Песня наталкивается на гомон народа, бряцанье шпор, конское ржание.
Над городом полдень. Толпа никуда не движется, но вот в самой толпе происходит активное движение. Душно и жарко, паскудно ругаются торговцы, и высокородные рыцари поносят обступающий народ. Над городом полдень, — и пот собирается в капли, оставляющие грязные борозды на лицах. Уличные мальчишки босыми ногами топчут пыльную дорогу, юрко пронизывают столпившийся люд, — и вот уже кто-то не находит на поясе кошелька...
— Украли! Ой, люди, украли! Держите вора!
А где ж его удержать, когда и не поймешь, где тут вор? В толпе оживление, все испуганно нащупывают свои сбережения, нащупав, успокаиваются. Сочувствуют несчастному, без злорадства и досады, — свой кошель на месте, отчего бы и не посочувствовать? Ругаются торговцы с остроязыкой молодицей, высокородные рыцари рычат в усы проклятия, звучит песня, теряющаяся в остром бряцании шпор.
Полдень.
— Ой...
Сталкиваются двое. Она смущается, отводит взгляд. Он, успев поймать ее и поддержать, чтоб не упала, не может насмотреться.
***
— Богодар!
— А что, батьку?
— Что-то ты смурной какой-то. Уж который день лица на тебе нет.
Богодар смотрит в землю. Словно давит его небо, словно туча на красивом и мужественном лице его; кажется, будто разверзлась под ним морская пучина, а на шее мертвым грузом повис камень.
— Ох, батьку... — только и говорит он.
Не любо ему ни солнышко, ни родные степи, думает он только о красавице, что в городе повстречал, что словно с ума свела парня. Нигде нет места Богодару, ест его страсть поганая, — не любовь, а алчное, порочное любострастие. Не любви хочется Богодару, а ее подобия, сладкого, но червивого. Черные, недобрые мысли роятся в голове парня, и словно давит его небо, как будто видит насквозь всю грязь его. Оттого и хмур он, но молчит, не говорит отцу ничего; да и самому себе признаться страшно.
— Ну ничего, время пройдет — забудешь горе. А что Ясна? — как бы между делом спрашивает отец. — Жениться не надумал?
А Богодар и не помнит про Ясну. Манит его совсем другая.
"Приворожила, змея", — думает Богодар, и липкая гадина внутри ворочается, холодит сердце.
***
Воет ветер, словно насторожилась ночь.
— Черная вода, черная вода, как мертвому шапки не носить, так живому рабу твоему Богодару без меня не жить, как мертвому шапки не носить, так живому рабу твоему Богодару без меня не жить, черная вода, аклданау аклданау, дава тукэ мро лав, саро джином[2]...
В темноте слышен лишь голос, и не видно уродства, пустых глазниц, бледной кожи. Голос сладкий, приятный, но исполнен страшной силы, словно уже не девушка, а за нее говорит кто-то пугающие, дикие слова. Над могилой горят пустыми глазами огоньки. Воет ветер, и ухает филин, растопырив крылья.
Песню окутывает вечер, насыщает звуки сумерками. Сверчки украшают стрекотом причудливую печаль, орнаментом накладываясь на звуки низкого голоса кобзаря, трещит костер. Молча слушает народ, жадно внимает звукам, что растворяются в степи. Но остаются в сердце, в памяти.
Богодар лежит на сене и глядит на звезды, что окружили месяц.
Рясно-рясно высыпали они на высоком куполе неба, что, кажется, отодвинулся, чтобы дать песне больше места в грешном мире. Колышет ветер травы, ковром застилающие степь, чернеет вдалеке будоражащей теменью густой лес, а у дороги кладбище, поодаль озерцо, камышом поросшее. И кажется, что без конца и краю мир, хоть век иди, да не обойти, только мало места Богодару, что-то рвется изнутри, вырывается. Хоть волком вой, так тяжко.
— ...а, говорят, ведьма потом парубка-то и сгубила, — вполголоса бубнят у костра пастухи, которым нет ничего милей, чем истории пострашнее друг другу рассказывать; а то ну как уснешь? — И думал думу о ней горькую, пока совсем не довела до сказу, и потом... э-эх.
— Ну? Что "потом"-то?
— Завели огоньки-потерчата в омут, и сгинул в воде, только поминай как звали.
— Погоди, — не верит пастух. — А ведьма к чему, если потерчата заморочили?
— Так русалкой оказалась...
Смеются пастухи над рассказчиком. Страшно, черные покосившиеся кресты на фоне синего неба, где между звезд тянется Чумацкий Шлях, пуста ночь, темна, оттого и страшно. Смеются пастухи, чтобы страх отогнать, — да и история, признаться, так себе.
Не смеется Богодар.
— А скажи, — хрипло спрашивает он, — как русалка парубка приворожила?
— А так, — воодушевившись интересом, живо отвечает пастух, и смех стихает: слушают. — Пришла она на кладбище, взяла землю с трех могил с именем парубка. Положила сверху гвоздь, да приворот прочла девять раз, а гвоздь потом в могиле закопала.
Уже никто не смеется, — русалка или нет, а живо представляется, как наговор произносит ведьма, над могилой колдуя.
