# Золото и Серебро

Макс Мах

Сказка для взрослых

Макс Мах (Марк Лейкин)


Золото и Серебро

(Странная фантазия)


1.

Около пяти часов вечера или, вернее, в начале шестого - Елизавета как раз выпила чашку чая с молоком - к дому на улице графа Розенштерна подъехал длинный черный автомобиль с тонированными стеклами. Посетители в замке - а именно так, замком, предпочитала называть свой особняк старая баронесса - бывали не часто. Другими словами, редко или даже очень редко. Поэтому, едва услышав звук мотора, Елизавета прилипла к ближайшему подходящему для удовлетворения ее любопытства окну. Улица, по неизвестным причинам носившая имя одного из самых одиозных персонажей новейшей истории, отличалась тем, что была тиха большую часть года. Автомобили появлялись здесь нечасто, а чужие - и того реже. Тем интереснее оказалось разыгравшаяся на глазах Елизаветы сцена. То есть, интересным было не то, разумеется, как вышколенный шофер в темно-лиловой ливрее, степенно покинув свое место за рулем, открывает перед пассажирами дверь, а то, кто вышел из машины и зачем. Их оказалось двое, этих пассажиров: высокий сутулый старик в длинном черном пальто и черном цилиндре и мальчик - по первому впечатлению, одних с Елизаветой лет. Ее удивило, что мальчик одет отнюдь не в школьную форму, как следовало бы в будний день, или в какое-нибудь парадное платье, если уж люди эти прибыли с визитом. На нем были серые брюки, заправленные в толстые шерстяные гетры, грубые тупоносые башмаки на толстой подошве и шотландский плед. Но голова мальчика оставалась непокрытой, и девочка с интересом "изучила" как правильные черты его строгого лица, так и длинные черные волосы, разделенные пробором посередине и двумя вороньими крыльями ниспадавшие на неожиданно широкие плечи. Ну, что ж Елизавета увидела много - можно сказать, очень много, если иметь в виду, что смотрела она под неудобным углом из окна третьего этажа - и мальчик ей скорее понравился, чем наоборот. Однако ее любопытство никоим образом не было удовлетворено, поскольку она не знала пока ни того, кто этот мальчик, ни того, зачем он пожаловал в "замок" баронессы Икьхгорн.

"Любопытно", - призналась она себе и, сев в кресло, попыталась придумать "историю". Но вот какое дело: "история" не выстраивалась, а обрывки смыслов, блуждавшие в хорошенькой головке Елизаветы, были лишены семантической глубины и маловразумительны. Впрочем, будущее настроение уловить все-таки удалось. Опасность, приключения и удовольствие - вот что почувствовала девочка в ближайшем будущем, но и в отдаленной - удаленной на годы и годы вперед - перспективе она ощущала в опасной близости от себя все тот же запах, обозначавший в ее смутных грезах мальчика в шотландском пледе. Кора дуба, крепкий табак и острый, дразнящий обоняние запах какого-то неизвестного ей спиртного напитка.

- Ваше сиятельство, - ливрейный лакей тетушки нечасто позволял себе пересекать границу "графской половины", вернее сама баронесса Икьхгорн всегда принимала в расчет неравенство их социального статуса: Елизавета, разумеется, девочка и внучатая племянница баронессы, но в тоже время, она еще и помазанница божья - графиня Скулнскорх.

- Ваше сиятельство, - поклонился старый лакей. - Ее сиятельство госпожа баронесса просит вас спуститься к ней, если таково будет ваше желание.

Вот это последнее, "если таково будет ваше желание", не столько раздражало Елизавету, сколько забавляло. До прошлого года ее и секли, исключительно присовокупив эту формулу вежливости, так что получалось, будто она сама истребовала наказание, без которого - на самом деле - вполне могла обойтись. Однако до совершеннолетия оставалось еще три года, и посему приходилось терпеть "несправедливости" и мечтать о мести.

"Ну, ничего, - думала она иногда. - Вот наступит время, а оно не за горами, и я всем им покажу, каково на самом деле мое желание".

- Разумеется. - Кивнула девочка. - Идите, Иван, и доложите баронессе, что я буду буквально через минуту.

Хотелось бежать, но спешить не следовало. Елизавета ведь не могла себе позволить потерять и самой малой доли из тщательно выпестованного, взращенного и лелеемого чувства собственного достоинства. И дело отнюдь не в старой баронессе, а в посетителях, ради которых ее, Елизавету, наверняка, и пригласили вниз. Однако в глазах этих совершенно незнакомых ей людей никакой особой репутации у графини Скулнскорх и в помине не было. Отсюда и необходимость соблюдать дистанцию. А этикет для того и придуман, чтобы всех расставить по росту, ведь так?

Нарочито медленно она прогулялась по анфиладе комнат третьего - "графского" - этажа и, великолепно зная лабиринт, в котором обитала всю свою сознательную жизнь, уже через пять минут вышла к парадной лестнице. Лестница ниспадала в просторный приемный зал изящным мраморным каскадом, но здесь было темновато сейчас, а потому поднявшие глаза навстречу шелесту ее платья гости не могли, к сожалению, всецело насладиться тем замечательным зрелищем, которое она им - так и быть - подарила. Разве можно рассмотреть в этой унылой будничной полумгле, какими оттенками - от орудийной бронзы до меда с гранатовым соком - переливаются ее волосы, или как играют в ушах огромные, подобранные в цвет глаз, топазы? Нельзя. А жаль, потому что даже ее "простенькое" домашнее платье многое могло бы сказать опытному взгляду.

- Ваше сиятельство, - поклонился старик и, обернувшись к баронессе, попросил:

- Представьте нас, Жозефина.

"Жозефина?!" - Не без удивления отметила девочка.

- Графиня, - сдержано улыбнулась старая баронесса. - Позвольте представить вам господина Вольдемара...

"Что значит, Вольдемара? А титул?"

- Примите мое нижайшее почтение, ваше сиятельство! - Проскрипел старик, сгибаясь в поясном поклоне.

- ... и господина Людо.

Мальчик, внимательно рассматривавший Елизавету с самого момента ее появления на лестнице, неожиданно улыбнулся и несколько резковато, но при этом весьма впечатляюще склонил голову в полупоклоне, коротко и недвусмысленно, показав девочке, кто здесь кто. И хотя имя, названное баронессой, вполне подошло бы и паршивой собачонке, Елизавета не сомневалась, если когда-нибудь ей доверят тайну, подразумевавшуюся всем ходом событий, ей, графине Скулнскорх, придется называть этого Людо на вы и не иначе как "вашей светлостью".

"Принц крови?" - Но она никак не могла угадать, к какой из трех дюжин известных ее династий мог относиться этот мальчик.

"Что за черт!" - Иногда Елизавета позволяла себе весьма крепкие выражения, правда только мысленно.

- Разрешите откланяться! - Сказал между тем чопорный старик и, ничего более не добавив, пошел прочь. Однако мальчика это, по всей видимости, никак не касалось. Он проводил черную сутулую фигуру равнодушным взглядом и повернулся к баронессе.

- Ваше сиятельство, - сказал он, чуть обозначив поклон. - Я хотел бы принять с дороги ванну и перекусить. Мы с господином Вольдемаром ничего не ели со вчерашнего дня.

Голос у него был красивый, интонация сдержанная, и за каждым словом угадывалось некая опасная глубина, куда очень хотелось заглянуть.

- Разумеется, господин Людо. - Баронесса кивнула одному из лакеев, терпеливо изображающих бессловесные статуи на границе собравшегося вдоль стен сумрака. - Проводите нашего гостя на третий этаж, приготовьте ванну и распорядитесь, чтобы обед был сервирован на три персоны.

"Гость? На третий этаж?!"

- Будет исполнено. - Поклонился слуга. - Господин! - Но то, как он поклонился мальчику, и с какой интонацией произнес самое простое из возможных титулований, сказало девочке больше, чем все остальные озвученные или нет намеки. Ведь слуги не ошибаются, не так ли?

"Наследник престола? Какого? И что за причины привели его в наш дом?"

Строго говоря, называть "замок" баронессы Икьхгорн "своим домом" было неправильно. Даже мысленно. Но поскольку никакого другого дома у Елизаветы пока не было, приходилось условно считать его своим.

- Ваше сиятельство! - Кому из двух женщин - старой или юной - предназначался полупоклон, сказать было сложно.

"Любопытно... - отметила Елизавета, провожая взглядом идущего вслед за лакеем мальчика Людо. - Он что, влюбился в меня что ли? С первого взгляда?"

О чем-то таком она как раз совсем недавно читала в "книге для взрослых", ведь до того, чтобы контролировать библиотеку, баронесса еще не додумалась. Или, может быть, ей было попросту все равно, что читает или не читает Елизавета?

- Ваше сиятельство! - Баронесса смотрела на Елизавету, и, значит, обращалась тоже к ней. - Две вещи, прежде чем мы расстанемся до обеда. Вернее, три.

- Я слушаю вас, ваше сиятельство. - Ровным голосом ответила девочка.

- Первое. Господин Людо останется жить в нашем доме. Я распорядилась приготовить для него "Кедровые покои".

- Вы распорядились? - Вопрос был задан без ажитации, но баронесса, естественно, все поняла.

- Да. - Кивнула она. - Позвольте мне закончить, и вы все поймете.

- Продолжайте. - Согласилась Елизавета.

- Для посторонних... например, в школе, куда вы, вероятно, пойдете вместе, он ваш кузен. Его титул и имя я сообщу вам несколько позже.

- Так я пойду в школу? - Елизавета была удивлена, но виду не показала. Тем не менее, это была хорошая новость. От домашнего образования ее начинало уже подташнивать, как героиню одного из романов от беременности.

- Скорее всего. - Без тени улыбки сообщила старая баронесса. - Но у нас еще будет время обсудить все детали.

- Да.

- Тогда, второе. - Баронесса никаких эмоций не выказывала, но думала, наверняка, совсем не о том, о чем говорила. - По своему статусу господин Людо стоит выше вас.

- Насколько выше? - Подняла бровь Елизавета.

- Значительно.

- Мне следует обращаться к нему, говоря, "ваша светлость"? - Прямо спросила Елизавета.

- Нет, - коротко ответила баронесса. - И это третье, что я вам должна сообщить. Собственного супруга "его светлостью" не называют. Это скорее мне следовало бы изменить ваше титулование, графиня, но я не буду этого делать из соображений безопасности.

- Супруг... - повторила за баронессой Елизавета, впервые за время разговора, дав слабину. - Что вы имеете в виду, ваше сиятельство?

- То, что вы были обручены при вашем рождении и обвенчаны полугодом позже. Разумеется, вы этого не помните, но факт совершения над вами брачного таинства бесспорен.

- Тогда, мы должны спать в одной кровати! - Надменно вскинула подбородок девочка.

- Как вам будет угодно, графиня. - Кивнула баронесса. - Вам уже тринадцать, и по старому праву вы совершеннолетняя.

- Я кто? - Опешила от неожиданности Елизавета.

- Вы совершеннолетняя. - Повторила баронесса. - Если и не в глазах властей, то в моих глазах наверняка.

- И что это значит? - Все-таки есть новости, которые следует переживать не только в определенном порядке, но и не торопясь. Медленно, со вкусом, смакуя некоторые наиболее "сочные" их следствия.

- С этого момента, ваше сиятельство, я перестаю быть вашей воспитательницей, и мое опекунство приобретает максимально формальный характер: власти все равно еще три года не позволят вам совершать самостоятельно банковские операции или сделки по купле/продаже недвижимости.


***

Своего таинственного мужа Елизавета нашла в биллиардной. Он стоял около бара, рассматривая выставленные в ряд бутылки, и девочка вдруг вспомнила запахи, сопровождавшие этого мальчика в ее "грезах". Но, судя по всему, интерес "гостя" к коньякам и водкам оставался пока исключительно академическим.

- Обед подадут ровно в семь, - сказала она, пронаблюдав несколько секунд за Людо. Сейчас он снял, наконец, свой странный шотландский плед и остался в простой белой рубашке - не самого лучшего качества - и сером шерстяном жилете деревенской вязки.

- Благодарю вас. - Ответил он, обернувшись к Елизавете. - Сейчас уже почти шесть, значит, ждать осталось недолго. - Он улыбнулся, и девочка неожиданно подумала, что у него хорошая улыбка, но ее беспокоило, что реакции "ее супруга и господина" совершенно не просчитывались. Никаких предвестников улыбки, скажем, не было и в помине. Вернее, их не "увидела" она.

- Если вы голодны, я могла бы распорядиться...

На самом деле она еще никогда в жизни ничем и никем не распоряжалась. Но если уж она самым неожиданным образом в один день стала и совершеннолетней, и замужней дамой, не грех было и попробовать.

