|
С тех пор, как переехал, я не могу написать ни одной строчки.
И меня очень раздражает то, что я не могу написать ни строчки.
Мерцающий курсор.
Он как умный противник на ринге — ждет твоего шага. А потом, когда ты сделаешь шаг, спровоцирует тебя на следующий, и так пока не попадешься в ловушку, заботливо расставленную курсором для тебя. Что ты напишешь в этот раз?
Орет телевизор.
Звонит телефон.
Вся техника желает довести тебя до сумасшествия.
Кнопка с горизонтальной чертой. Виртуально поднимаю трубку, насладившись вибрацией мобильника в руках. Я заранее знаю содержание разговора.
— Да.
— Привет, музыкант.
Само это "музыкант" звучит иронично и гордо. Так отец хвастается перед сослуживцами сыном-спортсменом, сдавшем накануне необходимые нормативы и получившего разряд. Ненавижу.
— Брось. Ты где?
— Под твоими дверьми.
Черт побери.
— Щас выхожу.
На пять секунд.
Разговор и две пачки сигарет.
Каждый такой разговор длится ровно две пачки сигарет. Именно тогда, когда покинет координатную систему из двух человек последний окурок, погаснут фонари. Это значит — полпервого ночи. Завтра на работу, и вообще...
— Завтра на работу, и вообще...
— Понимаю.
За "понимаю" действительно скрывается понимание. Понимание того, что все уже сказано, и дальнейшее развитие диалога развитием не будет. Слова обесценятся и станут всего лишь бездушной совокупностью звуков, уходящих в никуда, как канцелярская вежливость клерков.
Эти диалоги — когда пара неудачников жалуется друг другу на невыносимую легкость бытия — стали частью жизни. Отдельным мистическим ритуалом, оазисом в бесконечном дневном цейтноте.
Но этим нельзя заниматься помногу.
И потому я возвращаюсь к мерцающему курсору.
Он мерцает все так же, с такой же частотой, как и в двадцать три двадцать три. Не знаю, у одного ли меня так получается, но каждый раз, когда я смотрю на часы, они показывают что-то вроде восемнадцати минут седьмого, восемь ноль восемь, одиннадцать минут после одиннадцати.
Да нет, меня не напрягает.
Просто — интересно, почему это так.
А моргающий курсор под текстом чего-то ждет.
Ну и чего ты ждешь? — спрашиваю я.
...тебя — медленно, буква за буквой появляется на экране слово.
Чертовски неоригинально чатиться с собственным компьютером в окне текстового редактора. Особенно когда нормальные люди уже давно спят. В парсеках от меня взрываются звезды, лениво вращаются ко всему привыкшие галактики, в других странах бушуют войны, а я сижу за столом с клавиатурой и пишу всякое.
Ну, я здесь, — отвечаю безликому собеседнику, скрывающемуся за мерцающим курсором. Когда я печатаю, курсор превращается в ровную палку, вспахивающую лист, мерцание прекращается.
Так всегда. Я быстро печатаю.
И я здесь, — медленно, цепляя другие буквы, как будто пишет пятиклассник.
— Что дальше? — я закуриваю.
Сквозь медленную сталь дыма, висящего в воздухе, монитор выглядит каким-то магическим порталом.
Я надолго задумываюсь, рассматривая курсор. Знаю, что тот, кто с другой стороны, мне не ответит, пока я не наберу фразу. Десятый шрифт, выравнивание по ширине страницы. Кнопка переноса строки не работает.
Кнопка переноса строки... И где я этого понабирался?
"Энтер". Просто "Энтер".
Звучит, как имя.
Как тебя зовут? — тут же пишу я.
Курсор опускается на строчку вниз. Затем еще на строчку. Вопрос повисает, удаляясь от ответа — словно курсор бежит от ответа.
Энтер? — я удивлен. И почему-то, наверное, раздосадован.
Ага, — клянусь, этот гад с той стороны ухмыляется.
Нет, мне это нравится на самом деле. Иногда с этим кадром, — ну хорошо, с Энтером, — действительно интересно. Мы разговариваем о жизни, и каждый такой разговор длится ровно две пачки сигарет. Потом он уходит, а я сижу и смотрю в монитор. Энтер, к слову, умнее большей части моих Интернет-собеседников, прекрасно разбирается во многих вещах. Да, я отдаю себе отчет, что если собеседник "прекрасно разбирается во многих вещах", то часто это значит только то, что вы с ним имеете одинаковое мнение по данному поводу. Мы редко кого-либо слушаем, а в формате текстового общения слушать кого-либо вообще невозможно.
