Его привезли душной ночью. Толстому санитару с каталкой не удалось с первого раза вписаться в узкий дверной проем.
Бах! Бах!!!
Вялая ругань.
Санитара заслуженно лишили имени, подаренного матерью при рождении. Все кличут его Свинюкой. Раньше так называли всех тюремщиков. Кажется, Свинюка гордится своим прозвищем, и уж точно - на все сто старается ему соответствовать. Обхватив больного пухлыми руками, Свинюка швырнул его на покрытую клеенкой койку, как швыряют о борт лодки выловленную рыбину - зло и небрежно. Больной застонал.
За два месяца болезни я получил высшую квалификацию. К моим пяти не совсем законным профессиям прибавилась еще одна - специалист по стонам. Ну, за это не сажают. Хе-хе! Наслушался, да. А чем еще здесь заниматься? Теперь я знаю, что от резаной раны стонут прерывисто, а от дырки, проделанной пулей - протяжно. Ожоги? Сложный стон!
Вот интересно, как взвоет Свинюка, если его облить кипятком? А как сладко для наших ушей он будет стонать, когда его бледная кожа облезет, как у паршивого кота, клочьями. Как он жрет манную кашу с тостами! Если бы я не сидел в тюрьме, а работал на телевидении, то сделал бы потрясающее шоу: "Свинюкина кашка. Спешите видеть!".
В палату часто привозят новеньких, и только один из трех-четырех задерживается надолго. Свинюка по уши в работе. Противно скрипящая, обшарпанная каталка наездила не одну сотню километров. У нее часто отваливается одно из колесиков. "Сломанное Колесико. Буйство Свинюки!" - так можно назвать еще одно шоу. Как-то раз ему пришлось укладывать на каталку огромного негра, чтобы доставить его прямиком в морг. Пузатый увалень, пыхтя, минут пять возился с трупом, пОтом покрылся, словно простуженная шлюха в экстазе... Траурная процессия торжественно выехала в коридор. Что-то лязгнуло, раздался глухой, мощный удар. Воцарилась недобрая тишина. В палате все знали, что колесико не выдержало. Почивший негр, его звали Риком, свалился на пол, но не это главное. Кульминация в таких историях одна - уморительные вопли Свинюки:
- Будьте вы все прокляты! Выродки пёсьи!!! Чёрт жирный, вставай, да побыстрее!
"Вставай!" А почему не "взлетай"?! Размечтался пустоголовый Свинюка. Иногда такую чушь выдаст. Да только для того, чтобы послушать его крики, стоит здесь побывать.
Выругавшись, санитар грузно утопал в свою каморку с телевизором, диваном и обтрепанным картинками голых баб на стенах.
А новенький продолжал стонать. Я прислушался, пытаясь понять - с чем он пожаловал к нам. Игра в угадайку от скуки, а главным образом - от бессонницы, неизменно пробуждающейся жаркими ночами. Только тут такое дело: угадывай - не угадывай, а он все равно скоро умрет. Я сразу понял, что смерть - основная тема в его сюите, только она... Еще не набрала обороты. Словно отдаленные завывания, отголоски подкрадывающейся вьюги.
Давным-давно, еще в школе, я играл на виолончели, а после - не сложилось. Меня подкараулила другая судьба, и быстро прибрала к своим скользким рукам. Но музыка на всю жизнь осталась моим главным Богом. Стоны - сродни музыки. Так вот, помню, как брал аккорды, водил туда-сюда смычком по струнам, а солировали на скрипках две девчонки, из старшего класса. Я обижался. Мне казалось, что моих аккордов неслышно. Когда я поделился своими переживаниями с волосатым, как девушка, учителем Томом, он сказал: "Джонни, зря думаешь, что тебя неслышно. Дело в том, что убери твою виолончель, и слушатели сразу поймут - чего-то важного не хватает". Как летит время, он сказал мне это в 2019 году.
Смерть в стонах новичка, как моя виолончель в ту пору, когда я только и умел, что правильно поставить несколько нехитрых аккордов. Но она знаменита своей непредсказуемостью. Раз! И ее черный парус наполняется ветром, и она летит на всех парах.
Теперь нас четверо, валяющихся на тонких, слежавшихся, больше похожих на циновки матрасах, выкрашенных высохшей кровью и мочой. Я - везунчик. Двум другим можно передать записки предкам на тот свет. Мои дорогие! У меня все хорошо. Пишу из больницы интернациональной тюрьмы! Клянусь, эти доходяги доставят их адресатам быстрее, чем самая оперативная экспресс-почта.
