Маковецкая Марина Александровна: другие произведения.

Мегаполис по имени Здесь. Часть 1

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это не НФ и не фэнтези. Действие происходит в мире со многими фантдопущениями, непохожем на любые другие миры. Полностью написана пока только первая часть романа

Мегаполис по имени Здесь
Роман


Часть первая. Ники


Глава 1


Пустота...
Я сижу, болтая ногами, на внешнем подоконнике, и массивная створка за спиной распахнута в Мегаполис. А впереди пустота, сколько хватает глаз. Белая и светящаяся: всюду, всюду в мертвом пространстве вспыхивают и гаснут попеременно искорки-огонечки.
Ну а тут, вблизи, ее можно даже нащупать - пружинящую и плотную. Дотянуться ногой до невидимой опоры, и пустота захочет втолкнуть меня обратно... вот так. Неназойливо и почти не всерьез: намек, не больше. Как жалко, что нельзя соскочить с подоконника в искрящийся туман - вдруг поддержал бы, не дал разбиться? И улететь, пусть понарошку и ненадолго. Увидеть мир за пределами Здесь, если он все-таки существует...
Фиг тебе! Размечталась - улететь! Сама ведь знаешь, что вздор. Не позволит и мощно спружинит упрямая пустота. Так что сиди, верти головой, выворачивай шею, чтобы посмотреть на серую стену Мегаполиса с прямоугольничками окон, которая тянется, тянется влево и вправо, ограждая Здесь от Снаружи.
Я достала из кармана бублик. Обыкновенный пухленький бублик, какие в столовке на десерт выдают. После обеда прихватила его с собой, надеясь, что проголодаюсь. Зря надеялась... Ну его, этот бублик: безвкусная гадость. Шоколадки тоже почти как бумага на вкус, но в них, по крайней мере, сахарозы много.
Уж если сравнивать, то шоколадки - лучшее из синтез-блюд. А что-нибудь иное, кроме синтез-пищи, только в книгах едят.
Покрутив бублик на пальце, я зашвырнула его пустоте на обед, и та охотно проглотила. (Любит кушать все мертвое, что бросают ей люди, вот только живую Ники не съест.) Был бы язык - наверно, облизнулась бы. Впрочем, пустота не существо, она неживая, как стена Мегаполиса...
- Эй, Ники!
Я оглянулась.
Так и есть: два Андрюшки из параллельного класса. Все у них одинаковое: тупые рожи, взлохмаченные шевелюры, нахальные глаза.
Дур-рацкая моя судьба, подумала я совсем по-взрослому. Не везет так не везет...
Вот тот, что слева, наверняка Андрей-191408, а правый - Андрей-191552. Хотя ребята обычно зовут их безо всяких чисел: у левого кликуха Беспалый, у правого Антизмей.
Андрюшке Беспалому досталось его прозвище не зря, и сам виноват. Одиннадцать лет ему было, когда эта история случилась.
Всем известно, что если сломать палец, то он за день срастется. Если сломать руку, рука срастется за несколько дней. Открытое что-нибудь, от маленькой царапинки до страшной раны, - тоже заживет очень скоро. Все понятно: Мегаполис лечит. И только Андрюхе не было ничего понятно. Он решил попробовать, что будет, если отрубить сразу все вместе: кожу, мякоть и кость! Ну и скажите, не кретин ли?
Андрюха подошел к делу основательно. Он стащил в переплетном уголке большой острый нож, засунув его за пазуху; в спальне вечером дождался, пока остальные мальчишки куда-то убежали; приспособил вместо кляпа платок и завязал себе натуго рот, чтобы не кричать; положил на стол грифельную доску, а на нее - левую руку и со всей дури резанул по мизинцу, в аккурат так, чтобы отсечь две фаланги.
После этого у Андрюшки осталось еще терпежа достаточно, чтобы приложить к обрубку несчастное окровавленное нечто, сверить до миллиметра - а иначе вдруг не срастется! - и около часа сидеть спокойно, ждать.
Потом Андрюха рассказывал, что кровь перестала течь почти мгновенно, но боль была - просто жуть.
Пацаны прибежали, испугались, позвали коридорную воспитательницу. Коридорная предстала, заорала на мальчишку, ударила его по физиономии. Брезгливо, подушечками двух своих пальцев - большого и указательного - подняла с доски Андрюхин мизинчик. И все увидели, что он сам по себе, а третья фаланга на Андрюшкиной руке сама по себе: за этот час на месте разреза уже выросла свежая кожица.
Тем вечером Андрюшку, кажется, еще и наказали.
Его близнец Антизмей приобрел такую кличку потому, что в детстве пугал всех, особенно девочек, змеями. "В детстве" - это лет в семь. Бывало, вдруг как заорет дурным голосом: "Змея на стене! Змея!!" Или: "Ирка, смотри, кто тебе на колени с пола лезет!" И так натурально, что девчонки действительно пугались. Хотя все знают, что никаких животных в Мегаполисе нет - ну разве кроме человека. Это Андрюха, наверно, книжек с картинками начитался и вообразил себя путешественником в джунглях.
Давным-давно ему уже эта игра прискучила, а кличка осталась.
Все это я вспомнила секунд за десять (долго ли вспомнить), пока мальчишки медленно приближались ко мне.
Что-то внутри сжалось и похолодело, словно бы маленькая и трусливая моя копия спряталась под рёбра.
- Ники-Ники, где твоя брусника? - вкрадчиво начал Беспалый.
Весь смысл дразнилки в том и состоит, чтобы сказать что-нибудь очень нелепое, но с нахальным видом. Если объект не среагирует, то можно повторить. И еще. И еще раз.
Отчаянно храбрясь и пытаясь казаться независимой, я спросила:
- А ты хоть знаешь, что это такое? Урод...
- Конечно, знаем! - подключился Антизмей. - Брусника - это такой брус, на котором сидит Ники.
И оба захохотали, чуть не валясь со смеху на пол.
- Вовсе нет, - отпарировала я учительским тоном. - Брусника - это такая ягода. Она в лесу растет и в тундре. Это можно узнать из биологических книг.
- В тундре? - переспросил Беспалый. Это слово он явно слышал впервые. - Ха-ха. Тюндра. Тюиндра. Тьиндра. - Он повторял словечко опять и опять, растягивая губы в ухмылке, так, что "у" почти превратилось в "и". И подходил все ближе, ближе.
Тут я не выдержала, скакнула с подоконника внутрь и ринулась по пустой классной комнате, чуть не повалив стоящую у окна гипсовую статую Коменданта. Андрюшки, должно быть, ошалели от неожиданности, даже дорогу преградить не успели.
Они помчались за мной с улюлюканьем и криками:
- Тюндра! Тю-н-д-ра!
Дверь, коридор, потом площадка и лестницы по обе стороны от нее. Я побежала, нет, понеслась как на крыльях вверх: пролет, еще пролет, третий, четвертый. Несколько этажей - и библиотека, массивные двери с резными украшениями. О нет! Да ведь она уже заперта! Сегодня суббота, и внушительных размеров часы показывают четыре...
Но чудо: одна из половинок двери приоткрыта. Наверно, забыли по рассеянности... Я оглянулась - Андрюхи пока еще не выбежали из-за лестничного поворота. Тихонько скользнула в щелку, в темноту тамбура, и затворила дверь. Подергала следующую, внутреннюю. Бесполезно: она на замке. Теперь только притаиться, ни звука.
Шаги снаружи. Мальчишки тяжело дышат, запыхались.
- А может, она сюда забежала?
- Да нет, ты ж видишь: написано - в субботу до трех. И свет не горит.
- Так где же она? По лестнице или в тот коридор?
- А черт ее знает. Носится, будто ей задницу прижгли. Теперь не найдем.
Голоса начали удаляться. Я глубоко вздохнула. Шелохнуться боялась...
Подожду, когда уйдут хотя бы на две горизонтали, - и тогда подумаю, каким путем лучше возвращаться в свой коридор.

* * *


Зовут меня Ники, и мне двенадцать с кусочком лет. На самом-то деле Ники - это сокращение. Мое полное имя - Моника, и значит оно "единственная", "одна".
Я знаю, меня считают странной. Ни у кого больше в Мегаполисе нету такого имени, от сосунков до Первейших, родившихся в начале эры. Ни у кого нет такого щекастого лица, и дурацких, наивно распахнутых глазок, и по-цыплячьему пушистых волос. Всех зовут нормально: Лены, Иры, Маши. Или каким-нибудь редким, но встречающимся именем - вроде "Елизавета" или "Эмилия".
Иногда кажется, что все, кто глядит на меня, потихоньку смеются. Но я же не виновата, что родилась как исключение! Если б можно было выбирать...
На правом предплечье, чуть пониже сгиба локтя, я ношу татуировку. Темно-синей несмываемой краской - здоровенная цифра "1". У всех есть свой номер, но у большинства ребят он шестизначный. Каждый год рождаются сотни Лен, и сотни Ир, и сотни Маш, в инкубаторах зреют бесконечные копии оплодотворенных яйцеклеток. И только у меня сестер не было и нет.
Конечно, в Мегаполисе много имен. Но когда на свет появляется кто-нибудь частоименный (их гораздо больше, чем редкоименных: девяносто девять случаев из ста) - то служащие подбирают для него близнеца и определяют в одну детсадовскую ячейку, а потом в один класс. Близнецам вместе легко и весело, они вдвоем сильнее и могут обижать одинокую Ники.
"Вот если бы вдруг у меня тоже появился близнец, - подумала я, уныло спускаясь по лестнице. - Мы бы им показали!"
Очередной этаж, очередной полутемный коридор. Над его распахнутой пастью светится табличка "Пэ89-Ню21". Мне сюда, соображаю я: 89 - это значит родная Пэ-восемьдесят девятая горизонталь. Пройти школьные коридоры, а там и до спален недалеко.
Сворачиваю.
Приоткрытые двери пустых кабинетов. Скрип - из-за одной вынырнули две фигурки, остановились. Тонкий противный хохот.
Ну, почему мне так не везет?
Не убежать, ноги вросли в пол, как железные привинченные опоры. Мальчишки обступили меня: один мгновенно очутился за спиной, путь назад отрезан...
С двух сторон. В узком коридоре.
- Мы - Ведомство надзора, - говорит тот, что спереди, басом. Антизмей или Беспалый, сейчас не разглядеть. - Предъявите ваш номер, почему вы здесь в такое темное время суток?
Оба заржали.
И ничуть не темное, машинально думаю я, до сумерек как минимум час, и лампы включатся не скоро. Мурашки бегут по коже. Про надзорных - это старая хохма Андрюшек, но отчего же так страшно?
- Тащи ее! - заорал второй. - К нам в Ведомство, там разберемся!
Один хватает за плечо и с силой тянет, другой толкает, так что чуть не падаю. Вытаскивают меня в полосу света, льющегося из дверного проема, я вижу четырехпалую клешню, сдавившую мне мышцу, и начинаю всхлипывать.
Шаги за стеной. Плечистый силуэт на фоне окна.
- Что здесь творится? - третий голос. Взрослый, но тоже поразительно знакомый. Он-то не притворяется, он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО говорит басом...
Как гора, двинулся к нам - номер 163819 у локтя, синяя с фиолетовым ткань учительского костюма.
Я инстинктивно почувствовала, что нужно усилить громкость всхлипываний. Оба Андрюшки одновременно отшагнули в разные стороны.
- Герои, да? - учитель поморщился. - Напали на девчонку...
- Мы... просто играли, - сказал Антизмей, съежившийся, несчастный.
Восемьсот девятнадцатый даже не взглянул на него:
- Неубедительно. Скажи, Ники, вы играли?
- Они говорили, что они надзорные, - я запнулась, ощутив комок в горле. Про надзорных у нас ходят разные слухи, всё со слов, всё не наверняка. Мало кто из ребят видел их вблизи, разве что мельком, в коридорах. Черная форма, скупые, выверенные движения, холодные глаза. Провинишься - явятся за тобой и уведут навсегда, куда-то, где темным-темно и на стенах висят жуткие инструменты. Хуже ничего нельзя придумать, чем попасть к надзорным...
Андрей-учитель пару секунд молча смотрел на меня.
- Не бойся... - тепло сказал он и повернулся к левому из Андрюшек: - Вы ведь, кажется, из шестого "зю"? Верно? Из какого ты, Ники, класса, - улыбка, - я не спрашиваю.
- Из "зю", - робко подтвердил правый.
- Хорошо, - многозначительная пауза. - У нас с вами урок мироустройства в понедельник, верно? Так вот, выучите мне наизусть страницы с триста второй по триста двадцать седьмую. Тот параграф, что о кривизне пространства на границе вертикалей. Ясно?
- Мы столько не запомним, - оба хором.
- Запомните, запомните, - взрослый Андрей усмехнулся. - И марш отсюда! Будете еще приставать к девчонке, по глазам увижу.
Мальчишки, едва дождавшись конца этой фразы, умчались в разные стороны.
- Ники, - он положил мне руку на плечо. - Ты умная девочка. Не расстраивайся.
Дальше помню: лестница, на ней стою я с сумятицей в мыслях. Андрея-819 поблизости уже нет.
В тот день я бродила долго, перед глазами мелькали ступеньки, перила, двери. И таблички коридоров - буквы, цифры... Номера не запоминались.
Я всегда хотела стать круче, умней и сногсшибательней, чем остальные ребята, кого я знаю. Совершить что-нибудь такое-эдакое, стать актрисой или ученой - в общем, прославиться, чтобы мою фотографию сразу взяли и повесили в портретном зале. И теперь волей-неволей думалось, что Андрей-819 поможет мне в этом. Будто сон наяву, виделись картинки: вот он охраняет меня от толпы взбесившихся маленьких Андрюшек, и учит, и...
Сумерки наступили незаметно. Глянула за окно - там, в пустоте, уже стемнело, а здесь лестничную площадку между двумя пролетами едва освещает лампочка. Где же я, который теперь час, и какая это сторона?
Время сумерек на "утренней" стороне всегда в полшестого, на "вечерней" - часом позже. Быстро-быстро сгущается тьма, гаснут огонечки на каждом сантиметре пустоты.
Мир - как узкая щель между листами картона. Мы однажды делали на уроке труда такие домики. В картоне прорезаны окошки, внутри бумажные лестницы и бумажные перекрытия-горизонтали. Окна мы заклеивали прозрачным полиэтиленом, чтобы не выпускать людей, которые там живут понарошку. Вот только номера у этих игрушечных горизонталей и вертикалей были совсем маленькие: лестница альфа, лестница бета, этаж "а" и этаж "бэ"... В настоящем мире нумерация гораздо интереснее. Например, мой коридор, где у нас спальни, называется Пэ89-Ню17.
Все эти номера придумали не зря, иначе легко запутаться. Еще бы не заблудиться, когда мир такой однообразный: пара лестниц с лифтом, коридор, пара лестниц с лифтом, коридор... Идеальную точку отсчета никто не отыщет, мир замыкается в кольцо.
Андрей-819 объяснял на уроках - неправильно считать, что горизонтали и вертикали где-то как-то немножко изгибаются. Научные расчеты показали: стены прямы абсолютно, безукоризненно. Виновато пятое, недоступное никому, измерение, это в нем закругляются все линии.
Иди прямо, и только прямо - через много дней возвратишься на прежнее место. Иди по лестнице вверх или вниз, и тоже когда-нибудь окажешься, где был. Правда, это длинное, очень длинное путешествие. Я бы не рискнула так далеко идти пешком: наверняка свалюсь от усталости. Да и еды столько с собой не утащишь, не поместится в рюкзаке.
...Поворот за лифтовой шахтой, несколько ступенек вниз. Спустилась на очередную площадку - электронное табло над створками лифта показывает десять минут седьмого. Коридорная дверь распахнута, и табличка: Пэ104-Ню37. С ума сойти, как далеко забралась! Перед девчонками хвалиться стану.
"Ню-тридцать семь, - прошептала я, и еще раз: - Ню-тридцать семь".
Предпоследняя вертикаль, а за ней граница сектора и очаг. В него попасть надежды нет - но вдруг удастся глянуть на излучатель? Я знаю, он где-то тут, рядом.
В школе нам объясняли, почему электричество и вода могут рождаться только вблизи очагов. Мол, очаги - это как бы прорыв пространства, инородные кусочки, которые возникают сами по себе и за счет которых прирастает, бугорками вспухает наш мир. Надувается медленно, точно шарик. Стало быть, излучатель - родной брат очагу: ведь с ним такая же непонятка. Сами собой заряжаются аккумуляторы, вертятся турбины, и никто не знает, как это происходит - даже служащие на станции.
Мне кажется, или я действительно слышу слабое, монотонное гудение? Шумит, клокочет поток энергии, извергаемой ниоткуда; бежит, потрескивая, ток по проводам, словно бы кровь в жилах Мегаполиса. Гейзером, водопадом бурлит рождающаяся вода, гонит ручейки по трубам. Жаль, что эти звуки - моя фантазия, и не больше...
Колени дрожали, я шагнула через порог и заглянула в первую дверь коридора - стальную, пахнущую свежей краской. Ага: многотонная махина высится посреди зала, и перед ней рабочие в зеленых костюмах, форме Ведэнерга. Гул вентиляторов.
- Эй! - хрипло заорал кто-то. - А ну, малявка, кыш!
Очнулась я уже на пять горизонталей выше. Как летела по ступенькам, не помню. Домой возвращалась медленно, но в памяти все спрессовалось, фрагментами: знакомые и незнакомые коридоры, лестницы... открывающиеся с лязгом лифты... толпы идущих с работы людей...
Ворчливая Ванда, наша коридорная воспитательница, сказала, едва я вернулась:
- Ты где это шляешься? Гляди, заставлю тебя вызубрить четвертое обращение к Силам: "Вы, что сотворили наш мир"!
Ванда - уродина. Ее полный номер 154 (трехзначный без всяких сокращений, потому что редкоименная, как и я), ну а втихомолку мы зовем ее Сумасшедшая Ванда. Лет ей, наверное, сто пятьдесят - сто восемьдесят: можно определить по номеру, что родилась в конце третьего века от начала Здесь. И хотя пожилые люди бывают только в сказках иллюзорного мира, Ванда казалась старой, словно Баба Яга. Нос толстый и длиннющий, подбородок стесанный, груди огромные и вислые. Руки сложены на животе, то и дело ворчит.
- У меня по силознанию и так пять, - гордо бросила я и прошествовала в спальню.