Я часто не знаю голоса моих собеседников. Потому что никогда их не слышал. Только текст. И россыпь смайликов.
Скоро мы разучимся говорить.
А улыбаться будем, наклоняя голову набок.
Смешно, — это Энтер.
Никогда не пойму, по какому принципу он выделяет слова курсивом.
Курсор мерцает. Двадцать один двадцать один.
Курсовой простаивает. Все остальное — тоже.
Я уже давно ничего не пишу. Я жду Энтера.
Двадцать один двадцать один.
Ты здесь?
Сколько раз я задавал этот вопрос, в полторы секунды набирая символы в окне "аськи"? Людям, которые иногда находились в других странах, а иногда и через стену, иногда проживали на другом континенте, а иногда в соседнем подъезде, — общение подобным образом стирает границы. И границы между виртуальностью и реальным миром тоже.
Сейчас я жду ответа от моего друга Энтера.
Мы подружились за этот месяц, хоть он и появляется ненадолго и нерегулярно.
Звонит телефон.
Почему эти разговоры нужно вести именно по ночам?
— Да.
— Привет, музыкант.
Да, я начинающий музыкант, чье творчество не приносит мне никакого дохода. И что?
— Брось. Слушай, у меня курсак не сделан, а завтра сдавать. Давай завтра встретимся?
— А, — неловкая пауза. Посторонние шумы в трубке. — Хорошо, давай.
— Ага, давай.
Я выключаю телефон и кладу его рядом с двумя пачками сигарет около клавиатуры. Сегодня я хорошо подготовился.
Очень болят пальцы. Днем они ноют, их крутит, и от боли я иногда срываюсь на окружающих меня людях. Но как только я касаюсь клавиатуры, боль уходит.
Нет. Как только приходит Энтер, боль уходит. Только тогда.
Он не отзывается, а пальцы болят. Но я подожду.
Может быть, он — неприкаянный дух, который хочет, чтобы я нашел его тело и похоронил по христианскому обычаю? Или он — из другого мира, и я избранный? Именно мне суждено покончить со злом в их измерении, лихо отстреливая врагов из бластера или сносить им головы магически зачарованным мечом?
Нет, я это не серьезно. Просто — смешно.
Смешно, — это Энтер.
Я удаляю бессмысленное "Ты здесь?".
Два ноль два.
Пальцы крутит судорогой, боль нестерпимая. Но, несмотря на это, дико хочется спать. А еще курить; сигареты лежат на столе, пачки практически нетронуты. Две пачки сигарет можно растянуть на неделю, — и к черту показания идиотского счетчика, называемого часами. Два ноль два или три ноль три — неважно.
Да. Я сошел с ума.
Энтер рассказывает мне, — все так же медленно, делая ошибки почти в каждом слове, — что все вокруг не имеет значения. Важен лишь разговор, причем не обязательно устный. Электронные буквы ничем не хуже рукописных, и уж всяко лучше оформленных в звуки, теряющихся в окружающем мире...
А есть ли он, мир?
Стол. Сигареты. Компьютер. Вот он, мир.
Энтер.
Не знаю зачем, но я выковырял обе клавиши "Энтер" из своей клавиатуры. Было очень больно, и сейчас я не могу пошевелить ни одним пальцем, чтобы не застонать.
А мне все равно.
Слушай, — пишу я, уже точно так же медленно, как и Энтер, — да ты ведь наркотик. Без тебя плохо, а с тобой — необыкновенно. Нужно было не начинать, да?
— А как же, — говорит наивный детский голос из динамиков моих компьютерных колонок, — нужно было не начинать.
Мне становится очень холодно.
Руки сводит судорогой, когда я тянусь к кнопке выключения колонок, не в силах отвести взгляд от лампочки рядом с кнопкой "Power", красным пульсом подстраивающейся под голос.
— Печатай, — капризно говорит ребенок из компьютера.
Что печатать? — сквозь боль печатаю я. Потому что не могу ослушаться.
Мне страшно?
О Боже, — как мне страшно...
— Печатай, — в голосе плачущие нотки.