Еще четыре месяца назад Хельг походил на важного надувного викинга. Я видел таких - бородатых, в рогатых шлемах, на полках небольших магазинчиков, когда скрывался в Норвегии. Тюрьма не сломала его, а напротив, накачала буйной энергией и желанием крушить все подряд. С каждым месяцем он становился все здоровее и здоровее. Кормят здесь не плохо. Я слышал, что в Северных штатах кормежка не лучше помоев. Боже, благослови наш Юг! За время заключения Хельг продлил свой срок до бесконечности - свернул шею надзирателю и придушил одного из сицилийцев. Его хотели перевести в тюрьму для "пожизненников", но провидение решило иначе. Оно кольнуло Хельга в бок отравленной иглой. Викинг стал сдуваться прямо на глазах. Рак легких высосал из него все соки. И его остриженные рыжие кудри давно сгорели вместе с мусором на тюремной свалке. В душе он остался викингом, но внешне стал походить на лысую могильную тварь из фильмов ужасов.
Я вот что скажу: тюрьма - рассадник парадоксов.
Некогда тощий седовласый вор Рамон, с лицом перепаханным морщинами, раздулся, как рыба-фугу. У него водянка, и он тоже скоро умрет. Когда рассуждаешь обо всем этом, то боишься сойти с ума. Здоровые ребята встречают Старуху высушенными, а худющие - огромными, распухшими, словно они слопали пару кило дрожжей. Боишься сойти с ума, но все равно думаешь. А чем еще здесь заниматься? Разговариваю мысленно сам с собой. Думаю, что лишние разговоры могут вспугнуть Удачу, и привлечь Старуху. Стараюсь молчать, чтобы она занималась обреченными и не обращала на меня внимания. Умирающие, напротив, болтают, насколько хватает сил, а хватает их ненадолго. Бодрятся, но как-то стеснительно, словно знают, что выглядят полными дураками. Только недавно Хельг бросил бриться. Теперь его мало что волнует, кроме, разумеется, морфия. Когда он зашторивается от боли занавесью дурмана, то даже пытается шутить.
Новенький умрет. Маленькая синяя лампочка над дверью слишком слаба, мне не рассмотреть его лица, но слышно, что он - старик. Старческие стоны легко узнаваемы. Завтра выясним, что за он птица.
Зашумело в ушах, а это значит, что бессонница, вдоволь наигравшись со мной, отправилась гулять дальше. Уползает, с легким шорохом, как змея по сухой траве:
-Шиии-шии-ши! Шшш!
Засыпая, слышал все более далекие стоны новенького, редкие крики Хельга, и мысленно благодарил Рамона, молчавшего третью ночь.
Вновь плавал в теплом море. Ни разу во сне не сумел вспомнить, в каком именно. Все они похожи между собой. Неважно! Погружался все глубже и глубже, где вода одновременно темнеет и холодеет. Я оказываюсь в том ее слое, где спрятались все мои страхи. Мне хочется посмотреть в их цепкие акульи глазки, но, как всегда, что-то мягкое прикасается к моему плечу. И каждый раз, с ужасом, понимаю, что это - медуза с самым едким ядом, и в ее планы не входит пускать меня вниз. Ее щупальца обвивают мое плечо, я пытаюсь отпихнуть мерзкий комок...
- Просыпайся, пока не получил, жулик! - орет Свинюка, пихая меня кулаком. - Спать надо ночами, а ты снова пялился! Пялился! Ты не спишь, тебе ведь все надо знать? Кого привез Свинюка, кого увез! Да?
С трудом сдерживаюсь. Хочется впечатать кулак, с треском, в его широкую скулу, но инстинкт самосохранения накладывает табу на необдуманные действия.
Я неплохо пристроился в палату смертников. В камерах - куда хуже. В обычных палатах немногим лучше, чем в камерах. А здесь приносят еду, чуть ли не в постель, и совсем не заставляют работать. Наверное, наверху решили, что я не жилец, и оставили меня в покое. Может, они и вовсе забыли обо мне? Молюсь об этом. Думаю, что когда о человеке забывают те, от кого он волей-неволей зависит, ему дается, наконец, уникальный шанс заняться самим собой.
- Рамон! Опять сходил под себя?! Потыкать мордой в дерьмо? За мной, дорогуша, не заржавеет, сам знаешь! - Свинюка выдернул клеенку и простыню из-под Рамона, швырнул пахучий комок в сторону двери.
Странно, почему Рамон? Скверная примета! Обычно Свинюка начинал с Хельга. Вдруг викинг умер? Я посмотрел на него, закутавшегося с головой, несмотря на июльскую жару. Напоминает скелет под одеялом, которое тут же сорвал Свинюка. Хельг вяло зашевелился. Санитар вытащил из нагрудного кармашка сигарету, картинно прикурил, и разыграл одну из своих любимых сценок: глубоко затянулся дымом, закатил глаза, надул щеки и со свистом выпустил сизую струю в лицо Хельгу.