- Не стоит. - Теперь он стоял к ней лицом и откровенно рассматривал. Елизавете даже показалось, что он видит и то, что скрывает ее длинное глухое платье. От такого предположения она чуть было не смутилась и не начала краснеть, но вовремя взяла себя в руки и ответила Людо не менее "пристальным" взглядом. В конце концов, она достаточно изучила анатомию и физиологию человека, чтобы точно знать, что спрятано у него в штанах.

- Это правда? - Спросила она.

- Да. - Серьезно кивнул мальчик и, уловив тень смятения, промелькнувшую на лице Елизаветы, добавил:

- Вы ведь спросили о том, действительно ли мы муж и жена?

- Да. - Не стала спорить Елизавета.

- Это правда. - Сказал он, и, хотя остался все так же спокойно стоять перед ней, девочке показалось, что сначала он предполагал развести руками. Предполагал, но не сделал, и если она не ошиблась, приписав ему не имевшее места намерение, то это была первая удачная "догадка" на его счет.

- Тогда... - Но, как оказалось, сказать ему то, что уже прозвучало в присутствии старой баронессы, Елизавета не смогла. Не повернулся язык. Однако Людо по всей видимости в разъяснениях не нуждался.

- Для меня это высокая честь, - с самым серьезным видом произнес он, глядя ей прямо в глаза. - Но вполне ли вы отдаете себе отчет в последствиях такого шага?

А глаза у ее мужа были синие, и от его прямого взгляда мороз пробегал по позвоночнику. Чувство это ей было совершенно незнакомо, но скорее понравилось, чем вызвало реакцию отторжения.

- У меня еще нет... - она сделала над собой невероятное усилие и, моментально перебрав в уме множество словесных выражений, выбрала, возможно, и не лучшее, но зато достаточно циничное, - кровотечений. И я вряд ли смогу сейчас же от вас понести.

Подбородок вверх, взгляд, упирающийся мальчику - а он был выше нее на целую голову - в лоб, и жесткая линия плотно сжатых губ.

- Вы напрасно обиделись. - Голос Людо звучал мягко, и в нем слышались ... О, да, это несомненно было восхищение и благодарность. А вот, как "пахнет" любовь Елизавета пока не знала. В ее окружении никто никого никогда не любил. Оставалось надеяться, что она еще узнает этот "запах", но для этого, наверное, ей придется приложить немалые усилия. Факт свершения брачных обрядов не гарантировал взаимной любви, а они с Людо пока были едва знакомы. Соответственно, и сказать наверняка, возникнет ли у него когда-нибудь такое чувство к ней, Елизавете Скулнскорх, было невозможно.

- Вы напрасно обиделись. - Сказал он. - Я обещаю вам преданность и заботу, и, разумеется, дружбу. И я надеюсь когда-нибудь полюбить вас так, как вы того заслуживаете. - Людо шагнул к ней, быстрым движением поймал опущенную правую руку и, чуть склонившись вперед, поднес к губам тонкие "нервные" пальцы. От неожиданности - а он оказался невероятно стремителен - Елизавета даже вздрогнула, но в следующее мгновение от пальцев, которых коснулись прохладные губы Людо, сквозь руку и прямо в сердце ударила волна такого жара, что девочка едва устояла на ногах. Вероятно, секунду или две она и вовсе пребывала вне сознания и осознания, но когда вновь ощутила себя и поняла, кто она и где находится, супруг сжимал уже крепкими ладонями ее плечи и целовал прямо в губы. Ощущение оказалось странным и... необычайно волнующим. А когда Людо разорвал "контакт", она успела даже мимолетно пожалеть, что все так быстро закончилось. Впрочем, если верить книгам, поцелуй мог длиться вечность.

- Я... - Кажется, ее супруг Людо тоже растерялся.

- Вы... - Но и она не знала, что сказать.

К счастью, в дверь постучали, разрушая не успевшую развернуться во всю силу неловкость, и вошедшая горничная тетушки поинтересовалась, правильно ли она поняла, что госпожа графиня будет отныне спать в Лазоревых покоях?

А покои эти были просто великолепны, но - хоть и находились на третьем этаже - были слишком велики для маленькой девочки. В особенности кровать под тяжелым бархатным балдахином.

- Правильно. - Коротко ответила мгновенно овладевшая собой Елизавета. - И чтобы после десяти вечера ни одной живой души на графской половине не было. Это приказ.


***

Правду говоря, ей было страшно. Одно дело сказать, другое - сделать. И это было именно то, что произошло с графиней Скулнскорх. В создавшихся обстоятельствах Елизавета должна была сказать именно то, что сказала. И ей даже показалось на миг, что слова эти - вполне литературные по происхождению слова, - удивительно точно соответствуют ее желаниям и состоянию души. Однако чуть позже она поняла, что это не так или, как минимум, не совсем так. Будущее - ближайшее будущее Елизаветы - предстало вдруг перед нею совсем не таким очевидным, как следовало из прямого смысла прозвучавших слов. Там, в этом будущем, которое должно было состояться так быстро, что от ужаса сжималось сердце, и желудок поднимался к самому горлу, Елизавету Скулнскорх ожидало нечто настолько таинственное, что даже сухие, словно древняя пыль, и четкие как колонны марширующих пруссаков объяснения германского профессора Ранке не могли полностью прояснить истинный характер стремительно надвигавшегося на нее События. И литература ничем не могла помочь бедной девочке. Мнения авторитетов разнились от "чуда и волшебства" до "инфернального ужаса и несмываемого греха". Но слово прозвучало, а до назначенного самой Елизаветой времени, то есть, до десяти часов вечера, было еще далеко, и девочке оставалось одно: сходить с ума от неопределенности и неведения. Другое дело, что даже безумный страх не имел права на представительство в ряду публично выражаемых эмоций. Елизавета была холодна и благожелательна. А большего она от себя и требовать не могла, тем более, что даже "ужас без конца" имеет свойство когда-нибудь заканчиваться.

Без четверти десять она выскочила из ванной, вытерлась - служанку, обычно помогавшую ей с вечерним туалетом, Елизавета решительно отослала прочь - и, надев на себя самую красивую свою ночную сорочку, сшитую из такого тонкого батиста, что казалась прозрачной, вошла в Лазоревые покои. В отличие от вполне современной ванной комнаты, лишь декоративно выдержанной в стиле прошедшей эпохи, в парадной опочивальне, поражавшей своими размерами, было темно, холодно и неуютно. Огромная кровать походила в свете зажженных свечей и отсветах пламени, игравшего в камине, на древний замок, покинутый людьми и населенный вампирами и привидениями. Елизавета вздрогнула от мгновенно возникшего в ее хорошенькой головке образа, но, возможно, все дело было в не успевшем прогреться знобком воздухе необитаемых покоев. Впрочем, ее слабости никто не заметил - она была здесь одна. А властвовавший в опочивальне холод напомнил Елизавете о том, что на рубашку следует что-нибудь накинуть, хотя бы и пеньюар, который заменит ей на этот раз ночное платье, и о том еще, что на столике рядом с камином стоит хрустальный графин со сладким вином с острова Лесбос. Вина этого, как, впрочем, и абсолютного большинства других вин, Елизавета пока еще ни разу не пробовала. Все, что ей до сих пор позволялось, сводилось к нескольким глоткам шампанского в новогоднюю ночь и смешанному с медом и горячей водой Кагору, которым ее лечили от редких простуд. Однако теперь она была уже взрослой женщиной, и, следовательно, сама могла решать, что хорошо, а что - плохо.

Графиня подобрала кружевной пеньюар, оставленный служанкой на полукреслице перед напольным венецианским зеркалом, накинула на плечи, с сожалением отметив, что ночное платье из фряжской фланели было бы сейчас предпочтительнее, и подошла к сервированному на двоих столику у камина.

"Выпить вина? - Мысль получилась жалкой, словно она перед кем-нибудь оправдывается. - Я только хотела попробовать..."

Пожав плечами, она вынула из графина пробку и налила себе в бокал немного рубиновой остро и вкусно пахнущей жидкости.

- Вы любите вино? - Каким-то образом она пропустила момент, когда вошел Людо и не вздрогнула только потому, что уже почти четыре часа подряд держала себя "в узде".

- Не знаю. - Снова, но уже по-другому пожала она плечами. - Но собираюсь узнать. Хотите? - И она взглянула на него через плечо.

- Это я должен разливать вино. - Людо подошел к ней, забрал графин и налил себе немного вина. По правде говоря, совсем немного. - Я не хотел бы опьянеть. - Объяснил он, поднимая бокал. - За нашу встречу!

Этот тост вряд ли можно было назвать оригинальным. Во всяком случае, он довольно часто мелькал на страницах книг, которые приходилось читать Елизавете. Другое дело, кто и как его произнес. И как при этом отражались огни свечей в темно-синих - кобальтовых - зрачках Людо.

"Весьма убедительно..." - Но вслух она, разумеется, ничего не сказала, лишь улыбнулась загадочно - как Зои Гильдернстерн на знаменитой картине Мейстера Иакима - и пригубила вино, бросив на Людо "волнующий" взгляд поверх бокала.

Вино оказалось приторно сладким и невероятно вкусным. "Все дело в "богатстве красок" - решила девочка. Елизавета действительно никак не ожидала встретить в одном маленьком глотке так много вкусовых оттенков. Но они там были. И от наслаждения она на мгновение даже забыла "обо всем остальном", а затем ее муж Людо смог удивить графиню Скулнскорх настолько, что не только страх, но и все прочие опасливые мысли как ветром из головы выдуло.

Мальчик сделал глоток вина, поморщился, словно вместо сладости почувствовал оскомину, отставил бокал в сторону и, чуть склонив голову в вежливом поклоне, снял с пояса кинжал. То есть, до этой минуты Елизавета даже не подозревала, что скрытое длинным жилетом, на брючном поясе ее мужа висит настоящее оружие. А в том, что это не декоративный кинжал и уж, тем более, не игрушка, и сомневаться не приходилось. Потертые кожаные ножны с потемневшей от времени серебряной инкрустацией, удобная рукоять - желтая кость и темное серебро - и аура смерти, которую, - вот так фокус! - девочка почувствовала только сейчас. Но смерть - страшная тайна и ужасный соблазн. Рука Елизаветы, кажется, сама собой потянулась к клинку, но была остановлена тихим, но властным голосом Людо.

- Без золота. - Сказал мальчик, осторожно опуская кинжал на столешницу.

Елизавета вздрогнула и остановилась. Рука ее замерла, так и не коснувшись рукояти, украшенной накладками из резной кости - бивня нарвала, - и пошла вспять, медленно отступая от границы дозволенного.

- Не бойся. - Остановил Елизавету Людо. - Сними золото и можешь спокойно брать его в руки. Он твой теперь. Твой.


2.

Баронесса не солгала. Да и с чего вдруг? До сих пор у Елизаветы не случилось ни единого повода сомневаться в словах тети Жозефины. Разумеется, старая баронесса кое-что умалчивала, рассказывая своей воспитаннице о тех или иных обстоятельствах, кое-что недоговаривала или даже скрывала, касаясь особенно деликатных моментов их семейной истории, но никогда не обманывала. Не обманула и на этот раз: первого сентября Елизавета и Людо, и в самом деле, отправились в школу.

Впрочем, этому странному и даже несколько волнующему событию предшествовали некоторые хлопоты и длинные разговоры с разного рода дамами и господами, не все из которых выглядели людьми "их круга". Тем не менее, баронесса стоически вынесла все выпавшие на ее долю - как опекунши "юных родственников" - испытания, и решение отнюдь не простой проблемы было, в конце концов, найдено. Следует заметить, что изначально задача, стоявшая перед баронессой, была не так проста, как может показаться. Дело в том, что все по-настоящему хорошие школы, к великому огорчению Жозефины Икьхгорн, оказались заведениями закрытого типа, то есть, попросту говоря, интернатами и к тому же проповедовали раздельное обучение полов. Однако Елизавета ясно и недвусмысленно дала понять всем и каждому, что об этом не может быть речи. И вообще "она желает проводить ночи в постели с законным супругом, а не на сиротских койках в общежитиях школ для девочек". Общественные же школы не удовлетворяли высоких требований к воспитанию и образованию, которые предъявляла к учебным заведениям старая баронесса.

Все-таки после некоторых усилий компромисс был найден. Им оказалась частная школа - "Академия Луки Бранциони", что помещалась в старинном вполне готического облика сумрачном здании на улице "Принцев и принцесс", то есть, в самом сердце старого города, где узкие улицы петляют меж высоких краснокирпичных и темных каменных стен, то, спускаясь в бывшие овраги, то, поднимаясь на оплывшие холмы, то вовсе исчезая в разросшихся парках, похожих на кладбища, а то и на кладбищах, незаметно превратившихся в городские парки.