И я печатаю. Бессмысленный текст. Бессмысленный текст.
Бессмысленный текст.
— Смешно, — говорит Энтер.
И вдруг смеется. Я тоже смеюсь.
Мне очень страшно.
Самое время, правда?
Телевизор выключен. Мобильный давно разряжен. Дверной звонок больше не работает, — я вырвал провода, с трудом доковыляв до двери — и замок я не смогу открыть, потому что выбросил ключ в окно. А в голове пульсирует красный кошмар, гулко отзывается в черепе. Любое движение только усиливает багровую боль в моем мозгу. Это все сделал Энтер.
Наверное, мне надо бороться с этим мелким ублюдком.
С моим единственным другом.
— Иди сюда, — командует мой единственный друг.
За окном живут люди.
— Иди сюда.
За окном живут люди, и они понятия не имеют, что происходит в моей квартире. Они смеются, обсуждают всякую ерунду, ищут робкие решения смешных проблем. И им совершенно не интересно, что я разлагаюсь изнутри. Изнутри собственной квартиры.
Я живу один, я умру один. Энтер не в счет.
— Иди сюда.
Он теряет терпение.
Я униженно ползу в комнату. Сотня раскаленных иголок ледяным писком сковывает мышцы. Я ползу вперед, потому что мне все равно, — я должен сопротивляться этому подонку, но я ползу вперед, подчиняюсь ему. Мысли путаются. Их — нет?
Одно я помню прекрасно — еще вчера я, превозмогая боль, вытащил силовой кабель, питающий компьютер, из розетки.
Не помогло.
Кажется, это было еще вчера.
— ...слушай, наверное, уже пора.
— Да, наверное. И сигареты кончились...
Я грустно улыбаюсь, и протягиваю руку.
Друг, которому этот разговор был необходим, с чувством пожимает ее...
...моя рука словно горит. Этот огонь не потушить ничем, — кроме контакта с клавиатурой. Энтер хочет общения, а сейчас он мой единственный друг. Друзья всегда хотят общения.
Пальцы застывают, прикоснувшись к клавиатуре.
Рядом с клавиатурой и разряженным мобильным две пачки сигарет.
Не молчи, — требует Энтер.
Заткнись, — скрюченными пальцами правой руки набираю я, левой достаю из пачки сигарету. Приходится часто моргать, чтобы смахнуть с глаз слезы, выступившие от боли. Руки заняты.
Эту зажигалку дал мне тот самый друг, с которым я часто общался по ночам; до появления малыша Энтера. Нажал кнопку — и горит огонек. Кнопка нажимается очень мягко, от малейшего прикосновения. Для моих больных пальцев и это колоссальный труд, но, по крайней мере, это возможно.
Я жадно затягиваюсь.
Сколько я не курил? Два дня? Три дня?
Часы в правом нижнем углу экрана уставились на меня четырьмя нулями, разрезанными надвое двоеточием.
Всего две пачки сигарет.
Я не выдержу.
Никогда еще их вкус не был таким мерзким.
Нарисуй мне луну, — удивительно быстро, несколько раз удаляя и переписывая фразу заново, пишет Энтер. Обычно так печатают, когда очень спешат.
Можешь, когда хочешь, — ухмыляясь, медленно пишу я правой рукой. Моя левая рука — время. Там сигарета.
Нарисуй МНЕ луну!
— Как? — я не перестаю ухмыляться.
Из колонок слышится исполненный досады вздох. Энтер недоволен моей тупостью.
Указатель "мыши" уходит вниз, к кнопке "Автофигуры".
— Нажми кнопку и поищи там, — этот мальчишка, которого я ненавижу, напуган.
Я подкуриваю уже третью сигарету, окурок второй тушу в круглом желобке, оставшемся от вырванной мной клавиши ввода. И замечаю, что руки больше не болят. Путь прост, и я это знаю — "автофигуры", затем "основные фигуры" и там будет примитивная луна. Именно так ее рисуют дети.
— Где рисовать? — меня тошнит от сигарет.
Боже, сколько их еще...
— Где хочешь, но быстрее.
Я нигде не хочу, малыш, — с ненавистью думаю я. Но зажимаю кнопку мыши и рисую луну.
— И теперь солнце. Рядом с луной.
Да. Оно и в "автофигурах" рядом с луной.
— Что теперь?
