Забавно. Клик правой кнопкой мыши на рабочем столе. Упорядочить... Проблема. Не мое это дело - упорядочивать. Обновить... Что бы такое обновить? Создать... В точку. Обновить и создать. Выкурил две сигареты. Неосознанно. Какой-то индийский гуру говорил мне, что если бы я курил осознанно, то давно бы бросил это сомнительное занятие. Так себе перспектива. Хорошо, что курю не осознавая. Иначе второй сигареты не было бы. Стоит начать вспоминать, и тут же появляются эти ненавистные глупые "бы". Бесполезные.
Хорошее. Плохое. Иногда задумаешься - чего больше в мир принес? И запрещаешь себе думать об этом. А чтобы стыдно стало - представляешь себя лысым мерзким бухгалтером, подбивающим отчет перед проверкой. Полным уродом, короче. Канцелярской гнидой. Лучше не думать. Не нам себя судить.
Вторую сигарету за Тайку выкурил. За Таисию. Таиску. Если бы (о, Боже! опять!), я был... бы каким-нибудь Зурабом Церетели... Памятник поставил бы. Хотя нет. Стоп! Этот крендель огромные памятники мутит, а Тайка маленькая и худенькая была. Худенькая такая художница от Бога. А это - лучший бренд в мире. Когда не от Юдашкина, и прочих типа кутюрье. А просто так - От Бога. Почувствуйте разницу.
Вначале она рисовала все подряд. С раннего детства. Шариковыми ручками рисовала, акварелью и гуашью, мелками, углем, кусочком кирпича. Родители, а мама у нее - немка, отдали Тайку в художественную школу. Она не была моей девушкой. Но рассказала мне очень много о своем детстве, о первых выставках. Она держала трясущимися руками кружку с молоком - зубы стучали о стекло - с трудом делала глоток, а после закутывалась в пуховую шаль, закрывала глаза и говорила. Я тоже поначалу думал, что она бредит. Но когда прислушался, когда расслышал, то дал себя слово - внимательно слушать любой бред. Даже когда Тайка ругалась по-немецки.
Она не была моей девушкой. Она была... странницей? Путницей? А вначале - просто гостьей. После концерта "Пикника" ко мне напросилась большая компания. Это хорошо. Мы сидели на полу, пили водку и пели песни. Мы часто занимались этим - питьем и пением. Когда соседи начинали стучать в стенку, мы пели тихие песни. Я ее тогда и не запомнил.
А через два месяца она явилась ночью. Мне показалось, что она ошиблась квартирой. Нет. "Пикник". Помню. Делаю вид, что помню. Я поставил чайник, а она попросила хлеба с солью. Странно. Я тогда не знал, что она - странница. И что художница - тоже не знал. Удивился. Интересная просьба. А она - хотела есть. Странные времена. Бывшие советские люди тогда уже вовсю щупали доллары, а тут приходит девушка среди ночи, и просит хлеба с солью. Фольклор какой-то. Осень. У нее пиджак кожаный, с каплями воды. Шапочка смешная, яркая. Курили. А потом она ушла. Еще не рассвело, а она ушла. Интересный штрих.
А следующим вечером рисунок принесла. Акварель.. Почти прозрачный.
- Я сильно краски разбавляю, - сказала она. - Тогда они не давят. Не диктуют. Это - подарок.
На картине - облака, и едва различимый замок. Розово-голубые тона.
- Как называется? - спросил я.
- Еще не придумала. Вру. Я не придумываю названия. Я рисую музыку.
- Какую?
- "Пинк Флойд". Тебе нравится?
- Очень. И музыка, и картина.
- Спасибо, - сказала она, и ушла.
А я еще долго слушал "Пинк Флойд" и смотрел на замок и облака.
Она никогда не приходила просто так. Ну, поболтать, или еще что. Она приходила, когда ей некуда было идти. Или когда заканчивались силы, а моя квартира оказывалась ближе всего. Она стыдилась этих приходов. А я шутил. Делал вид, что ничего не знаю. Ну, что ее родители уехали в Германию, а ее оставили одну, мол, взрослая уже. Где же она училась тогда? Хрен с ним. Неважно. Не в этом дело. К тому времени она уже вовсю рисовала только "Пинк Флойд". С коллегами-художниками у нее были сложные отношения. С кем-то постоянно ругалась. Четыре выставочных зала в городе. Четыре скандала. Все. Мама-немка присылала какие-то деньги. Она не умела их тратить. Из моего окружения и меня можно было создать целую партию неумеющих тратить деньги. Равно как и зарабатывать их. Целую партию!
