Бар. В баре пусто. За стойкой бармен - мужчина средних лет, среднего роста и средней наружности. Он неторопливо протирает бокалы.
БАРМЕН. САМ С СОБОЙ: Красота. Давно надо было. И что нам мешало? Всего-то делов - две подписи под листом бумаги, и тишь да гладь. Наконец-то можно спокойно уйти на пенсию и открыть бар. Всегда мечтал быть барменом. Сколько себя помню, всегда. По мне, так люди для того и созданы, чтобы иногда зайти ко мне в бар попустить стаканчик, поговорить... А можно и не иногда...
В бар входит Мальчиш Кибальчиш. Это молодой человек в спортивном костюме, буденовке и пионерском галстуке, повязанном на манер шейного платка. Он идет к стойке и садится на табурет.
БАРМЕН: Чего желаете?
КИБАЛЬЧИШ: Чего-нибудь от жажды.
БАРМЕН: Надеюсь, вы не мормон?
КИБАЛЬЧИШ: Нет, а что?
БАРМЕН: Не люблю мормонов. Надоели со своим Смитом. Алкоголь нельзя, чай нельзя, кофе нельзя. Не говоря уже о девочках. Ну, взболтнул когда-то что-то там с перепою, не спорю, но кто с похмелюги скажет хорошо об этом. Каждый, небось, с завидной периодичностью кроет матом алкоголь. А то, что воду в вино...
Наливает вошедшему водку.
КИБАЛЬЧИШ: Оставь бутылку.
БАРМЕН: Как скажете.
В бар входит Мальчиш Плохиш. Он высокого роста, слегка полноват. На нем дорогой английский костюм, дорогие туфли и галстук. Он тоже идет к стойке. Внимательно смотрит на посетителя, потом удивленно: Киба!
КИБАЛЬЧИШ: Мы знакомы?
ПЛОХИШ: И вправду Киба! Вот так дела!
КИБАЛЬЧИШ: Давно меня так не называли.
ПЛОХИШ: Еще бы! Я думаю...
КИБАЛЬЧИШ: Я уже и не помню...
ПЛОХИШ: Еще бы! Ты герой, легенда. Ты не можешь себе принадлежать, как не можешь быть Кибой. Киба, Коба... Клички бандитов с большой дороги. У героев другие имена.
КИБАЛЬЧИШ: Ты мне Кобу не тронь!
ПЛОХИШ: Конечно. Ты за него готов мне горло перегрызть.
КИБАЛЬЧИШ: Да кто ты такой, что так хорошо меня знаешь?
ПЛОХИШ: Не узнаешь?
Кибальчиш внимательно смотрит на Плохиша.
КИБАЛЬЧИШ: Плохиш?!
ПЛОХИШ: Он самый.
КИБАЛЬЧИШ: Иудушка!
ПЛОХИШ: Сам ты... И нечего тут передо мной героя корчить. Я не пионер - салют мальчишу. Это для них ты герой Кибальчиш, а для меня - засранец Киба и друг детства. Тем более что ты всем обязан мне.
КИБАЛЬЧИШ: Тебе?!
БАРМЕН: Это уж точно.
КИБАЛЬЧИШ: Тебе-то откуда знать?
Бармен загадочно улыбается.
ПЛОХИШ: Он знает. Знаешь, кто сделал Иисуса Христом?
КИБАЛЬЧИШ: Религия - опиум для народа.
ПЛОХИШ: Временами и опиум лекарство.
КИБАЛЬЧИШ: И кто же?
ПЛОХИШ: Иуда.
КИБАЛЬЧИШ: Иуда?!
БАРМЕН: Иуда.
КИБАЛЬЧИШ: Предатель?!
БАРМЕН: Если бы не было предательства, не было бы и креста, а без креста не было бы воскрешения. Иисус никогда бы не стал Христом. Да и предательством это не было.
КИБАЛЬЧИШ: А что это, по-вашему?
БАРМЕН: Инсценировка. Зрелище на потеху публике.
КИБАЛЬЧИШ: Вы можете говорить все, что хотите. Легенда вытерпит все.
БАРМЕН: Легенда?