- Приятель! Утренняя покурка! Давай покурим, дружище? Извини, но морфий будет только к ночи... Выродок наркоманский! Обделался? Вонючка!
Таких миниатюр в репертуаре Свинюки немало. Любит покрасоваться перед новенькими, чтобы знали, он - самый крутой парень в мире, и шутки с ним плохи.
- Со мной шутки плохи, старый таракан! - сказал он новенькому, который внимательно смотрел на происходящее. - Слушай, а тебе ведь и члены чужие для перевозки пришивали, а? Что молчишь? Контейнер сучий!
Вот этого я не ожидал. Я слышал легенды о людях-контейнерах, они не внушали доверия, но если Свинюка не выдумывает...
Закончив утренние, как он говорил, процедуры, санитар ушел. Через полчаса он вернется с равнодушным доктором, которому, как думают больные, доплачивают премию в пять баксов за каждого умершего.
Хельг кашлял, Рамон что-то бормотал, а новенький рассматривал давно не штукатуреный потолок, старая побелка которого местами почернела, местами позеленела, и напоминала трупные пятна.
- Луис попал. Луис попался. Луис в клетке, - произнес новенький дурацким, зачарованным голосом. - Глупый Луис доигрался. Цап-царап! Мышка не ушла от кошки! Цап-царап! Пи-пи-пи! Самолет упал!
Неужели и вправду - Контейнер? Старый Том в камере рассказывал мне, что он видел одного из них, но верить Старому Тому не стоит. Еще тот враль!
- Пи-пи-пи! Цап-царап! - продолжал твердить новенький, совершенно не замечая моего пристального взгляда. Я лежал на животе, прижавшись щекой к пожелтевшей наволочке, и смотрел так, словно видел не человека, а экзотическую рыбу. Нет, он, конечно, человек, и больше всего походил на одного бедного крестьянина, который мне очень помог, когда я прятался в Мексике.
- Где ты, Луис? Цап-царап! - Меня уже стали доставать нелепый треп новенького. Но я понял, что он - о себе, что он и есть тот самый Глупый Луис.
Луис таращился на белый свет огромными черными, и до безумия уставшими глазами. Густая щетина, острый подбородок, да щедрые борозды морщин. Надень на такого дырявую соломенную шляпу, потрескавшиеся сандалии, серого цвета широкие портки, застиранную ковбойку, дай ему в его заскорузлые руки ржавую мотыгу... И он мгновенно растворится среди десятков тысяч таких же трудяг Южного континента. Таким место на маисовом поле, а не в нашей тюрьме.
- Глупый Луис - вся жизнь насмарку! Как сказали - так и пошло...
- Заткнись... - попросил его Хельг, и я понял, что его дни сочтены. Совсем недавно он ругался куда злее. - Заткнись, ублюдок...
Несмотря на явно врожденную глупость, Луис замолчал и принялся теребить разноцветные пуговицы на пижаме.
- Джонни, - обратился ко мне Хельг, - поддержи меня, когда придет доктор. Мне очень больно, Джонни. Ты скажи ему, как мне больно, может...
- Хельг, я попробую, но боюсь, ничего не выйдет. Ты потерпи, а то они и ночной дозы тебя лишат. Потерпи.
- Боль. Луис всю жизнь терпел, он хороший мальчик. Луис знает боль, - сказал новенький, приподнял голову, посмотрел на меня, лежащего на втором ярусе. Мы встретились взглядами, и он подмигнул мне.
"Поздравляю! - подумал я. - В нашей палате появился жулик номер два".
Хельг застонал, но, собрав, вероятно, остатки своей нордической воли в кулак очень скоро притих.
У доктора Смита было хорошее настроение. Несмотря на это, Хельг так и не допросился дополнительной дозы. Доктор - работник тюрьмы, который приходит, чтобы посмотреть - не умер ли кто еще? Он спросил у Луиса, сможет ли тот сам пройти к нему в кабинет, или понадобится помощь санитара? Луис посмотрел на Свинюку, и ответил, что постарается дойти сам.
- Ножками! Цап-царап!
- Хельг, неужели этот старик - Контейнер? - спросил я, вернувшись из сортира.
- Какая тебе разница, Джонни? Контейнер он или дурак? - сказал Хельг.
- Дурак... Ты знаешь, какие деньги они зарабатывают? Ты и сотой части не заработал, - промямлил Рамон.
- Мне и моих деньжат хватало, - ответил Хельг. - Заработал... Спорим, что не пройдет и месяца, как мы сдохнем? И без разницы, сколько у кого наличности на воле припрятано.
Рамон промолчал. Кажется, он единственный из всех, виденных мною обреченных, сожалел о своем нерастраченном капитальце.