* * *


Силознание - скучный предмет. Зато мироустройство - очень интересный. Хотя чтобы разбираться в нем, нужно знать и физику, и алгебру с геометрией.
Глаза Андрея-819 глядели проницательно, с лезвийным блеском. Он расхаживал по классу заложив руки за спину, уверенно, неторопливо. На его уроках не шумели, и редко кто решался подсказывать. Знали - провинившийся получит такую дозу иронии в лениво-спокойных, небрежно бросаемых фразах, что впору спрятаться за краской стыда.
Ну, а лекционная часть уроков была потрясающая: заслушаешься.

* * *


За стеной бьют барабаны: бух... бух... Глухой, ритмический звук.
Потом пение, слов не разобрать. Странно, я обычно знаю все маршевые песенки - но это какая-то новая.
Потом читают стихи.

Ученик, как пятью пять,
Всех Первейших надо знать.
Затверди, как шестью шесть:
Всех ты должен перечесть.
Охраняет нас Веднадз
Под присмотром чутких глаз...

Я вздохнула и отложила книгу "Очаги, их строение и функции". Ее посоветовал мне Андрей для внеклассного чтения, но из-за шума не могу вникнуть в формулы.
Ну почему в библиотеке никогда нельзя почитать спокойно? Слышно, как играют в эстафету с мячом. Слышно, как маршируют. И даже, кажется, тренируются поднимать флаг ("Эй, разиня! Не рви веревку!") - на баскетбольное кольцо, что ли?
А теперь еще и стишок про Сорока Четырех Управителей, который я давно знаю наизусть.

...Помни каждый вновь и вновь:
Управитель там - Любовь.

Белые лампы в пыльных плафонах светят тускло. Я зеваю и пытаюсь думать об очагах.
Очаги! Островки неустоявшейся реальности, коридоры хаоса, где все меняется и плывет. С каждым годом их, бугорков-островков, все больше: появляются новые и медленно врастают в ткань мира. Но сначала, пока это вживление не произошло, очаг существует по собственным законам. В нем все неустойчиво, потому что рождается. Коридоры, лестницы и комнаты меняются местами, подчиняясь странному ритму. Туда нельзя пройти, каждый подступ охраняют порядковцы: люди в серо-красной форме...

Ходит бдительный дозор,
Называется Ведпор.
Управитель мудр и храбр,
Значит, это - Александр!

Олька-191276 подсела за стол тихо, я сразу и не заметила. Вдруг ветерок защекотал мне шею. Повеяло духами, и нежный голосок прошептал:
- Привет.
Я в недоумении вытаращилась на нее. Библиотека и Оля - явления несовместимые. Двести семьдесят шестую я знала давно и никогда не думала, что она захочет со мной подружиться.
Рассказать, как выглядят девочки-Ольги? Это чудесные создания. Длинные ноги, золотистые волосы, румянец на щеках. Таким куклам живется на свете легко, думала я и против воли завидовала.
- А я тут к экзамену готовлюсь, - радостно заявила Оля.
- Ага, - тупо сказала я.
За стеной декламировали уже про флаг и про семерых ребят, которые этим флагом дорожат.
Оля-276 наклонилась и, приблизив губы к моему уху, пояснила:
- С тобой хочу дружить.
- Зачем?
- Ты хорошая.
- Ага...
- И ты очень умная. Мне наскучили мои подружки-Оли. Наверняка с тобой будет интересно. Дашь мне списывать?
Глупенькое выражение на лице, розовые пухлые губки, а глаза большие, сияющие. Я ответила:
- Ага.
- Ты ведь к Андрею-819 ходишь на дополнительные? Объяснишь мне мироустройство? - Оля тараторила без умолку, я едва успевала кивать.
Я и впрямь ходила теперь на факультатив к Андрею. Сказала ему, что начинаю путаться в теории - и ведь не соврала. Хожу уже пару месяцев, и стало действительно чуть понятнее.
Андрей... Полтора года назад он коснулся моего плеча: "Ты умная девочка". Ночью, когда погружаюсь в дремоту, грезятся завитки смоляных волос над вздернутыми бровями; глаза прищурены, но вдруг - выстрел из-под век, и холодно и сладко под этим взглядом.
Учитель, взрослый - это меня пугало. Я не знала наверняка, сколько ему, но считала в уме, когда мог родиться 163819-й: выходило то ли сорок лет назад, то ли сорок пять. Не так уж много, бывают люди на порядок старше - к примеру, Управители... но мне-то тринадцать! Огромная разница.
- Ты такая симпатичная, - трещала Оля. - Поселишься у меня в седьмой спальне? Конечно, поменяться местами сложно, но мы как-нибудь договоримся. У нас в комнате живет Анюта, она занудная. Мы ее отселим в тринадцатую комнату, где две других Анюты, а двух Люд отселим из тринадцатой в пятую, чтоб были вместе целых четыре Люды, а Клару отселим к Анютам, а Свету отселим на твое место, а тебя переселим к нам. Ну что, все понятно?
- Угу, - отчего-то сказала я и обалдело спросила: - Но как же Сумасшедшая Ванда?
- А что Сум-Ванда? Да она сама выправит документы, как бы по ее приказу. Пусть только попробует заартачиться!
Да уж, подумала я. Настоящая хозяйка коридора - Олька-191276. Ванда всякий раз пугливо втягивает голову в плечи, когда ее видит. Олька - умелица по части проказ: то потихоньку влезет в комнатушку коридорной, отперев дверь булавкой, и завяжет узлами провода от Вандиного телевизора и торшера... если не устроит чего-нибудь похуже, например, обольет постель чернилами из поломанной ручки... то подкрадется сзади к уборщице и на голову ей наденет ведро... В общем, изощряется как может, но всегда в меру.
С Олей в комнате, наверно, жить будет весело, решила я. И воодушевилась. Уже в шутку спросила:
- А в Веднадз не пожалуется?
Оля качнула головой, уронив за спину водопад волос, и рассмеялась:
- Пускай жалуется, я ей такое устрою!.. Ты что, - добавила она уже всерьез, - надзорным не доносят по пустякам.
Я никогда не умела шутить...

* * *


У Ольки две подруги-близняшки. Сто девяносто один двести пятнадцать обычно молчит, любит читать книги, как и я. У Оли-191330 прозвище Оля-три, и это чуть ли не единственное, что можно о ней сказать.
Близился июнь и конец седьмого класса. Дни не становились короче, и теплей не становилось - так только в якобы-мире бывает. В Мегаполисе нету времен года и месяцев, потому что нет никакой погоды. Условный календарь принят у нас для удобства, по образцу иллюзорного...
Май закончился в бешеной беготне. Я совсем обнаглела: на зачетах и экзаменах подсаживалась к девчонкам и чуть ли не в полный голос объясняла им билеты, решала задачи на черновиках. Только на экзамене у Андрея такой номер бы не прошел, поэтому учебник мироустройства мы штудировали вместе с Олями несколько дней перед сдачей.
Девчонки сдали на "хорошо", я на "отлично".
Вдруг оказалось, что дни и ночи летят с невероятной быстротой. Мы придумывали разные игры: например, крались в спальни к мальчишкам и мазали их зубной пастой. Или воображали, что в коридорах рядом со столовой живут привидения и нам нужно от них прятаться.
Перед сном мы швырялись друг в друга подушками. Потом, в темноте, главная Оля рассказывала загробным голосом истории - про изнаночника, который будто бы живет в очагах, или про черного человека.
- Черный, черный, черный человек идет по девяносто третьей горизонтали. Черный, черный, черный человек ступил на лестницу. Черному, черному, черному осталось всего четыре этажа. "Девочка, спасайся! Девочка, беги!" Девочка ноль внимания. Черный, черный, черный человек идет по девяносто второй горизонтали...
Истории были глупые, мы хохотали. Но почему-то все равно хотелось зарыться лицом в подушку, спрятать руки под одеяло, накрыть плечи и шею, чтобы темнота как можно меньше касалась кожи крохотными иголочками страха.

* * *


Оля-276 подарила мне зеркальце. Загадочная Оля! Где добыла такую роскошь, не знаю.
- Слушай, а где ты помаду и тушь берешь? - спросила я, наблюдая, как подруга красится.
Косметику иногда можно выменять у кого-нибудь из девчонок, если накопить продовольственных жетонов, которые выдают каждому школьнику. Но это уже, по-моему, извращение. Я не фанатка красоты, чтобы даже от еды ради нее отказываться.
- Вот простота! Не знаешь, как оно обычно делается? Сбегаем в Ведхим, на Пэ63-Ню9 и выше. Там как раз фабрика косметики. Работницы толстые, добродушные, в розовеньких халатах. Выбежим, крикнем: "Тётя! Тё-о-отя!! (Олька округлила губы до предела.) Мы бедные девочки, у нас выпускной скоро, одолжите нам помады!" И они как надают - и помады, и туши, и карандашей для бровей, и румян. У них всего этого навалом, девать некуда: пусть и бракованное, но не отравленное же!
- Как - выпускной? - не понимала я. - Да мы же восьмиклассницы, и вообще сейчас зима.
Оля фыркнула:
- Ну, не выпускной. Ну, День дружбы всех ведомств или Праздник станкостроителя, и у нас по этому случаю вечер. Какая, скажи мне, разница?
- А не запрещено это, что они нам косметику? - все еще недоумевала я.
- Ах, я тебя умоляю! Да кто у них будет спрашивать?.. Давай прямо сегодня - ну, решено?
Вечером помада и другие прибамбасы уже лежали у меня в ящике тумбочки. Я читала книгу и краешком уха слушала, как разглагольствует Олька-276:
- ...А в классе десять "цет" - это было давно, два года назад - я знаю одну девицу, у нее была знакомая девица, которая в этом классе училась - так вот, ее знакомая говорит...
В книге шла речь о корабле, похожем на Мегаполис: тоже горизонтали с вертикалями, хоть и без кривизны пространства. Корабль был космический, и он летел к звездам. Причем герои сначала не знали, что летят к звездам, а затем они это поняли. И всю оставшуюся половину романа боролись с плохими персонажами - за право прилететь.
Книги иллюзорного мира читать интересно. Не то что реальные, которые публикует Ведомство печати - кроме учебников, в основном про труд и про "слава Управителям!". Забавно: писатели из якобы-мира были уверены, что живут взаправду, и сочиняли книги якобы-про современность, якобы-про историю (называются исторические) и якобы-про будущее (называется фантастика). А будущим считали кто двадцатый век, кто двадцать первый: в зависимости от того, когда якобы-жили.
Литература иллюзорного мира, история иллюзорности - мои самые любимые уроки после мироустройства. Просто мистика: в якобы-Вселенной, на планете по имени Земля, якобы-обитало шесть миллиардов людей, и все это одновременно. А за тысячи и даже сотни тысяч лет - намного больше, потому что якобы-жившие там люди, оказывается, непременно старели, болели и умирали в страшных количествах. Было много якобы-народов и якобы-языков... Якобы даже существовала эта Земля четыре с половиной миллиарда лет, а Вселенная - и того больше.
В общем, сплошные "якобы".
Реальный Здесь возник из этой иллюзии, царства хаоса, повинуясь Силам. Ну, а книги остались, потому что это культурное наследие. На вопрос, кто же их писал, если тамошние люди были только понарошку, мираж небытия, - мы всегда получали ответ: якобы-люди якобы и писали. Существуя и несуществуя одновременно: это называется философским словом "диалектика".
Книги - что-то вроде вечности, то ли были всегда, то ли не были. Они появляются (вместе со складами других вещей, и сырья, и так далее) в каждом новом участке Мегаполиса, на месте потухших очагов. Иллюзорными книгами занимаются Ведсырья и Ведлитнаследия, которые распределяют их по библиотекам.
- Так вот, - жизнерадостно болтала Оля, - в этом классе десять "цэт" одна девчонка влюбилась в учителя. (Я оторвалась от книги, прислушалась.) Теперь они поженились, хотя два года прошло, и она давно школу закончила. Та девица моя знакомая, ее зовут Катька, говорит, что учитель с девчонкой всё добивались и добивались, чтобы им разрешили жениться и комнату дали, а теперь праздновали женитьбу, весь бывший класс праздновал.
Я молча смотрела на Двести семьдесят шестую, чувствуя, как по телу разливается неприятное щекотание.
Оля жевала яблоко, вальяжно разлегшись поверх одеяла и подушек, ноги закинув на спинку кровати. "Яблоко" - это желто-красный шарик с преобладающим содержанием углеводов, жесткий, как резина, и невкусный. Но Оля даже его ухитряется грызть с таким видимым удовольствием, что кажется, будто во рту у нее эта резина превращается в сочную мякоть.
- Ну и что? - спросила я, промедлив минуту, не меньше.
Двести семьдесят шестая усмехнулась, показав острые беленькие зубки.
- "Ну и что?" - передразнила она. - Ты думаешь, я ничего не вижу? Кто хочет, Ники, тот всегда добьется.
И отвернулась, возобновив вкушение яблока.
Утром я подкрасилась едва-едва и неумело: потому что первый раз, да и классрукша рассердится, если заметит. В башке творилась полная сумятица... А может, Оля права? Счастье так близко, протяни руку - и возьмешь. Если мы станем жить в одной комнате с Восемьсот девятнадцатым, это будет совсем особая, новая жизнь, в которой многое позволено и у тебя всегда остается излишек жетонов, чтобы купить что-нибудь интересненькое или съездить на лифте в незнакомые секторы.
Лекцию на мироустройстве слушала вполуха: мысли скакали туда-сюда, и вместо конспекта получались беспорядочные отрывки фраз. На факультативе осталось всего несколько ребят, но Андрей, кажется, не заметил, что я уткнулась взглядом в бугристую поверхность столешницы, не поднимаю глаз.
Когда урок закончился, мои ноги стали ватными.
- Что, Ники? (Я поежилась от интонации. Все ребята, треплясь друг с другом, хохоча, покинули кабинет, а я до сих пор стою на полпути к двери.) Ну, садись, - сказал Восемьсот девятнадцатый, помедлив. - Хочешь о чем-то поговорить?
На столе перед ним кипа тетрадей с контрольными.
Я придвинула стул и, вместо того чтобы сесть самой, уронила на сиденье портфель: разжались пальцы. Нет, никогда я не решусь признаться, что влюблена...
- Об очагах, - тихий голос казался чужим. - Андрей Восемьсот девятнадцать, вы же знаете, это моя мечта.
Он отвел глаза. За окном стояла ночь.
- Мы с тобой уже об этом говорили, Ники. Не факт, что тебя распределят, куда ты хочешь. В живые очаги пускают только и исключительно людей из Научного ведомства, а их, как ты знаешь, мало. Другое дело - Ведкартографии или, скажем, Ведомство сырья: они занимаются потухшими очагами... Не думаю, что это тебе интересно.
Весомые, гладкие фразы. Как шары, летящие по бильярдному полю в цель.
- Или тебя тянет поступить в вуз и стать учителем, как я? Ну, ты опять-таки знаешь, что не подходишь для этой работы.
Я уловила в словах Андрея - или почудилось? - скрытую насмешливую нотку и жадно уцепилась за нее. Спросила быстро:
- И что, ничего нельзя поделать?
- Ну, сделать-то можно, - ответил он не сразу. - Если ты не боишься заблудиться, например... Даже зная пути в лабиринте и ритмы колебаний. Порой, Ники, странные вещи творятся в очагах. Но об этом сейчас не будем - ладно?
- Я не бо... - и запнулась, поймав его взгляд.
- Я не боюсь, - выговорила наконец. Он смотрел пристально; я не знаю, как выглядела в эту минуту.
- Хотела что-то еще сказать, нет? - Уголок его губ пополз в усмешке: - Ладно, иди. В субботу задержишься после уроков, будет разговор.
И, больше не обращая на меня внимания, раскрыл тетрадь из стопки.
Сердце давным-давно уползло в пятки и застряло там. Что я чувствовала, выходя из класса, словами не передать.
На следующий день, во вторник, был Праздник разумной свободы - и торжественная линейка. Классная раздала всем цветы, искусственные тюльпанчики мутно-розоватого оттенка, и минут через десять наш восьмой "ю" уже стоял колонной у входа в портретный зал.
В коридоре было столпотворение, ждали очереди сразу несколько классов. А когда мы вошли - увидели портреты в золотистых узорных рамках, по одиннадцать на каждой стене. Люди, глядящие из рамок, были словно бы живыми, улыбались широко, ласково.
Знакомые черты - ведь так похожи на своих близнецов! - и возникает чувство, будто каждый день встречаешь Первейших среди друзей, знакомых, натыкаешься в коридорной толпе. Но нет: лица как бы светятся, и особые, приметные черточки замечаешь, пускай не сразу. Взгляд, легкие морщинки при улыбке, тень на лице при взятом ракурсе... "Тень опыта, - думала я чужими словами, - усталости, накопившейся за века".
Сначала подняли флаг и зачитали стихи в честь него и Первейших, потом динамик пробубнил свои обычные речи. О великих Сорока Четырех в Совете, их доброте и заботе. О том, что старейшие любят нас, всех братьев и сестер, родившихся под их именами. (Ну вот, обошли и здесь. Даже не упомянули о редкоименных! У Олек и остальных, кто с частым именем, есть свой близнец-покровитель в Совете, ему можно возлагать цветы и хотя бы понарошку просить о помощи, а я...)
Цветок я должна возложить Коменданту. Еще с дошкольных лет определено, что раз близнеца у меня нет - значит, только ему. Первому из Первейших.
Стало горячо в груди, и рука с тюльпанчиком дрожала, когда я подошла к тому, чьи портреты висят и скульптуры поставлены всюду - в классах, даже во многих коридорах. Нет, я не верила в результат, но по привычке мысленно взмолилась о помощи: "Сделай так, чтобы у меня получилось всё с очагами и с Андреем-819! Ну пожалуйста!"
Вряд ли он мог меня услышать, не настолько всеведущ. Но надежда - беспричинная, глупая - упрочилась и осела на донышке сознания.
Ждать остается бесконечность: до субботы. Целых четыре дня.