Песня кончилась. Спит у костра мальчик-поводырь слепого кобзаря. Шелестит ветер в траве, трещит костер, светят звезды. Кажется, пусто в мире и нет ничего, кроме костра да ветра под пристальным взглядом тысячи звезд.
— А мне рассказывали, — нарушает тишину другой пастух, — как черт повадился к одной молодице ходить...
Засыпает Богодар, но беспокойный сон его. Снится ему, что окружают его синие огоньки, словно дети малые, да только мертвые у них глаза, и так горько тужат они, что боль сердце рвет. Рвет сердце, раскрывает его и впускает в дыры страх, скользкий и жуткий, сосет душу змеем. Тонкие худые ручки протягивают к Богодару дети, синим могильным светом сияющие, словно просят, словно коснуться хотят, но не смеют. Богодар спит, но как будто и нет, страшно ему, но как будто и любопытно, чего хотят от него эти неживые. Касается он их ручек, и криком кричат эти дети, — "Креста! Креста!", надрываются, словно режут их до смерти.
Просыпается рывком Богодар, дышит тяжко. Кругом спят все уже давно, даже пастух, что на варте, и тот, сидя, прикорнул над костром, и не проснулся от крика Богодара. Сидит Богодар, смотрит на костер, и красные языки пламени играют в его глазах.
Вокруг него молча стоят мертвые дети.
Он встает и идет прочь от костра и людей.
***
Странно улыбается Богодар, во тьму между камышей глядя.
— Джинес карик тэ джяс?[4] — протяжный голос незнакомой, пугающей, но такой манящей мелодией заползает в него. — Джине-ес карик тэ джяс?..
Взрывается Богодар хохотом, безумным и неудержимым, когда под звуки манящей песни касаются его бестелесные дети-потерчата, словно маленькими коготками пробегает по спине дрожь, и колотится сердце.
— Кто ты? — кричит он, не в силах унять хохот, — кто ты, покажись!
Плещется вода, расступается камыш и выходит из воды дева, прекрасней которой нет для Богодара. Сладкая, торжествующая похоть овладевает парнем, и вот уже мчится он к своей желанной, на ходу срывая с себя крест, что обжигает грудь. Но диво, — чем ближе он к ней, тем дальше она от него, протягивает руки, словно желает обнять, и как будто на месте стоит, но не может Богодар к ней приблизиться, ломает камыш и уже по колено в воде бредет к ней.
— Креста! — кричат, плачут дети. — Креста!
— Иван да Мария! — вдруг врывается в ночь сильный, величественный голос. — Крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь!
Взрывает вопль ночь, сияет свет, и пропадают дети в то же мгновение.
Богодар оборачивается, оторопев на миг, и видит, что за ним, руку вперед выставив, стоит слепой бандурист, которого он вместе со всеми у костра оставил.
— Берегиня, — говорит он, словно сквозь Богодара глядя, — не морочь, оставь душу христианскую. Живому живое, мертвому мертвое, со духи праведных скончавшихся...
Как будто через силу говорит бандурист, словно что-то мешает ему. Песня девичья обрывается, но тут же пытается с новой силой завладеть Богодаром. Трясет парня, кажется, что озерный ил схватил за ноги и тянет вниз, в топь, и не вырваться. Сгинуть суждено парню, погибнуть от чар берегини. Любострастие, страх, раскаяние и давно забытая любовь рвут Богодара изнутри, не может он больше слышать монотонный, натужный голос слепого кобзаря. Раскрывает рот в беззвучном крике...
***
...и рывком просыпается Богодар. Вокруг холодно, — догорел костер, — но нет ночи. На горизонте уже розовеет рассвет, предвестник солнца и нового дня. Богодар сжимает виски пальцами, жмурится и пытается проглотить ком в горле. Но не выходит, и тогда он тихо плачет, размазывая слезы вместе с росой по лицу. Сам не понимает парень, что такое с ним. Только что страшные истории слушал, заснул, как в омут провалился, и спал крепко, да только, видно, снилось что-то...
Внутри Богодара все спокойно и больше не ворочаются там мысли черные, зловредные. Отпустило, сгинуло. Прав, видно, был отец: время пройдет — все забудется. Схлынуло наваждение.
— Ясна, — шепчет Богодар имя любимой, и со стыдом вспоминает, что уж сколько ее не видел. Поднимается с земли и глядит на поднимающееся из-за горизонта веселое утреннее солнышко.
***
Ругаются торговцы с остроязыкой молодицей, высокородные рыцари рычат в усы проклятия, звучит песня, теряющаяся в немузыкальном бряцании шпор. Песня никому не нужна, и на старого слепца с бандурой никто не обращает внимания. Бандурист заканчивает петь, вслушивается в исчезающие звуки думы, вздыхает и поднимается.
Больше тут нечего делать и некому петь.
Слепец и мальчик-поводырь идут сквозь толпу прочь, повсюду наталкиваясь на гомон народа, бряцанье шпор, конское ржание.
Полдень.
Кобзарь продолжает путь.
_________________________________
[1] Ой, то ли конь стоит, что сива гривонька... (укр.)