А теперь, — пишет Энтер...
— Все! — озорным голосом говорит он.
Из колонок начинает доноситься шум — словно шум воды в ушах, словно мы под водой. Я сжимаю сигарету зубами изо всех сил; страх накидывает на меня сзади холодное покрывало.
Дверь в комнату медленно открывается. Никаких скрипов, шорохов, — только бешеный стук в моей голове. Боже.
Сейчас появится он, я знаю. Главное — не смотреть.
Он ползет на животе. Я не смотрю.
Почему он оставляет за собой...
...да не смотри же туда!
...что это? Нет...
Ребенок не может быть, — он не должен быть таким, он не имеет права ползти по полу на одних руках, беспомощно волоча за собой ноги, у него не должна быть зеленая с синим кожа, так не должно быть, у него не...
Я. Не. Смотрю.
Не!
Смотрю!
Я смотрю. Я кричу. А он мокрой рукой тушит тлеющую на ковре сигарету.
Нет. Только не ко мне.
Не ползи ко мне!.. Уйди, уйди, пропади, сгинь.
Не смотри на меня пустыми глазницами черепа.
И не смей...
...улыбаться мне...
Только не мне. Только не так.
Пожалуйста, остановись, — хриплю я, потому что уже не могу кричать, потому что сердце бьется вне всякого ритма, потому что еще секунда, и он коснется меня. И тогда я умру.
Что может... почему ты так хлюпаешь... не смейся, выплескивая гнилую воду из легких... оставь, оставь меня... я знаю, что ты утонул, — потому что сам сейчас тону в твоих пустых глазницах. У тебя нет глаз. Кто съел твои глаза?
Меня очень сильно колотит, руки скручивает адская боль, они беспомощно дергаются в разные стороны. Перед тем, как потерять сознание, я в исступлении бью кулаком по клавиатуре, сквозь пелену безумия надеясь, что боль позволит не сойти с ума окончательно.
И захлебываюсь последним криком, понимая, что падаю прямо в это изъеденное улыбающееся лицо.
Пока я без сознания, тьма вокруг кажется мне черной пустотой глазниц Энтера.
Энтер плачет из колонок.
Руки не болят. Но очень сильно дрожат. Ударив по клавиатуре, я удалил нарисованное солнце. Он исчез. И плачет из колонок.
В комнате сыро и пахнет гнилью. Я закрываю лицо руками. Это никогда не кончится.
И тут же, вспомнив, тянусь за сигаретами.
— Ты меня слышишь? — устало затягиваясь, говорю я. Голос ровный и бесцветный.
— Да, — сквозь плач отвечает Энтер.
Курсор мерцает, но медленно движется вперед, оставляя за собой слова. Я не хочу их читать. Но я читаю.
Я не хотел, я не знал, почему все именно так... я же просто хотел поиграть, как ОНИ по телику это делали, я не знал, что он заряжен, я НЕ ХОТЕЛ его убивать... почему он не сказал, что он заряжен, он же знал, а я не знал, я не хотел...
Я выкуриваю одну сигарету за другой. Откровенно халтурю — докуриваю максимум до половины, тушу окурки о предплечье, в надежде, что боль пробудит меня от наваждения.
...убивать не хотел...
...понарошку, а он упал и заплакал, и умер, и я заплакал, и уронил пистолет, и его отец, он же... я ведь тоже чей-то сын, он думал об этом?
Внутри меня — пустота, куда бесследно сыплются слова. Их говорит плачущий Энтер, они же появляются на экране.
Еще одна сигарета. Меня сейчас вырвет.
...он убил и утопил меня, мне же было десять, я умер, а он утопил меня, утопил, я умер, а он...
— И он умер, — спокойно говорю я.
Я лежу на полу, выдыхая дым. Рядом со мной лежит убитый Энтером мальчик. Он плачет. Над нами стоит мужчина с безумным взглядом. Мне все равно. Я лежу на полу, выдыхая дым.
— Сколько вас еще здесь? — тихо спрашиваю я.
Мне многое говорили об этой квартире.