Глава 2


На столешнице невесть кем процарапана надпись: "Физкультпривет всем нижним горизонталям!" Еще один хохмач зачеркнул "физкультпривет" красными чернилами и рядом вывел: "Сам дурак".
Андрей неторопливо поднялся, заложил руки за спину.
- Как по-твоему, Ники: зачем я попросил тебя остаться?
- Наверное, - пролепетала я, - чтобы сказать мне что-нибудь важное.
- Правильно думаешь, молодец... Сейчас должен прийти один человек, который занимается очагами. Я вас познакомлю. Ты счастлива?
"Счастлива", - хотела ответить я, но он уже шел к двери. Что-то здесь не так, смутно подумалось мне. Для чего он это спросил?
Когда Андрей притворил дверь, у меня заныло под ложечкой. Кажется, несколько фраз было сказано в коридоре; кажется, еще один тихий голос там, снаружи, прозвучал.
А потом я услышала "Заходи", и в комнату вплыло светлое видение.
У видения были длинные волосы, золотистым шелком стекающие на плечи, и ярко-бирюзовые глаза. Оно приблизилось ко мне, обнажило острые, будто наточенные, зубки и протянуло руку. Я осторожно коснулась ладони кончиками пальцев, недоумевая, что с ней делать. Рука была белая. Мягкая. Большая.
- Познакомься, Ники, - сказал подошедший сзади Андрей. - Это Ольга-175941. Она работает в отделе очагов Научного ведомства. Кстати, ее очень заинтересовал мой рассказ о тебе.
Он обнял видение за плечи и добавил:
- Ольга - моя жена.
А мне захотелось провалиться сквозь тысячу горизонталей. Разом боль и стыд, но всего тяжелей обида... Чувство мучительной несправедливости.
- Здравствуй, - нежным голоском пропело видение. - Ты всегда такая стеснительная, Ники? Не бойся, я очень рада тебя видеть...
Сама удивляюсь, как не набросилась на нее с кулаками.

* * *


Иду, и перед глазами мельтешит желтая ткань просторного, замысловато скроенного костюма. Цветочки на ней вышиты фиолетовые, местами синенькие чуть-чуть. Но синее в пределах нормы - не больше пяти процентов, как указано в Кодексе быта и нравов. Будь больше, и надевать бы ей не позволили: "Сшила? Твои проблемы. А теперь выкинь в окно".
Желто-фиолетовый костюм. Расцветка Научного ведомства.
-Ну что же ты? - задорно восклицает Ольга. - Не отставай!
А я и в самом деле плетусь. Бреду, словно бы во сне. Словно сквозь рассветный туман пустоты...
Это так по-дурацки, так стыдно - брести, будто тебя привязали, за крашеной куклой, несущей свое тело на длинных ножищах-ходулях. Два дня миновало, и теперь я иду с ней к границе очага, потому что об этом просил Андрей. А с какой стати я должна его слушаться? Он ведь предал меня.
Мысль оказалась резонная. Я остановилась.
Да, вот именно - предал! Променял на эту бабенку, взрослую разновидность легкомысленных Оль. И ничегошеньки я ему теперь не должна.
- Меня все равно не пустят в очаги, - сказала я, когда Ольга обернулась.
(Сдалась мне такая практика... Вернусь сейчас домой, упаду на кровать и, дождавшись Оли-276, зарыдаю с ней в обнимку.)
- Ники... - Ольга-взрослая, как ни странно, растерялась. Шмыгнула носом совсем по-девчоночьи: - Ники, Ники, подожди. У меня нет на тебя пропуска, да, я знаю. Но прокатиться на лифте, на каре! Послушать мои рассказы про очаги... ведь правда же, тебе интересно?
Я поразмыслила - и кивнула.
Мы поднялись еще на несколько пролетов, и Девятьсот сорок первая, достав из кармана синий транспортный жетончик, бросила его в отверстие на панели возле лифтовых створок. Вверху раздалось гудение. Я завороженно подняла голову, прислушиваясь. Да, ездить на лифте - это вам не пешком топать! Но согласилась идти за Ольгой я не поэтому. А просто мне вдруг пришла в голову одна любопытная идея...
Створки открылись. Лифт был пуст и огромен, мне показалось, что целый наш класс может сюда вместиться. По сторонам, слева и справа, торчали блестящие поручни. Сверху на нас взирал барельеф Коменданта; все лифты делают в Машинном ведомстве по стандарту, с мозаичными портретами или скульптурами Первейших.
Ольга нажала верхнюю из кнопок - от этажа, что на двадцать восемь горизонталей выше. Каждый лифт ходит не больше чем между тремя десятками этажей.
- А куда мы едем?
- Мой очаг, которым я сейчас занимаюсь, между секторами О-Мю и Эн-Мю.
- Ого, - невольно сказала я, представив, как далеко. Хотя, казалось бы, что за расстояние - одна диагональ между секторами? Для Мегаполиса это малость.
- Он крохотный, - продолжала Ольга, глядя на меня и сияя. - Четыре горизонтали, пять вертикалей. Протянет пару месяцев и рассосется... Другое дело очаг, в котором я недавно работала. Тот был намного больше: подсчитали, что где-то полтораста тысяч коридоров.
Она умолкла, поправила прическу.
- Но тоже умер, - добавила с явным сожалением, - жил всего несколько лет.
Ее глаза - как два сапфира... а интересно, что такое сапфиры? Неважно. Главное, это очень подлые глаза, и я их ненавижу.
Доехав до Пэ-шестидесятой горизонтали, мы пешком поднялись на один этаж. Там Ольга кинула еще жетончик, и мы дождались нового лифта.
Границу между Пэ и О преодолели пешком, вызвали лифт на нижней горизонтали сектора. Очага здесь не было, и потому границу никто не охранял.
Мы ехали, и Ольга повествовала мне о всяких разностях.
- А как вы изучаете очаги? - спросила я между прочим. - Что в нем исследовать, если там всего двадцать коридоров?
- Мы чертим схемы. Мы рисуем карты - объемные, на экране компьютера. Просчитываем графики движений, ритмы чередований. Я думаю, со временем можно будет вывести закономерности, общие для всех очагов... но это очень трудно.
- И до тех пор люди будут пропадать в очагах?
Она покосилась на меня.
- Откуда ты знаешь?
- Так... просто. Говорят.
Когда добрались с семью пересадками до верхней границы сектора, Ольга бросила в автомат сразу несколько жетончиков и вызвала кар. Поездка на каре стоит очень дорого: считается, что вдоль горизонтали ходить пешком - ноги не устанут, особенно если недалеко. Но кататься на нем сплошное удовольствие.
Откинувшись на спинку сиденья, я молча ДУМАЛА свою ИДЕЮ, дерзкую и сногсшибательную. Идея состояла в том, что раз Ольга мой заклятый враг и я ее ненавижу, значит, мне нужно ее убить!
Я, правда, толком не знала, как это произойдет, ведь в жизни никого не убивала и даже не училась. Но если у меня под рукой окажется что-нибудь острое, то можно будет, например, проткнуть ей горло. А затем выбросить в окно. Пустота принимает неживое, и в нее кидают все мертвые тела, все отходы. Будет трудно подтащить труп к окну - но я постараюсь. И совсем-совсем никто не узнает.
Похоже на игру - воображать себе такое. Я развеселилась, краем глаза наблюдая за Ольгой: наверняка ни о чем не догадывается.
Эта ИДЕЯ придавала особый смысл нашему путешествию. Теперь я не казалась себе жалкой, потому что не поплелась безвольно за своей мучительницей. Нет! Это была тактика, военная хитрость. Значит, я человек, умеющий себя превозмочь и обратить все себе на пользу...
На лестнице, ведущей к главному входу в очаг, дежурили двое из Ведомства порядка: красно-серый цвет комбинезонов, арбалеты на ремнях. Оба порядковца - Александр бритоголовый и Александр со щетиной недавно отросших волос - глянули на нас ничего не выражающими, безразличными глазами.
Бритоголовый курил. Элитные ведомства - они особые, с невольной завистью подумала я, им даже синтез-табак выдают. Рукава до запястий, только силовикам это и позволено. Больше того, они обязаны скрывать номера.
Ольга почему-то не спешила приближаться к лестнице, и я, хвостиком следуя за ней, тоже остановилась.
- Пропуск на сегодня есть? - спросил бритоголовый.
- Есть, конечно, - волнуясь, сказала Ольга.
Ее пушистые ресницы были опущены, она смотрела в пол, скользя взглядом вдоль узорчатой плитки.
- Но я подожду здесь, ладно? Пока соберется вся наша группа. Никто еще не пришел. - Не дождалась ответа и пояснила: - Все равно восьми еще нет.
Бритоголовый молчал, и сквозила в его молчании этакая снисходительная брезгливость.
- А девчонка? - спросил второй.
- А она не в очаг, она просто меня провожает. Хочет тоже в Научвед... ну, как получится.
- Понятно, - сказал бритоголовый и затянулся.
- Поезжай домой, Ники, - извиняющимся тоном проговорила Ольга. - Готовься к урокам... Бери, - она сыпанула мне в ладонь горстку пластмассовых кружочков.
Научное ведомство тоже из привилегированных. Вот, жетонов у нее навалом...
Я побежала к автомату для вызова кара, на ходу засовывая все, кроме одного, жетончики в нагрудный карман.

* * *


Шли недели. Месяцы.
Ольга редко водила меня с собой к очагу. Потому, что и вылазки ее группы в зону нестабильности случались нечасто. Пару раз я побывала... нет, не в очаге, а в коридорах Научведа, сектор Пэ-Омикрон. Рабочий кабинет был просторен; занавески, цветастые обои. Безделушки, висящие на гвоздиках. Полированные столы, компьютеры с огромными мониторами.
Экран - серый, потухший - слепо таращился на меня, будто исполинский глаз. Я потянулась было к пухлой папке, лежащей на краю стола, но Ольга мотнула золотистой головой: нельзя.
Случалось видеть и сотрудников Ольги. Два (или три) Дмитрия. Еще кто-то из мужчин. Девушка по имени Симона - тонкая, стройная, с черными волосами и аккуратной челкой до бровей. Редкоименная.
Они говорили мне "Привет", глядя словно бы сквозь меня, и празднично улыбались друг другу, смеялись над только им понятными шутками. Казалось, они живут в особом, светлом мире - попаду ли в него когда-нибудь?

* * *


Моя подружка по спальне, Оля-191215, худела. Причем худела стремительно, на глазах. Только что, летом перед девятым классом, она весила за полцентнера, а уже в декабре оказалось, что сбросила пять кило.
- Ты ешь, - говорила ей Двести семьдесят шестая в столовой и придвигала тарелку с синтез-рисом, - или скоро в торшер превратишься.
Оля-три хихикнула, но Оля-худеющая даже не отреагировала, лишь отмахнулась вяло. Она сидела, уткнувшись подбородком в ладони. Глубокие тени под глазами делали ее совсем взрослой.
- Вот чудо ты мое, - продолжала главная Оля. - Я же знаю: носишь еду в соседнюю столовую и там обмениваешь - на что, на жетоны?.. И для чего тебе жетоны? Что ты на них покупаешь, бумагу для писем?
Оля-три покатилась со смеху.
- Отлезь, Ольга. Бумагу у нашей классной можно бесплатно взять, - сказала вторая Оля совершенно бесцветным, металлическим голосом.
- Ну вот еще - "Ольга", сама будто не Ольга! Ответь-ка лучше: кому ты пишешь эти письма? А? - голосок Двести семьдесят шестой звучал напевно, вкрадчиво.
- Отлезь.
- "Дорогому такому-то...". По кому ты страдаешь? Оля, она влюблена, - обратилась моя подруга к Оле-три. Та захихикала.
- Сейчас я швырну в тебя вилкой, - звеняще произнесла Оля-215. - А она, между прочим, острая.
- Дурочка, - ответила ей в тон Оля-276 и пояснила: - Не вилка, а ты. Ну хватит, а то уже вся столовка недоумевает: кому же пишет письма наша драгоценная Оля Двести пятнадцать?
Из-за соседних столов на нас и впрямь оглядывались.
- Только один вопрос и шепотом, - она приглушила голос, - а как ты их посылаешь? У тебя имеется специальный почтовый ящик для этого, а?
Оля-215 швырнула в нее вилкой, но не попала.
Я поднялась и зашагала к окошечку: в очередь за кефиром, водянистым и липким. Вряд ли Двести пятнадцатая вздыхает по Андрею, я бы знала. Шестым или десятым чувством, но догадалась бы.
Андрей, Андрей, снова Андрей. За полгода с лишним моя боль не то чтобы притупилась, а стала привычной - точно грязные разводы на стене столовки, розово-кафельной. Нельзя каждый день уверять себя, что твое сердце пронзено и обливается кровью. Скучно, надоест...
Краем глаза я видела, как Двести пятнадцатая встала из-за стола и направилась в хвост очереди, стиснув в руке драгоценный кулечек с обернутой в газету едой.

* * *


- Ники, - с торжеством прошептала Оля-276, - глянь-ка сюда.
Собственная тумбочка Оли-215, приютившаяся между шкафом и кроватью, была распахнута, и в нижнем отделении моему взгляду предстало целое богатство - груда желтых продуктовых, белых гигиенических и красных одежных жетонов.
- На что она их копит, как ты думаешь, а?
- Не знаю, - тоже шепотом ответила я. - Давай не будем трогать?
- Давай... Я все запру как было.
Оля скрипнула дверцей, провернула ключ в замке и плюхнулась на кровать, заложив руки за голову.
- Кажется, - сказала она, глубокомысленно глядя в потолок, - ее недавно видели на Пэ-сто второй горизонтали. Рядом с цветочным отделом.

* * *


Очередную годовщину Мегаполиса наши старшие классы готовились отмечать, как всегда, с размахом. В портретном зале поставили елку, великанскую, до самого потолка. Это была очень искусно сделанная ель, с конусовидными, длинными-предлинными ветвями и резными иголочками, выкрашенными в темно-зеленый цвет.
Мы клеили из картона домики, лесенки и лифты - на ниточках и с покрытиями из разноцветной фольги. За две недели до Нового года уже начали украшать елку, принося игрушки по чуть-чуть каждый день: ведь у ели так много веток, что все школьники из нашего сектора, если б клеили безделушки с утра до вечера напролет, не могли бы ее обвешать.
Тридцать первого декабря прикрепили мишуру и фонарики - в виде лампочек, просунутых в картонные окошки. Верхушку увенчала фотография Коменданта в изящной золотисто-багряной рамочке. На дальнюю стену повесили длинный плакат с надписью фломастерами: "454 год от начала Здесь!" Все портреты Первейших обвили искусственными ветками ели. Конечно, годовщина Здесь - это день рождения и Первейших тоже: их, ровесников мира, помнящих время, когда Мегаполис был крошечным и юным...
Но цветы полагается приносить только наутро. Когда уже начался Новый год.
Утро наступило тихое, необычайно молчаливое. Ни шума в коридорах, ни гула лифтов, ни беготни. И в этом тихом мире двигались колонной необычайно молчаливые мы, поскрипывая половицами и прижимая к груди маленькие розы с обтрепанными лепесточками. Казалось, что и выпустили эти цветки из производства уже так, измочаленными.
Двигались, конечно же, парами. Я держала за руку Олю-276. Остальные две Оли затерялись где-то в хвосте, мы на них не оглядывались.
В портретный зал наш класс вошел первым. Через огромное и пустое, если не считать елки в углу, пространство шагали не торопясь и, словно бы по команде, остановились посреди зала. По колонне прокатился тихий вздох. Все смотрели на стену.
Наша классная, Вера-146479, поправила декоративное пенсне и глубоким, вибрирующим голосом сказала:
- Ну что ж... Кто сделал это, наверное, не признается. Я думаю, он очень скромен, не правда ли? Но в любом случае, мы должны быть ему благодарны. Старшеклассник это или кто-то еще, но, видимо, человек сознательный, если сумел в порыве самоотвержения преподнести такой вот подарок.
Мы с Олей-276 переглянулись.
Ты подумала то же, что и я? - глазами спросила она.
У стены, под портретом Коменданта, оплетенным еловыми ветками, стоял громадный, в цветном целлофане и в лентах, букет из орхидей и гладиолусов.