ПЛОХИШ: Он атеист.
БАРМЕН: Атеист, здесь?!
ПЛОХИШ: Он даже в загробную жизнь не верит.
БАРМЕН: Но это уж слишком.
КИБАЛЬЧИШ. ГОРДО: Я не предаю идеи.
ПЛОХИШ: Как трогательно! Бывший герой...
КИБАЛЬЧИШ: Бывший?
ПЛОХИШ: Бывший, бывший. Теперь там другие герои.
КИБАЛЬЧИШ: И кто же эти герои?
ПЛОХИШ: Колчак, Деникин, царская семья.
КИБАЛЬЧИШ: Врешь, собака!
БАРМЕН. НАПЕВАЕТ ТИХО: Дети, дети на качелях...
КИБАЛЬЧИШ: Что ты бурчишь там под нос?
БАРМЕН: Он прав. Злодеи становятся героями, герои злодеями и наоборот. История снова и снова раскладывает свои пасьянсы. Не ты первый, не ты последний.
КИБАЛЬЧИШ: Но как?
БАРМЕН: Как? Ты думаешь, герои всегда будут героями, а злодеи злодеями?
КИБАЛЬЧИШ: Конечно, и у героя могут быть минуты слабости.
БАРМЕН: Я не об этом.
КИБАЛЬЧИШ: Не об этом?
БАРМЕН: Маска героя - это не цвет волос, не группа крови, не черта характера. Герой - это оценка со стороны, каприз толпы, веяние моды. Но ничто так не переменчиво, как настроение черни.
Кибальчиш пытается возразить, но бармен не дает ему вставить слово.
БАРМЕН: Хорошо, не чернь, народ. Сегодня ты злодей, преступник, а завтра бог, или наоборот. Народ - это мерзкая шлюха с лицом демона.
КИБАЛЬЧИШ: Замолчи, человеконенавистник. За что ты ненавидишь людей?
БАРМЕН: Я ненавижу Народ. Но я люблю людей, а это, заметь, не одно и тоже. Например, Советский народ и Российские люди, население. В России так население всегда было врагом народа.
КИБАЛЬЧИШ: Герой - это герой, злодей - это злодей.
БАРМЕН: Не скажи. На самом деле это одни и те же люди, да и движут ими одни и те же мотивы. Только для одних они герои, для других злодеи.
КИБАЛЬЧИШ: И ради этого...
БАРМЕН: Ты прекрасно знаешь, ради чего.
КИБАЛЬЧИШ: И ради чего?
БАРМЕН: Ради нее, родимой, ради славы. Ради этой капризной шлюхи, предпочитающей кровь бриллиантам.
КИБАЛЬЧИШ: Но почему кровь?
БАРМЕН: Такова слава героя. Кем бы были Цезарь, Жанна Д'Арк, Ленин, Сталин, Лазо без крови, без моря крови. Да и без своих предателей.
ПЛОХИШ: Да и у вас, помнится, не обошлось без разборок в саду.
БАРМЕН: Имеющий уши, да не болтает языком.
ПЛОХИШ: Это точно. Но почему у меня ничего еще нет?
БАРМЕН: Чего желаете?
ПЛОХИШ: Что-нибудь легкое и изысканное, как музыка Шопена.
БАРМЕН: Надеюсь, вы не мормон?
ПЛОХИШ: Упаси меня бог! Вы всех так встречаете?
БАРМЕН: Мормоны... хотя в последнее время они ко мне не заходят.
Наливает Плохишу вина.
ПЛОХИШ: И себе. Выпьем за встречу.
БАРМЕН: Спасибо, не откажусь.
ПЛОХИШ. БАРМЕНУ: Вот всегда хотел вас спросить: вам то это зачем?
БАРМЕН: Всегда хотел быть барменом.
ПЛОХИШ: Я имею в виду, крест, воскресение... театральщину, одним словом.
БАРМЕН: С ними по-другому нельзя. Они непробиваемы. А тут еще как назло кто-то... я уже и не помню, написал, как это должно быть. И попробуй хоть на шаг в сторону от протокола. Иуду пришлось подставлять.
ПЛОХИШ: А где он?