Санитарка-кормилица принесла из пищеблока поднос с едой. Овощное пюре, которое я быстро проглотил с кусочком хлеба, стараясь не концентрироваться на неприятном вкусе. Выпил холодное некрепкое кофе. Покормил Хельга. После четвертой ложки Хельг начал давиться, кашлять, пюре фейерверком вылетало из его обескровленного рта. Гадкое зрелище, а что делать? Я должен ему. Как-то раз он мне помог, в камере. Помог? Нет. Скажу прямо: этот доходяга спас мою жизнь, так что не будем об этом. И пусть он умрет от рака, но я не позволю ему умереть от голода. Хельг знает, что его ничто не спасет, но у него все равно есть маленький обломок надежды. Рамон вылизал свою порцию. Луиса еще не вернулся. Его пюре, размазанное по пластиковой тарелке, стоящей на тумбочке, остыло и превратилось в полное дерьмо.
Санитарка вернулась за посудой.
Только не тосковать. Не тосковать. Хочется говорить. Утром и днем разговаривать не так страшно, ведь Старуха бродит ночами. В этом я уверен. По-крайней мере в нашу палату она наведывалась только после того, как Свинюка подавал ей знак, включая синюю лампочку.
Знакомый скрип.
Свинюка привез Луиса, и, как всегда, пару раз стукнулся каталкой о косяк. Колесико выдержало. Луис выглядел куда хуже, чем до того, как ушел к доктору. Может, ему вкололи что? Свинюка кинул его на кровать, и быстро ушел.
- Я снова здесь! В кругу друзей! Бесценный и глупый Луис, - начал говорить он, но его лицо перекосилось, он схватился рукой за живот и застонал. Я понял, что не ошибся ночью, услышав смертельные нотки в его стонах. Спецы никогда не ошибаются. А тут я главный по стонам.
- Парень... Подойди ко мне, есть дело, - борясь с болью, позвал меня Луис.
Сомневаясь в том, что есть дело, способное заинтересовать меня в ближайшие пять лет, слез с койки, подошел к нему.
- Присядь, парень... - Я повиновался. - Я Глупый Луис. Еще меня называли Бесценным. Я еле-еле прошел двадцать шагов, а это значит, что мои ноги уже спутаны... Понимаешь? Думаю, до следующего утра не дотяну.
- И я не протяну. Если ты не заткнешься, - прошипел Хельг.
Луис улыбнулся одними губами, покачал головой.
- Ты еще поживешь, пару недель, - сказал он ему. - Не мешай мне. Уж это я заслужил. Понял?
Хельг хотел ответить, но раскашлялся.
- Вот и ладно... Как тебя зовут? - снова обратился ко мне Луис.
- Я - Джонни. Он Рамон, а это Хельг.
- Хорошо, Джонни. Ты когда-нибудь был Слушателем?
- Кем?
- Слушателем. Или ты родом оттуда, где ничего не знают о Слушателях? Не поверю...
- Знаешь, Луис, хоть и ты кажешься не таким глупым, каким хочешь выглядеть, но если желаешь, чтобы я тебя понимал, выражайся яснее, ладно?
- Договорились, Джонни, только я никогда не поверю, что ты только что родившийся младенец. Если не хочешь, то так и скажи. Там где я родился, отказ восприняли бы за оскорбление, но я не обижусь. Так и надо Глупому Луису. Цап-царап!
Все-таки у него помутился рассудок! Так часто случается, когда Старуха кидает черную метку. Да, они впадают в детство и несут околесицу. Думаю, что это защитная реакция организма. Самая гуманная из всех защитных реакций. В бреду можно и не заметить, что ты уже умер. Куда хуже лежать в здравом уме, и ждать, ждать... Видел я и таких.
- Луис, расскажи о Цап-царап? - Я попытался переключить его мысли на что-нибудь другое.
- Рассказать? Значит, ты согласился? Выслушать мою последнюю историю? Спасибо, друг. - По его лицу опять пробежали разряды боли. - Ты выспись хорошенько, такие истории не для дня.
- Вот ты о чем! Господи, Луис, тебе священник нужен! Только... Лучше не надо. Здесь плохой священник, он попытается узнать, где твои деньги.
- Нет, не священник, а Слушатель! Это счастье, когда перед смертью, рядом с тобой находится случайный человек. В этом, как и в последней истории, великий смысл.
- А Цап-царап? - Улыбнулся я. - Тоже часть истории?
- Самая главная часть, Джонни! Смотри сюда! - Он задрал пижаму, и мне стало не по себе. Нет, я видел всякое, но такое количество больших и маленьких шрамов раньше ни у кого не встречал. Черт побери, на нем будто ножи точили.
- Такое вот Цап-царап! Цап и царап!
- Ты и вправду - Контейнер? - спросил я.
- Глупый Луис - общепризнанный и лучший Контейнер из всех, - не без гордости в голосе ответил он.