* * *


- Ольга, что это у тебя торчит из сумки?
- Погоди. - Ольга-взрослая присела и опустила на пол свой объемистый баул. Потрогала краешек прямоугольной штуковины. - Ой!!
Прижала ладони к щекам и покраснела, будто школьница. Которой четырнадцать-пятнадцать, а не тридцать с лишним лет.
- Я должна была его спрятать поглубже. - Она сидела на корточках, и лицо у нее было очень виноватое. - Тут, в этой сумке, такой бардак, тут столько всего навалено...
Встретилась со мной взглядом, закусила губу.
- Ники... Хочешь посмотреть, что это?
- Да, да, - я быстро кивнула.
- Ладно. Гляди, - она протянула мне загадочное устройство, длинное, как труба. Я взяла его и чуть не уронила. - Это лучевик.
- Из него стреляют, да?
Ольга опять покраснела - при ее чувствительной коже это немудрено.
- Да. Но только я не умею этим пользоваться, нас почти не учили... Ношу в сумке, и всё.
Трубку я держала так, что конец ее приходился на уровень глаз Девятьсот сорок первой.
- Если нажать эту кнопку, то вот отсюда выйдет луч? - спросила я.
- Оно на предохранителе. Смотри, - Ольга забрала у меня штуковину, щелкнула ногтем по корпусу рядом с маленьким рычажком. Звук получился звонкий.
- И убьет кого-нибудь, да?
- Нет, не убьет, а просто ослепит, нейтрализует противника. Все ребята нашей группы берут с собой оружие, так велит устав.
Смешно, но только теперь мне в голову пришел логичный вопрос:
- А против кого?..
Она задумалась, будто не слышала. Мы сидели на корточках посреди лестничной площадки, у окна за лифтовой шахтой, и на Ольгино лицо мягко ложился свет.
- Я не люблю всяких сложных приборов, - сказала глухо, сдавленным голосом. - Особенно не люблю электричества.
Маленькая складка нарисовалась у нее на лбу и тут же исчезла. Я молчала, ожидая продолжения.
- Во втором классе это было... или в третьем. Что-то вроде пылесоса у коридорной... хотелось посмотреть, как работает... и дурацкой формы розетка. Ну, и меня шандарахнуло. Очнулась уже в постели, был нервный тик - чудо, что не погибла. Нервы трудно восстанавливаются, ради такого случая отыскался даже врач. Лежала долго, поили бульоном с витаминными добавками... С тех пор вот и боюсь тока. Я бы лучше умерла, чем во второй раз...
Оборвала фразу и встала, отряхнула брюки, хотя ни соринки не попало.
- Так против кого оно? - спросила я опять, чтобы перевести разговор на другую тему. - Люди, которые пропадают в очагах... Что с ними происходит - мутанты?
- Хватит об этом. - Укладывая лучевик обратно в баул, она выстроила на полу целую пирамидку из записных книжек, пакетов с синтез-бутербродами, чулок в целлофане и так далее. - Пошли.
- Ты говорила мне, что очаги связаны переместителями, как бы порталами... Что есть особая комната в очаге, если ее найти, можно попасть в совсем другой очаг. Например, если ты на Эн-Кси - выныриваешь на Ю-Бета!
Ольга повернулась:
- Ну?
- Если так, - прошептала я, - значит, даже маленькие очаги опасны. В смысле, если там кто-нибудь...
Тонкие брови изогнулись сердито: мол, ни слова больше. Ольга резко вздернула сумку на плечо и зашагала вниз, а мне стало по-настоящему тревожно за нее.
- Оля! - отчаянно сказала я. - Я, наверно, плохой человек?
Она остановилась на последней ступеньке пролета:
- Что за вздор... Почему ты так решила?
Робко, будто украдкой, провела пальцами по моему лбу, убирая лезущие в глаза волосы.
- Ники. Я давно хочу у тебя спросить. Ты какая-то сама не своя: ходишь мрачная, смотришь на меня исподлобья... Иногда мне думается, что я совсем тебя не знаю.
- Скажи, Ольга, - я вздохнула. - Случалось с тобой такое, когда чего-нибудь очень-очень хочется? И вдруг понимаешь: этому не бывать.
Ее рука опустилась. Упала, повисла.
- Да, - Девятьсот сорок первая отступила на шаг. - Да, именно. Я хотела себе ребенка... Маленькую Олю. Мы написали заявление, просили доверить нам младенца. Нам отказали. Ответили: только в исключительных случаях.
Я пораженно застыла.
- Но разве можно брать на воспитание?..
- Можно, - криво усмехнулась она. - Знаю я эти исключительные случаи. Чиновники... перворанговые и второранговые. Им - пожалуйста, ребенок растет в семье. Мне - человеку на ответственной работе - нельзя. Ему - учителю - нельзя. Почему им можно?!
Мы молчали минуту, не меньше.
- Ольга... извини меня.
- За что?
- Так. Просто.
Мы направились к лифту.
- А вот если бы мы жили в якобы-мире, - сказала я, - если бы якобы-мир был по-настоящему - ты могла бы забеременеть и родить.
- Хорошее слово - "якобы".
И она двинулась дальше, а я осталась на месте, мучительно пытаясь осознать, что, собственно, прозвучало в этой ее фразе.
- Ольга!
- А?
- Что ты имела в виду?
- Я сказала то, что сказала: "Хорошее слово - якобы". - Она подождала, пока откроются створки, и шагнула в лифт.
...Очаг на границе Эр-Каппа и Эр-Лямбда был огромен. Как фурункул на теле Мегаполиса, по-книжному подумала я. Он совсем новый, Ольга рассказывала, что появился примерно две недели назад.
Вот уже и коридор, ведущий к нему. Почти сливаясь со стеной, маячит одинокая фигура порядковца.
- Наших не видно, - констатировала Ольга, нервно передернув плечами, и на ходу достала пропуск. - Думаешь, мы опоздали?.. Ближняя дверь открыта - должно быть, Симона и два Дмитрия там.
Каблучки быстро цокали по плитке, а я отстала шагов на десять: очень уж не хотелось чувствовать себя снова лишней.
И, как только она пересекла площадку, две тени возникли там, рядом с ней. Я прищурилась - свет в коридоре был странно тускл - и похолодела, осознав, что форма на этих двоих не серо-красная.
Чернее ночи.
Ольга, запинаясь, что-то спросила, один из надзорных хохотнул в ответ:
- А ты думала... Твои приятели уже взяты, дорогуша.
Сумку она по-прежнему держала, неловко зажав под мышкой. Я не поняла, что произошло, но черный вдруг коротко ударил Ольгу дубинкой по предплечью, и она вскрикнула. Потом заломил ей руки за спину.
Не помня себя, я в несколько прыжков очутилась рядом с ними. Кажется, закричала что-то, услышав отстраненно свой тонкий писк. Зато реплики всех троих, надзорных и порядковца, звучали громко, как из динамика в портретном зале:
- А это что за явление?
- Да малолетка какая-то. Пару раз ее видел, таскалась за ЭТОЙ... Тоже брать, что ли?
- Да на кой она вообще сдалась...
- Сволочи... гады! - я заплакала. А надзорный щерился, глядя сверху вниз:
- Что, девчонка, неймется, мечтаешь в камеры? Не дождешься. А вот, я думаю, хорошо бы распределить тебя после школы в Ведомство очистки. Будешь сортиры чистить и отходы перебирать. Под контролем Ведпора. Ну как, пойдет?
- Прошу вас... - осипшим голосом попросила Ольга. - Она ни при чем.
- Заткнись, - бросили ей. Потом схватили за локти и повели, она еще успела крикнуть:
- Ники! Не волнуйся. Со мной всё будет...
И тут ее ударили по голове.

* * *


Вернувшись домой, я упала на кровать и без сил пролежала так часа два или три. Слез не было, только пустота. Я словно бы падала стремглав в крутящуюся бездну, серый водоворот. Черные тени вырастали передо мной, они скалились и хохотали...
Вспомнив, как желала Ольге смерти, - застонала от отчаяния. "Это я виновата. Это всё я".
Что-то острым углом врезалось в шею, я не глядя нащупала зеркальце и с силой швырнула его, полетели осколки.
Из камер Веднадза не выходят. Как дважды два: этому не случиться. Никогда.
Всплыло в памяти: сидим на площадке за лифтом, наш разговор. Так вот чего она боялась, о чем пыталась мне толковать! Прозрение, мгновенное и острое, будто вспышка. Подруги шептались когда-то, что надзорные пытают электричеством. Что есть у них в тюрьмах и электродубинки, и специальные станки, бьющие током - но не до смерти. "Я бы лучше умерла..."
Девчонки ходили вокруг меня, словно вокруг тяжелобольной. Соболезнующе косясь и понизив голос до шепота. Оля-276 бережно собрала осколки зеркальца и положила их на тумбочку. А когда уборщица сунула нос к нам в комнату - наорала на нее и прогнала.
Потянулись мучительные дни. Надо было, против воли, ходить на уроки, и близился конец девятого класса... Мне опротивело все. Я только видела, раз за разом, как ее уводят, и она, повернув ко мне распухшее от слез лицо, говорит: "Не волнуйся... со мной..."
Андрей изменился. Это единственное, что я видела сквозь пелену тумана, заволокшую все вокруг. Он сгорбился, побледнел. Ходил по классу, судорожно стиснув руки на груди, переплетя пальцы в комковатый узел, похожий на мертвую плоть. Когда девчонки начинали шуметь и хихикать - не слышал. Мне стало тяжело ходить к нему на уроки и глядеть в молчаливые, испуганные глаза.
А потом наступил тот день. Я не помню, сколько недель миновало, но однажды в класс перед уроком мироустройства вошел новый учитель.
Меня трясло, как в морозильной камере, и хотелось поскорей дождаться конца уроков. Оли мне обо всем расскажут, они уже были сегодня на семинаре по мироустройству...
В девятом классе наш "ю" разбит на две подгруппы - для практических и контрольных. Мироустройство и силознание мигаются друг с другом, и несколько уроков вклинились между ними. Ну а этот, явившийся на замену, учитель опрашивал нас по теме слишком придирчиво и задержал после звонка.
Я сразу же помчалась домой - сомнений нет, что Ольки вернулись куда как раньше. Войдя в наш коридор, притормозила. Кажется, из седьмой спальни доносятся голоса...
За несколько лет дружбы с Олями я научилась хоть немножко различать их интонации, такие вроде бы одинаковые. И сейчас могла бы поклясться - пусть и не знала, откуда взялась эта уверенность, - что вон тот оправдывающийся, чуть не плачущий голосок принадлежит второй из моих подруг, Оле-215. Ну, а голос Оли-276 звучит обвиняюще.
- Ты всегда была дурой! - гремела она. - Дурой и останешься.
- Но я... - Двести пятнадцатая всхлипнула. - Я... совсем не то... ведь я же...
- Ага, "но я", - жестко вклинилась третья из Оль. - А ты подумала, что, покуда ты всю эту хрень пишешь, кое-кому, может быть, приходится несладко? Тебе на них наплевать. И нашу Ники тебе совсем не жалко.
Ну кто бы подумал, что Оля-330 - чаще всего или молчаливая, или глупо хихикающая - способна говорить этак вот складно?
- Мне не плевать, - зарыдала Оля-215. - Я просто... наоборот... спросить хотела...
- Замолчи, - повелительно сказала Двести семьдесят шестая. - И подавай сюда письмо своему разлюбезному.
Я распахнула дверь. Три Оли моментально затихли и уставились на меня расширенными зрачками. Вся троица плотно скучилась около кровати Ольки-215, и главная Оля держала на ладони листок, который явно только что выхватила у сестренки.
В сгустившейся, неподвижной, почти осязаемой тишине я приблизилась к троице и взяла лист, протянутый без слов. Развернула его:

"Дорогой Комендант!
Ты не получишь это письмо, я знаю. Мне почему-то кажется, что ни одно из них ни разу не дошло... И все-таки обидно, что буквы корявые. Я бы написала получше, но неровно идет рука. Это потому, что приходится писать на уроке, на силознании, а соседка того и гляди заметит, нужно прятать листок в тетрадь.
Дорогой Комендант, вообще, сама не понимаю, зачем я это пишу. Просто мне так грустно сейчас, и все запуталось. А ты, я знаю, мудр и добр - это видно по твоим глазам в портретном зале. И если бы ты прочел это письмо, то посоветовал бы мне, что думать и как жить. Но ты же не знаешь, что творится, от тебя скрывают, я уверена. Это недоразумение. Ты не можешь за всем следить, иначе бы не позволил.
Скажи, объясни, почему все так происходит? Почему забрали взрослую Ольгу, и что с ней случилось в камерах? Нам про эти слухи сказал Андрей-819, а теперь и его тоже...
Родной мой Комендант, скоро кончается урок. Я не спросила всего, что хотела, и написала много лишнего. Жаль, что ты мне не ответишь и не подскажешь ничего. И лучше я не стану посылать письмо, а спрячу. Ни к чему, чтобы его прочли на почте или, может, где-нибудь еще.
На этом заканчиваю. Извини, что путано получилось.
Главному из Первейших,
координатору Совета,
тому, кто носит номер Первый и имя Андрей.
454 год, 17 апреля.
Твоя Ольга"

Я опустила руку с письмом. Присела на кровать, чувствуя, что не только вокруг меня, но и внутри, в голове, становится тихо-тихо. Будто бы улетучились все мысли, и настала морозная пустота.
Осколки зеркальца - вот надо же - по-прежнему лежали у меня на тумбочке. Я увидела, как бродит по ним, переливается свет лампы, разбиваясь на множество мелких отражений.
И спросила глухо:
- Может, скажете мне, что случилось с Ольгой и с Андреем?