Художники. Знакомые, случайно столкнувшиеся с ней в дверях, мне все потом рассказали. Я всем видом своим показывал - мне это неинтересно. Она не моя девушка. Она приходила, как странница. Все. Тогда она еще держалась. Что-то связывало ее с миром. Черт, я забыл сказать, что у нее волосы были красивыми. Светлыми такими. Всегда вымытыми. Пока держалась. И она хотела зацепиться за этот мир. А он оказался гладким, как колено. Портреты гуляющей публики пыталась рисовать. Недорого. Быстро. Качественно. Вот только понятия качества разными оказались. У нее одно, у публики - другое. Хорошие портреты. Но некоторые не узнавали себя. Не верили, что это - они. А это были именно они. Я сидел как-то с ней. Видел. Им же хотелось, чтобы она рисовала их такими, какими они себя себе представляют.
- Я не могу им врать, - сказала она.
Жалко, что она не нарисовала мой портрет. Все как-то не до этого было. Да и не так часто она появлялась. Руки вот рисовала. Я так и не понял, что она в руках моих нашла. А ее - хлебом не корми, только дай руки порисовать. Что тут поделаешь? Впрочем, очень скоро она почти перестала есть. Ну, не так чтобы скоро... Полгода прошло. Мне казалось, что Тайка питается солнечной энергией. Или музыкой любимого "Пинк Флойда". И молоком. На самом деле - все это романтическая чушь. Попробуйте вместо сала "Пинк Флойд". Ха! Быстро загнетесь. А она жила. За счет внутренних ресурсов. Высвобождаемых за счет "винта". Первентина. Она такой от него становилась! Я два раза пробовал себя в качестве проповедника морали. А Тайка в ответ читала другие проповеди. И я не скажу вам их. Опасные они, как гранаты с выдернутыми чеками. Я знаю, что говорю. Хотите - верьте, а не хотите - черт с вами.
А потом ей стало еще хуже. Она бросила учебу, а маме ничего не сказала. Насколько я помню, мама с папой слишком увлеклись жизнью в Германии. Еще была какая-то тетка, но Тайка избегала ее.
Она была - от Бога, и, может, Бог иногда обращал на нее внимание. Ну, внушал там что-то. Тогда Тайка завязывала. Укутывалась в платок, скрипела зубами, пила только молоко. А потом сказала, что устала. И решила отдохнуть. Азеры продавали качественный опиум. Черняшку. Тая стала расслабленной и сонной. Глаза - влажные. Даже в дверь она звонила особым звонком. Намеком на звонок. Волосы потускнели. И тогда я не выдержал. Разразился громкой моралью. И меня поддержал Бог. Не знаю, о чем она беседовала с ним, но и с черняшкой она справилась. Хотя бы на время. Сейчас ведь не узнаешь. Справилась или нет? Тем более что в 1995 году, если не ошибаюсь, кто-то открыл плотину. И в город хлынул дешевый героин. У азеров исчезла черняшка. Зато появился героин. И волна смыла Тайку. Насовсем. Жаль, конечно, но я помнил ее слова. Опасные, как гранаты. И я не осуждал ее. Ведь она нарисовала почти весь "Пинк Флойд". И за одно это ей можно поставить памятник. Не такой большой, как Петр Первый, к примеру, а маленький, с ее рост.
Создать. Обновить. Нет. Наоборот. Вначале было - обновить. Я ехал сегодня в автобусе. И какой-то лысый, похожий на бухгалтера гражданин, ругался на девчонку в рваных колготках. Читал мораль. А она и головы не повернула в его сторону. В окно смотрела, на деревья. Поле проезжали, а на нем - коровы, светло-коричневыми пятнами. А он ругался. Обзывал ее сучкой и блядью. Тусклые волосы у этой девчонки... И светлые. И тоже - худенькая и маленькая. А у меня с собой - ни хлеба, ни соли. Папка с документами. А он сказал: "Чтоб вы сдохли все, наркоманы". А у меня еще с тех времен, ну, как пара гранат в душе, от Тайкиных откровений. И вроде рвануло. Как-то не подумавши даже, дал ему в рожу. Красивой, как Тайка говорила, рукой. Обновил ему нос. А водитель у поста ГАИ остановился. Вы не знали? Что к деньгам еще и объяснительную надо писать... Чтобы отпустили. Я им чушь какую-то написал. А домой вернулся... Подумал. Нажал на "создать". Так вот, этот текст типа объяснительной. Вдруг он прочитает? Или менты прочитают. Впрочем, хрен с ними.
Я даже благодарен этому бухгалтеру. Что он шум поднял. Что я в итоге Тайку вспомнил. Музыку, ею нарисованную. Или она сама неведомым нашему разуму способом напомнила о себе? И правильно. Слишком многое я забыл.
Буквы. Слова. Предложения. Сколько их во мне? Порой они кажутся балластом. И кидаешь их на бумагу, как на снег. И легче становишься... И не взлетишь, пока все не выкинешь.
И нет тут никакой морали. И проповеди нет. А есть так, как оно было. И именно в таком виде это имеет ценность. Для меня.