По случаю поступления в школу, Елизавете и Людо пришлось не только обзавестись форменной одеждой, вызвавшей некоторое разочарование у нее и скептическую улыбку у него. Им случилось приобрести так же множество разнообразных и странных предметов, наподобие пеналов с карандашами и самопишущими ручками или сумок-боксов для хранения завтраков. И более того, они оказались вынуждены справить необходимые документы, которых, как выяснилось, не было ни у одного, ни у другой. Но этот вопрос, к счастью, решался много легче некоторых других.

Среди ряда патронимов, титулов и владетельных имен, которыми по праву рождения именовалась графиня Скулнскорх, значилась и "фамилия" Кейн. На самом деле это было название маленького поместья, спрятавшегося в уютной долине среди покрытых снегами вершин западных Альп. Старый священник, служивший уже почти полстолетия в поместье "Кейн", почитал себя не столько слугой бога, сколько подданным эдле Елизаветы фон Кейн, поэтому и не странно, что его не пришлось просить дважды. Его вообще не пришлось просить. Пастору просто сказали, что от него требуется, и он незамедлительно выдал необходимую для муниципальных властей - то есть, для отдела образования и просвещения столичного муниципалитета - справку о том, что четырнадцать лет назад в деревушке Верхний Кейн у Леопольда и Карлы Кейнов родились дети: сын - Ловис и дочь - Лиза. То, что ни Леопольда, ни Карлы никогда и в помине не существовало, а "фамилию" Кейн по правилам следовало писать с приставкой "фон" или "де", никого, в сущности, не должно было интересовать, как и то, являются ли Людо и Лиза братом и сестрой. Очень удобно было и то, что в Академии мэтра Бранциони учились только школьники старших классов: с девятого по двенадцатый. Вот в первый - то есть, девятый класс - Академии и поступили Ловис и Лиза Кейн. Для этого, к слову, Елизавета несколько "подросла", прибавив себе целый год, а Людо, напротив, пришлось несколько "помолодеть". Теоретически, им необходимо было так же выдержать вступительный экзамен, но за них поручился кто-то из уважаемых профессоров столичного университета, и доктор Бранциони счел за лучшее, удовлетвориться этой рекомендацией, чтобы не нажить себе, не дай бог, врагов в академической среде.


***

Первый школьный день вполне удался. Погода стояла теплая и ясная, ярко светило солнце, благоухали созревающими плодами фруктовые деревья. Оттого, быть может, и узкие кривые улочки старого города казались этим утром не столько мрачными, сколько живописными. И замкообразное здание "Академии Луки Бранциони" представлялось примечательным и достойным внимательного изучения, как памятник эпохи раннего возрождения или позднего средневековья, что, как утверждают некоторые, в сущности, одно и то же.

Феликс - старый шофер баронессы Икьхгорн, довез Людо и Елизавету до самых ворот школы, и, более того, не сдвинулся с места, пока они не пересекли линию высокой чугунного литья ограды. Он дождался прощального взмаха тонкой руки "молодой графини", просигналил в ответ клаксоном и только после этого неторопливо тронул тяжелый темно-бордовый "Майбах" старой госпожи.

- Ну, вот мы и в школе. - С оттенком облегчения в голосе сказала Елизавета и с любопытством, впрочем, искусно укрытым под маской "улыбчивой бесстрастности", принялась рассматривать людей и предметы, попадавшиеся ей на глаза.

- Новенькие? - спросил, возникая прямо на их пути, высокий юноша, внешний вид которого демонстрировал преувеличенно педантичное отношение к деталям.

Елизавета решила, что он скорее красив, чем симпатичен, и слишком ухожен для того, чтобы считаться естественным.

- А вы, сударь, сторожил? - вопросом на вопрос ответил Людо. - Меня зовут Ловис Кейн, мою сестру - Лиза. Как прикажете обращаться к вам?

- Значит, Лютц и Цисси ! - одними губами улыбнулся юноша. - Я Томас Тиц!

- Очень приятно, Дамаль! - Протянул руку Людо. - Лиза, - обернулся он к Елизавете, едва пожав руку опешившего от такой наглости, Тома. - Позволь представить теме Дамаля. Но ты, если хочешь, можешь называть его просто Дама .

- Э... - Выдавил из себя Томас.

- Очень приятно! - Лучезарно улыбнулась Елизавета, добивая поверженного врага.

Всякий, кто мог рискнуть покуситься на честь и достоинство ее господина и супруга, был достоин, как минимум, смерти. Что же касается насмешки, в ее глазах это и не кара была вовсе, а так - одно баловство. Но... За подчеркнуто холодной, доведенной до совершенства оболочкой скрывался, как ей вдруг показалось, одинокий, несчастный и крайне ранимый человек.

- Глупо вышло. - В серых глазах Томаса появилось живое выражение, и было оно отнюдь не радостным. - Я не хотел вас обидеть.

- Мы тоже. - Кивнул Людо. - Если хочешь, зови меня Лютцем.

- Спасибо, Лютц. - Неуверенно улыбнулся юноша. - Тогда, и вы зовите меня Дамаль, я не возражаю. Так звала меня бабушка...

- Но не смей называть меня Цисси! - Потребовала Елизавета.

И Томас, с которым они познакомились таким странным образом, никогда больше не называл ее этим именем, но зато все остальные... К концу дня Елизавета поняла, что ее окружают очень разные люди - слишком много для первого "выхода в свет", слишком разных людей - но все они, по своему хороши. И ни один из них, по-видимому, не заслуживал смерти за "оскорбление величия". Но практически все они, отнеслись к ней, как это и бывает обычно с красивыми девочками, очень, и даже очень хорошо. Вот только все называли ее Цисси, и с этим ничего было не поделать. Единственным исключением - и в этом, как и во всем другом - оказался Том, но таким уж человеком был Том фон дер Тиц, что все у него было не как у всех.


***

- Итак, география. - Сказал невысокий лысоватый и полноватый мужчина в сером костюме тройке, белоснежной сорочке и фиолетовом галстуке-бабочке. Того же тона что и галстук, лакированные туфли маэстро Сторци светились, словно грозовые тучи в блеске молний.

- Нет, не так. - Покачал он головой и вскинул вверх короткопалую толстенькую ручку. - География, дамы и господа! Слово с большой буквы!

Каждая фраза маэстро Сторци заканчивалась восклицательным знаком. Он не говорил, а декламировал, сгорая от восторга перед предметом своей, возможно, единственной страсти.

- Геология! - Выговаривал он с вожделением. - Геополитика! География! Земли и народы их населяющие, горы и воды, климат и рельеф, политика и экономика, любовь и смерть!

Впрочем, Альфредо Сторци мало и мимолетно говорил о любви - что несколько разочаровало Елизавету, ожидавшую от школы действительного углубления знаний о "различных предметах" - и совсем не говорил о смерти. Зато он рассказывал об этнографии и океанологии, астрономии и палеонтологии, политических науках и антропологии. Он был ярок. Он пылал, а не горел. Он обожал карты и атласы, книги и журналы, он не был нигде, как неожиданно поняла слушавшая его с неподдельным интересом Елизавета, но знал об "этих и прочих местах" все, что только может знать человек.

Совсем другим оказался профессор Зиверс, преподававший им математику.

- Алгебра суха, как хворост в летнем лесу. - Говорил он, трусцой пробегая между рядов. - Девочки глупы и не способны к сложным вычислениям. Геометрия - царица наук. Задача, которую невозможно решить, исходя из принципов симметрии, не решаема принципиально. Галуа был гений, и его застрелили. Гениев никто не любит. Но без гениев никак нельзя. Математика наука гениев и сумасшедших. Я не гений, следовательно, я умалишенный. Повторите это, милая леди, - хищно улыбнулся он вдруг, останавливаясь перед девушкой с огромной копной нечесаных волос цвета меди и круглыми очками, сползшими на самый кончик маленького вздернутого носика. - Повторите, и я сгною вас на дополнительных уроках.

"Что ж, - решила Елизавета, выслушав Зиверса. - По крайней мере, он честен. Сумасшедший, и ни от кого это не скрывает".

Впрочем, к концу дня, она уже не была уверена, что до сих пор правильно понимала термин "душевнобольной". Такими, если верить ее ощущениям, были едва ли не все учителя, и основная масса учеников.

- Куда мы попали? - шепнула она на ухо Людо, когда прозвучал последний в этот день звонок, и они, выйдя во двор, увидели темно-бордовый "Майбах" тети Жозефины. "Майбах" не был единственным автомобилем, ожидавшим учеников, возвращающихся домой после занятий в "Академии Луки Бранциони". Не был он и самым роскошным среди них. Но Феликс умудрился занять, поистине, королевское место - прямо напротив открытых по случаю окончания учебного дня ворот.

- Куда мы попали? - спросила Елизавета.

- В школу. - Чуть пожал плечами Людо и по-своему он был прав.


***

В конечном итоге, все оказалось не так страшно, как показалось в начале. Профессора - обоего пола, - возможно, и страдали множеством весьма экстравагантных душевных недугов, но в качестве учителей были превосходны, в чем достаточно быстро убедились и Елизавета, и Людо. Что же касается учеников, то, пользуясь выражением Тилли ван дер Шенк, это был, разумеется, паноптикум, но весьма любопытный и нисколько не опасный.

Сама Тилли была той самой девочкой, которую попытался испугать профессор Зиверс. Как ни странно, он в этом не слишком преуспел, и, видит бог, не потому что не мог испугать. Мог, и запугал своими эскападами добрую половину класса. Но испугать Клотильду ван дер Шенк было не в его власти. Она была совершенно бесстрашна, хотя возможно, бесстрашие ее было сродни безумию: она просто не воспринимала всерьез, как минимум, половину реально существующих угроз, а другую половину - воспринимала на свой весьма оригинальный лад. В результате Тильда была таким чудом, что не влюбиться в нее было просто невозможно. Впрочем, о том, что Тилли - чудо, догадывались далеко не все. Большинство людей ее просто не замечали, а многие другие недооценивали.

- Привет, Тилли! - Едва завидев новую подругу, Елизавета почувствовала тепло в груди и начала улыбаться.

Тильда сидела на подоконнике в глубокой нише окна и читала толстый потрепанный том, положив его на обтянутые длинной темной юбкой колени. Ее волосы цвета червонного золота по обыкновению были растрепаны и едва ли не стояли дыбом, горло над воротником форменного жакета - замотано длинным шарфом - внутри школы всегда было знобко, даже если на улице сияло теплое солнце ранней осени - а на руках - шерстяные перчатки без пальцев.

Услышав голос Елизаветы, что случалось с Тильдой отнюдь не всегда, девочка подняла голову - она читала книжку, подтянув колени к груди и низко склонившись над страницей - и улыбнулась в ответ. У нее было славное с тонкими чертами лицо, очень белая кожа и огромные изумрудно-зеленые глаза, которые иногда прятались за круглыми стеклами очков и тогда обычно блекли, а иногда, как сейчас, смотрели поверх тонких металлических дужек и сияли, как настоящие изумруды. Ее очки часто сползали на самый кончик носа, но, по-видимому, Тилли умела управлять этим хитрым процессом, хотя, скорее всего, делала это бессознательно, подчиняясь одной лишь своей интуиции.

- Привет! - Сказала она высоким чуть "надтреснутым" голосом. - А я как раз читала о геральдических знаках. Что изображено на твоем гербе?

"На моем гербе?! О, господи!"

- Я не уверена, что мой род является вполне дворянским. - Сказала Елизавета вслух. - Видишь ли, Тилли...

- Твоя кровь не молчит... - Тихо ответила Тильда, остановив объяснения Елизаветы, и замолчала, засопев, по своему обычаю, маленьким вздернутым вверх носиком.

- Мы поговорим об этом потом. - Сказала чуть позже девочка и поправила указательным пальцем очки.

Взгляд ее тут же спрятался за стеклами и погас. Просто зеленые глаза, даже не совсем зеленые, а скорее, болотные, зеленовато-желтые...

"Ох!"

- Пойдем в класс? - как ни в чем не бывало, спросила Елизавета.

- А что, уже пора? - удивилась Тилли.

- Да. - Елизавета не могла смотреть без улыбки на выражение "метафизической растерянности", возникавшее по временам на лице Клотильды ван дер Шенк. Как не могла без смеха слышать и слетающие порой с тонких губ девочки "крылатые фразы" собственного сочинения.

- А где Лютц? -Очки начали медленно и как бы сами собой сползать на кончик носа.