Глава 3


Пустота притаилась за окном. Белая, белая.
Кажется, она даже дышит: злобно, настороженно, равнодушно. И то, и другое, и третье вместе.
Вот сейчас, в любую минуту - открыть защелку, попытаться спрыгнуть... Ну и что? Она оттолкнет, забросит назад.
Мысль о смерти стала привычной, как подружка. Ты видишь, в который раз сказала я ей, все бесполезно. Напрасно стою, облокотившись, у окна - мне не уйти в него никогда.
За спиной, в отдалении, завизжали. Две толстых стены глушили этот вскрик, но все-таки не до конца. К визгу присоединился еще один, потом еще. Как поросята, подумала я, хотя в жизни не слышала и не видела якобы-поросят.
Кричали младенцы, лежащие в кроватках по другую сторону коридора, в детской палате. Я поморщилась: каждый день этот писк - и буду слышать его всю жизнь... то есть вечность.
Нет-нет, меня не отправили в Ведомство очистки, хотя и в Научвед меня теперь никто бы не взял. Вместо этого, когда начался десятый класс, всех распределили по разным ведомствам на практику - и даже не спросили, куда хотелось бы. Потом, в июне, выпускные экзамены, и началась работа.
Для меня - здесь, как продолжение практики. В Ведомстве рождаемости.
Я выпрямилась и отвернулась, показала спину пустоте. Зал передо мною был огромен, как три или четыре классных комнаты. От центрального окна до дверных створок тянется широкий проход, разбивая зал на две части. Налево, у боковой стены, громоздится овальная Чаша площадью в десять квадратных метров, а высотой всего-то мне до плеча - и это считая подпорки. Внутри нее колышется, изредка покрываясь зыбью, мутная жидкость. Болотистая - пришло в голову сравнение, хотя болота бывают только в иллюзорном мире...
"Брусника - это такая ягода. Она в лесу растет и в тундре", - сказал внутри меня голосок.
"Ники-Ники, где твоя брусника?" - и визгливый хохот, от которого бросает в дрожь.
Тут же словно бы эхо отозвалось: за двумя дверями, на вечерней стороне опять послышался визг. Младенцы кричали. Они вопили так, будто обо всем уже догадались заранее, стоило только родиться.
Справа от прохода, около стоек с матками и кроветворных баков, суетятся две Тали. Я до сих пор не умею их различать, да не очень-то и пытаюсь.
Суетятся - пожалуй, не из той области слово. Движения у всех Таль скучающие, неспешные, как в замедленной съемке. Они точно плывут, обратив вверх глаза, затянутые поволокой, и рассыпав по плечам шелковистые, пыльного цвета волосы - очень похожие на кокон, из которого неуверенно смотрит наружу сонное личико. Улыбаются Натальи широко и приторно, и, когда глядишь на них, кажется, что сами не понимают, зачем они здесь и куда уходит день.
Третья Таля по ту сторону прохода огибает Чашу, явно раздумывая, какой бы из фильтров взять под микроскоп.
Чаша в официальной терминологии именуется еще Чашей Улова, или Чашей Братьев и Сестер (сокращенно Ч-бис). Жуткая и неприятная штука эти "чебисы"... Они возникают обычно возле очагов, но не теряют свои загадочные свойства вместе с ними, а продолжают жить.
Ч-бис состоит из прозрачного материала, какого - не поймешь. Разбить ее нельзя, а можно лишь отколоть небольшой кусочек. При этом он, кусочек, сразу делается непрозрачным и превращается в обычную пластмассу. Его исследовали под микроскопом, пытались активировать специальными препаратами - ничего. А Чаша за несколько дней мало-помалу прирастает заново, восстанавливается.
В ней всегда циркулирует, будто кто-то невидимый слегка помешивает его, пренатальный раствор с не до конца изученными свойствами. А в растворе живут и делятся оплодотворенные клетки - зиготы. Дно Чаши очень неровное, с большими углублениями по краям. На дне углублений стоки, а дальше - трубы, построенные уже людьми. Все это сделано так, что раствор уходит очень медленно и поступает в кюветы по периметру Ч-бис. Кюветы - тоже искусственные, а не изначально сотворенные, как Чаша. Они слегка колеблются, стоя на качающихся платформах, и у них есть отводные отверстия, закрытые фильтрами.
Таля плавно скользит вокруг Чаши и, похоже, в растерянности: все фильтры она просмотрела еще с утра. В рабочем дне аж восемь часов, четыреста восемьдесят минут, и куда это время девать?
Конечно, можно еще раз вынуть какой-нибудь фильтр, отнести к приборному столику, промыть над чашкой Петри и поглядеть под микроскопом, много ли клеток на него налипло. Но зачем? Норма выработки от одной Ч-бис - несколько зигот в день. Это делается быстро: даже при том, что большинство эмбрионов, огромный процент, приходят на фильтр поврежденными. Или погибают на каком-то этапе, пока их кладут под микроскоп, а затем хранят в пробирках.
Медленно, медленно течет раствор из Ч-бис в кюветы. И сочатся слизкой жидкостью стенки Чаши в их верхней трети, поближе к краям. Они не спешат, куда им торопиться: раствор всегда на одном уровне, он не бывает выше или ниже. Никогда.
А пробирки уносят в секцию для хранения: за другой дверью, на вечерней стороне. Три-четыре дня живут в пробирочной зиготы, не больше, и затем их подсаживают в инкубаторы - это такие пузыри, хранящие тепло, с клапанами и с выстилкой из синтез-плоти, имитирующей матку. Мышцы... сосуды... слизистая... всё как у настоящего органа. Вот они, эти матки - тянутся рядами вдоль центрального прохода, от пола и до уровня поднятой руки, даже выше. На стойках - полторы сотни будущих часто- и редкоименных. Они счастливчики: выживает, как правило, один из пяти-шести, имплантированных в матку. Все прочие погибают, в год чуть ли не тысяча. И текут они, наверно, где-то в канализации, чтобы попасть из стока в окно.
Силы, Силы, как же я все это ненавижу. Как я ненавижу Мегаполис. Как ненавижу вас самих, глупые, надменные, бесформенно-рыхлые Силы. От которых не дождешься ответа, сколько ни проклинай.
Помню сегодняшний сон: льется из Чаши сама собой, хлынув через край, болотистая жидкость, грязноватый бурлящий поток. Плывут в ней зиготы - они даже невооруженным глазом видны - и растут, растут, делятся на клетки. Обзаводятся ручками, ножками... открывают ротик и начинают пищать... нет, не эмбрионы уже и не плоды, а самые взаправдашние младенцы. И гребут мне навстречу, и ползут. Надвигаются и, как щупальцами, вцепляются в меня ручками, ножками, хватают и тащат, и опрокидывают спиной в клейкую топь... и вот уже ползет поперек меня красноватая орущая гора, вырастая до потолка...
Очнулась. Помню: темнота, три Тали одинаково посапывают на соседних кроватях. Ощущение жути.
Кстати, насчет Таль. Кошу правым глазом на ту парочку, что рядом с инкубаторами. Она шествует вдоль стоек, как единый организм, и обе сестрицы проводят ладонями по гладким бокам пузырей-инкубаторов, деловито ощупывают. Будто бы это позволит им понять, что творится за непрозрачной стенкой...
Скучное зрелище.
Потом они таращатся на панель с измерительными приборами. Обходят систему очистки и тянущиеся к ней кровеносные трубки - "вены". Наконец, "артерии", идущие от кроветворных баков.
Эти баки - тоже особая история. Не менее загадочная, чем Ч-бис. В них сама собой восполняется жидкость для плодов и зародышей: кровь без тромбопластов, насыщенная питательными веществами и кислородом. Синтезировать такую жидкость люди в принципе могли бы, но это было бы затратно и трудоемко. А так - баки сами берут ее непонятно откуда, хранят в больших герметических отделениях и понемногу подают в переходники - малые отсеки, откуда уже можно гнать их по кровеносным трубкам.
В нашем зале этих баков три, в соседних тоже. Всего по восемнадцать на коридор. А вот Чаш только две, так что каждая из них обслуживает полкоридора.
Оторвать Чашу от подпорок и перенести куда-нибудь нельзя, при этом она перестанет быть Чашей. И то же самое с кроветворными баками. Вот и приходится делить наш цех на две половины: если бы эти устройства сооружали люди - было бы иначе.
Полтораста маток в зале. Почти девять сотен на коридор. В год - прибавить одну треть. Мы совсем немного производим детей за единицу времени. Коридоров рождаемости десятки, они разбросаны по всему Мегаполису. Сорок тысяч младенцев каждый год.
Рождаются, чтобы жить без смерти и болезней. Вечно.
Три Тали перемигнулись друг с другом из разных концов зала и хохотнули, когда в дверь вошел техник-мужчина. Они по-прежнему двигались замедленно и улыбались все так же слащаво, но теперь оживились чуточку.
Техник, не обращая внимания на их ужимки, приблизился к бакам, осмотрел клапаны. Затем направился вдоль трубок, чтобы проверить крепления у инкубаторов.
Самая растрепанная из Таль кашлянула, чтобы скрыть смущение, и повернулась ко мне:
- А ты чего шляешься? Иди работай.
- Сама работай, - огрызнулась я, демонстративно протопала через весь зал и нырнула за дверь.
Дверей в коридоре дюжина, не считая тех, что ведут в туалет и в подсобку для уборщицы. Шесть цехов рождаемости на утренней стороне, а на вечерней - четыре детских палаты, секция пробирок и секция наблюдения. В палатах лежат сосунки, которым не исполнилось еще и недели. Да плюс к тому, если совершилась ошибка при родах, пострадавший твареныш поселяется здесь на долгий срок: месяц или больше.
Я двинулась по коридору, слушая назойливый визг.
Из-за соседней двери выплыла толстая работница с уродцем на руках, заходящимся в плаче. Пересекла коридор и рыхло вкатилась в палату.
Я зажмурилась. Подальше бы отсюда... Но куда бежать? К чему стремиться? Две мечты у меня было, и всё отняли, ни одной не осталось.
Тот день, когда случилась последняя катастрофа, мертво врезался в память. И сейчас видится каждая мелочь, пока Оля-главная вела свой рассказ. Все поры на ее носу - и пряди на лбу, на висках в картинном беспорядке... Каждую секунду помню.
- ...Он явился к нам после звонка, весь из себя такой взбудораженный. Притворил дверь и сказал, что, мол, будет совсем необычный урок. Сказал, он знает, что было с Девятьсот сорок первой в камерах у надзорных, и теперь ему бояться больше нечего. Он как-то очень неясно выразился, откуда про это узнал. Вроде бы связи через друзей... или слухи... Так вот, - Оля сделала глубокий вдох и впилась зубами в нижнюю губу, - он сказал, что Ольга покончила с собой. Не могла терпеть боль.
"Я бы лучше... чем во второй раз..."
- Потом говорил про какую-то книгу, - продолжал звучать голос, - четыре цифры в названии... Оль? - и вопросительный взгляд на остальных сестер.
- "1982", что-то вроде этого.
- Или "1988"...
- Короче, мы не помним. Сказал, что эту книгу убрали из библиотек очень давно. Иначе бы все про всё догадались, если бы прочли. Потому что там власть похожая, как у нас: начинается на "тэ", я забыла. Когда нет свободы, и всюду сплошь вранье. Он сказал, это неправильно - и что мы должны знать об этом. А он уже жизнью не дорожит, для него теперь главное сказать правду... Вот в таком вот духе. Я на самом деле много запомнила, только... мысли путаются...
- А дальше? - разлепив губы, спросила я.
- А дальше - всё. Его увели надзорные. Но не сразу, а потом, через две перемены - мы видели.
Долгая пауза.
- Ники!
Тишина.
- Ники, Ники! Не молчи.
Я легла животом вниз, уронив лицо на скрещенные руки.
С того дня и на много месяцев вперед наступила бредовая серятина, в которой слилось все. События, эмоции. Я утонула в этой трясине, и даже, если по правде, мне было без разницы, когда нас стали распределять. Рождаемость так рождаемость...
Ненависть пробуждалась понемногу. И я сроднилась с ней, видя, как мир расцвечивается новыми красками - правда, очень мрачными, но тем лучше.
Я сроднилась с чувством протяжно-скрипучим, будто несмазанная дверь... Вот эта.
Из которой выглядывает сейчас Ванда-239, женщина с косматыми бровями и стесанным подбородком.
- Ники, раз уж топчешься у порога - сделай одолжение, заходи.
Мысленно послав ее к черту, я все же вошла. Секция наблюдения - с компьютерами и здоровенными, на целую стену, экранами, с кипами бумаг, плотным слоем укрывших столы, - словно бы дразнит меня, пародируя Научвед. Глупо и не смешно!
На экранах - данные интроскопии от малюсеньких камер, внедренных в инкубаторы. Любую матку здесь можно увидеть изнутри, или же вывести результаты анализа в таблицах, графиках, диаграммах.
Ванда плюхнулась в кресло, руки возложила на подлокотники. Косой и узкий рот, слезящиеся глазенки - не избавиться от ощущения, будто это Сум-Ванда собственной персоной сидит передо мной: коридорная, над которой так любила измываться Олька-276.
На спецкостюме бляхи третьеранговой, и любой посторонний догадается, что она начальница всего нашего отдела, вместе взятого... Тьфу.
Я перевела взгляд на экраны, и меня чуть не стошнило. Трехмесячный или двухмесячный эмбрион - такое даже в кошмаре не приснится.
- Ты здесь? - осведомилась Ванда утвердительно. - А ну-ка, что мы можем сказать по поводу этой таблицы?
- Что мы можем сказать по поводу этой таблицы? - эхом откликнулась я. Это было уже почти издевательство, но Ванда такого нюанса не уловила:
- Молчать будешь? Ну ладно. Все равно вот-вот обеденный перерыв.
На обед я потащилась вместе со всеми и пристроилась в уголке, запивая чаем крохотные и, в сущности, несъедобные котлеты. Три Тали за моим столиком помешивали ложечками свою бурду, обратив к потолку мечтательные глаза.
"А вот и Ванда за соседним столом. И еще одна Ванда, которая без блях, - тоже в секции наблюдения работает. У, как она угодливо склонила голову к плечу, чтобы казаться ниже, как льстиво на Ванду-с-бляхами смотрит и что-то ей шепчет..."
Мне бы следовало гордиться собой: так легко читаю по лицам!
Ванда-без-блях опять что-то проговорила на ухо начальнице, скользнув по мне внимательным взглядом. И когда я заметила ухмылку на ее, Ванды-подчиненной, землистом лице - то поняла, что не могу больше сдерживаться. Будь что будет!
- Девчата! - громко сказала я. - Подруги! Я долго молчала, но хватит. И теперь мне ничего уже не страшно... в смысле... то есть... короче... можете и дальше безмолвствовать, но я решила говорить.
Вся столовка утихла и воззрилась на меня. Пара сотен человек, или сколько их тут в зале.
- О чем это ты? - спросила ближняя из Таль.
- Друзья! - продолжала я. - Вы видите, куда нас загнали и на кого заставляют пахать! Мы занимаемся тут всякой фигней в разных ведомствах - Ведрожде, Ведкадрах, Ведплане... А кто-нибудь объяснил нам, для чего все это надо? Нет!
Кажется, на словах выходило не очень уклюже, но прерывать себя - значит сбиться окончательно.
- Мы могли бы работать не целый день, а пару часов, и ничего не изменилось бы! Даже больше я вам скажу. Если бы не тысяча с лишним, а, скажем, полтысячи детей рождались у нас в коридоре, кому от этого стало бы хуже? Только тем, которые уже заранее хотят их куда-то распределить!
- О чем это она? - шепнула вторая Таля, а третья пожала плечами:
- Не понимаю.
Я споткнулась и умолкла: не хватало дыхания. Весь задор куда-то исчез. Сидела долго, пока столовая наполовину не опустела. Все это время мне так и не сказали ничего в ответ. А за некоторыми столами вроде бы пересмеивались, косясь в мою сторону.
Когда перерыв кончился, Ванда-без-блях подошла ко мне и тронула за плечо:
- Третьеранговая тебя к себе зовет, - произнесла холодно.
Ванда-с-бляхами покинула зал еще во время моей блистательной речи. Встала и вышла неторопливо - ну прямо-таки добродетель во плоти.
Я скрипнула зубами:
- Хорошо.
"Она! - думалось по пути, на лестнице. - Всё она, эта Ванда. Всюду врастает своими корнями, своими мохнатыми конечностями. Монстр. Хищный слизняк. Вездесущая, как... Мегаполис. И уродливая, как он".
В коридоре Эр180-Мю13 тишина. Я направилась было к секции наблюдения, но услышала негромкий голос:
- Нет. Не туда.
Дверь четвертой палаты, обычно пустующей, сейчас приоткрыта - там-то и стережет меня Ванда. Да неужели никто кроме нее?
Войдя в комнату, я лязгнула защелкой. Любопытно, какие приятности меня ожидают...
- Ники.
- Ну?
- Ты поступаешь неблагоразумно. В крайней степени. И, надеюсь, понимаешь это.
- И что дальше? Надзорным пожалуетесь? - вызверилась я.
Она криво усмехнулась, сидя напротив меня у окна, постукивая по колену чем-то вроде тетрадки или блокнота:
- Не делай поспешных выводов. Я хочу тебе добра, Ники. Мне семьдесят два года, я имею право советовать. - Она говорила размеренно и брюзгливо, в точности коридорная, читающая нотацию.
- Да? Очень приятно. Значит, терпежа через меру. Мне всего семнадцать, и уже хочется сдохнуть!
- Рановато, - сказала Ванда без выражения.
- Выслуживаешься, да? - Я не заметила, как перешла на "ты". - Хочешь бляшки второго ранга? Ну, мечтай, мечтай, впереди вечность! Только очередь все равно за теми, кому сейчас двести, триста или четыреста...
- Прекрати, - вскинулась Ванда, но я не слушала.
- Я ненавижу тебя, - сказала злым, торжествующим шепотом. - Я ненавижу весь Мегаполис, и Совет, и этого, как его, Первейшего, который имеет наглость зваться Андрей...
Я выдохлась, и наступила долгая пауза.
- Всё? - наконец спросила Ванда.
- Всё, - опять-таки шепотом согласилась я. Глянула на нее и удивилась. Она по-прежнему сидела спокойно на стуле, как будто ничего не произошло, хотя я столько всего наговорила. Сидела и задумчиво терла указательным пальцем переносицу. Потом сощурилась на меня:
- Лень отвечать, Ники. Уж лучше напишу. Садись на подоконник.
- Чего? - вновь изумилась я, но она молча распахнула окно. Мы пристроились боком друг к другу, и записная книжка легла между нами. Ванда достала ручку, вывела размашисто:
"Тебе передают привет".
Прикрыла надпись ручкой и крутанула блокнот вокруг невидимой оси. Я подхватила эстафету:
"Кто?"
И возвратила блокнот в прежнее положение.
"Друзья".
"Чьи?"
"Ольги из Научведа".
Сердце сделало перебой. Я подняла глаза: улыбка на ее лице была все такой же кривой и неопределенной.
"Я считала, у Ольги не осталось друзей".
"Их гораздо больше, чем ты думаешь". - Помедлив, Ванда сноровисто выдернула листок - и он умчался, подхваченный легким заоконным ветерком. Который, как известно, свою добычу не возвращает никогда...
Пояснила на новой странице:
"Так безопаснее".
"Где они?"
"Там, куда я тебя поведу сегодня. Не спрашивай. Пора спешить, Ники. Не только из-за тебя. Мы с ней давно на волоске".
С ней - это, поняла я, со второй Вандой.
"Если быстро, можешь захватить с собой что-нибудь..."
Ничего у меня нет, решила я. И не было. Даже фотокарточки Андрея-учителя. У Оли-215, у той хранилось фото Коменданта под подушкой. Где-то она сейчас, Оля, как поживает? Да и остальные подруги-сестрицы... Знаю только, что в Ведпропаганды, но где именно, в каком секторе - не довелось услышать. Дурочка, угораздило же влюбиться в самого сволочного человека во всем Мегаполисе...
"НИЧЕГО", - крупно написала я.
"Тогда пошли. Все нужное у меня в рюкзаке, здесь под кроватью. Надеюсь, нас не выследят".
Она бросила очередную страницу белому туману на поживу - и спрятала блокнот за пазуху, в закуток поверх необъятных грудей.
А если это подстава, думала я, шагая за ней. Если она ведет меня лишь для того, чтобы привести к надзорным? Вряд ли, конечно: зачем такие тонкости... Я не знаю никаких тайн, ничего, что можно бы выспрашивать, притворившись союзницей.
И все же при этой мысли я ощутила опять морозную пустоту. Она, Ванда, действительно подходит для такой роли. Уродливая шпионка-доносительница.
"Нет!" - я мысленно встряхнулась. Надежда должна быть. Ванда, прости.
Мы долго пробирались какими-то закоулками - тайными, обезлюдевшими коридорами, где со стен и с потолков смотрела ветхость. Целая россыпь заброшенных участков в глуши, на окраине Эр-Лямбда, где нет ни прохожих, ни гудящих каров, а только болтаются на сломанных петлях двери, напрасно силясь преградить вход в коридор...
Куда мы идем, становилось всё очевиднее.
- А как же Ванда-248?
- Тс-с-с! - Ванда огляделась по сторонам: предосторожность, по-моему, излишняя, вокруг никого. - Она без нас. Выходить втроем - навлекать подозрения.
Очаг между Эр-Каппа и Эр-Лямбда! Тот самый, последний, к которому водила меня Ольга, когда ее взяли. Он еще не угас...
Граница близилась.
Я шепотом считала вертикали. Лямбда-4. Лямбда-3. Осталось две, и...
- Стой! - почти беззвучно сказала Ванда.
Мы замерли. Коридор, необычно длинный, не просматривался насквозь: виден был только прямоугольник входа и первые метры пути, хоть как-то освещенные.
- Там. Могут быть. Порядковцы. - Я читала по ее губам: здесь, на площадке между лестницами, было сравнительно светло. - Они патрулируют рубежи. На границе - самый опасный участок пути.
- Почему они не могут поставить часовых на каждом входе? - шепотом спросила я.
- И бросить всех людей на охрану очагов? - Хищная радость сверкнула в Вандиных зрачках. - Нас - много. Очагов - сотни, и входов в них сотни. А им еще надо порядок в Мега...
Она оборвала себя на полуслове:
- Время. Идем.
- Откуда ты... - начала было я, но Ванда не дала договорить:
- Очаги иногда запускают свои щупальца в Мегаполис. Гляди же!
И я увидела: коридор колыхнулся в сгустившемся вдруг туманном мареве. Расплываясь, теряя очертания. Он дробился, словно зигота, пока вместо одного входа не образовалось три... или четыре, или пять?.. Их стены подрагивали, сотканные из марева, но было ясно видно, что эти коридоры расходятся - и все же идут по прямой вперед, как будто геометрия спятила. Под углами, но в одном направлении.
"Начинается!" - мне стало весело. Шальным, сумасшедшим весельем.
Ванда не спешила. Раздумывала.
- Куда нам?.. В левый. Уверена.
- А порядковцы?
- На другой вертикали. Я слышу, - она подчеркнула голосом "слышу".
И мы вошли.