БАРМЕН: Поехал затариваться. Никому больше нельзя доверить.
ПЛОХИШ: Это точно.
КИБАЛЬЧИШ: Так все это было зря?!
ПЛОХИШ: Почему зря? Глянь, какой бар.
КИБАЛИЧИШ: Я не об этом.
ПЛОХИШ: Тоже не зря. Очень поучительная история вышла. С моралью. Даже с двумя. Как у него (кивает в сторону бармена).
КИБАЛЬЧИШ: Как это с двумя?
ПЛОХИШ: Ну, на первом плане героическая сказка для дураков со своими предателем и героем. Те же, кто поумнее, видят в ней руководство к действию.
КИБАЛЬЧИШ: Хочешь сказать, что все умные - предатели?
ПЛОХИШ: Одним нужны бананы, другим ящики для бананов. Кому что нравится. Одним слава, другим варенье с печеньем. Причем варенье с печеньем - это всегда хула, как бы ты их ни зарабатывал. Все равно будешь гадом. Восхищение у толпы вызывает только подвиг, причем, чем глупее, тем лучше. У них там культ глупости. Только они называют это нравственностью, и зорко следят друг за другом.
БАРМЕН: Ох уж эта нравственность! Вы здесь совсем недавно, а я с ними намаялся до поворота. Они что там жить не умели, что здесь.
ПЛОХИШ: Но одно доброе дело они все же сделали.
БАРМЕН: Умерли?
ПЛОХИШ: Заставили вас подписать конвенцию.
БАРМЕН: Ты представить себе не можешь, какая тут с ними была тоска.
ПЛОХИШ: Зато сейчас рай.
БАРМЕН: Если бы не мормоны.
ПЛОХИШ: Чем они вам так насолили.
БАРМЕН: Заявятся в лучшее время и начинают: То им накурено, то алкоголь - это грех, чай, кофе - грех, девочки - и те грех. Все настроение клиентам портят.
ПЛОХИШ: О здоровье на том свете надо было думать.
БАРМЕН: Так и я о том же. Ладно, говорю я им, предположим, что там это все вредно, но здесь, здесь, что вам мешает?
ПЛОХИШ: А они?
БАРМЕН: Не для того, говорят, мы Иисусу служили, чтобы тебя здесь слушать.
ПЛОХИШ: Так и говорят?
БАРМЕН: Так и говорят.
ПЛОХИШ: И никто не узнает?
БАРМЕН: Представляешь, из этих - нет. А твой приятель даже в жизнь после смерти не верит.
КИБАЛЬЧИШ: Я - комсомолец, и идеи не предаю.
ПЛОХИШ: Так они сейчас в церквях во втором ряду. Аккурат за коммунистами.
КИБАЛЬЧИШ: Ты коммунистов не тронь! Я за это...
ПЛОХИШ: Ну да, жизнь отдал, помню. Только ты не кипятись. Жизнь идет, времена меняются. Коммунисты теперь тоже другие.
КИБАЛЬЧИШ: Все равно не тронь.
ПЛОХИШ: Хорошо, хорошо, остынь только. Давай лучше еще выпьем. БАРМЕНУ: И себе.
БАРМЕН: Спасибо.
ПЛОХИШ: А крутой мы тогда фейерверк устроили.
КИБАЛЬЧИШ: Полгорода как не бывало.
БАРМЕН: Вы же вроде в степи были?
ПЛОХИШ: Ага. Сказка, как и про тебя. А когда склад рванул, так полгорода и накрыло.
БАРМЕН: И не жалко тебе было людей взрывать?
ПЛОХИШ: Я то тут при чем? Это наш герой не знал, с какой стороны к орудию подходить. А на меня все свернули.
БАРМЕН: Мы вот, помнится, тоже разок погуляли. Погуляли так погуляли. Даже глухой Лазарь прибежал попросить шуметь потише.
ПЛОХИШ: Так ведь он был мертв.
БАРМЕН: Это ребята уже для понта приврали.
ПЛОХИШ: Это точно. Про нас вон тоже анекдоты ходят.
КИБАЛЬЧИШ: Не слышал.
ПЛОХИШ: Рассказать?