- Разве я сторожиха брату моему? - пожала плечами Елизавета. - Скажи, Тилли, а тебя отпустят вечером в кондитерскую Вермейера, если мы тебя пригласим выпить с нами чашку чая?

- Я не пью чай. - Очки окончательно спустились на кончик носа, и глаза вспыхнули живой сочной зеленью. - Я пью какао и молоко, но вряд ли моему дяде интересно, для чего я покидаю его дом. Да, он меня отпустит.

- Тогда, в семь? - уточнила свое предложение Елизавета. - Тебя устроит в семь?

- Устроит. - Кивнула Тильда, покидая подоконник. - Но вам придется забрать меня прямо от дома. Он, знаешь ли, весьма тверд в своих принципах, мой дядюшка Рейнарт.

- Назови адрес, и мы будем у твоих дверей ровно в семь. - Елизавета вынашивала в душе некоторый план, но претворение его в жизнь зависело не от нее одной.

- Я живу на Кедровом холме. - Девочка запихала книгу в сумку, забросила ту на плечо и пошла по длинному сводчатому коридору рядом с Елизаветой. - В Ветреном переулке.

Ну, что же, если не "Княжья доля", где параллельно реке тянулась улица графа Розенштерна, то, разумеется, "Кедровый холм". Настоящие аристократы - даже не титулованные и не из вполне дворянских родов - жили только в этих районах. Или, вернее, проживали в них преимущественно.

А первым уроком в этот день была история.

- Итак. - Георгина Реомюр отличалась высоким ростом и стройностью, и вообще выглядела настолько интересной и привлекательной, что вопрос о ее истинном возрасте появлялся у "устремлявшихся к ней" мужчин - если появлялся вообще - лишь спустя значительное время после факта знакомства. - Итак, что мы можем сказать об императоре Хальдеберде? Был ли он жесток? Каковы были идеалы этого императора-воина? Что он вообще из себя представлял? Как выглядел? Как одевался? Что ел и пил?

Разумеется, это были риторические вопросы, но отнюдь не только. Профессор Реомюр любила, когда ученики "умничали" или когда они, и в самом деле, оказывались умными, любознательными и начитанными.

- Он был здоровый лось! - Сказал с места Самуэль де Картуар. - Я видел его меч в соборе Святого Духа, он двуручный, этот меч, я имею в виду, но моих рук, - он поднял перед собой два здоровенных кулака, - на него бы не хватило...

- Он был мужеложец, вот! - Выпалила блондинка - Забс Вальтерсхаузен, едва только замолчал "могучий Самуэль".

- Факт, не подтвержденный ни одним подлинным документом. - Холодно улыбнулась Георгина Реомюр. - Он не был женат. Это факт. И ни одну женщину документы эпохи не упоминают в качестве его любовницы... Но, возможно, он был анахоретом или страдал от какой-нибудь болезни, мешавшей императору проявлять столь привычным способом свою мужественность? Мы этого не знаем... пока. Но, может быть, узнаем в будущем. Этим, дамы и господа, и занимается история. Вам нравится?

- Нравится! - Почти дружно ответил класс.

- Профессор! - Высокий и резкий, словно крик чайки, голос Гретель Новотны взлетел под сводчатый потолок класса и заставил зазвенеть стекла в настенных бра. - Расскажите нам о принцессе Джеване и князе Кагене?

"О, господи! - Страх и гнев заставили Елизавету замереть на полу-вздохе. - Только не это!"

- Сударыня, - взметнулась вверх левая бровь профессора. - Вам уже исполнилось шестнадцать?

- Нет. - Пролепетала пристыженная Грета.

- И вы смете спрашивать своего профессора о любовных похождениях Черного Людвига?

- Ой... - Вот и все, что смогла ответить на это поверженная "Афиной" Реомюр любопытная Гретель.

- Вот подрастете, сударыня, - сменила, между тем, гнев на милость профессор Реомюр. - И в двенадцатом классе я, так и быть, расскажу вам... и всем остальным что-нибудь из "Хроники Роз и Шипов Безымянного Монаха из Ковно".

На том и порешили...


***

Вечер наступил неожиданно быстро. Елизавета едва успела пообедать и сделать домашние задания, как за окнами особняка баронессы Икьхгорн начало смеркаться, а там уже и часы спешат сообщить о "неумолимом течении времени".

- Ты готова? - спросил Людо, появляясь в дверях ее кабинета.

- Да, дорогой. - По мнению Елизаветы, правила следовало соблюдать хотя бы наедине. - Ты не возражаешь против "кофейных тонов"?

На самом деле, поход в кондитерскую оказался замечательным предлогом, чтобы опробовать "на людях" новый наряд, "от и до" придуманный самой Елизаветой и с немалыми трудами воплощенный, в конце концов, в жизнь в портновской мастерской "Лунд и сыновья". Изюминкой "нового платья" графини Скулнскорх являлись "плавные линии" и сочетание цветов. Высокие сапожки из замши (много кофе и мало молока), рейтузы из тонкой шерсти (кофе-латте), шелковая блуза до середины бедер (черный кофе) и длиннополый жакет, типа тех, что надевают для верховой езды, в цвет сапог. И шарфик - кофе с молоком, вернее два шарфика: один на шею, другой, если приспичит, - на голову... а что касается "плавности линий", Елизавета очень надеялась, что Людо вполне оценит те позитивные изменения в ее фигуре, что стали происходить в последнее время. Все-таки время брало свое, и девочка начала превращаться в девушку.

- Ты не возражаешь против "кофейных тонов"? - спросила она.

- Разумеется, нет! - Улыбнулся в ответ он. - Я весь в предвкушении...

- Предвкушай! - засмеялась Елизавета и отправилась переодеваться.


***

Через час с четвертью - из которых дорога до Ветреного переулка заняла как раз ту самую "четверть" - темно-бордовый "Майбах" остановился у приземистого особняка, чей фасад практически полностью скрывался за темно-зеленым пологом оплетшего его стены плюща. Виднелись только высокие и, по-видимому, тяжелые двери темного дерева и зашторенные окна в обрамлении темных же ставен.

Дом выглядел мрачно, и, по первому впечатлению, представлялся необитаемым. Тем не менее, не успели тихо, но уверенно скрипнуть тормоза тяжелого автомобиля, остановившегося как раз напротив полукруглых ступеней широкого крыльца, как дверь растворилась, и на пороге показался хозяин дома. Тайный советник Рейнарт Фалль оказался высоким худощавым мужчиной с седыми висками и озабоченным узким лицом. Он был одет в темно-синий фланелевый костюм и голубую "домашнюю" рубашку без галстука, но с обязательным в этом случае шейным платком. На длинном прямом носу посверкивали стеклами пенсне в золотой оправе. Рядом с ним Тильда Шенк - его родная племянница и воспитанница - выглядела маленькой и неухоженной, но зато живой и "полной красок" куклой. Ее юбка, блузка и кафтанчик были сшиты из невероятно ярких и весьма остро контрастирующих между собой тканей. Но на девочке все это выглядело не столь экзотически, сколь очаровательно.

- Привет! - Крикнула она, сбегая по лестнице.

- Здравствуй, здравствуй. - Перецеловалась она в обе щеки с вышедшей из автомобиля Елизаветой.

- Ты галантен как принц из сказки. - Улыбнулась она Людо, когда тот открыл перед ней дверцу "Майбаха".

- Я буду до одиннадцати! - Помахала она рукой своему дяде уже из салона автомобиля.

- Надеюсь, что он тебя слышал. - Прокомментировала ситуацию Елизавета.

- Он слышал. - Отмахнулась Тильда. - Можешь мне поверить.

За все время, что "Майбах" стоял перед домом, советник Фалль не проронил ни слова и не сделал ни одного движения, если не считать сдержанного поклона, которым он ответил на вежливые слова, произнесенные Людо и Елизаветой. Являлся ли он живым существом? Возможно. Впрочем, Тильда как-то заметила, что всех королевских советников выстругивают перочинным ножиком из поленьев, взятых из одной и той же поленницы. И это совсем не те полена, из которых получаются Пиноккио.

Еще через четверть часа, то есть в ровно в 19.00, автомобиль остановился рядом с кондитерской Вермейера, и друзья не без удовольствия переместились из обшитого тисненой кожей салона "Майбаха" за один из столиков антресолей. Этот полуэтаж, глубоко вдававшийся в объем "Ларца" - просторного ресторанного зала, казалось, полностью выточенного из мореного дуба с позолотой, был самым лучшим местом в кондитерской. Отсюда открывался вид на весь зал, а через высокие хрустальные окна - и на улицу "Первых королей", по которой в желтоватом свете старинных уличных ламп неспешно прогуливались хорошо одетые люди и неторопливо перемещались большие и тяжелые автомобили.

Не успели девочки и Людо рассесться по своим местам, а полноватый улыбчивый официант в белом фартуке до щиколоток разложить перед ними богато оформленные буклеты меню - A La Carte, как внизу, в "общем" зале кондитерской появилось еще одно знакомое лицо.

Провернулась хрустальная карусель вращающихся дверей, колыхнулся воздух, насыщенный запахами сдобы и ванили, и многие лица внизу и наверху повернулись в сторону вошедшего в зал юноши. Дамаль Тиц прошел несколько шагов по наборному паркету, остановился на мгновение, бросил взгляд вверх, безошибочно определив именно то место, где сидели Елизавета, Людо и Тильда, лучезарно улыбнулся, показывая, что увидел и узнал, и ровным пружинистым шагом направился к резной лестнице, ведущей на антресоли. Он был победительно хорош, если не сказать - великолепен. Но именно таким он и был: высокий спортивного сложения золотистый блондин с правильными чертами "мужественного" лица и серыми, подстать типу лица, глазами. Одним словом, Тристан...

- Это случка? - Маленький хорошенький носик Тильды сопел громко и протестующее, отчего и вопрос, скорее, напоминал шипение, чем членораздельную речь.

- Пойдем-ка сходим в дамскую комнату... припудрим носики! - Решительно встала из-за стола Елизавета и, выдернув за руку, мгновенно превратившуюся в горного тролля - маленького, но гневного - Тилли Шенк, увела ее с собой, раньше, чем Томас Тиц успел добраться до "места назначения".

- Кажется, я кого-то разочаровал. - Грустно сказал Томас, обозревая "опустевший" стол.

- Кажется, у кого-то острая паранойя. - Пожал плечами Людо. - Садись, Дамаль, не стой надо мной аллегорией Укоризны.

- Я говорил Лизе, что из этого ничего хорошего не получится...

- У Лизы свое мнение на каждое твое.

- Твоя сестра сильная девушка, не говоря уже о том, что красивая и умная. - Томас все-таки сел.

Глядя на него, трудно было представить, насколько форма и содержание разнятся в данном конкретном случае. Он был много умнее, сложнее и в целом лучше и интереснее, чем можно было заподозрить. Но большинство людей, разумеется, воспринимали его таким, каким он им представлялся. Вот и сейчас, большинство девочек, находившихся в кондитерской, многие девушки и даже кое-кто из дам постарше смотрели на него с восхищением и... Ну, да, теоретически и Людо, и Томас знали, что такое вожделение. Вот с ним, с чувством вожделения, даже если сами еще по малолетству не понимали, о чем идет речь, и смотрели на Томаса представительницы противоположного пола.

А в это время в дамской комнате другая "особа противоположного пола" кипела праведным гневом, зло сопела своим хорошеньким носиком и сыпала такой отборной бранью, что заскочившая в ватерклозет девушка - ей на беду приспичило пописать - вылетела оттуда пробкой, вся красная от смущения и с плавящимися от напряжения мозгами. Она "на лету" пыталась запомнить все те "красивые" и разнообразные, но совершенно незнакомые ей слова, что прозвучали в гулком объеме - зеркала и мрамор - дамской комнаты в считанные секунды ее там пребывания.

- Я...! Ты...! Вы...!

- Ты влюблена в него, моя прелесть. - Прошептала покрасневшая от смущения Елизавета и, обняв подругу, прижала ее к своей груди.

- Я?! - Встрепенулась было "пойманная в силки дичь".

- Ты. - Как можно более мягко произнесла Елизавета и погладила Тильду по всклокоченным волосам.

- Я не... - Но сила слова покинула вдруг Клотильду ван дер Шенк. - Но... Не... Как...

Слова не шли и не слагались в связную речь.

- Просто, как все люди. - Улыбнулась Елизавета.

- Он самовлюбленная бестолочь и холодное с мороза бревно! - Тильда отстранилась от Елизаветы и обернулась к зеркалу. - Ужас!

Ее высокий чуть надтреснутый голос несколько "просел" и охрип от пережитых девушкой чувств, но в изумрудно-зеленых глазах, смотревших в уходящее в бесконечность зазеркалье, - прямо над дужками очков - гнев и ярость уступили место сомнению и растерянности.