- Хорошо, старик, я буду твоим Слушателем. А пока посплю, до обеда. А тебе не советую, начни прямо сейчас, продумай хорошенько свою историю, ведь она будет последней, так? И, если хочешь, поешь.
- Последнюю историю нельзя продумывать заранее... Поесть? Мне больно, но очень хочется рассмеяться в ответ на твое предложение. Зачем мне есть эту каку?
- Джонни. Помоги мне. Я хочу его придушить...
- Успокойся, Хельг, - сказал я, встав с койки Луиса. - И тебе не мешало бы поспать. Бери пример с Рамона! Только и делает, что спит.
Знойная ночь проникает к нам в палату постепенно и неотвратимо, как дым при начинающемся пожаре. Сравнение верное, так часто начинаешь задыхаться еще задолго до того, как Свинюка зажжет мертвенно-синюю лампочку. Медсестра вкалывает дозу Хельгу, и он начинает ценить жизнь. По лицу Рамона видно, что он часто пытается вспомнить, что это такое - ценить жизнь. Мне кажется, что он все поймет, но только перед самой смертью, в последние секунды. Если я хоть что-то понимаю в жизни, то он должен умереть счастливым.
У меня целое болото своих проблем, но мне хочется послушать Луиса. Вру. Мне хочется услышать историю Контейнера. Пусть так. Ловлю себя на том, что всегда любил слушать истории, которые не ограничиваются перечнем позаимствованных у государства и граждан наличных. В тюрьме так, чем больше ты поимел денег и баб, тем ты - круче. Деньги и бабы. Две планеты, вокруг которых все вертится.
- Джонни, спускайся с небес, - тихо произнес Луис.
- С небес?
- У тебя шикарная постель, Джонни. Второй ярус, а первого и след простыл. Странная кровать, одним словом.
- Никогда об этом не думал. Когда меня сюда привезли, она уже была такой, без нижней койки. Но хорошо, точно. Свободнее, да. Ты готов рассказать Последнюю Историю?
- А как же! Не поверишь, но даже моя боль притихла, чтобы ее выслушать.
Я слез со "странной кровати", присел на общую тумбочку, что стояла рядом с койкой Луиса.
- Моя последняя кровать тоже не так проста, Джонни. Второго яруса - нет. Не давит.
- Луис, ты добровольно согласился? Понимаешь, о чем я...
- Не дурак, Джонни. Понимаю. Только, кто согласится влезть в дерьмо добровольно? Просто однажды, на ринге, ну, я про жизнь... Не выдержал, да и не мог выдержать, получил в челюсть, да так, что свалился. Мне бы валяться, а я захотел встать. А ты хочешь встать?
- Я много раз вставал, Луис. Рефери не успевал досчитать до пяти, а я снова шел в нападение. Только ты знал, что впереди - тупик.
- Но до него я добрался на своих двоих. Уже полдела. И я спокоен за жену и детей. У меня трое детей. Хосе - твой ровесник. Так вот, я отомстил жизни за себя тем, что они в безопасности. Понимаешь? У тебя есть дети? Хотя... Нет. Я угадал?
Я промолчал. Что-то пробормотал Хельг. Вокруг происходило нечто странное. Точнее - ничего не происходило, что и казалось странным. Несвойственная этому месту тишина. Даже гудения мощной вентиляции не слышно.
- У тебя нет детей, и это хорошо. Ты ведь не жил в горах, в Чили, как мы, когда напыщенные идиоты начали войну, так? В истории человечества не было более глупой войны, чем последняя. Ха! Нам повезло, что мы оказались не канадцами, американцами или русскими. Мы просто жили в горах, пока человечество бежало, как зверье от огня, назад, в середину прошлого века. Они бомбили друг друга тактическими зарядами, потом одумались, и объявили мир. Мир нищеты, к которой нам-то не привыкать, и мир больных людей. Мир безнадежно больных людей. Ты слышал, о девяносто восьми процентах больных людей?
- Я?
- Ты тоже входишь в это число, Джонни. Как Хельг и Рамон, и даже ваш Свинюка. А мы остались здоровыми. Я знаю, кто-то заикался о стволовых клетках, но после войны, когда все словно сошли с ума, и только и делали, что грызли глотки друг другу. У них ничего не вышло. Впрочем, ты не хуже меня знаешь, что случилось после. Думаю, мы бы не валялись здесь, если бы не война...
- Я здоров! - вскрикнул Хельг. - Здоров!