БАРМЕН: Он еще спрашивает.
ПЛОХИШ: Я от третьего лица. Слушайте. Мальчиш-Кибальчиш бегает по бастиону, красным знаменем размахивает:
-Измена! Измена!
Плохиш, уплетая варенье за обе щеки:
-Да? А меня на хавку пробило.
Плохиш с барменом смеются.
КИБАЛЬЧИШ. РАЗДРАЖЕННО: Вот только этого не надо. Этой мелочной пошлости не надо.
БАРМЕН: Хороший анекдот. Чем тебе...
КИБАЛЬЧИШ: Не надо пошлости. Как вы не понимаете, что это подло, низко. Это еще хуже предательства.
ПЛОХИШ: Это слава. Тут ничего не поделаешь.
КИБАЛЬЧИШ: Избавь меня от такой славы. Мы не ради такой славы шли погибать.
ПЛОХИШ: Вы? Вы шли погибать? Это киты идут погибать, когда на берег выбрасываются. Вы же шли убивать, пожирать друг друга, а вместе с собой на тот свет старались прихватить как можно больше народу. Умирать они шли! Ну и что получилось? Что?
КИБАЛЬЧИШ: Кто же мог знать, что получится именно так. Идея...
ПЛОХИШ. ПЕРЕДРАЗНИВАЯ: Идея. А ты не знал, что чем красивее идея, тем в большее дерьмо попадаешь в результате? Не знал? Вон у него спроси. Тоже ведь про любовь говорил, а сколько костров зажгли? Сколько?
БАРМЕН: А ты знаешь, сколько бы их было без меня?!
КИБАЛЬЧИШ: Сам то ты кто, чтобы так говорить?!
ПЛОХИШ: Я жертва вашего героизма. Ваши подвиги прошли по мне асфальтовым катком. 2000 лет христианства и три четверти века большевизма сделали жизнь на одной шестой суши невыносимой. А у меня там дети. И все из-за таких, как вы. Перекоп, дом Павлова, Брестская крепость... Да лучше бы я сейчас немецкое пиво пил. Ну и что, что под домом Павлова погибло больше людей, чем при взятии Парижа? Париж вон стоит, до сих пор стоит, а что от дома Павлова осталось? Что? Тоже мне герои! Водки!
БАРМЕН. НАЛИВАЯ: Ты не прав. И в первую очередь ты не прав по отношению к этим людям. В большинстве своем это очень хорошие, достойные люди. Люди, которые были изначально преданы такими, как ты. Большинство из них погибло, а выжившие - дважды герои. И второй их подвиг на порядок выше первого, если конечно можно сравнивать подвиги. Им предстояло жить каждый день. Брошенным и всеми забытым, а многим еще предстояло пройти через ад, заботливо предоставленный родной страной.
ПЛОХИШ: Подло все это, гадко.
КИБАЛЬЧИШ: Потому, что когда мы гибнем, вы жиреете.
ПЛОХИШ: А ты пробовал жиреть, герой хренов?!
КИБАЛЬЧИШ: Твоими молитвами.
ПЛОХИШ: Нет, не моими. Я такая же кукла, как ты. Ирония судьбы такова, что предатель оказывается, предан еще раньше своей жертвы. Таков закон предательства.
КИБАЛЬЧИШ: А у предательства есть законы?
БАРМЕН: Все есть закон.
ПЛОХИШ: Героизм - это как уровень лейкоцитов в крови. В повышенном состоянии он хорош только во время болезни. В момент же выздоровления они выходят гноем вместе с поверженным врагом. В мирной жизни герой будет только мешать. Лезть везде со своими подвигами, куда его не просят, обличать, экстремалить. Мешать людям спать в честно захваченных тепленьких креслах. Кому это надо? Герой же сам не живет и другим не дает. Поэтому нужен предатель, как защитный механизм общества. Точно так же в организме все железы существуют со своими антиподами, которые служат для того, чтобы уровень секрета, не дай бог, не поднялся бы выше допустимого уровня. Предатель - это антигерой. К тому же предатель сам обычно бывает обманут. В конечном счете, его ждет скорая смерть и позор. Ибо те, кто загребает жар чужими руками, очень заботятся о сохранении тайны, как и об облике героя, о внешнем торжестве справедливости. Но справедливость торжествует всегда только после смерти героя, когда он уже не опасен, когда его можно подретушировать, подредактировать, подкрасить, поменять фасад. Предателя же ждет только позор, и зачастую предатель страдает сильнее героя.