- Ты ошибаешься, майн либер Тилли. - Еще шире улыбнулась Елизавета, заглядывая в зеркало поверх головы Тильды. - Дама умный и начитанный парень, только он стесняется и своего ума, и своих любимых книг. Кто-то сказал ему, что быть "спортсменом" лучше, чем "отличником", вот он и старается.

- Ты уверена? - неуверенное сопение прекратилось, в зеленых глазах вспыхнули волшебные огоньки интереса.

- Я похожа на человека, выдающего желаемое за действительное? - Вообще-то от этой фразы за версту несло "книжным знанием", но, "испытывая жажду", Елизавета без затруднений "пила из всех источников".

- Ты...? - Все-таки сомнения не оставили Тильду.

- Я знаю, что он хороший. - Твердо ответила на незаданный вопрос Елизавета. - И Людо сказал, что Дама любит тебя и отнюдь не как сестру.

При последних словах Елизавета чуть покраснела, представив, как на самом деле любит Тильду Томас, но подруга ее мимолетного смущения не заметила, занятая собственными непростыми переживаниями.

- Прямо-таки! - Воскликнула она, услышав последние откровения Елизаветы. - Он?! Меня?! Что?!

- Он тебя любит. - Повторила Елизавета.

- И куда он меня любит? - поправила очки Клотильда, крылья ее вздернутого носика опасно поднялись.

"Сейчас засопит!" Испугалась Елизавета и бросилась в атаку, опережая возможные осложнения.

- Это уж, Тилли, вы сами как-нибудь решите. - Холодно, "по-графски" произнесла Елизавета. - Куда и как он будет тебя любить. Это ваше частное дело!


***

Таким образом, идея - сходить в кондитерскую вчетвером, оказалась правильной, но, главное, великодушной. Счастлив сам, не забудь "осчастливить" ближних. Но поскольку "ближним" назначить можно было любого, то задача несколько облегчалась тем обстоятельством, что Томас и Клотильда - и порознь, и оба вместе - были симпатичны и Елизавете, и ее "брату". Им оставалось лишь ощутить токи взаимного влечения этих двух столь несхожих между собою людей. Ощутить, оценить, понять, и начать наконец действовать. Причем само "действие" оказалось как раз самой короткой и простой частью "всего предприятия".

Но все это, между прочим, поскольку жизнь продолжала идти своим чередом. Каждое утро Лиза и Лютц отправлялись на "Майбахе" старой баронессы в Академию Луки Бранциони и учились там до двух часов дня. Впрочем, поблажки ранней осени скоро закончились, и в иные дни "брат и сестра" возвращались в "замок" баронессы Икьхгорн в шестом или даже седьмом часу вечера. Однако, когда бы ни заканчивались занятия, Феликс всегда оказывался на месте, то есть, на своей излюбленной позиции прямо напротив кованых ворот "Академии", за пять минут до того, как Елизавета и Людо появлялись на высоком - словно церковная паперть - крыльце свой мрачноватого вида "Альма-матер". Это тоже было одной из примечательных черт "хорошей частной столичной школы": держать родителей или иных лиц, наделенных правом попечительства, в курсе всего происходящего с их "воспитанниками". А дела в этом смысле, обстояли в "их круге" - имея в виду класс, в котором учились Ловис и Лиза Кейн - самым странным и даже несколько причудливым, если так можно выразиться, образом.

Елизавета привыкла считать, что такие жизненные обстоятельства, какие сложились у нее или у ее супруга, суть редкие, если не сказать исключительные. Их родители умерли задолго до того, как смогли познакомиться со своими отпрысками в полном смысле этого слова. И более того, жизнь и смерть этих людей оставались едва ли достаточно проясненными, если не сказать больше. Поэтому, вероятно, Елизавете было относительно просто отождествлять себя с множеством героев или, вернее, героинь длинных и "чувствительных" романов прошлого века. Это было, и впрямь, несложно, ведь и она по определению являлась "бедной сироткой", но по существу неверно, поскольку титула у нее никто не отбирал, да и жилось ей не в пример лучше, чем большинству из этих литературных бедолаг.

Однако, попав в школу маэстро Бранциони, Елизавета с удивлением обнаружила, что ничто не ново под луной. Учеников, у которых имелась полноценная - то есть, состоящая хотя бы только из отца и матери - семья, оказалось невероятно мало, да и в этих случаях, все обстояло не так просто, как представлялось на первый взгляд. Большая же часть одноклассников Ловиса и Лизы воспитывались опекунами: дядей или тетей, как в случае Тильды или самой Лизы, дедом, как у Дамеля, или вообще дальним родственником - практически чужим человеком - как это на самом деле случилось с Людо, прежний опекун которого Вольдемар исчез, растворившись в туманах "вчерашнего дня".

Не стоит, поэтому удивляться, что большинство одноклассников Елизаветы - если вообще не все - в той или иной мере испытывали чувство одиночества. Вероятно, им не хватало тепла и внутрисемейного "неформального" общения, и, хотя не каждый из них был готов это признать, все чувствовали необходимость в дружбе и любви, окрашивающих человеческое существование в более теплые тона. Не у всех, впрочем, это получалось, и не у каждого, стоит заметить, оказывались такие великодушные друзья, как Лиза и Ловис. Но тем сильнее были ответная благодарность и дружеские чувства, испытываемые Томасом и Клотильдой к своим единственным настоящим друзьям. Да и в любом случае, жизнь вчетвером оказалась гораздо интереснее и насыщеннее, чем в одиночестве и порознь.

Они вместе теперь делали уроки, обменивались интересными книгами, упражнялись в гимнастическом зале, и "выходили в свет" в выходные и праздничные дни. При этом как-то так получилось, что городской "замок" баронессы Икьхгорн быстро и самым решительным образом превратился в "главную ставку" компании. Во всяком случае, повара и прислуга подчинялись Елизавете ничуть не меньше, чем "старой хозяйке". А третий этаж особняка находился в полной и безраздельной власти "молодой госпожи" с того самого дня, как в доме на улице графа Розенштерна появился мальчик Людо, настоящие имя и титул которого так и не были ни разу произнесены вслух...


3.

Зима наступила внезапно. Казалось, что осень будет длиться вечно, но на самом деле так не бывает. Не случилось и на этот раз. Листья желтели - окрашиваясь в золото и багрянец - и понемногу опадали, отчего в парках и скверах возникли цветные ковры, совсем скрывшие по летнему сочную зелень газонов и лужаек. Однако снег, выпавший за два дня до Рождества, упал на все еще пышные, блистающие всеми красками заката кроны.

Получилось неожиданно и красиво. Богатство красок и сияние отраженного снегом солнечного света рождали удивительное настроение. Хотелось смеяться, гулять, играть в снежки и пить горячий шоколад.

- Ваше сиятельство, - сдержанно поклонился баронессе Икьхгорн Томас ван дер Шенк. - Мой опекун - генерал Густав-Эмануэль Карл Томас фон Байер вом унд цум Вёгл приглашает ваших воспитанников провести рождественские каникулы в его замке Энтберг на южном берегу Ринзи. Имею честь просить вас проявить благосклонность и позволить Лизе и Ловису присоединиться ко мне и госпоже ван дер Шенк в имении моего деда.

Все это Дамаль произнес своим красивым бархатным баритоном с изысканно вежливыми интонациями, подходящими для идеально воспитанного молодого господина, и полуулыбкой, перед которой не могла устоять ни одна женщина.

- Хм. - Сказала Жозефина Икьхгорн, подыгрывая своим "воспитанникам". - Весьма неожиданное предложение... Надеюсь, генерал, тоже отмечает рождество в своем замке?

- Разумеется. - Чуть склонил голову в утвердительном жесте Дамаль. - Его превосходительство неукоснительно соблюдает возложенные на него законом обязательства и, будучи моим официальным опекуном, полагает правильным не предоставлять мне излишней свободы и самостоятельности до моего совершеннолетия.

- Как вы предполагаете добираться до замка? - Баронесса перешла к выяснению технических подробностей, следовательно, разрешение было уже получено.

- Мы предполагаем, выехать завтра с утра на двух автомобилях вместе с адъютантом генерала и его секретарем.

- Целый день в пути, а? - прищурилась баронесса.

- С остановками в придорожных трактирах, ваше сиятельство. - Поспешил успокоить ее Дамаль. - В замке есть телефон, а в близлежащем городке телеграф. Кастелян замка уведомлен, и по приезде нас ожидает рождественский поздний обед в баварском духе, и, конечно же, уютные и заранее протопленные спальни.

- Звучит заманчиво. - Благосклонно кивнула баронесса. - В замке есть лыжи? Конюшня? Что, насчет зимней охоты?

- В Энтберге отличная конюшня, ваше сиятельство. - Довольно улыбнулся Дамаль, осознав, что все идет строго по плану. - Охота... если позволят погодные условия, должна быть неплоха. Озеро окружают леса. А лыжи мы берем с собой. Что же касается санок...

- Хорошо. - Рассеянно улыбнулась баронесса. - Стало быть, вы заедете за Ловисом и Лизой в...

- В семь утра, с вашего позволения.

- В семь утра. Прекрасно! Лиза, Ловис, прошу вас немедленно начать укладывать вещи! - Баронесса поощрительно кивнула молодым людям и степенно удалилась в свой кабинет.

- Мы едем. - Засмеялась Елизавета и посмотрела на Людо. - Ведь так?

- Совершенно с вами согласен, дорогая. - Ответно улыбнулся Людо и, нагнувшись, поцеловал Елизавету в щеку, а у Томаса брови полезли на лоб: он не понял, что это было, но догадался, что "эти слова" и "эти жесты" что-то значат.


***

Утро двадцать четвертого декабря выдалось хмурым. Ночью шел снег, прекратившийся только перед "рассветом", который на самом деле так и не наступил. Небо было обложено тяжелыми и темными грозовыми тучами, и улицы города в начале восьмого утра освещались лишь уличными фонарями и светом фар проезжающих автомобилей. Обыватели - во всяком случае, в этой части города - еще спали: большинство окон в высоких строгой архитектуры домах оставались темными, а лавки, рестораны и кофейни - закрыты. Упала и температура воздуха, так что изо ртов редких прохожих при дыхании вырывались облачка пара.

- Как бы нам не попасть в бурю! - Озабоченно сказала Елизавета, все время поглядывавшая на мелькающие за окнами автомобиля улицы и площади. - Я помню зимнюю грозу, случившуюся, когда мне было десять лет. Ужас!

Она говорила в меру сдержанно, хотя, находясь на вакации, в неформальной обстановке, могла, разумеется, позволить себе большую свободу в выражении мыслей и чувств, чем в иной, кодифицированной ситуации. Однако в огромном вездеходе генерала они были не одни. По-видимому, дед Томаса пользовался определенными привилегиями: во всяком случае, для поездки в горы он воспользовался чем-то вроде передвижного командного пункта. Роскошно оборудованный и предназначенный, по всей видимости, для офицеров высшего командного звена - это, тем не менее, был типичный армейский автомобиль. Шесть колес - Дамаль сказал: "две пары ведущих " - просторный салон, где со всем мыслимым в машине комфортом разместились не только водитель и четверо друзей, но и генерал фон Байер вместе со своими адъютантом и секретарем. Были здесь еще и консоли с приемо-передающей аппаратурой и какие-то весьма интересного дизайна оптические приборы, но к поездке в горы это отношения не имело.

- Как бы нам не попасть в бурю! - Сказала Елизавета, озабоченная драматическими имениями, приключившимися с погодой всего за одну только ночь. - Я помню зимнюю грозу, случившуюся, когда мне было десять лет. Ужас!

- В самом деле? - Переспросил генерал, вздергивая седую кустистую бровь, отчего чуть не уронил монокль. - Зимняя гроза, а?! Глупости!

Он был невысокого - "не генеральского" - роста, темнолиц и носат. Однако, несмотря на желтоватую старческую седину, - седой была не только голова, но и брови с усами, - выглядел он по юношески подтянутым, и, по первому впечатлению, крепок и скор в движениях. Его серые, как и у Дамаля, глаза то светились интересом, то застывали холодной сталью.

- В одиннадцатом году. - Сказал он после паузы, как раз тогда, когда глаза его в очередной раз превратились в жерла нащупывающих противника стволов. - В Иерусалиме... Я был тогда прикомандирован в качестве офицера связи к третьей Галилейской бригаде. Это была тяжелая бригада... девять батальонов, два артиллерийских полка... Впрочем, вам это, верно, не интересно. Так, вот гроза. Базилевс Никанор сам тогда возглавил армию... Томас, вы изучали уже Сирийскую компанию одиннадцатого года?