- Хорошо, что надо мной нет второго яруса, с таким вот Хельгом, - усмехнулся Луис. - Только представь себя, как моя душа, поднимаясь вверх, упрется в его костлявую задницу. Ха-ха! Так вот, потом приехал кто-то из наших, деревенских. Перед отъездом он твердил, как заведенный: "Я вернусь богатым! Я вернусь богатым!" И ему это удалось. По нашим меркам он вернулся очень богатым и научил нас, как разбогатеть. А что делать? Цап-цап-рап! В Сантьяго появились дельцы, одетые в белые халаты. Цап-царап! Почка. Да, я продал почку, и это стало началом... Наверху ведь не дураки, так? Они быстро поняли, как можно набить казну и свои карманы. Маленькие страны отыгрались на гринго. А потом этот Закон. Джонни, ни один закон в мире не затронул меня настолько. И когда они успели сговориться? Ума не приложу, но где они нашли столько неподкупных ребят с овчарками? Знаешь, нам, по большому счету наплевать... Но гринго, даже подыхая, умеют считать деньги. Официальная торговля органами их не устраивала - слишком высокие налоги. Да... Раньше они на нас и внимания бы не обратили. Но они оказались не ранеными, а умирающими зверьми. Их можно было безнаказанно щелкать по носу.
- Луис, тебе не хватало денег с продажи почки? - спросил я, потому что он не походил на человека, одержимого богатством.
- Хватило бы. Только... Цап-царап! Потом я проклинал себя, обзывал алчным мудаком, и пытался убедить, что все дело в деньгах. Не скажу, что я очень страдал от их большого количества, но спроси любого донора, или контейнера. И если они не соврут, то скажут, что это - как татуировки. У тебя ведь есть тату, Джонни? И не говори мне, что, сделав одну, тебе не хотелось еще и еще...
- У меня есть тату, - произнес Хельг, на которого вечерняя доза, судя по всему, действовала куда менее эффективно, чем раньше.
Топот.
Бух. Бух. Бух.
Я замер. Свинюка топал по коридору. Неужели к нам? Бух. Бух. Нет, прошел мимо.
- Свинюка - урод! - Хельг.
- Хельг, спи, пожалуйста, - прошептал я ему. - Не буди свою боль. Молчи. Просто молчи.
- Хельг прав, - неожиданно сказал Рамон.
- Смотри, Джонни, - сказал Луис. - Твои внешне непроницаемые друзья не спят.
- Уснешь с вами, - строго ответил Рамон, но я чувствовал, что он - улыбается. Точно! Улыбается. - Луис, утром, когда ты умрешь, я попрошу Джонни переложить меня на твою кровать.
- Зачем, Рамон? - спросил я.
- Не хочу! Не хочу, чтобы душа о задницу Хельга споткнулась.
Черт побери! Мы расхохотались, забыв об опасности. Даже доходяга Хельг издавал какие-то веселые булькающие звуки.
Бух. Бух. Бух.
- Тсс!!! - Я умоляюще приложил палец к потрескавшимся от жары губам. Мне не хотелось, чтобы рыскающий Свинюка ворвался, как нежданный метеорит в необычную атмосферу этой ночи. Последней ночи Луиса.
Бух. Я словно видел, как Свинюка стоит в коридоре, держа правую руку на резиновой дубинке, прикрепленной к поясу. Вот он замер, принюхался. Что-то его насторожило. О! Он тоже почувствовал атмосферу. Но он не может понять - что не так и где. Сейчас он почешет бритый затылок, задумается, и уйдет в свою нору. Дай Бог, чтобы я не ошибся.
Все вздохнули свободно, когда поняли, что сегодня дверной проем нашей палаты словно сокрыт защитным экраном. Свинюка не придет до утра. А если попробует, то расшибет лоб о невидимую преграду.
- Что дальше, Луис? - спросил я.
- Дальше? Я почувствовал, что моя почка досталась важному господину. И она иногда болела. У него. А я знал об этом. Здорово, да? Но самое интересное заключалось в том, что я, простой трудяга, тоже стал важничать. Ну, не очень, но кое-кто это заметил, и решил меня наказать. Несколько лбов с автоматами и... Мордой в грязь! Отняли деньги, и отбили последнюю почку. Знаете, чему хорошо научились врачи послевоенного времени? Они научились хорошо и быстро пересаживать все что можно, вплоть до кишок. Поняли? Цап-царап! Я снова поехал в Сантьяго, встретился с нужными людьми, но они сказали, что у них есть для меня более выгодное предложение. Уверяли, что я смогу решить все свои проблемы, и уехать куда-нибудь, только позже. А тогда мы отправились в глушь, где располагался небольшой лагерь, вроде того, в каких раньше производили кокаин. И вот там я впервые узнал, что есть спрос на таких, как я. Здоровых и выносливых. Контейнер! Здравствуйте, дамы и господа! Я - Контейнер! Самый распрекрасный! А главное - уникальный, многофункциональный. Но там, в джунглях, об этом никто, включая меня, не знал.
- Что в тебе уникального? - спросил Рамон. - Ты такой же смертник, как и все из вашей компании.
- О! Позже, парень, позже. Не спеши.