КИБАЛЬЧИШ: Какие мы бедные и исстрадавшиеся.
ПЛОХИШ: Какие есть. И не тебе судить. А кое-кто пошел на предательство, как на подвиг.
БАРМЕН: Это и был подвиг. Он бы предал, если бы не совершил...
КИБАЛЬЧИШ: Что вы несете?! Предательство - это подвиг?.. конечно...
ПЛОХИШ. ПЕРЕБИВАЯ: Ты же не знаешь, о чем... о ком идет речь!
КИБАЛЬЧИШ: Ну и о ком?
ПЛОХИШ: О ком? Да спроси хотя бы у него, как был предан Иуда.
БАРМЕН: Никто его не предавал. Ни он, ни его. Наши роли были написаны задолго до нашего появления на свет. Кто-то должен был быть предателем, чтобы я пошел на крест. А на такое дело абы кого не отправишь. Гаутаме с учениками повезло больше.
ПЛОХИШ: Да и с судьбой, пожалуй, тоже.
БАРМЕН: Я не жалуюсь на судьбу. К тому же по сравнению с Мансуром, я отделался легким испугом.
КИБАЛЬЧИШ: Что за дурная привычка перебивать.
БАРМЕН: У Гаутамы был Ананда, который был его тенью двадцать четыре часа на протяжении двадцати лет, если я не путаю, ну да срок здесь не важен. И то каждая сутра начинается словами: я слышал. Не Будда сказал, а я слышал. Каково?
ПЛОХИШ: Все правильно. Будда мог сказать слово в слово, но совсем другое. Как бы точно не был написан текст, одной погрешности Ананда все равно не мог избежать. В тексте нет облика Будды.
БАПРМЕН: Моих же интересовало лишь, кто какой куш урвет в царстве небесном. Настоящим учеником был один Иуда, да и тот должен был умереть.
ПЛОХИШ: Если бы только умереть.
БАРМЕН: Так было написано. И я не мог поступить иначе. Евреи хуже чиновников - ничего не хотят видеть дальше своих книг.
ПЛОХИШ: Все равно они в тебя не верят.
БАРМЕН: Да, но первые христиане были евреями.
ПЛОХИШ: Первыми и последними.
БАРМЕН: Не скажи.
ПЛОХИШ: А кто еще?
БАРМЕН: Франциск, например.
ПЛОХИШ: Франциск был Франциском.
БАРМЕН: Так точно. Я, кстати, тоже не был христианином в их понимании.
ПЛОХИШ: Иудеем ты тоже не был.
БАРМЕН: Я был собой, и в этом моя религия. Итак. Я подозвал к себе Иуду, пока все спали, и рассказал ему все. Я не скрывал от него, какая участь его ожидает.
-Учитель, скажи мне, мы встретимся там? - спросил он меня.
-Сразу же после смерти, - ответил я.
-Когда я смогу прийти к тебе?
-Дней через несколько.
-Я сделаю, как ты скажешь.
Больше он ничего не сказал, но я видел, что он близок к нервному срыву. На пиру я всячески пытался подбодрить его, но все переделали.
ПЛОХИШ: Прости их, Господи, они не знают, чего творят.
БАРМЕН: Этого я тоже не говорил. На кресте, знаешь ли, не до лирики.
ПЛОХИШ: Но слова вполне в твоем духе.
БАРМЕН: Не знаю, сколько там моего духа.
ПЛОХИШ: Много. Ты слишком яркая личность, чтобы тебя можно было полностью убить написанным словом.
БАРМЕН: Ты не ведаешь силы слов. Иуда сделал все, что я ему сказал.
ПЛОХИШ: Не совсем все.
БАРМЕН: Ты прав. Но это был наш последний поцелуй в той жизни. Как видишь, никто никого не предавал.