Глава 4


Подташнивало. Коридор резиново пружинил под ногами, стены и потолок светились, мерцая разноцветьем. Шевелились, оживали волнами, вспучивающимися и опадающими пузырями. Мокрый всхлип - стены молниеносно надвинулись, сужая проход. Заставляя нас идти боком, даже нагибаться чуть. И расступились снова, чтобы вскоре дрогнуть в очередной конвульсии. В ноздри забирался запах прелости, гниющих досок - или чего-то совсем другого, не понять. Доносилось беспрерывное низкое жужжание, будто бы машинный зал гудит за стеной.
Не знаю, сколько времени это длилось. Десять минут, час, вечность? Но живое, влажное, тошнотворное вдруг качнулось, изогнулось кишкой - с усилием, как пробку из бутылки, продавливая нас наружу...
Неподвижный, твердый пол: вот первое ощущение. Отдышавшись, разлепила веки. Коридорный проход, сейчас отчего-то круглый в поперечнике, быстро зарастал дверью-люком.
- Ну как? - в глазах моей спутницы продолжала плескаться радость.
- Это все сон... наверное.
Ванда усмехнулась:
- То ли еще будет!
Зал, где мы очутились, был громаден. Мне подумалось, что пересечь его можно за сто моих шагов, не меньше. А от левой стены к правой - около семидесяти. Впрочем, какие уж тут "левая" и "правая", когда зал овальный, нет у него углов, и по периметру бегут, ползут, неторопливо шествуют двери: изумрудные, лиловые, голубые... бордовые и желто-золотистые... Иногда меняясь местами, как в чехарде. Или даже подскакивая на верхние ярусы, взамен тех дверей, что, в свою очередь...
Верхние ярусы!
Я судорожно терла глаза, пока они не начали болеть и слезиться.
Всего ярусов у зала было три. Всамделишных три горизонтали, не разделенных перекрытиями! Вот уж точно нигде такого не бывает. Двухэтажные помещения - и то невозможная редкость...
Значит, девять метров в высоту. Или больше. На второй и третий этажи ведут лесенки - изящные, с легонькими перильцами и разноцветные, как двери. А посреди зала колонны - толстые, причудливой формы, ощетинившиеся во все стороны острыми выступами. Из полупрозрачного материала, то ли камень, то ли нет.
Мы шагали между ними, словно между деревьями из якобы-мира. С той лишь разницей, что лес необычно разреженный попался: деревья, сколько я знаю из книг, все-таки гуще растут.
- А имеет значение, в какую дверь войти? - глупо спросила я и поймала снисходительный взгляд Ванды:
- Разумеется.
Она открыла неприметную серую дверь - та как раз приостановила свой бег. За порогом оказалась небольшая комнатушка. Розовые, в цветочек, обои. Громоздкие шкафы, преграждающие путь... или не шкафы?.. просто загадочные деревянные конструкции...
И коробки, коробки - штабелями на полу. Через них приходилось перешагивать, петляя между шкафами по сложной траектории.
- Что в коробках?
- Шляпы, - лаконично ответила Ванда.
- Во всех?
Ванда неопределенно повела плечом. Я захихикала, нервно вытирая слезы.
- А где Ольга? Она с вами?
- Нет.
- А где?
По ту сторону шкафов обнаружилась маленькая приоткрытая дверца (к слову, вне очагов совершенно невозможный вариант - чтобы комнаты были смежными), мы ступили через порог. Ванда хмуро смотрела мимо меня, не отвечала.
- Нет, правда! - настаивала я, пытаясь унять собственный идиотский хохот. - Умерла, нет?
Коробки лежали и здесь. Пирамидами. А поверх валялись в беспорядке не то плащи, не то легкие одеяла.
- Мегаполис сам творит вещи, - машинально пробормотала я давно заученную фразу. - А в очагах не знает, что творит.
Лестница, очередная комната. Тяжелые занавеси на окнах. Бледный свет исходит от стен.
- Говори! - я повысила голос. - Ну!
- Ники, - сказала Ванда, - уймись.
Я зашлась в кашляющем хохоте.
- Ты же понимаешь, что есть вещи, которые нельзя исправить.
- Да? - Я перестала наконец смеяться. - А почему? Все всё знают - откуда? Откуда - вы - знаете - что - она - умерла?
- Структура, - отозвалась Ванда.
- Какая?
Похоже, я успела заразиться от Ванды короткими фразами.
- Наша. Конечно, есть у нас структура. И связи много где.
Я тяжело дышала.
Мы вышли на балкон (балкон! тоже что-то непредставимое - я думала, они только в якобы-мире бывают). Мраморно-белый, полукруглый и с колоннами. Я протянула руку через перила: здравствуй, пустота. И получила толчок вместо привета, несильный, но ощутимый. Оказывается, с балкона легко нащупать пустоту. Гораздо проще, чем с подоконника...
"Там Ольга. Ее выкинули туда".
- Ники, мне очень жаль, - при своей манере расставлять акценты Ванда сделала, естественно, ударение на "очень".
- Нет, тебе на все наплевать, - заявила я с горечью.
Дверь, новая комната. Конструкции, напоминающие кровати.
- Ее звали Лучистой, - вдруг сказала Ванда.
- То есть? - не поняла я.
- Ольгу. У нас бывают прозвища, клички. Непременно... Она была связной. Носила вещи, пищевые добавки. Еще информация - тоже нужное дело.
- Откуда ты ее знала?
- Общие знакомые в очагах. Кроме того, я ведь тоже ученой была - в некоторой степени... Обмен файлами. Выведывание какой-то информации. На этом их и засекли.
- Их?
- Всю группу.
Двери, двери. Снова коридор, кривой и извилистый, но теперь уже неподвижный, мертво запечатлевший свои дикие изгибы. Ощущение - будто в детстве, когда водишь карандашом по лабиринту, нарисованному в книжке с загадками.
- Лучистая, значит, - прошептала я. - Красиво... А у нее, кстати, был лучевик. Она его с собой носила.
- Ну еще бы. Догадываешься, почему?
- Без оружия ее бы не пустили в очаги. Там же враги... то есть вы. Хотя на самом деле она бы его не применила против вас.
Ванда кивнула.
- А где Андрей? - беспокойно спросила я.
- Замечательный вопрос. Андреев двести тысяч, кого имеешь в виду?
- Мужа Ольги!
Коридор откликнулся эхом. Равнодушно мерцали стены.
- Не кричи... Не знаю, честно. Впервые слышу о нем.
Пол начал подрагивать, и на очередном повороте случилась неожиданность - закончился коридор. Мы вышли в крохотный тамбур с тремя дверями. Одна из них медленно, но упрямо ползла вверх, продвигаясь к потолку.
- Дождемся, пока доползет, - объяснила Ванда. - Мы как раз вовремя. Сейчас появится нужная дверь.
Верхний краешек двери скрылся. Скорость - примерно сантиметр в секунду.
- Дверь, пошевеливайся, - проговорила я.
Ее сменщица вынырнула из-под пола. У, до чего ленивое создание... И ведь не откроешь, пока не достигнет нужного уровня, - сама себе пожаловалась я и вновь ощутила тошноту. В ушах звенело.
Еще полторы минуты, и дверь уверенно воцарилась там, где ей быть и положено. Больше не двигалась - видимо, ждала своей очереди.
А вот Ванда двинула ее так, что чуть не вышибла.
- Принимайте гостей, - ее голос отозвался у меня в ушах басовитым звоном: бом, бом... Танцевала перед глазами вереница пестрых дверей, заливаясь рыдающим смехом. Наконец сгустился серый туман, глотая их поочередно, и явилась мгла... ничего, кроме мглы. Лишь звенели издалека праздничные колокольчики: динь-динь, хи-хи, - а потом и они стихли.
Мгла.
- ...Ничего удивительного на первых порах. Со всеми бывает.
- Со всеми?
- А ты помолчи, Шмель. Ты у нас особо устойчивая.
Голосов было три, и все три - высокие. Непохожие на Вандин.
Я повернулась набок, слепо зашарила под головой. Нащупала что-то странное: не подушка. Открывать глаза не хотелось.
- Пей, - повелительно сказал голос сверху. Теплая, густая, солоновато-сладкая жидкость полилась на язык. Я глотала, облизываясь. Только сейчас вспомнила, что почти не ела в обед: лишь кусочки котлеты, на вкус неотличимой от картона.
Блаженство длилось.
- Тебе как, легче? - спросили сочувственно.
- Ага, - согласилась я и подняла веки. Тонкая, хрупкая до прозрачности рука, на запястье браслет. И рука эта держит перед моим лицом... не кружку, как я было решила, а чайник.
- Ну наконец-то, - произнес тот голос, что чуть пониже, чем остальные. Говоривший насчет "со всеми бывает".
Обладательница чайника и браслета легко поднялась с корточек, откинула за спину черные, будто смоль, прямые волосы. Хозяйка того самого голоса стоит немного поодаль, руки в бедра. Рослая, пышнотелая великанша. Сперва почудилось даже, что макушкой достает до потолка.
Третья женщина (девушка?) выглядывает из-за ее плеча. Ярко-зеленые глаза на смуглом личике, роста тоже немаленького.
Собственно, они все высоченные - что и неудивительно, когда лежишь на полу... Черт, жестко-то как, даже подстилка не спасает. Я села, скрестив ноги, и посмотрела на странное нечто, бывшее под головой. Им оказалась шляпа: я сразу узнала этот предмет, хотя прежде видела его только на картинках.
- Шляп не бывает, - вслух подумала я.
- Кажется, она приходит в себя, - сказала зеленоглазая.
Неожиданно меня осенила догадка:
- Вы редкоименные?
- Тебе ли спрашивать, моя родная, - великанская женщина не иронизировала, она действительно сокрушалась. - Вон, цифра "1" у локтя. (Я заметила, как блеснул любопытством взгляд зеленоглазой.) Да, мы группа редкоименных. Близнецов тут для нас не отыщут.
Смоляная опять присела, вгляделась мне в лицо:
- Не узнаёшь меня?
- Нет...
- Ну, как же так, Ники. Наш большой кабинет. Кот на гвоздике, красный, смешной, это я его сшила. Компьютеры. Научвед. Помнишь?
Черные пряди упали поперек тонкой руки - будто косые штрихи на рисунке.
- Симона! - я вскочила. - Так тебя не взяли?
Она покачала головой:
- Мне удалось скрыться. Когда-нибудь потом расскажу... - Обернулась, просияв улыбкой: - Девчата, Ники меня узнала!.. Теперь внимание, Ники. Здесь меня зовут Тростинкой, запомни. В группе можешь называть нас обычными именами, но если с кем-то еще будешь разговаривать - только прозвищами. Она - Ульяна. (Указала на женщину с роскошной фигурой.) Иначе Посадница: потому что главная у нас. А это Даша, иначе Шмель.
Зеленоглазая кивнула рассеянно и отшагнула к окну. Редкое имя "Дарья" - забавно... В книгах встречаешь сплошь и рядом, а у нас в частые двадцать два женских не попало.
Я огляделась. Никакой мебели в комнатке. Лишь несколько массивных сундуков и подстилки на полу: не то одеяла, не то плащи. Неужели у здешних жителей проблемы с пылью не бывает? - мельком поразилась я.
И чайники - целая процессия чайников у дальней стены. Размером с бочку и крохотные, почти с наперсток. Пузатые. Стройные, точно Симона. Самых разных цветов.
- А где Ва... ванда?
- К источнику пошла, - ответила Ульяна. Остальные молчали, их взгляды показались мне настороженными.
- Тому, где электричество?
- Да нет, обычному источнику, питьевому. Бежит вода по трубе, невесть откуда берется. Бежит и льется в окно, как из сливного отвода. У нас в очагах все трубы такие странные, за окно ведут. А мы ведро... то есть чайник суем в окно, почти на грани пустоты. И воду набираем.
- Вот как, - сказала я. - Ванда за водой. Послушайте, как смешно: за водой Ваванда... - Я хихикнула, и еще раз. Что за напасть - снова все тот же смех... Побрела через комнату, из угла в угол, шатаясь. У двери замерла:
- Симона, скажи: а где же Ольга? Ты знать должна!
Женщины быстро переглянулись. Симона склонила голову к плечу:
- Нет ее, Ники. Нету.
- И ты с ними, - горестно заключила я. - Ее спрятали, ха-ха. Утащили от меня и выбросили в окно. Я-то надеялась, ты скажешь, что она жива. Но выходит - нет... и сплошные чайники всюду.
- При чем тут чайники? - шепотом спросила Даша. Роскошная Ульяна приблизилась ко мне:
- Вот что, родная моя. Хочешь истерики устраивать - будь так добра, но без нас. Пропитание в очагах можно и одной сыскать. Соображаешь?
Я кивнула. Сердитые интонации главарши, что удивительно, вернули мне душевное равновесие.
- А Лучистая - не вещью была, чтобы ее взять и выкинуть в окно. Она боролась вместе с нами, и убили ее не за здорово живешь.
- Да я же все понимаю, - проговорила я.
- Ты извини, что так сурово, но нам сейчас нужно, чтобы ты побыла собранной на несколько минуток.
- Время, - сказала Дарья, хотя часов у нее на запястье, и вообще в комнате, не имелось. - Прошло двадцать минут, она уже должна быть напротив отверстия. (Она... это Ольга, Ванда? О ком?)
Ульяна легонько подтолкнула меня к стене:
- Давай-давай, не мешкай. Прижимайся ухом.
Это был самый обычный участок стены между вереницей чайников и дверью: гладкий, оштукатуренный, покрытый тускло-лиловой краской. Недоумевая, я все же послушалась. Тростинка и Посадница тоже подошли к стене и стали по обе стороны от меня, но прижались затылками. Полная серьезность на лицах. Шмель не сдвинулась с места, завела руку за спину - кажется, на подоконнике что-то лежит...
Сперва ничего не было слышно, лишь кровь толчками гудела в ушах. Потом сквозь этот шум донесся глухой далекий звук, точно колокол наяву. Он звучал как бы с расстояния многих вертикалей, но от каждого "бома" я вздрагивала.
- Слышу гул...
- Это шаги, - пояснила Симона. - Ванда идет к воде. Покажи нам такт, ногтем об стену.
Завороженная ее тревожным шепотом, я послушно начала выстукивать ритм - уловить его было легко. Размеренно: бом - стук, бом - стук... Они сливались в мелодию.
- Довольно, - Ульяна оттолкнулась лопатками от стены. Улыбнулась: - Можешь не продолжать, родная моя.
Остальные две женщины тоже заулыбались с облегчением. Краем глаза я увидела, как Даша сняла с подоконника то самое, бывшее у нее за спиной, и упрятала в ворох плащей.
Я присела на подстилку. Симона опустилась рядом со мной, кулачком подперла щеку:
- Знаешь, что это такое было? (Я пожала плечами.) "Слуховое отверстие" называется... Теперь мы в тебе уверены. Будь ты шпионкой, случилось бы наоборот: в теории насчет этих отверстий знала бы, потому что ТАМ просветили - зато услышать ничего бы не смогла.
Она помолчала. Впечатление, точно все напряженно чего-то ждут. Я кашлянула, спросила:
- Ну? Так что за отверстия?
Симона подняла на меня глаза:
- Ах да, надо бы тебе рассказать... Очаги - это сбрендивший Мегаполис, Ники. Тут всё ненормально, но и на руку нам. Представь себе... что-то вроде проводов, но нематериальных. Они соединяют разные помещения очагов: комнаты, коридоры. И выходные концы у них - не везде, десятки на весь огромный очаг. Места, где они есть, выигрышные. Как, например, здесь у нас в спальне.
- А при чем тут шпионы?
- Погоди, - предупреждающе вскинула ладонь Симона. - Находясь в таких комнатах, можно контролировать все проходы в очаге, самые разные коридоры и лестницы. Поэтому никто не пройдет сюда без нашего ведома. Очаги видят СВОИХ. Не знаю как, не знаю почему, но тот, кто является в очаг с вражескими намерениями... увидеть нас, погубить нас... тот не почувствует отверстий. Он будет слеп. Ну, то есть будет все видеть, но очаги не расскажут ему ничего через отверстия эти.
- А как вы их обнаруживаете?
- Опыт, время, навык. Я, конечно, здесь всего полтора года, но и я уже чувствую немало. А те, кто много лет... как Шмель, Посадница... те вообще понимают очаги, будто собственное тело.
Со стуком распахнулась дверь, вошла Ванда и опустила на пол гигантский двухведерный чайник. Ну и силища, мысленно отметила я и тут же спохватилась: что это значит, туда за двадцать минут, а обратно - быстрее?
Симона задумчиво принялась, точно веером, обмахиваться маленькой шляпкой, не сводя с Ванды глаз.
- Душно здесь, - как-то сдавленно произнесла она. - Пойду окно открою. - И встала.
- Не заблудилась? - спросила Даша.
- Нет, - сказала Ванда. - Как видишь. Повороты в прошлый раз запомнила.
Я сообразила: ритмы! С учетом ритмов - сюда гораздо ближе, чем отсюда.
- Никого по пути не встретила?
Ванда, кажется, не услышала вопроса. Она стояла посреди комнаты и молчала, и все остальные молчали тоже. Ульяна подошла и коснулась Вандиного плеча, поглаживая. Я удивилась - что происходит?
И тогда Ванда мотнула встрепанной головой. Она долго ею качала, а потом вдруг очнулась:
- Тебе лучше? - глянула на меня. - Умойся. Где мыло, знаешь?
В большом сундуке оказалось несколько отделений, доверху забитых брусками мыла. Его, наверно, в очагах полным-полно, как шляп и чайников.
- На слуховое мы ее проверили, - вполголоса сообщила Ульяна Ванде. - И тебя бы нынче надобно.
- Угу, - откликнулась та. - Да. Забыла спросить. Угу. Да. Непременно.
Она взяла небольшой чайничек и подвела меня к окну:
- Берешь мыло. Берешь чайник. Вот так...
Сама терла-терла шершавые руки до покраснения. Вдруг всхлипнула, мыло выскользнуло в пустоту. Уронила подбородок на сгиб локтя и затряслась, заплакала навзрыд. С безудержной, бешеной яростью.
- Ну, полно, - прошептала Ульяна. - Придет она, придет, не удручайся.
- Да как же придет! - взвыла Ванда. - Когда еще полчаса назад... Договаривались же... Что ее могло так задержать?!
Меня осенило: безбляшечная Ванда, вот о ком речь! По коже побежали мурашки. Я неловко протянула руку, чтобы погладить по плечу бывшую третьеранговую, но Ульяна сделала жест - не надо.
Что за проклятье, опять оказываюсь лишней... Я прошлась взад-вперед по спальне. Молчание было бы гробовым, когда б не рыдания Ванды и не утешительный шепот Посадницы.
Трепала людям нервы своей давно зарубцевавшейся раной. О всяком вздоре болтала. В то время как здесь, теперь... ну, пусть за пределами очагов, но все же близко... творится настоящая беда.
"Выходить втроем - навлекать подозрения". А не будь при Ванде меня... Эту мысль предпочла не додумывать.