Сын-наркоман, убивший мать и сам погибший от передоза, — они обнимаются и просят прощения друг у друга. Пьяная поножовщина на вечеринке. Повесившаяся девушка, беспомощно сучащая ногами. Отставной военный, застрелившийся, как и отец пацана, убитого Энтером, сидит на моем стуле. Убитая электрическим током оголенных проводов вырванной из стены розетки пятилетняя девочка ревет, как могут реветь только маленькие дети — самозабвенно и безутешно. А в ванной — я знаю, я слышу — лежит со вскрытыми венами старый писатель и воет.
Громче всех плачет Энтер из колонок.
Комната полна трупов. Я хохочу в полный голос, потому что мне уже не страшно, да и руки не болят, и я все это почти не вижу сквозь разрывающийся в голове красный кошмар. Осталось три сигареты.
...я не хочу так, — не унимается Энтер, — уже десять лет мне десять, а мама, она знала, я ее видел, и я не мог помочь ей плакать. Она тогда сказала специальные слова, и...
— И началось, — я встаю, мельком взглянув на часы. Двадцать двадцать.
Ну и что? Все это продлится не больше трех сигарет.
Сколько я уже не ел? Не знаю. Меня бы стошнило, но нечем. Как мне заставить себя выкурить еще хотя бы одну?
Я щелкаю зажигалкой. Ощущение такое, что я еду в троллейбусе — настолько много в комнате умерших когда-то людей. Да. Правильно. Так и запишем, — я еду крышей в троллейбусе.
Становится безумно смешно. И я роняю сигарету.
Голова сейчас лопнет.
Я растаптываю упавшую сигарету, и закуриваю новую.
Интересно, можно от этого умереть?
И тогда я тоже буду вместе с ними сидеть в этой комнате, ожидая, когда заселится новый жилец, и Энтер сведет его с ума. Глупо будет, — умер от никотиновой передозировки.
Это так смешно. И так страшно.
Мой смех — очень страшен.
Я поджигаю последнюю. Через силу набираю дым в рот, не в силах затянуться.
И открываю окно. Если мне суждено умереть, то не в этой квартире. Я становлюсь на подоконник.
— Что... — не узнаю своего голоса. Язык еле ворочается. — Что тебе сделали остальные, малыш?
Плач резко прекращается. Все исчезают. Монитор гаснет. Я докурил? Это — считается? Боже, сделай так, чтобы это было так.
Сигарету я выбрасываю в открытое окно, пустыми глазами созерцая немыслимое число окурков на ковре. Ноги подкашиваются, и я, теряя сознание, падаю назад, успев подумать, что музыкант, выпрыгнувший из окна, это более чем банально.
Пока я без сознания, тьма вокруг кажется мне черной пустотой глазниц Энтера.
— Как ты, музыкант?
Я стараюсь улыбнуться.
— Как Ленин в Мавзолее, — судя по ответной улыбке друга, улыбнуться получилось. — И не живу, и не хоронят.
— Ну тебя, — он машет рукой. — Через недели две, говорят, выпишут. Еще всего две недели. Ты бы знал, что в газетах пишут...
Я со стоном приподымаюсь на кровати. Но улыбаюсь.
— Представляю.
— Ага... — друг встает. Время вышло. — Тебе курить оставить?
Я едва сдерживаю рвотный спазм.
— Нет, спасибо, — наверно, я побледнел, потому что он смотрит на меня встревожено. — Все в порядке, я нормально. Просто курить не хочу.
— Рад за тебя, — он действительно рад. — Ты спи, отдыхай. Выздоравливай, короче, мы все тебя ждем. Кто ж нам без тебя песни будет петь, писать?
Это он зря. Хотя, откуда ему знать?
— Ага, обязательно, — я ложусь на подушку, и тут же чувствую, что падаю вместе с кроватью куда-то вниз, вращаюсь и уже готов забыться тяжелым сном.
Но на самом деле я боюсь спать.
Потому что во сне я всегда вижу пустые глазницы Энтера, маленького убийцы, обреченного своей матерью мстить за свое убийство и после смерти. Потому что, когда я проснусь, часы покажут девять ноль девять, — или что-то в этом роде. Я попросил друга убрать часы из палаты.
А еще придется вспоминать навыки письма ручкой на листе бумаги. После того, как я выйду из больницы, я не смогу писать тексты к песням на компьютере.
Мне принесли в больницу ноутбук. Когда я открываю текстовый редактор, то могу без мучительной боли в пальцах набирать лишь два слова.
Бессмысленный текст.
Бессмысленный текст.
Бессмысленный текст.
|