Хельг снова издал потешные звуки, и мудро заметил:
- Мы все смертники... На Земле.
- Верно! - согласился с ним Луис. - Так вот, когда мне рассказали о предстоящем мероприятии, я не поверил, что такое возможно. Но меня убедили деньги. Бывает, что зеленые бумажки превращаются в неоспоримые аргументы.
- Ты хочешь сказать, что тебя резали прямо там, в лагере? - недоверчиво спросил Рамон.
- Нет. Других - резали. Меня же подстригли, нарядили в шикарный костюм, и отправили в Европу, в Германию, где я познакомился с доктором Клаусом, который часто повторял: "Не бойся, Луис! Цап-царап, и все пучком!" Как важного гостя меня встретили в аэропорту, отвезли в красивый дом, а потом целый месяц анализировали мое здоровье. Я жил так, словно уже умер и оказался в долгожданном раю. Разумеется, мы быстро договорились обо всем. Прошла еще пара месяцев, и за это время я лишился второй почки, печени, и даже желчный пузырь кому-то понадобился.
- Как лишился? Ты что? Человек не проживет без печени и дня, - возмутился Рамон.
- Прости, друг, я не так выразился. Я обменялся. Ты часом не забыл, что слушаешь историю Контейнера? А? Цап-царап и вот она - печень, держи, только качество у нее, дерьмовое, одним словом. И не одну почку мне вернули, а целых две! Здорово, да? Гениальные ребята! Нет, я знал, что поначалу они пытались работать по старинке, прятать обыкновенные контейнеры, где только можно... Но границы действительно стали непролазными, особенно со странами, вроде нашей. Налоги! Кто же упустит бешеные деньги? В общем, бизнес не удался. И они придумали! А я стал их высшим достижением. Чем занимались мои коллеги? Просто таскали в себе, как в мешках органы из страны в страну. Привозишь здоровую селезенку, ее вырезают, вшивают паршивую, заимствованную у какого-нибудь зазевавшегося бомжа. Потом восстанавливаешься, тебя усиленно колют, пичкают всякой дрянью, от которой даже волосы растут быстро-быстро... Ну, они ребята опытные. И ты летишь обратно, глотая таблетки. Умрешь - твои проблемы. Многие умирали. А мне везло, да и ни чем я от них тогда не отличался. Никто не знал о моих способностях.
- Луис, это, наверное, не очень весело, - сказал я.
- Не очень. Но по настоящему страшно стало позднее. Когда я понял, что человек создается Богом не как конструктор, который можно разобрать и собрать. Через два года я стал замечать, что... Черт! Я стал терять себя. Стал смотреть на мир, словно чужими глазами. Хотя глаза остались моими. И сердце. И яйца...
- А мозги? - поинтересовался Хельг.
- И мозги мои, - ответил Луис. - За сердце мне предлагали неплохую сумму, но я отказался, заподозрив неладное. Нет, отдай что угодно, а о сердце не думай! В перерывах между поездками - много времени. Я глупый житель гор, выучил несколько языков, что несложно, учитывая интернациональность нашей команды. Я стал читать книги. Я, черт вас забери, превращался в культурного европейца, у которого постоянно что-то болело. Впрочем, я отвлекся. Рамон, сейчас во мне девятая по счету печень. Здорово? И она хороша, Рамон. Если у тебя проблемы с печенью, то могу пожертвовать своей. Давай, махнемся? В этом и заключается моя уникальность. А дело было так! Однажды возникла пауза, уж не знаю, из-за чего. Может, насчет цены не сговорились, но я валял дурака три ужасных месяца. Хотел уже распроститься с жизнью, но произошло чудо. Проснувшись дождливым утром, я почувствовал себя хорошо, а доктор Цап-царап со своими подручными не поверили анализам. Я стал как новенький! Они вновь выпотрошили меня. О, нет, я ничего не имел против этого! Моя семья регулярно получала денежки уже в другой стране.
- И ты опять стал как новенький? - спросил я.
- Да, только времени потребовалось больше. Доктор, и те, кто стояли за ним, поняли, что меня можно использовать как волшебный ящик, в который опускают распухшую печень, а вытаскивают...
- Врешь! Врешь! - разгорячился Хельг. - Мои легкие ты бы не исправил. В них дырки.
- О твоих ничего не скажу, но я примеривал чужие легкие... И...
- Погоди, Луис, - прервал я его. - Если все так хорошо, то почему ты оказался здесь?