- Да, дедушка. - Сразу же откликнулся Дамаль. Лицо его было бесстрастно.

- Это хорошо. - Кивнул генерал. - Армия Никанора высадилась в Латакии... Флот прошляпил, разумеется, и Стратилат Маврикий двинулся ускоренными маршами через Триполи и Хомс - двумя колоннами - на Дамаск. Увы, у царя Иеремии не было и вполовину столько сил, поэтому алуф - это они так называют своих генералов - Бин Нун отступил из Дамаска, удержать который не представлялось возможным, и, оседлав перевалы и горные тропы, приказал держать их до подхода главных сил. Главные же силы царя находились на тот момент в горах Эритреи, и ожидать их скорого прибытия было бы верхом самонадеянности...

- У-гху! - Как бы случайно кашлянул Томас.

- Я увлекся? - как ни в чем не бывало, скосил на него серый глаз генерал фон Байер вом унд цум Дершау.

- Вы хотели рассказать о зимней грозе. - Подала реплику ротмистр Тракаль ("Зовите меня просто Беа, ведь вы же не служите в армии!").

Беата Тракаль являлась личным адъютантом генерала, носила очень шедшую ей, ушитую по фигуре голубоватую кавалерийскую форму, и вообще отличалась броской и запоминающейся внешностью: васильковые глаза, льняные коротко остриженные волосы, полные губы и высокая грудь, украшенная, впрочем, двумя крестами за личную храбрость.

- О зимней грозе. - Кивнул генерал.

По-видимому, он был из тех людей, смутить которых просто невозможно.

- Ротмистр, вы меня крайне обяжете, если сварите порцию хорошего черного кофе. - Выражался он несколько витиевато, но предельно ясно. Посуществу. - Грета, если вас не затруднит...

Личный секретарь генерала - Грета д'Эвола - улыбнулась и, не дожидаясь продолжения, обернулась к встроенному в перегородку салона бару.

- Коньяк? - спросила она, как о чем-то само собой разумеющемся.

- Да, благодарю вас, доктор.

Черноволосая и кареглазая Грета защитила докторскую диссертацию в Гейдельберге. Об этом Елизавете с неподдельной гордостью рассказывал Томас, для которого Беата и Грета являлись едва ли не членами семьи.

- Итак, гроза... - Сбить с мысли старого генерала лучше было и не пробовать. - В Иерусалиме, представьте себе, снег зимой отнюдь не редкость. Правда, однако, лежит он не долго, но снежная буря с грозой, молниями и громом, хотел бы я подчеркнуть, так вот гроза, что захватила наш маленький отряд в районе Латруна, была явлением из ряда вон выходящим. Подъем там, судари мои и сударыни, - улыбка, полупоклон. - Крутой, а дорога узкая и неровная... - кивок в сторону окна, за которым все еще мелькали унылые урбанистические пейзажи. - Лошади понесли, с горных склонов в ущелье покатились камни...

Рассказ продолжался добрых полчаса, но длинным никому не показался. Генерал, как выяснилось, умел увлечь аудиторию сочными подробностями воинской службы и перипетиями головокружительных приключений, да и рассказчиком он оказался умелым. В салоне вырвавшегося наконец из городских узостей вездехода было тепло и уютно, вкусно пахло свежесваренным кофе - его пили вместе с генералом Елизавета, Грета и Беата - и благородным коньяком. Все расслабились, и настроение стремительно пошло вверх, даже у насупленной с непривычки к "большому тесному обществу" Тилли ван дер Шенк.

- Да, кстати... - Сказал генерал, завершив рассказ. - Прогноз погоды благоприятный: снегопад в горах будет, но не сегодня, а завтра - в Рождество...


***

Энтберг оказался классическим позднесредневековым замком. Продолговатый скалистый холм, глубоко вдающийся в воды озера, квадратная башня, стена, "стекающая" к обрезу берега там, где скала отступает от воды, и, собственно, замок - весьма причудливая постройка, состоящая из перестроенного средневекового паласа и всевозможных пристроек и надстроек, которыми наградили замок эпоха возрождения и новое время. Впрочем, рассмотреть родовое гнездо Байеров удалось только на следующий день, в Рождество. А вечером, когда кортеж из двух вездеходов достиг Энтберга, было уже слишком темно, чтобы по достоинству оценить и сам замок, и окружающую его местность: горы, заснеженный лес и холодная серо-стальная гладь озера.

Дорога в очередной раз повернула, лес - темные стены деревьев по обе стороны шоссе - расступился, и в сгущающейся ночной мгле где-то справа от дороги засветились призывно многообещающие огни. Свет в окнах, фонари над каменной аркой, давным-давно лишившейся створок ворот, освещенный электричеством указатель на "частное владение Энтберг"... Машины съехали с шоссе и по подъездной аллее - кажется, она была обсажена огромными древними липами - поехали к замку, неожиданно вставшему впереди и выше на высокой скале. Еще немного, еще один плавный поворот, и, въехав в гостеприимно распахнутые ворота, машины остановились во внутреннем дворе как раз напротив главного входа. Если не считать немногочисленных архитектурных деталей, возникших в ходе более поздних перестроек, место это показалось Елизавете на редкость хорошо сохранившимся образчиком лаконичного и функционально оправданного средневекового фортификационного строительства. Здесь даже деревянная галерея, опоясывавшая двор на уровне второго-третьего этажей, смотрелась аутентичной, и припорошенные снегом побеги вездесущего плюща спускались от крутых черепичных крыш по потемневшим от времени камням стен.

- Здесь водятся привидения? - спросила Тильда, задрав голову и, как зачарованная, поворачиваясь вокруг себя.

- Ну, что ты... - начал было успокоительным тоном Томас, но дед не позволил ему завершить фразу.

- Непременно! - Весело ответил на вопрос девушки старый генерал. - Один мой предок... Яго Тригерид... за добрый нрав друзья прозвали его Правой Рукой Тьмы... Существует предание, мая дорогая фройлен Шенк, что однажды в гневе Тригерид убил свою жену, буквально нашинковав нечастную, словно капустный кочан, своим огромным мечом. Говорят даже, что у него имелся для этого серьезный повод, но неуспокоенный дух фру Тригерид имеет привычку появляться временами в пиршественном зале и моей собственной спальне...

Трудно сказать, насколько серьезен был в этот момент генерал: смутная улыбка блуждала по губам рассказывающего эту "леденящую кровь" историю, Густава-Эмануэля барона фон Байер, и облачка пара и табачного дыма - он только что раскурил сигару - выплывали в морозный воздух вместе с медленными неторопливыми словами.

- Так это случилось в Энтберге?! - Елизавета определенно слышала уже эту историю, но полагала отчего-то, что преступление свершилось в Зальцбургской цитадели.

- Именно, именно. - Покивал генерал и выпустил изо рта сизоватое в желтом электрическом свете облачко табачного дыма.

Дым пах горящими буковыми дровами, изюмом и горячим шоколадом, и скорее понравился Елизавете - "Будет ли Людо курить, когда войдет в возраст?" - чем наоборот.

- Именно здесь, фройлен Кейн. Именно в этом замке, и более того... - Генерал обвел взглядом заинтересованные лица слушателей и победно улыбнулся. - Когда герцог Тригерид погиб... Вы ведь знаете, мои юные друзья, что, в конце концов, Аспид Каген убил герцога? Да? Тем лучше, мне не придется рассказывать сейчас еще и эту темную историю, но главное... Главное, что тень Тригерида, неупокоенная душа его вернулась сюда, в этот самый замок, и навечно поселилась здесь, чтобы еженощно просить прощения у духа своей жены... Звучит романтично. - Сказал генерал после короткой паузы уже совсем другим, "скучным" голосом. - Но когда эта сволочь гремит цепями на лестницах... - он снова пыхнул ароматным облачком табачного дыма и расстроено покачал головой в фуражке с узкой тульей. - Тогда становится не до романтики. Пойдемте в дом, дамы и господа, нас ждут плотный ужин и теплые постели. Вперед!

И, поставив такую странную точку в своем экспромте, генерал пошел в дом.

- Не беспокойтесь. - Пожала плечами доктор д'Эвола, перед тем как направиться вслед за генералом. - По-правде сказать, за все время, что я провела в замке, "цепи Тригерида" я слышала всего один раз, да и то не уверена, не приснилось ли мне это вообще...


***

Ужинали поздно, но обильно и долго, как в обед. Рождество все-таки, каникулы, праздник. К тому же за узкими стреловидными окнами гостиной - сводчатого темноватого зала, декорированного дубовыми панелями и старинными шерстяными гобеленами - завывал ветер. Дело шло к снегопаду и вьюге, и в просторном помещении - несмотря даже на многочасовую протопку - все еще было прохладно. Так что горячий айнтопф "Пихельштайм" - густой и острый суп с говядиной, копченой свининой, мозгами и картошкой - пришелся по вкусу всем собравшимся за длинным основательным столом, сервированным майсенским фарфором, цветным хрусталем и столовым серебром с эмалями и позолотой и освещенным свечами, горящими в тяжелых канделябрах и жирандолях восемнадцатого века. А еще на стол подали традиционный картофельный салат, и лесные грибы, запеченные в сливках под золотисто-коричневой сырной корочкой, и пышный пирог с олениной и луком, и, разумеется, рождественские творожные кнодели с грушами. И в довершение чудес этой ночи, генерал фон Байер разрешил молодежи пить мозельское игристое "без ограничений", вернее, попросту не обозначил границ дозволенного. Ну, а все, что не запрещено, все равно, что разрешено. Во всяком случае, именно так понимались издавна в королевстве писаные законы. Впрочем, не писаные понимались точно так же.

- А вы, Ловис? - Получив благосклонный кивок генерала, Беата Тракаль расстегнула верхнюю пуговицу мундира и закурила тонкую черную сигару. - Вы фехтуете?

- Немного. - Улыбнулся Людо, и Елизавета почувствовала, как забилось у нее сердце.

Разумеется, она никому не дала увидеть охватившего ее возбуждения, но и то сказать: спросить Людо, владеет ли он искусством фехтования, то же самое, что заподозрить птицу в том, что она не умеет летать.

- На рапирах? - продолжила задавать вопросы ротмистр.

- На шпагах, эспадронах, и кинжалах... - Продолжил ее мысль Людо.

- Вот как! - Подняла прозрачную бровь Беата. - Попробуем?

Он взяла со стола нож и крутанула его в тонких, но крепких пальцах, одновременно производя скручивающее движение узкой кистью.

- Всегда к вашим услугам. - Людо легко поднялся из-за стола и, шагнув в сторону, остановился, поворачиваясь лицом к Беате. Между тем, в левой руке у него неожиданно оказался столовый нож. Когда юноша успел подхватить его со столешницы, никто не заметил, зато сейчас все увидели, как вращается - словно бы сам собой - "предполагаемый кинжал". Происходило это только за счет перебора пальцами, без малейшего изменения в положение руки, притом вращение стремительно ускорялось, а еще через мгновение перешло в череду замысловато сложных и невероятно быстрых перехватов.

- Дага. - С одобрением пыхнул трубкой генерал. - В правой руке, молодой человек, у вас шпага, не так ли?

- А в левой кинжал. - Еще шире улыбнулась ротмистр Тракаль. - "Эспада-и-дага". Вас учил настоящий эскримеро, ведь так?

- Фехтование есть искусство наносить удары, не получая их в ответ. - Чуть поклонился Людо, процетировав Вольтера.

- Завтра. - Сказал тогда генерал фон Байер и сделал недвусмысленный жест слуге, указывая на свой бокал. - Завтра пофехтуете. Томас тоже иногда бывает неплох... И Грета, когда у нее появляется настроение, ведь так доктор?

- Не так. - Пожала покатыми плечами секретарь генерала. - Но что это меняет?

- В северном крыле у барона оборудован великолепный зал для фехтования. - Сказала Беата, возвращая серебряный нож на место. - Там и защитные костюмы имеются, и оружие на любой вкус...

- Буду рад составить вам компанию, госпожа ротмистр. - Вернувшись за стол, Людо тоже отложил нож и улыбнулся Елизавете, поднимая за тонкую ножку бокал рубинового стекла.

Биться "на ножах" он начал учить Елизавете уже на следующий день после того, как подарил ей кинжал. Мастер же фехтования, принадлежавший к братству святого Луки, приходил к ней два раза в неделю: в понедельник и среду уже семь лет подряд...

Завтра. - Ответил ее взгляд.

Непременно. - Согласился он.