* * *


Вечер - кто бы мог поверить - наступает и в очагах. Когда сгустились сумерки, яркий, но мертвенный свет начал исходить от лиловых стен, преображая лица, заостряя черты.
Так-так, стены здесь светятся вместо ламп, значит. "Всё на руку нам".
Тянулось время при дневном свете, затем при ночном. Ванда молча сидела в углу, а я расхаживала туда-сюда; потом сидела я, но ходила Ванда, пиная вездесущие чайники; потом я, бурно жестикулируя, восклицала, что надо же куда-то идти, что-то делать, вызволять несчастную Ванду-вторую из пут тиранического режима! Мне поддакивали, саркастически усмехаясь: да, надо. Идти. Делать. Вызволять. Дорога свободна, пожалуйста. А мы покамест чем-нибудь более продуктивным займемся.
Наконец, я рухнула на подстилку и больше уже не расхаживала и не сидела - ждала, когда будем спать. Вот и другие легли, укрывшись плащами и тотчас заснув, а я потихоньку ворочалась: свет немилосердно проникал сквозь веки - что за безобразие...
Я думала о повстанцах. Об их загадочной структуре... Структуре ли? По обрывкам фраз, недомолвкам мне удалось понять, что повстанцев - тысячи, не считая тех, кто вне очагов тайно примыкает к движению. Эти тысячи разбросаны по всем очагам и мало знают друг о друге, число групп даже в большом очаге можно сосчитать по пальцам. Обычно группы складываются стихийно - и часто из близнецов.
Я думала об Ульяне, Даше и Симоне. Любопытно, сколько им лет? Легче общаться с людьми, если знаешь такие подробности... Ну, конечно, не семнадцать - но может быть хоть тридцать, хоть сто, хоть двести. По номерам не отгадаешь: рукава у трех моих знакомиц узкие и длинные, до запястий. Нарочно прячут татуировку. Всё у них, у повстанцев, наоборот!
И еще я почти не думала о Ванде безбляшечной. Мне было ее не жаль, если по правде. Ведь я хоть и знала ее, но едва-едва: уродину, да еще приверженную идеалам Мегаполиса, как казалось раньше...
И когда я все-таки подумала о ней, наступила дремота.
Утром, быстренько похлебав питательного бульона, мы с Ульяной вышли на прогулку:
- К почтовому ларцу, уж коль скоро мы тебе доверяем.
- Что значит "почтовый ларец"?
- Нет, не ларец, а шкатулка, - поправилась Ульяна, отчего сделалось еще непонятнее.
А затем была тошнота. Когда пол начинал уплывать из-под ног, я цеплялась за Ульянин локоть и знала, что не упаду. Силы, неужели тошниловка пройдет всего-то дня через три, как уверяют подруги?..
На другом плече богатырской командирши висел арбалет.
Десять тысяч шагов, десять тысяч мучений... Я вынырнула из забытья - и тогда только догадалась, что мы пришли. Кипы бумажных листков ковром устилают пол, громоздятся у стен чуть ли не до потолка.
Я подняла одну страницу, увидела печатные буквы. Проклятье, да это же всё из книг, только листы разрознены! Хочу прочесть - но смысл ускользает, буквы насмехаются, складываясь в абракадабру вместо слов.
- Оставь... Перетасовано в каждой строчке так, что не разберешь. А может, и слов здесь никаких отродясь не было. - Ульяна присела, выудила из бумажной горы шляпную коробку. - Напишем письмо. Почтовая комната блуждает по очагу, к вечеру прибудет на место.
Взяла первый попавшийся лист и вывела между строк карандашом:
"Прохожему - Посадница
Несмеяна завязла. Василиса окончательно при нас. Она ввела новичка. Зовут -"
Не закончив фразу, повернулась ко мне:
- Я просила тебя подумать над прозванием. Если уже сочинилось, говори.
Вместо ответа я спросила:
- А кто такая Василиса? Прозвище Ванды?
- Василиса Прекрасная, - уточнила Посадница. - Да.
- Силы! - ужаснулась я. - Ну и имечко, как в насмешку. Это вы ей, что ли, его сочинили?
- Она не против... По-моему, это ее только забавляет. Да как бы не сама себе изобрела - давно было, не припомню.
"Странный юмор", - решила я. Но меня терзал еще другой вопрос:
- А Прохожий - это кто?
Ульяна качнула головой: мол, слишком много вопросов задаешь.
- Подумай об имени, - напомнила она.
Ну, ну, велела я себе отчаянно, давай же. Что-нибудь этакое доблестно-романтическое. Повстанцы, мужество, дерзкий рывок... Мое имя должно быть круче, чем у других, - а если круто не получается, тогда сами виноваты. Тогда вот вам всем глупость несусветную, наугад и назло!
- Мухомор, - сказала я.
- Что?
- Ну, гриб такой. Ядовитый. Кто его съест, умрет. А порядковцы - они как мухи.
Ульяна хмыкнула, но промолчала. Дописала между строчками абракадабры:
"Зовут Мухомор".
- Ну, довольна? - иронически осведомилась она.
Я не ответила - а что тут отвечать? Было стыдно за такое несуразное имя и досадно, что неведомый Прохожий его прочтет. Чтобы перевести разговор на другую тему, я спросила:
- А интересно, где вы еду берете? Тоже, что ли, по трубам течет?
Посадница изумленно глянула на меня. Уложила письмо в "шкатулку", вернула ее на прежнее место.
- Хочешь знать - изволь, покажу. Здесь близко.
Миновав несколько комнат, лестниц и коридоров, мы с главаршей очутились в полутемном зале. Ноздри щекочет смутно знакомый запах, и примечательная штуковина высится у дальней стены.
- Ч-бис, - выговорила я. - Но она пустая...
С помутневшими зеленоватыми стенками, как бы органикой покрытыми. А куда же делся раствор? Или его здесь никогда и не было?
Запах! Ведомство рождаемости... жидкость из чайника, которой поили меня.
- Вот так-то, родная моя, - сказала Посадница. - Неужто царапинок своих не лизала, не нюхала?
Мои порезы всегда были микроскопическими, вспомнила я, и заживали за две-три секунды.
Вот и он, кроветворный бак - я узнала его с полувзгляда. Подошла, открыла переходник, куда обычно поступает жидкость из главного отсека. Сунула палец, помешивая. С усилием вытянула его и лизнула.
- Густая... сладкая... соленая... - Кажется, меня вот-вот вывернет наизнанку.
И захотелось бежать отсюда куда подальше.
Ульяна мягко придвинулась, положила мне ладонь на плечо:
- Родная моя... Да, кровь. "Чебисы" здесь всегда порожние, так что ни у кого мы ее не отбираем. А теперь посуди: где бы мы еще брали питание? Ясное дело, нужны добавки, но их нам связные носят.
- Связные... Ольга... Вы все здесь сдурели с этой кровью! - выкрикнула я.
- И еще поразмысли, - продолжала Ульяна, будто не слыша, - кто взаправду пьет кровь, мы или надзорные? В фигуральном смысле, конечно: убивает, мучит, воли не дает.
Она ждала ответа, и я вынуждена была подтвердить:
- Ну, они.
- Пойми, кровь - внутри нас, без крови на этом свете никто не обходится. Но одно дело - своя... или ничейная... а другое - высасывать чужую. Ты об этом подумай.
- Ха, - сказала я, - бороться с кровососами, значит! - Этот поворот мысли мне понравился.
Выходя из зала Рождаемости, я вспомнила о письме и поежилась, ощутив холодок между лопатками: стыд. Вернуться бы к "шкатулке", исправить прозвище... но поздно, нельзя. Теперь меня и в группе будут так называть.
К горлу подкатывалась дурнота.


Глава 5


Пару дней спустя шкатулка доставила нам ответ:
"Прохожий - Посаднице
Несмеяну жаль. Как засыпались царевны? Приход Василисы к лучшему, новичок тоже. Проверяй, доверяю. Работайте. S-направление теперь не ваша забота, резерв есть. Удачных ритмов!
П. С.: Мухомор? Забавно".
- Что значит латинская "S"? - спросила я у командирши.
- Постскриптум.
- Я не о том спра... - но Ульяна уже повернулась спиной.
Дни протекали весело, хотя и немножко бестолково, пожалуй. Едва лишь в спальню заглядывал молочно-серебристый рассвет, мы вскакивали, умывались, наскоро завтракали и убегали блуждать по очагу. Ванда показывала мне ближние коридоры и комнаты - то есть те, которые чаще всего бывали здесь ближними... Я чуть освоилась; правда, по-прежнему боялась надолго оставаться одна: а вдруг потеряюсь?
Делать тут было почти нечего, если не считать тренировок. Ни пол мести, ни вещи чинить: моя догадка оказалась верной, в очагах действительно никогда не возникало пыли, да и одежда здесь не рвалась, будто из стальных ниточек сплетенная. Носить воду, носить кровь, тренироваться два-три часа в день - и только.
Мы приходили в зал, называемый Овальным, и лазили по колоннам или тросам, стреляли из арбалетов в шляпочные мишени.
Стрелы были двух типов: обычные и "кошки"-крюки, к которым привязаны тросики. Подруги выпускали такую "кошку", очень тщательно целясь, и цепляли ее за карниз, за перила лестницы - а потом мы карабкались по веревке наверх.
Мне дали арбалет чуть полегче, чем у подруг, но все равно я им почти не пользовалась. Делала разные упражнения. Отрабатывала стойки. Училась натягивать тетиву на специальном тренажере, чтоб не изнашивалась арбалетная...
(Лучевиков у нас не было, с лучевиками у повстанцев вообще напряг. Как и со всем, что нельзя изготовить вручную. Я даже думать боюсь, что сталось бы, не будь огнестрельное оружие мифом из якобы-книг. Страшно представить порядковцев, являющихся к нам с винтовками и автоматами. Или со взрывчаткой - чтобы все стены в очаге разрушить... Впрочем, тогда (ха-ха!) можно было бы поднять на воздух весь Мегаполис, а кому оно надо?
Свойства мира не допускают взрыва и порохового горения. Из учебников я знаю, что есть такая гипотеза о ловушках-поглотителях - мельчайших пылинках, плавающих в воздухе, настолько малых, что их даже трудно обнаружить... и вроде бы эти пылинки поглощают энергию, когда она вырабатывается очень быстро и при большом давлении. Не всегда и не любую энергию: промышленных лазерных установок это, например, не касается.
И кажется, такие же пылинки лечат нас от ран, переломов, губят в корне любую болезнь. "Как жалко, - думала я, - что вместе с нею не губят и порядковцев!")
Трудней всего оказалось лезть на стену по веревке и взбираться по колонне, цепляясь за острые выступы. Сбивая коленки об эти выступы, о косяки дверей, проезжающих мимо.
Симона тренировалась упорнее всех. В синяках, исцарапанная, лезла и лезла на колонну - Даша подстраховывала ее снизу. Срывалась, ушибалась и лезла опять. Ломала себе руку и тихо выла от боли, днями сидела в углу нашей спаленки, укачивая, точно младенца, забинтованную конечность. Ульяна мягко корила ее, грозила, что не пустит больше в Овальный зал. "А что я буду делать тогда? Повешусь?" - неизменно отвечала Симона.
Рука заживала, и Симона шла опять на приступ, боролась с колонной, словно бы в той воплотились Надзор и Порядок вместе взятые.

* * *


По вечерам мы шили одежду и читали книги - да-да, есть комнаты, где они валяются под ногами, как листы бумаги в Почтовой... Симона плела из разноцветных тесемочек браслеты, напевала что-то себе под нос. Мы перешептывались, все пятеро: когда призрачно светят стены, не хочется говорить в полный голос, даже если болтаешь ерунду.
Все ощущали, пускай не произносилось вслух, что этот шепот - словно бы мелодия, аккомпанемент к нашему странному бытию, протекающему между чудом и явью. Мы ради правды и света ушли за грань, и, если нарушить мелодию, волшебство развеется...
Иногда, в промежутках между ерундой, звучали серьезные истории. Я вслушивалась жадно.
- ...Была у меня знакомая одна, работала в Ведсыручете. Как-то раз нашла книгу в потухшем очаге и не сдала. Книга была не политическая, просто завалялась в сумке. Но знакомую обыскали. И вменили политнарушение по незнанию: мол, не знала, что книга не запрещенная.
- Ну и?
- Отправили в Ведомство очистки на четыре месяца. Ох и грязная работа... Похоже на то, как в якобы-мире у индийцев "неприкасаемые".
- А ведь кто-то там постоянно работает, нет?
- Те, кого на многие годы осудили...
- ...Была у меня подруга, в детстве разбила гипсовый бюст Коменданта. Ее посадили в карцер (ну точнее, чулан), заставили каждую неделю публично виниться на линейке и еще выплачивать стоимость бюста из ее нормы жетонов. Продовольственных. Так что за несколько месяцев похудела на пятнадцать кило...
- ...А с моей подругой, девочки, и вовсе жалостная история вышла. Полюбил ее парень, и она его. Ну, известное дело: разрешат ли жениться, нет ли - так он стал к ней тайком ходить в спальню. Соседки попались хорошие, не сплетничали. Но проведали нравоблюстители из Надзора, вызвали к себе обоих - что там было, не скажу... а потом услали парня на другой край Мегаполиса. Навсегда...
- А у меня была знакомая...
- У меня была...
- А у меня...
Я уже догадалась, что повстанцы не рассказывают о прошлой жизни напрямик. Чем меньше знаешь о человеке, тем лучше: разве что имя, внешность. А номер - нет. Стало быть, и судьбу свою скрывать хороший тон. Иначе...
В Надзоре все языки развязываются.
Но дружба и доверие не ходят поодиночке, и оттого "была знакомая" - лишь фигура речи. Традиция.
...Симона рисовала на обрывках бумаги человечков: несколько штрихов, и готово. Распахнуты доверчивые глаза, а сам человечек долговязый и тонкий, того и гляди, переломится пополам. Другая фигурка возникла рядом, взяла его за руку.
- А вот домик. Они в нем будут жить.
- Как красиво... - прошептала я. - Я тоже туда хочу.
Симона добавила струйку дыма над трубой, яблони за изгородью.
- Была у меня подруга одна, - протянула медлительно. - Очень любила рисовать, с раннего детства. Как чуть повзрослела - лет в восемь-девять - решилась пойти в Ведуправления творчеством, просить чиновников, чтобы направили в кружок. И добилась, но ненадолго - кружок закрылся через полгода. А подруга понимала, что этого недостаточно, чтобы стать художницей. Начитанная была... Но когда она выросла, ее все-таки взяли в Ведпропаганды. Рисовать для стенгазет про тунеядцев. Ну, она и нарисовала... Ей два зуба выбили в Надзоре, а переломы не считала, срослись. В конце концов попала на переподготовку - и машинным оператором в Научвед.
Ресницы. Длинные, черные, как штрихи карандаша. Смоляная челка множеством аккуратных полосок-ниточек до бровей.
- Симона... Так говоришь, это была твоя подруга, а не ты?
Она усмехнулась:
- Нет. Если уж рассказывать... Взгляни.
И широко открыла рот, обнажив коренные зубы.
...Я разговаривала с Дашей:
- Даша, а ты когда-нибудь чего-нибудь боялась, нет?
- Вряд ли. Ну разве что, - она прищурилась, - сказок про вывертня-изнаночника, когда маленькой была.
- А что ты про него знаешь? - Мне стало весело, вспомнилась Оля-главная и ее жутики по ночам.
- Да бродит эдакий в очагах. Встретишь его и от человека не отличишь. Тут же окажется, что этот вывертень похож на тебя, как две капли воды, и разговаривать с ним можно, как с близнецом. Но будет все время смотреть, есть ли у тебя оружие. Едва оружие спрячешь, он наизнанку вывернется и на тебя набросится. Наизнанку он стра-ашный... Сплошная кровь да мясо.
- А с повстанцами он будет прикидываться повстанцем?
- Должно быть.
- Бр-р-р! И что, больше ты в жизни ничего не боялась?
- Зачем? У меня есть арбалет.
Она явно шутила, но улыбка была равнодушной. Приспущены рукава, и видны мускулы на бронзово-коричневых, будто загорелых, предплечьях.
Дашиному умению стрелять из арбалета я всегда завидовала...
- ...Ванда, а ты мне ничего не расскажешь?
- Будет неинтересно, - Ванда поглядела на меня исподлобья. Она шила юбку из лоскутов плаща, протыкала иглой толстую ткань. - Это слишком печальная история. Стоит ли?
- Ну Василиса, ну пожалуйста!!
- Ладно. Но я предупредила, что будет скучно. Итак, была у меня одна подруга... Скажем так, не красавица. Как и я.
- Ванда, - произнесла я шепотом. - Но разве это так важно - красота? Человек все равно может быть счастливым, если он... вроде тебя... хороший.
Она с силой вонзила иголку в шитье:
- Речь обо мне, думаешь? Да дело ж не в этом, м-мать. Мы каждый год рождаемся. Мы, сёстры, уродки с лохматыми бровями. Так - нельзя. Надо - иначе. Я должна, понимаешь, ДОЛЖНА прекратить этот бред.
- Как... иначе? Т-ты, - я запнулась от волнения, - это всерьез?
- Мы уверены в этом, - Симона присела у меня за спиной, вытянув ноги в мягких кроссовках. - Мы уверены, что нам врут.
- Силы! - воскликнула я.
- Не говори "Силы", - поправила Ванда. - Их не бывает.
- Ну хорошо: тогда "господи", хотя его тоже нет. Василиса, Тростинка! Вы правда так считаете, насчет якобы-мира?
Обе женщины смотрели на меня участливо и чуть свысока, будто бы на ребенка, которому элементарщину приходится растолковывать.
- Да, - сказала Симона. - Мы уверены, что якобы-мир - не "якобы". Выход должен быть, его от нас скрывают.
- Значит, существует Земля?
- Или Земля, или что-нибудь другое... Может, много миров. Где жизнь будет лучше и справедливей, где, я думаю, смогли бы рожать мы сами.
- Причем не близнецов, - добавила Ванда.
- Ты понимаешь, Ники? Выйти в мир, где ты будешь правильной. Не только ты, а все мы. Я, Ванда, Ульяна - редкоименные...
- Я бы всё отдала для этого, - сказала я.

