив, скажем, висок о спинку огромной кровати. Но еще добрых десять минут Лиса корчилась на ковре, борясь с дикой головной болью и совершенно невероятным головокружением. Как ей удалось при этом сдержать рвотные спазмы, оставалось только гадать. Но когда она уже пришла в себя весь банный халат был мокрым, причем не от воды, а от ее собственного пота. Тело было ватное, дыхание сорванным, а перед глазами плыли цветные круги. Голова все еще болела, но уже не так сильно, и головокружение почти сошло на нет. Однако ей стоило огромных усилий, чтобы освободиться от мокрого и липкого халата и с грехом пополам заползти на постель. Здесь силы окончательно ее оставили и она забылась, почти моментально провалившись в глубокий, но полный невнятных тягостных видений сон.

Ее разбудил звук, проехавшего под окнами трамвая. С трудом разлепив веки, Лиса перевернулась на бок и долго вглядывалась в цифры электронных часов. Прошло не менее минуты, прежде чем она поняла, что означают эти зеленые электрические символы - девять двадцать утра - но и после этого она еще какое-то время не могла вспомнить, кто она сейчас и где находится. Лишь после того, как к ней пришло ощущение холода - оказывается она спала совершенно голая, не удосужившись даже залезть под одеяло - и сфокусировавшийся, наконец, взгляд Лисы уперся в сваленные кучей на прикроватном столике разноцветные кредитные карточки, чековые книжки с реквизитами нескольких разных европейских банков, ключи от личных банковских сейфов, паспорт и водительскую лицензию, она вспомнила, чем занималась ночью, и на ее лбу выступила испарина от осознания грандиозности того, что она совершила.


173