Елизавета пригубила шампанское, потом вздохнула коротко и сделала изрядный глоток. Вино было вкусным, и кружило голову, наводя на разнообразные "странные мысли". Но она знала, что это всего лишь иллюзия свободы, которой на самом деле она не могла себе позволить. Но если бы даже и могла, ее Людо был чем-то настолько особенным, что даже у нее, графини Скулнскорх, существа не вполне заурядного по сравнению с обычными людьми, порой возникали сомнения в человеческой природе ее собственного мужа. Людо был неизмеримо сложнее и не то, чтобы выше жизненных императивов, он просто находился от них в стороне.

И, тем не менее, не успели затихнуть шаги и голоса слуг, последними покинувших коридоры и лестницы хозяйской половины, как Елизавета, - накинув поспешно байковый халат и вдев босые ступни в высокие войлочные туфли, похожие на старушечьи боты - выскользнула из предоставленной ей гостевой спальни и тенью летучей мыши ринулась к комнате Людо. В такую ночь она непременно хотела заснуть в его объятиях. И еще. Мозельское игристое по-настоящему ударило девочке в голову, и Елизавета в тайне надеялась, что супруг уступит наконец "естественным проявлениям своей мужественности" - фраза, целиком позаимствованная из какого-то тетушкиного готического романа, - и сделает то, на что не двусмысленно намекал еще в первую их общую ночь. Впрочем, ни тогда, ни позже дело дальше поцелуев и объятий не пошло. Людо был восхитительно сдержан и никогда не терял головы, хотя несколько раз Елизавета ощутила "нечто особенное" в том, как целовал ее муж. Это не являлось, разумеется, подлинным - неоспоримым - знанием, но интуиция подсказывала, что губы и руки не лгут... А его губы...

"Сегодня!" - Решила Елизавета и толкнула дверь.

Разумеется, она была не заперта. И конечно же на прикроватном столике горели три свечи в тяжелом серебряном подсвечнике.

- А еще, - сказал Людо, улыбаясь. - У меня есть бутылка Мозельского, но пить придется из горлышка... По-очереди.

- Ты чудо! - Ее сердце "взлетело" птицей и заметалось в груди. - И ты обязан меня поцеловать!

Однако стать женщиной в эту ночь ей было - "не судьба". О, да, она почти добилась своего, приблизившись к "тайне" так близко, как никогда прежде. Ночь вращалась вокруг Елизаветы, ее обдавало жаром изнутри и снаружи, и странные запахи - острые, пьянящие - заставляли девушку сходить с ума. И Людо, похоже, уступил наконец судьбе. Он был упоительно нежен и полон страсти. Его губы заставляли сердце Елизаветы то замирать - как перед прыжком в ледяную воду, - то трепетать пойманной бабочкой. И руки Людо "совсем потеряли стыд", что оказалось просто замечательно. Но в тот самый момент, когда совершенно нагая Елизавета прижалась к суховатому и крепкому телу мужа, чтобы "вполне отдаться страсти", за дверью спальни загремели железные цепи, и раздался душераздирающий женский вопль.

Они вздрогнули от неожиданности и разом разжали объятия, отстраняясь друг от друга. А в следующее мгновение Людо уже взлетел с постели орлом, подхватывая на пути к двери кочергу и швыряя Елизавете ее кинжал, с которым девушка не расставалась даже ночью, - тем более, ночью. И она легко и естественно "взяла" клинок из воздуха, поднимаясь на ноги. И тут дверь распахнулась, и "бомбой с зажженным фитилем" в комнату ворвалась Тилли ван дер Шенк. Ворвалась, пролетела "по инерции" большую часть пути от двери до кровати, увидела голую Елизавету, изготовившуюся встретить кинжалом неведомую опасность, затормозила, оглянулась через плечо, рассмотрела голого же Людо, "скользящего" к дверному проему с "обнаженной кочергой" в руке, и заорала еще громче. Хотя, видит бог, ее предыдущий вопль тоже был не из рядовых!

. И вот Тильда стоит посреди спальни и орет почем зря, так что, кажется, еще немного, и рухнут, не выдержав испытания, тяжелые потолочные балки. И вдруг Елизавета замечает, как выглядит сейчас ее подруга, и начинает непроизвольно смеяться. И смех ее стремительно переходит в совершенно возмутительное ржание, тем более что в сумраке за дверью обнаруживается уже некое осторожное движение, и Елизавета начинает подозревать, кто это отступает там, "прикрывая отход главных сил", вооружившись гизармой, позаимствованной у одного из доспешных "рыцарей", украшающих парадный коридор.

Сцена и, в самом деле, полна откровенного комизма. Двое голых любовников застигнуты в самый неподходящий момент. Это так бесспорно, что уже достаточно смешно. Но и нарушившие их уединение "свидетели" выглядят не намного лучше. Тильда стоит и орет, совершенно позабыв, что прибежала в спальню Ловиса босиком, а ночная рубашка, спущенная на бедра, выглядит на ней балетной юбкой, что, в принципе, даже мило, однако совершенно не прикрывает маленьких, "дерзко торящих" грудей. Очков на Тилли, по случаю, тоже не оказалось. Но на ее "герое", отступающем с алебардой наперевес, не было и той малости, что имелась у Тильды. Из одежды на Дамале был только нательный крест.

- Ооо! Хм... - Тильда замерла вдруг на полузвуке и оскорблено запыхтела своим вздернутым носиком. - Ты... Я... А ты!... Ты!...

- Извини! - Легко согласилась с ней Елизавета и пожала плечами. - Мне просто стало смешно.

- Смешно?! - Возмутилась, вздергивая огненно-рыжие брови, Тильда.

- Э... - Сказал, появляясь "на авансцене" Дамаль. - Кажется, мы с тобой, Тилли, недостаточно тщательно одеты.

- Это они! - Гневно возразила Тильда и только в этот момент обнаружила, насколько прав был ее Дамаль. - Ой!

- Что случилось? - взяла инициативу в свои руки Елизавета и, подхватив с постели одеяло, шагнула к Тильде. - Я слышала звон цепей. - Она обняла Тилли правой рукой и запахнула одеяло наподобие плаща. - А потом ты заорала, и я подумала, что тебя режут или... насилуют.

Все-таки она не удержалась и улыбнулась "мальчикам", спешно прикрывающим "срам", кто, чем мог.

- Мы с Дамой не брат с сестрой... - Виноватым голосом, переходящим в обвиняющий шепот, сказала Тилли. Она еще пыталась защищаться, а значит, потрясение оказалось слишком сильным.

- Ты не поверишь! - Улыбнулась в ответ Елизавета. - Но мы с Ловисом тоже. И ты заорала в самый неподходящий момент! Так что все-таки произошло?

- Тригерид пришел. - Коротко объяснил Томас, пытавшийся обвязать чресла гобеленом с кресла. - У покойного герцога скверная привычка... подглядывать за...

- За влюбленными. - Закончил он, краснея.

- Что серьезно? - Елизавете все еще было смешно.

- Да. - Кивнул Томас, справившись, с грехом пополам, с толстым узлом. - Мне... э... одна знакомая...

- Знакомая? - Нахмурилась Тилли, и подозрительно прищурилась на Дамаля, хотя, возможно, щурилась она из-за отсутствия очков.

- Да, нет! - Вскричал расстроенный Томас и, разумеется, всплеснул руками, в связи, с чем не слишком надежный узел, оставленный на произвол судьбы, развязался самым естественным образом, и соскальзывающую гобеленовую "юбку" удалось перехватить только у самых колен. - Вот, черт!

И тут же в коридоре раздались инфернальный хохот и энергичный звон цепей.

- Сукин сын! - Это было первое бранное слово, которое Елизавета услышала из уст всегда уравновешенного и "умеющего держать себя в обществе" Томаса фон дер Тица.

- Кто?! - В один голос спросили Тильда и Людо.

- Тригерид...

- Кто она?! - Кажется, это был единственный вопрос, который волновал сейчас фрейлен Шенк, но вот у Елизаветы и, похоже, не только у нее, начал формулироваться в голове совсем другой вопрос.

- Беата... - Пожал широкими плечами Томас, восстанавливая импровизированную юбку. - Она как-то сказала, что ее Тригерид чуть до истерики не довел: шесть дней подряд...

- А где она сейчас? - спросил Людо, замотавший бедра банным полотенцем.

- Как где?- вскинул брови Томас. - То есть... одно из трех...

- Или у себя в постели. - Стала перечислять Елизавета, прижимая к себе под одеялом начавшую явственно дрожать Тильду. - И тогда, она должна была уже услышать наши вопли.

Наши. Она великодушно распределила на всех присутствующих шум, поднятый Тильдой.

- Или в какой-нибудь другой постели. - Осторожно предположил Людо.

Его гипотеза касалась, по-видимому, барона фон Байера и доктора д'Эвола.

- Похоже, мы здесь одни. - Высказала вслух очевидное Тильда.

- Да, если они сейчас в мыльне... - Томасу явно не хотелось распространяться о подробностях личной жизни членов его и без того небольшой семьи.

- То нас никто ни в чем не упрекнет. - Сформулировала вслух уже ставшую очевидной мысль Елизавета. - Аминь!

И тут же из залитого сумраком коридора раздалось нервное бренчание цепей.

- Герцог! - Строго сказал Людо, делая шаг в направление по-прежнему распахнутой двери. - Или заходите, и познакомимся, или проваливайте в свой ад и не мешайте порядочным людям отдыхать!

От этих слов у Елизаветы сердце "вздрогнуло", пропустив удар, и чуть сжало виски и переносицу, и запахло корицей или чем-то очень на нее похожим.

"Сейчас!" - Поняла она едва ли не с ужасом, стремительно переходящим, впрочем, в восторг, и увидела, как сгущается мрак в проеме двери.

Герцог Тригерид "сплотился" прямо из обрывков тьмы, клубившейся в коридоре. И, в общем-то, не странно, если учесть, под каким прозвищем он жил и умер.

"Правая рука тьмы..." - Вспомнила Елизавета, видя, как возникает перед ними фигура, словно бы сотканная из бесплотных теней. Но как бы ни были нематериальны "свет и тени", через несколько ударов сердца образ Яго Тригерида сформировался настолько, что герцога можно было уже узнать. Высокий сутулый мужчина с узким - темным - лицом и длинными кистями скованных цепями рук был, несомненно, похож на парадный портрет Правой Руки Тьмы, писаный мейстером Готфридом из Мюнстера.

- Рад знакомству! - Сухо поклонился герцогу Людо.

Взаимно.

Слышал ли еще кто-нибудь - кроме Людо и Елизаветы - этот "бесплотный" голос? И если слышал, различил ли ту особую интонацию, с которой "говорило" привидение.

- Елизавета! - Повернулся к ней Людо. - Разреши представить тебе герцога Яго Тригерида.

- Моя жена, герцог. - Добавил он спустя мгновение, позволив Тригериду склонить голову в церемонном поклоне.

- Герцог! - Улыбнулась через силу Елизавета.

Графиня! - Создавалось ощущение, что сгустки тьмы, служившие приведению глазами, смотрят прямо на нее. - Или мне следует титуловать вас...?

- Я думаю, это лишнее. - Остановил герцога Людо. - Пока.

Возможно. - Согласился Тригерид и повернул голову к Томасу. - Викон!

- Он что-то сказал? - напряженным голосом спросил Дамаль.

- Он назвал тебя виконтом. - Ответила ему Тильда.

Твоя женщина слышит меня, вот так случай! - В голосе приведения явственно слышалась ирония. - С чего бы это, мой лорд?!

- Я не женщина. - Возразила Тильда.

Но ты же не мужчина?! - искренне удивился Тригерид.

- Девочка. - Предположила Тилли дрогнувшим голосом. - Девушка...

Но тебе же пятнадцать лет, милая. - Ужаснулся герцог. - Какая же ты девочка? Моя первая жена родила в тринадцать...

- Теперь так не делают. - Осторожно вмешалась Елизавета, почувствовавшая замешательство Тильды.

И поэтому, госпожа принцесса пустила господина барона в свою постель. - Теперь в "голосе" герцога отчетливо "слышался" неприкрытый сарказм.

- Вы что с ним разговариваете? - нахмурился между тем Томас.

- Ну, да! - Отмахнулась от него Тилли. - А откуда вы знаете...? Ну, про это...

С этой стороны видно многое, скрытое от глаз живых. - Пожал плечами Тригерид. - В любом случае, я не прошу прощения за доставленное мною беспокойство, но хотел бы поблагодарить за полученное удовольствие. Для мертвеца, знаете ли, бывает приятно вспомнить славные дни молодости. А у меня, признаться, это получается только тогда, когда...

- Не продолжайте, герцог. - Остановил приведение Людо. - Мы уже догадались, что доставляет вам удовольствие.

- Мог бы и не звенеть! - Тихо буркнула себе под нос Тильда, но Тригерид ее услышал.