ПЛОХИШ: Иуду предали мы. И продолжаем предавать своими хулениями, забывая, что это он помог тебе стать Христом. Мы клеймим как предателя единственного преданного тебе ученика. Тогда как настоящие предатели те одиннадцать.
БАРМЕН: Не будем вспоминать им эту минутную слабость. К тому же в дальнейшем...
ПЛОХИШ: Один только Фома умер своей смертью в Кашмире?
БАРМЕН. НАЛИВАЯ ВСЕМ ВОДКУ: Давайте лучше помянем их.
Пьют стоя.
КИБАЛЬЧИШ: А разве они не здесь?
БАРМЕН: Здесь. Все живы, здоровы. Каждый занят, кто чем.
КИБАЛЬЧИШ: Но тогда...
ПЛОХИШ: Тебе не понять.
БАРМЕН. КИБАЛЬЧИШУ: Расскажи лучше о военной тайне.
КИБАЛЬЧИШ: Это был блеф.
ПЛОХИШ: Дурь это была мальчишеская. Сам посуди: Откуда таким соплякам знать тайну, да еще и военную. Смех, да и только. На допросе все под столы попадали от хохота, когда этот заявил, что ни какие пытки не заставят его выдать военную тайну.
КИБАЛЬЧИШ: Я...
ПЛОХИШ: Наш герой готовился к пыткам, мучениям, к железу каленому, а его встретили хохотом. Как тут не обидеться.
КИБАЛЬЧИШ: Никто не может надо мной насмехаться!
ПЛОХИШ: Отож. И парень заговорил. Он выболтал все, что услышал от папика с братцем. Те наивно полагали, что он спит...
КИБАЛЬЧИШ: Я доказал...
ПЛОХИШ: Доказал, доказал. Когда он заговорил, все охренели.
КИБАЛЬЧИШ: Но я не выдал настоящую Тайну.
ПЛОХИШ: Конечно. Ты и не мог ее выдать. К тому моменту, когда к тебе стали относиться с должным уважением, ты вдруг понял, что тебе уже не о чем молчать, героически перенося пытки палачей. Ты все выболтал. Пришлось придумывать тайну.
КИБАЛЬЧИШ: И я выдержал пытки.
ПЛОХИШ: Да, ты перенес пытки, а потом и расстрел. Честно говоря, в первый раз вижу такого идиота.
КИБАЛЬЧИШ: Тебе не понять.
ПЛОХИШ: Ты прав. Мне не понять. Я могу понять человека, который делает все, чтобы избежать пыток, для этого они и придуманы. Ты же сделал все, чтобы тебя пытали.
КИБАЛЬЧИШ: Да, я умер героем, а ты в это время варенье жрал.
ПЛОХИШ. СМЕЯСЬ: Варенье. Видел бы ты это варенье, сам бы бросил свой героизм и присоединился ко мне. Варенье. Похоже, это предел фантазии автора сказки.
КИБАЛЬЧИШ: Не так уж я плох, если...
ПЛОХИШ: Ты думаешь, это из-за тебя? Не смеши. Да если бы ты вовремя покинул позицию, никто бы о тебе и не вспомнил. Ты был побочным явлением, досадным недоразумением. Муха, влетевшая в дом, и то заслуживает больше внимания.
КИБАЛЬЧИШ: Врешь, собака!
ПЛОХИШ: Нет, милый. Это тебе другие врут, я же говорю правду. Но ты, да и не только ты, все мы настолько привыкли ко лжи, что готовы поверить всему, кроме правды.
КИБАЛЬЧИШ: Мне надо выпить.
БАРМЕН: Чего налить?
КИБАЛЬЧИШ: Водки.
ПЛОХИШ: Мне тоже водки. И себе.
БАРМЕН: Спасибо.
ПЛОХИШ: Эти пролетарии никогда не предложат.
КИБАЛЬЧИШ: Буржуйская морда!
БАРМЕН: Давайте только без ваших классовых штучек! Это вам не бордель "У Ильича".
ПЛОХИШ: А что, такой имеется? Ясли я правильно помню, у них в партии была только одна проститутка, да и та Троцкий. Ему изменили пол, или это клуб для геев?