Как сейчас помню вонючий запах дыма от большого костра, в который мы накидали всего, что только можно, кроме нормальных дров. Дух огня плохо переваривал кресло, полиэтилен, огромный пакет с мусором, еще что-то... Смердило, как на свалке, а все потому, что мы были слишком ленивыми задницами, чтобы добыть дрова. А ведь дело происходило на даче Наташкиных родителей - там, где совсем рядом большое озеро и целый полк высоких сосен, и похожие на бродяг кусты, и еще какая-то мелкая поросль. Но проще, конечно, пожертвовать креслом.
Почему я до сих пор считаю себя молодым? Думаю, это ненормально. Не в годах дело, не в годах, а в том, что Наташка уже раз пять успела истлеть в земле. Ей не повезло с родителями, которые нагрузили ее слишком тяжелой поклажей - ответственностью. Ну, есть такие родители, которые внушают детям: мы пахали, мы добились, вот смотри - все твое, ты только не подведи, не позорь, а то нам станет стыдно, и как мы будем жить с таким стыдом. Ее с детства такой пургой грузили. Пятерки в дневнике, занятия в кружках, секции. Разумеется, она их посылала. А через несколько дней, после хороводов вокруг костра послала окончательно. Черт, из-под нее будто подпорки выбило. Или кости истерлись к тому времени под тяжестью или еще что... Она рухнула. Но не в том смысле, что она упала, а наоборот, ее так понесло, как никакая лошадь не выдержит. Кажется, тысяча лет прошла с тех пор, как она сторчалась, и ее закопали в землю.
Лето, ночь, молодые ленивые задницы с затуманенными пивой-водкой-текилой- ромом-косяками-даже джином-хотя-он-был-совсем-лишним, мозгами. С еще теми мозгами! С мозгами, в которых все кружилось, кренилось, свистело, болталось, мешалось, зудело, пело, плясало, штормило...
Кто-то кричал:
- Сегодня Ивана Купала! Больше костер! Больше костер!
(Мы потерялись во времени! Ивана Купала уже прошел, две недели назад, но узнал об этом я только через три дня, когда вырвался оттуда, где озера и сосны. Вырвался туда, где сводящий с ума вентилятор в кабинете, и слишком много, чтобы их любить, людей).
- Прыгайте! Прыгайте! Подбросьте дровишек!
А что еще можно назвать настоящим весельем? Теплая ночь. Юноши, девушки, костер, и больше никого. А еще - большой дом, на случай если пойдет дождь. Да что я вам рассказываю, сами все понимаете.
Когда люди долгое время находятся рядом друг с другом, впритык, когда они создают отдельное, обособленное от других сообщество, все завершается чудесами. Все, как туземцы, пляшущие под тамтамы, входят в единый ритм. Это не хорошо, но это и не плохо. Это просто факт. Наташку понесло позже, а я, работающий киллером, уже тогда задумался о том, что мне надоело мочить этих толстых, низкорослых, неприятных людей. Безо всякого повода я почувствовал себя поэтом. И когда костер максимально разгорелся, я стал кричать стихи. Какие? Не помню... И даже не подумаю вспоминать. На стану писать: они были о том, что... Так вот, я стал кричать стихи. Вадим лупил по перевернутой пластмассовой бочке ладонями, девчонки тоже что-то выкрикивали, мы классно шумели, в городе такое и представить невозможно...
Нам удалось вызволить из небытия старика, похожего на призрака, только менее опрятного и совсем не страшного. Он оказался по ту сторону полузабора, и тоже кричал, и ему удалось обратить на себя внимание. Полузабор - натянутая сетка рабица. Забором никак не назовешь, ведь через нее все видно. Наташка подбежала к деду, поговорила с ним, а когда вернулась, сказала, что он зовет меня.
- Это не призрак. Он сосед наш. Когда-то был совсем знаменитым, а сейчас про него все забыли. Писатель...
"На хрен он мне усрался?", - подумал я, но все-таки подошел к забору.
- Что тебе надобно, старче? - спросил я, рассматривая его, явно опоздавшего на паровоз, которой отвозил таких вот стариков на тот свет.
- Беседы, - ответил он.
Жалкий старикашка. У него дрожали руки, его одежда казалось вытащенной из засыпанных нафталином сундуков, а длинные белые волосы и борода не гармонировали с пухлым круглым лицом.
Я уже с трудом стоял на ногах. Я сел в траву.
- Кем работаешь? - просто и обыденно, словно мы встретились в баре, спросил старик.
- Киллером...
- Неужели? Я не верю.