- Джонни, я разве говорил, что все - хорошо? Моя семья больше никогда не узнает, что такое нищета. Хорошо! Мне удалось подняться на ринге. Но никто не обещал, что жизнь не врежет снова, справа или слева. Так? Я попался. Чистая случайность. Зашел вечерком в один из мюнхенских баров. М-да... Моряки, кто ж их не знает... Что-то не поделили, завязалась драка. Выстрелы. Одна из пуль угодила мне в левое плечо. Псы из полиции. Врачи. Я оказался в одной из обыкновенных больниц. И они... они все увидели. Во мне разве что окошка не оказалось, для приема-выдачи органов. Ха! Врачи не поверили своим глазам, но донесли куда следует. Очень долгое следствие. Тюрьма. Потом другая тюрьма. Первая сгорела во время бунта. Теперь я здесь, рассказываю последнюю историю.
- Глупец ты, - сказал Рамон. - С твоими деньгами надо было вовремя остановиться. Сбежать. Исчезнуть.
- Я глупец. Я Глупый Луис, и я это знаю. Когда я родился, колдун в деревне так и сказал: "Родился Глупый Луис". Знаешь, Рамон, я настолько глуп, что иногда мне казалось, что я действительно помогаю людям. Ну, этим я пытался оправдать себя, и свою жизнь. Но я никому не спас жизни, зато заработал денег для семьи.
- Почему не спас, Рамон? - удивился я.
- Потому что, Джонни, те, кто должны были умереть, все равно умерли, пусть и выкроив немного времени. И им не помогли чужие почки, кишки, желудки. Я чувствовал это, физически, понимаешь? Те, кто остались жить, выкарабкались бы и без моей помощи. Хрен обманешь Старуху. Если уж она вцепится, по-настоящему... В меня вцепилась. Я оказался не таким уж уникальным. Любые ресурсы не вечны, вот в чем дело. Рамон, так ты берешь печень? Она здорова. Остальное - гниль. Сил не хватило на остальное. Я завещание напишу, берешь?
- Не пиши, Луис. Твоя печень ему не достанется. Ее зажарит и сожрет Свинюка! - сказал Хельг, и мы, черт побери, опять рассмеялись.
- Луис, я думал, что последняя история более торжественна, - сказал я, когда мы, наконец-то, угомонились.
- Никто не знает, какой она получится, Джонни, - ответил Луис. - Но она не теряет своей ценности.
- Почему? - спросил Рамон. - Почему не теряет? Ты собираешься отправиться к праматери, и тебе так весело?
- А ты хочешь порыдать? Рамон, вот о тебе я буду плакать, когда расскажешь мне свою историю, - сказал Хельг.
- История не теряет ценности! - твердо сказал Луис. - Так что спасибо ребята, за ваши уши. Они ведь ваши, а не чьи-нибудь, не пришитые? В каждом есть такое, от чего надо освободиться, перед полетом туда. - Луис показал рукой вверх. - Скинуть балласт, ребята, чтобы ничто не тянуло обратно. Поймете, когда придет время. А рыдать или смеяться? Это уж кому как нравится.
Мы заснули. После, вспоминая ту ночь, я понял, что Старуха сидела в углу. В самом темном углу, за моей койкой. И она внимательно слушала Луиса. Не исключаю, что она тоже хихикала, вместе с нами. А потом посмотрела на часы, и напустила туман сна. Пространство сгустилось. Хельг, как всегда, что-то бормотал, мои глаза слипались, в ушах звенело, и я не помню, как влез на второй ярус. Небесная кровать! И я снова не мог вспомнить, как называется самое теплое море в мире. Я очень крепко спал в ту ночь. Старуха, как и Свинюка, не любит, когда за ней подсматривают.
А когда мы проснулись утром, Луиса уже не было.
- Может, он нам приснился? - спросил Хельг.
- Не думаю, - ответил я.
- Лучше бы нам Свинюка приснился, на вертеле, - сказал Рамон и улыбнулся.
Хельг умер через две недели. Его грызла боль, и его последняя история превратилась в сплошной стон. Но я понял, что он хотел сказать, ведь я самый лучший спец по стонам, если вы еще не забыли. Он высказал даже больше того, что требовалась для легкого полета наверх. Что случилось с Рамоном - не знаю. Я выстоял на ринге, и меня перевели обратно в камеру. И я выстоял во второй раз.
И сейчас вспоминаю, пробираясь сквозь время, плутая в нем, эту историю. За открытым окном серая полоска пляжа и самое теплое море. Еще в тюрьме Луис приснился мне, и сказал, как оно называется. А еще он сказал: "Проведай мою семью, сынок! Скажи, чтобы не ждали, и передай мою историю, ведь они так мало знали о том, чем я на самом деле занимался".
Хитрый Луис. Я сделал все, как он просил. Я познакомился с его двумя сыновьям. Хосе и вправду оказался моим ровесником. Чертовски хитрый Луис ничего не сказал тогда, в палате, о том, что у него есть и прекрасная дочь, Мария, смотревшая на мир огромными черными глазами, в которые я сразу и провалился, целиком. Она не противилась этому.
И вечером, когда половинка солнца скроется в море, я прочитаю ей эту историю.