Мог бы. - Не стал он спорить. - Но ты должна понять, принцесса, у меня скверный характер, и после смерти он не улучшился... Засим, позвольте, откланяться, дамы и кавалеры. И вот, что еще... Завтра в полночь приходите в казематы под Красной башней... Я сделаю вам подарок, но поспешите! Завтра, потому что послезавтра я, скорее всего, уже передумаю, пожалев о проявленной щедрости... Завтра... - Его "голос" слабел, а фигура - расплывалась. - И сводите виконта к врачу... Раздражает...


Как ни странно, инцидент так и остался незамеченным. Никто из взрослых ничего не услышал и не обратил внимания на возникшую в Малой анфиладе - коридоре второго этажа - суматоху. То ли они все спали, плотно отужинав и немало за тем ужином выпив, - в том числе и куда более крепких напитков, чем Мозельское игристое, - то ли и, в самом деле, как предположил Томас, парились в замковой бане. Но, так или иначе, тревога не поднялась, а покойный герцог ушел, и цепями больше не бренчал. Однако визит "тени отца Гамлета" - переживание не из рядовых. Такое быстро не забывается, и к "порядку дня" после такого сразу не перейдешь. Во всяком случае, о том чтобы после пережитого этой ночью заснуть " детским, счастливым сном", не могло быть и речи. Впрочем, какие уж тут дети. Они - каждый из друзей в отдельности, и все четверо вместе, - осознали вдруг, что, как ни крути, но так и есть: они уже не дети. Детство закончилось, поскольку к ребятишкам по традиции приходят ночью лишь феи, да чудовища. А герцог Тригерид... Такие, как он, не просто так появляются, и не перед всеми открываются. Да и многочисленные вопросы, возникшие "походу" и "в связи", требовали немедленного - или близкого к тому - разрешения. Поэтому не прошло и четверти часа с того мгновения, как растворился в породившем его сумраке герцог Тригерид, а вся компания - разумеется, приведя себя в подобающий приличиям вид - вновь собралась в спальне Людо.

Девочки забрались под одеяло, мальчики устроились в креслах у камина, в котором уже снова плясали, потрескивая, желтые и оранжевые языки пламени.

- Итак. - Сказал Томас фон дер Тиц на правах хозяина. - Нам следует обсудить некоторые недоразумения и недоумения...

- Меня зовут Елизавета Скулнскорх. - Сказала Елизавета и приложилась к бутылке Мозельского на три упоительно долгих глотка. - Я графиня и, один бог знает, кто еще... - Продолжила она после паузы и передала вино Тильде. - Но главное, я жена Людвига, титул которого мы пока обсуждать не станем.

- Жена?! - Поперхнулась вином Тильда.

- То ест, как...?! - Вскинулся совершенно растерявшийся Томас.

- Нас обручили в раннем детстве. - Ровным голосом объяснил Людо и, встав из кресла, пошел к кашляющей и перхающей Тильде. - Несколько позже над нами свершили таинство бракосочетания по Старому Праву и Неизменной Традиции. - Он взглянул на Тилли, как бы спрашивая, не нужна ли ей помощь, увидел, что не нужна, и забрал из ее рук бутылку с вином. - По императорским законам, никогда, к слову, так и не отмененным, мы оба, я и Лиза, совершеннолетние супруги. Так что... - Он пожал плечами и с улыбкой протянул бутылку совершенно обалдевшему, если судить по выражению его лица, Дамалю. - Так что мы.... Ну, это было в рамках приличий, я хочу сказать...

Похоже, он все-таки смутился, и это было просто замечательно. Елизавета любила его именно за то, что, будучи блистательно великолепным, он был трогательно не безупречен во всем, что касалось ее. Вот в чем дело.

- Виконт. - Сказала она вслух, как бы подводя итог предыдущей теме. - По некоторым обстоятельствам, нам с Людо было удобнее взять одно из моих родовых имен и представиться братом и сестрой, тем более что официально - для публичных властей - мы так и так находимся на попечении моей тётушки Жозефины. А что не так с тобой?

- Я... - Запнулся Томас. - Ну, я наследственный бургграф Хам и Зост...

- То есть, ты Ламарк? - Повернулся к нему Людо, как раз, подкидывавший в камин дубовое полено. - Но тогда...

- Тогда я еще и граф фон дер Марк. - Уныло согласился Томас. - Буду. Когда-нибудь. Если раньше король не решит, что я претендую на слишком многое...

- Наш король либерал. - Не очень уверенно возразила Тильда.

- Это да. - Кивнул Томас. - Он такой...

Что-то в голосе Дамаля подсказывало, что он знает, о чем говорит, и не горит желанием продолжать разговор "на эту тему".

- А к какому врачу мы должны тебя сводить? - Спросила Елизавета, чтобы прервать неловкое молчание, вдруг повисшее между ними после последних слов Томаса.

- Меня?! - Вздрогнул Том, словно бы вынырнув из пучины своих непростых мыслей. - К врачу? К каком врачу?

- Герцог сказал... - И тут Елизавета вспомнила, что, судя по всему, Дамаль был единственным, кто не "слышал" привидение. - Ведь ты не слышал его, ведь так?

- А вы все, стало быть, слышали... Немного обидно даже. - Грустно усмехнулся Том, и Елизавета почувствовала, как напряглась, "потянувшись" к нему, Тильда. - Привидение в моем родовом замке... и, конце концов, Тригерид был моим предком... Но нет, я его не слышал. Так что он сказал?

- Он пригласил нас завтра ночью, то есть в полночь, прийти в казематы под Красной башней. - Объяснил Людо. - Обещает зделать нам подарок...

- Бойтесь данайцев, дары приносящих. - Процетировала классику Елизавета.

- Дары мертвых редко утешают живых... - Не осталась в долгу Тильда.

- Ну, я бы не стал спешить с выводами. - Встал на защиту родственника Томас. - Он, разумеется, безумец и вредный старикашка, но, кажется, никому никогда не делал настоящих подлостей. Даже при жизни... Но вот Красная башня...

- А что с ней не так? - Сразу же спросил Людо, находившийся в состоянии крайней задумчивости, во всяком случае, так Елизавета определяла это его особого рода настроение, посещавшее иногда ее мужа.

- Подземелья Красной башни остались, как утверждает легенда, от монастыря, стоявшего на месте замка в 9-м веке. - Томас сделал еще один глоток вина, и бутылка вновь пошла по кругу. - А монастырь... Существует темное предание, что последние язычники Альпийских долин построили этот монастырь, чтобы скрыться за его стенами от охотящихся за ними христиан. И место, будто бы, выбрали не случайно, а с умыслом, скрыв внутри церковного здания древнее капище, разрушенное еще христианскими правителями Рима.

- Это легенда? - уточнила Елизавета.

- Легенда. - Кивнул Томас. - Но не только. У дедушки есть свиток десятого века. Наш дальний предок неслучайно построил замок на руинах сожженного монастыря. У него имелись к тому веские причины, и архиепископ Рудольф, "изучавший вопрос на месте", рекомендовал Руперту - третьему барону Вёгл - не трогать церковных подземелий, а, заложив их камнем и осветив новый фундамент святой водой, построить на нем башню. "И сделали по слову его"... - Томас развел руками, как бы показывая, что не все благие намерения заканчиваются добром. - В 1497 году, во время осады, пол нового каземата неожиданно провалился, и открылись древние катакомбы, глубоко уходящие в недра скалы. Коридоры, впрочем, оказались пусты и давно заброшены, но на поверку - крепки, и новый хозяин Энтберга решил, что их можно с успехом использовать для хозяйственных нужд. Вот только ничего хорошего из этой идеи не вышло. Запасы там портились, как нигде в другом месте, люди болели, заключенные убегали... Плохое место, хотя ничего страшного там, как будто, никогда и не происходило.

- А сейчас? - спросил Людо, когда Томас замолчал. - Сейчас там что?

- Ровным счетом ничего. - Томас благодарно кивнул, принимая вернувшуюся к нему изрядно опустевшей бутылку. - Там просто пустые помещения, насколько я знаю. Последнее, что в них хранили, были каменные и чугунные ядра.

- Любопытно. - Сказала на это до сих пор, по преимуществу, молчавшая Тильда. - Но ведь Тригерид не был язычником?

- Я бы не стал утверждать это с уверенностью. - Покачал головой Людо. - Двор императора Хильдеберда был тем еще заповедником... Впрочем, помнится, по приказу Черного Кагена Тригерида отпевали в соборе...

- Что не помешало ему стать привидением. - Возразил Томас.

- Тоже верно. - Не стал спорить Людо. - Но, так или иначе, герцог пригласил нас прийти туда в полночь, и попросил, чтобы мы отвели тебя к врачу, поскольку твоя неспособность говорить с ним, его раздражает. У тебя есть мысли на этот счет?

- К врачу? - Поднял брови Томас. - К какому...? Ах, вот как! Да, нет - глупости...

- А если поподробнее? - сразу же заинтересовалась Тильда, и очки сами собой сползли на кончик ее хорошенького вздернутого носика.

- Ну, - неохотно ответил Томас, но с другой стороны, как он мог промолчать, если его спросила Тильда? Никак не мог.

Елизавете это было ясно, как день. Томас, вернее, его реакции были сейчас прозрачны словно стекло, и Елизавета могла читать их как слова в раскрытой книге.

- Ну, - сказал Томас. - В липовой гостиной висит картина Неизвестного из Браганцы "Исцеление немоты". Там врач закручивает голову, "охваченного бесовством" веревкой... Знаете, веревочная петля и палка? Вот так. Мне всегда казалось, что это сцена связана с деятельностью Святой Инквизиции, но на полотне - с обратной стороны - есть надпись. Подписи художника нет, а название... Но я думаю, что это ерунда: черный юмор герцога...

- Может быть. - Согласился Людо. - Но попробовать все же стоит. Ведь если мы пойдем, то лучше, чтобы все могли "говорить" с Тригеридом...

- А мы пойдем? - спросила Тильда.

- Было бы грустно, не узнать в чем там дело. - Улыбнулась в ответ Елизавета, вполне оценившая галантную манеру Людо. - И если уж мы заговорили о тебе, моя радость, - сказала она, обнимая Тильду и поворачивая ее к себе. - Почему Тригерид назвал тебя принцессой?

- Он неправильно перевел! - Сразу же ощетинилась Тилли и шумно засопела носом. - Он имел в виду, фюрстина...

- То есть, княжна... - широко открыла глаза Елизавета.

- Я сирота. - Пожала плечами Тильда. - Значит, все-таки княгиня.

- А княжество? - Спросил тогда Людо. - Как называется твое княжество, фюрстина?

- Галич-Мерь. - Не без вызова в высоком надтреснутом голосе ответила Тильда, и в комнате повисла тишина.

Мрачную историю этого княжества изучали даже в школах...


***

Несмотря на поздний ужин, завтрак подали в восемь. Подали бы и раньше, но накануне генерал распорядился, чтобы в Рождество детям дали выспаться. До семи.

Елизавету разбудила горничная. За окнами было темно: небо - плотная завеса мрачных туч - опустилось едва ли не до крон деревьев. Но ветер утих, и прекратился снегопад. Впрочем, "интуиция" подсказывала, что снег скоро пойдет опять, а к вечеру, как и предсказывал генерал, разыграется настоящая буря.

"Ох-хо-хо!" - Подумала Елизавета, направляясь в душ.

Спать хотелось невероятно, да и голова побаливала. Вина накануне выпили сверх всякой меры, да и разговоры затянулись почти до трех часов ночи. Следовало, однако, предположить, что, не случись в полночь явления герцога Тригерида, сейчас Елизавета была бы уже женщиной и, скорее всего, тоже смертельно хотела бы спать. Но ей казалось, что бороться с недосыпанием во втором случае было бы куда легче.

- Погода испортилась. - Бодрым голосом сообщил генерал, когда все собрались за столом и принялись за яйца, ветчину, горячие булочки, холодное масло и ароматный малиновый джем. - Но, думаю, можно съездить верхом в город, там должно быть весело теперь... - Он отхлебнул кофе из большой фарфоровой чашки и с интересом - сквозь наполнившийся вдруг алмазным сиянием монокль - посмотрел на блюдо с сырами. - Да, пожалуй... - Он отрезал кусок желтого, почти оранжевого сыра, поддел на вилку, обнюхал и с удовлетворенным видом опустил на тарелку. - Можно, разумеется, и на лыжах, но я бы не рекомендовал... Погода не благоприятствует...

Елизавета посмотрела на генерала, скользнула "робким взглядом" по Грете и Беате - те были невозмутимы и, кажется, вполне довольны жизнью, - и взялась за яйцо "в мешочек". Сейчас, после душа и прочих "утренних забот", она чувствовала себя гораздо лучше и даже начала испытывать легкое чувство голода.