- Мне насрать, веришь ты или нет.
Ну, он прочитал пару проповедей из книги с дурацким названием "Мораль". За это время костер снова уменьшился в объеме, кто-то предлагал сжечь диван или дом, а я сидел и не понимал: что вообще тут происходит. Путаясь в словах, рассказал деду, что, да, я киллер, но необычный, а газетный. Что валю тех, кого закажут - редактору, а иногда, правда, гораздо реже, и мне...
- Главное, - сказал я, - никогда не вникать в подробности. Есть материал, его надо отработать, придать форму. А на жалость, дед, не дави. Тех, кого заказывают, не достойны жалости, поверь.
Не знаю, кажется, я его не убедил. Но нисколько не сожалею об этом. Зачем? Ведь он, я уверен, тоже давно уже умер. Он в земле. Я редко кого пытаюсь убедить, потому что люди, на которых тратишь столько сил и энергии, часто умирают. И будет ли им прок там от моих убеждений? Не уверен.
Дед говорил о том, что одичал на даче, куда его сослали дети, но он мог и промолчать. Я это и так видел. Забавно, мы целую неделю жили в большом доме, он - неподалеку, мы жгли костры, стучали по бочкам, водили хороводы, а он, оказывается, наблюдал за нами через полузабор. И тоже вошел в ритм. Ему захотелось побеседовать, его прорвало, как старый мозоль. Он ждал повода, и мои вопли обрадовали его, ведь он был писателем, который считал, что газетный киллер, решивший стать поэтом, только и мечтает о том, чтобы поболтать с ним.
- Что читаешь? - спросил он, когда я беспощадно проблевался под куст крыжовника.
- Посмотри на меня, - попросил я, вытирая рот. - Ирония судьбы, но в последний раз я просто балдел от Буковски.
- Буковски... - промямлил он.
- Извини, не ты...
- Я не о том. Нет, ты прав. Он...
- Бля, да он вылитый Моисей в литературе!
- Я бы так не сказал, юноша. Но он пострадал, да. А ты, говоришь, что убивать по заказу тебе надоело?
- Ага, мое дело маленькое - нажать на курок. А потом, когда начинается самое прикольное, я оказываюсь не у дел. Да и вынужденные псевдонимы мешают общению с девчонками. Нечем похвалиться. Они не верят.
- Я мало страдал, - сказал дед. - Поэтому я не стал очень хорошим писателем. Я поздно раскусил это ремесло, сынок. Если б я только знал раньше, как пишутся книги. Как все это происходит...Да, я бы выучился на бухгалтера. А ты готов страдать?
- Не знаю. Сейчас мне хочется просто поссать. Зачем ты мне все это говоришь?
- Тогда не проси его ни о чем, никогда! - Он замахал руками и из просто старика, превратился в обезумевшего старика.
- Кого? Ты спятил?!
- Бога! Не запускай этот маховик... Даже не думай! О! Если он раскрутится, ты уже не сумеешь его остановить. Никогда! Понимаешь? Никогда! Не вздумай просить, тем более от всего сердца. Ты будешь страдать...
Ну, он еще что-то говорил, только я все позабыл на следующее утро. Он и в памяти остался - темным призраком. Случись сейчас такая встреча, я бы задумался, а тогда даже не придал ей значения. Я думал лишь о том, с кем из девчонок развалюсь в кровати. Да, именно об этом, а не о просьбах Богу, страдании и прочей ерунде. Как можно помнить об этом? Когда повезло, да так, что кто-то в ту ночь отрубился полностью, в результате чего в кровати оказалось сразу две девчонки. Это был один из немногих случаев в жизни, когда я пожалел, что нехило набрался. Я путался в четырех ногах. А когда начинало двоиться в глазах, то количество ног, рук, сисек, пугающе увеличивалось. Надо было меньше пить. Надо меньше пить. Меньше пить.
Проблема в том, что алкоголь частично стирает из памяти не только безумных стариков, но и сразу двух девчонок в кровати. А еще позже, когда прошло много лет, я осознал, что девчонок , хоть иногда, но все-таки вспоминал, а вот старика вспомнил слишком поздно. Когда этот чертов маховик раскрутился, и продолжает раскручиваться, и уже боязно за горячие шестеренки, ведь они могут и не выдержать... Только вот момент, когда я просил об этом Бога оказался вырезанным, словно улетевшим в Черную дыру, словно ставшим белым пятном... Хрен с ним, все равно не вспомню. Но думаю, что и тогда я неслабо набрался. Только об этом и сожалею...