* * *


Миновало полгода. Время текло с ленивой неспешностью, и мне начинало казаться, что никогда и не было толпы, рокочущих лифтов, настырных глаз Первейших в портретном зале. Реальны только мы пятеро, и наше приятельство, и очаг. Тренировки, после которых ноют мышцы и саднят порезы... Колыхание стен в извилистых коридорах, то убаюкивающее, то прогоняющее усталость - и ты бродишь, бродишь туда-сюда под это колыхание... бродишь без конца...
Временами в коридорах встречались другие люди. Или скорее уж тени в клоунских нарядах, сшитых из лоскутов, из обрывков плащей. Ты опускаешь глаза - а на тебе такой же костюм. Ты поднимаешь их на встречного, силясь рассмотреть, угадать, кто это - но шляпные поля затеняют лицо, человек долго пятится, приветственно махая рукой, и наконец убегает.
Человек без лица - как без имени. Лишь Ульяна знает всех по именам в нашем очаге, который называется "индиго-золотистый". И даже, наверно, за его пределами... Но допытываться у нее бесполезно: промолчит или скажет колкость в ответ. Она бывает иногда непреклонной и жесткой, наша Посадница. Если захочет.
А ведь очагу недолго осталось жить. Наше индиго-золотистое пристанище, по словам подруг, рассосется через год-полтора... И тогда придется искать себе местечко где-нибудь еще, в очаге другого цвета.
Эти цветовые имена придуманы условно, в пику скучным официальным - от которых плеваться хочется. Вряд ли кто из нас захочет называть очаги, скажем, "номер 116-бета" или "эф-4-дробь 18"... Намного лучше - цвета и их свободные комбинации. Общее число очагов редко превышает четыреста, и двух десятков цветов вполне хватает. Вот оттого и получаются такие странные названия, как "зелено-бордовый", "желто-фиолетовый". Когда очаг умирает, его имя получает преемник - быть может, совсем непохожий и на другом краю Мегаполиса...
...- Ники! Ники!
- Ну, чего?
- Ники, очнись!
Я уперлась локтем в подушкообразную шляпу. Веки слипались.
Мне снились очаги: разноцветные пятна на круглой поверхности. Они вспыхивали и потухали, как огоньки, то разрастались вдруг до немыслимых пределов, то съеживались до размеров горошины... И в конце концов оказалось, что сфера эта - маленькая, словно мячик. Да мячик и есть, мы таким играли на уроках физкультуры, забивая его в ворота.
А потом явился изнаночник и буцнул мяч так, что он подпрыгнул до потолка.
- Пр-р-ривет, - сказал изнаночник, облизываясь.
- Привет, - сказала я. - А ты кто?
- Я Акином. Так меня зовут.
"Загадочное имя", - то ли произнесла, то ли подумала я.
- А еще временами меня зовут Икин.
Он был похож на меня, точно я смотрелась в зеркало. У него было круглое, щекастое, курносое лицо, волосы как цыплячий пух, большие глаза и тоненькие губки. И только одно отличие: невероятно длинный язык, которым он все время быстро-быстро облизывался.
- Тебе не скучно, Ники, а? Тебе не нудно? Тебе не грустно, тебе не уныло здесь сидеть?
- Я вовсе не сижу. Я стою.
- Неправда! Неправда! Пойдем, я покажу тебе чудесное разное, вкусное разное, классное разное! Н-ням! Всё вверх и вверх пойдем, я покажу!
- Куда?
- Не спрашивай! Тебе понравится. Ты же такая умная, ты классная! Я покажу тебе чего, я покажу тебе кого!
- Кого?
- А вот увидишь, кого! Вверх и вверх! - Он подхватил меня, мы взлетели и врезались в потолок, но не растеклись по нему лужей и не разбились, а вместо этого потолок расступился, будто двустворчатая дверь, и пропустил нас, и мы взмыли вверх ракетой, и вот тогда я поняла, что это по-настоящему классно и весело...
- Ники! Ники!
- З-зачем будить по ночам? - Я оглянулась и увидела, что мои согруппницы сидят, прижавшись друг к другу, у стены напротив. В окно брезжит слабый рассвет.
- Они пришли, - сказала Ульяна, лицо ее было словно маска. И, когда я на цыпочках пересекла комнату, она схватила меня за плечи и вдавила лицом в стену: - Слушай. В запасе у тебя секунд двадцать, слушай внимательно!
Я повернулась ухом к "отверстию", Ульяна тем временем командовала Симоне и Даше:
- Собираемся. Арбалеты, рюкзаки... Быстро!
На грани слышимости явился, нарастая, раздражающий полувой, полускрежет. Железом по стеклу, младенцем об стену: наверно, так закричал бы ползунок, если бы его головенкой обо что-нибудь терли... Уши заткнуть, чтоб не слышать этого рева! И переливов - басовитых, визгливых. Размеренных пауз, когда на миг воцаряется тишина, чтобы опять смениться воем - или звоном, дребезжащим, оглушительным, как сирена, но тоже ритмичным.
- Это шаги?
- Да. Поднимайся, Ники. Живее!
- А куда исчезла Ванда? - спохватилась я.
- Как всегда - с утра к водостоку.
- Нет... Нет!
Я помотала головой, отодвигаясь от стены и слыша сквозь звон:
- Откуда они идут? - Это Симона.
- Как минимум с пяти сторон.
Губы разжались, и я спросила:
- С пяти? Как ты это определила? - Мне этот скрежет или рев казался слитно-однообразным.
- Нет времени, - бросила Ульяна. - Потом.
Не узнать Посадницу: куда делась ее затейливая манера речи? Не человек - статуя, притом живая и стремительная.
А в ушах по-прежнему плач и дребезжание... Ульяна надвинулась и тряхнула меня, приводя в чувство.
Мы выбежали из спальни, и перед нами, чего и следовало ждать на рассвете, простерлась лестница - шириной шагов в десять, а высотой в два этажа. Внизу что-то вроде холла, и видна приземистая щель коридорчика.
Скатившись по гладким ступеням, мы повернули направо и нырнули под лестницу. Здесь было несколько дверей, Ульяна открыла ближнюю, и мы понеслись по коридору. Я задыхалась.
- Ники, не отставай!
Еще дверь. И лестница. И поворот. Много, много поворотов.
- Стоп, - произнесла Ульяна, и мы, не сговариваясь, повалились на спину - вниз рюкзаками. Чтобы перевести дыхание.
- Тс-с-с, - шепнула Даша. - Вот они. - И за стеной, ближе и ближе, теперь уже въявь раздались шаги. Ровным строем, много человек - я начала считать и сбилась. Сапоги стучали размеренно.
- Человек двадцать-тридцать, - подытожила Ульяна. - Им до нас далеконько, минут пять, как свернут.
Симона вдруг - я моргнуть не успела - очутилась на ногах, стряхнула рюкзак и ощупала стрелы на поясе. А через миг Ульяна дернула ее за колени, повалила ничком:
- С ума сошла? За окно не терпится?
Даша взметнулась, придавила хрупкую Тростинку сверху. Та дергалась остервенело, точно силы у нее возросло вдвое больше, чем у каждой из подруг.
- Пустите! Эти суки взяли Ванду...
- Только сейчас уразумела?
Симона захрипела, рыдая, бормоча что-то матерное. Подруги едва справлялись, прижимая ее к полу.
- Тебя схватят и будут пытать, - прошипела Даша. - Всех выдашь, ясно?
- Не схватят! Иди следом, застрели меня, если что!
- Пошла ты на хрен! "Застрели"... Будешь драться - возьмут - посадят - все расскажешь.
Симона молчала.
- Ну?
Она лежала неподвижно, лицо распухло от слез. Ульяна и Даша без слов помогли ей подняться, надеть рюкзак.
Мы помчались быстрей, чем до передышки. Развилка - новый коридор - лестница. Небольшая комната, шкафы. Темный прямоугольник окна: на вечернюю сторону, должно быть.
- Здесь слуховое, погодите, - велела Ульяна и прислонилась ухом к стене. Ожидание тянулось недолго. - Они расходятся. Было пять или семь отрядов, теперь десять. Один идет сюда, знают ритмы, похоже.
Симона не моргала, глядела в черную пустоту - лишь слегка вздрагивали кукольные, будто углем нарисованные, ресницы.
Даша стряхнула пот со лба. Сказала:
- Проскочим.
- Нет, - возразила Ульяна, - они все обшарят. Поднимайте шкаф, ты и она! Без грохота.
Мы в два прыжка очутились рядом с оконным проемом.
- Мухомор, иди-ка сюда. - Я обогнула Дашу и Симону, держащих шкаф на весу. - За окно!
- Куда? - не поверила я, но Ульяна, вскочив на подоконник, взяла меня под мышки и швырнула в тяжелую упругую тьму. Та качнулась навстречу. Сильные руки Посадницы напружинились... И мне захотелось ущипнуть себя, я никогда не думала, что такое бывает: стоя на коленях, пригнувшись, Ульяна держала пустоту, и лицо побагровело от натуги.
Симона и Даша поставили шкаф, отсекая путь наружу, и сами забрались на подоконник - недлинный, вчетвером не уместиться. Притянули шкаф уже на последние сантиметры пути.
- Бо-ольно, - пожаловалась я. Тьма давила вспучившимися буграми.
- Подсобите, девчонки, - шепнула Ульяна. Еще четыре руки уперлись в плотную резину мглы, я болталась в этом желобе, точно в колыбели. Помогать девчатам бессмысленно: на подоконник даже колено не приткнуть.
- Тише, - почти беззвучно сказала Посадница.
Донесся грохот сапог. Порядковцы вошли в комнату.
- Осмотреть, - прозвучал приказ. Кто-то шагнул к шкафу, распахнул дверцу. Выругался: - Всюду плащи.
- И окон нет. Хреновы очаги...
Голоса звучали обыденно, будничный разговор.
- Еще и рация здесь не работает. Глянь на схему, мы туда свернули? Надо всё прочесать по плану.
- Туда, туда. Мать твою, понять бы теперь больше. Куда нам сейчас, глянь.
- Налево.
- А не нарвемся? - вклинился новый голос. - Всё расщепляемся...
- Не должны. Эти уроды только в одиночку шастают.
- Крысы проклятые...
Громыхнула дверь, шаги затихли в отдалении. Мы не шевелились. И откуда столько сил у девчонок, вдруг не выдержат?! Упадет шкаф - будет слышно порядковцам.
Не бояться, сказала я себе. Не бояться!
Светало. Повернув голову, я видела, как пустота оживает белыми точками, обретает прозрачность. Стена, стена... прямоугольники окон. Каков он, другой мир, и верно ли, что Управители прячут от нас выход? Вдруг, если приглядеться, то можно его увидеть? Зеленый оазис в белесой пустыне-пустоте; морские волны, набегающие на пляж; и небо, НАСТОЯЩЕЕ лазурное небо, а не это бесцветное, скучное, упругое.
Сто раз одни и те же мысли по накатанной колее. Только бы прогнать, задушить страх...
Когда волнение отступило, сменившись дремотой, ее тут же рассеял Дашин шепот:
- Минут пятьдесят, как ушли.
- Рискнем, - кивнула Ульяна, подруги начали медленно отклоняться назад. Шкаф опрокинулся, мы приземлились сверху.
Потирая ушибы, я заметила в щели перед стеной, на днище поваленного шкафа, маленькие колесики. Выходит, тайник был сделан заранее?
- Проклятье, - сказала Даша, вставая. - Пустоту держать - как шкафы ворочать. Мышцы гудят.
Симона сползла в закуток между шкафом и боковой стеной, скорчилась, уперев подбородок в колени:
- В-в-в-в-в-в-ванда... - Я окаменела, ее всхлипы отозвались внутри меня эхом.
Ульяна шагнула к слуховому отверстию, застыла на минуту.
- Их нет.
- Всюду? - спросила Даша.
- Всюду.
"Мне бы ее умение ориентироваться в очагах", - механически подумала я.
- Посадница, - выговорила, глотая слезы. - Куда мы сейчас пойдем?
- В бордово-сизый. Здесь оставаться нельзя: у них есть карта и все ритмы...
Симона вдруг сказала неожиданно ясным голосом из угла:
- Ее - в пустоту? Они перепутали, да, перепутали.
Мы замолчали и уставились на нее.


Глава 6


Взобраться на самый верх розовой лестницы в Овальном зале. Усесться на легонькие, ажурные перильца и свесить ноги с внешней стороны. Крепко зажмуриться, чтобы не страшно было, и кинуться вниз, навстречу сверкающему, точно его каждый день вычищают до блеска, лакированному полу.
Невольно ждешь удара, которого нет. Открываешь глаза и видишь перекресток коридоров, расходящихся под углами, как лучи восьмиконечной звезды. Он перед тобой, бордово-сизый очаг... Будто бы близнец индиго-золотистому. Пульсируют стены, дрожит под ногами пол, мимо шествуют двери. Вот только ритмы здесь иные; другие коридоры, комнаты. К этому нужно еще привыкнуть - много дней, недель, месяцев привыкать. И, конечно же, поменьше вспоминать о Ванде-Василисе: очень уж это тяжко - все время думать о ней.
Развив бурную деятельность, командуя обустройством новой спальни, Ульяна ухитрялась при этом держать связь с другими группами. Через три дня она пересказала мне записку от Прохожего:
"Соратнику, Инею, Пессимисту, Волчице, Аргонавту, Трибуну, Плотнику, Вьюну, Фокуснику, Посаднице
Багряная комната, завтра (пятница). Время: вечер. Секретность: средне.
Будьте осторожны в эти дни. В индиго-золотистом не бывать, за хвостами следите.
Удачных ритмов!
Прохожий".
Я слушала, и каждое слово отпечатывалось в памяти. Даже список прозвищ запомнился наизусть: в основном командиры групп, как пояснила Ульяна.
- Ты новичок, тебя бы представить надобно. Посвятила я тебя в секреты, раздобрилась что-то... Подробности девчатам не открывай.
В тот день я почти не вспоминала о Ванде, и даже ночью, тревожно ворочаясь. А на рассвете опять снился изнаночник.
Язык почтовых записок особый: "вечер" значит четыре часа. После обеда я стала вертеться перед настенным маленьким зеркалом, примерять шляпы.
- А не рано ли, а, Мухомор?
Я не реагировала. Новый плащ, еще не до конца перекроенный, следовало тщательно зашпилить булавками.
Перед выходом Ульяна сдернула с меня изящную шляпку: подыщешь, мол, другую, у этой поля слишком узкие. Для редкоименных большой риск - не затенять лицо.
- Вот эту, что ли? - Я вытащила из коробки первую попавшуюся громадину: цвет у нее оказался лилово-ядовитый. Чувство противоречия полыхало во мне куда как жарче, чем пламя нашей очажной борьбы...
Ульяна лишь пожала плечами.
- Знаешь... а ты сейчас и впрямь на гриб похожа, - неожиданно улыбнулась она, когда мы вышли в коридор.
В другое время я бы обиделась - но не сейчас. Не сегодня.
Миновав пять десятков коридоров, лестниц и комнат, мы остановились. Ничем не примечательная дверь пряталась здесь, в тупичке за поворотом.
Ульяна постучалась, я затаила дыхание. Впрочем, оно было затаено уже давно, так что я даже удивилась, как без вдохов и выдохов сумела преодолеть длиннющий путь до Багряной комнаты.
- Пароль? - спросил голос из-за двери. Мужской, хрипловатый.
- Квадратный круглый шар. Прохожий здесь?
- Да.
- Я не одна.
- Черт возьми, Посадница! - взъярился голос. - Дура ты. Забери на хрен своих девчонок! С редкоименной командой подальше, поняла?
- Друг друга подозреваете? - невозмутимо поинтересовалась Ульяна. - Думаете, промеж вас там шпион сидит?
- Не твое дело.
- Со мной новенькая, и только.
Говоривший обменялся с кем-то короткими репликами, слов не было слышно.
- Прохожий сказал, новичок может войти.
Замок лязгнул, и говоривший, распахнув дверь, отшагнул вглубь комнаты. Долговязый, рыжий, лицо узкое - я увидела это краем глаза, но имя не вспомнилось: нет, не до того мне сейчас было. Решительно не до того...
Комната оказалась шумной, многолюдной. С десяток мужчин и женщин расселись там и тут в непринужденных позах, перешептываясь. Алые шторы на окнах задернуты, но неплотно, и стены светятся в четверть силы, как бы раздумывают - а стоит ли?
Багряные отблески рельефно высвечивают профиль человека, расположившегося у окна напротив. Темная шляпа с высокой тульей и темный же костюм, ладно скроенный из плащей. Одна рука на поясе, другой облокотился на подоконник, держа во рту нечто тонкое, похожее на сигарету.
Ноги у меня тоже истончились до предела, еще чуть-чуть, и подломятся. "Вот! - мысль была яркой, будто вспышка. - Вот. Ведь я же всегда это знала... теперь нет сомнений... давно, когда прочла первую записку... И вчера. И сегодня. Тайком от себя, хороня догадку - подозревала. Верила..."
Ульяна походкой царицы прошествовала к человеку у окна:
- Этот черт, - и указала на рыжего, - распустил язык, бранится как... - Не найдя сравнения, она прибавила такое выраженьице, что все вокруг умолкли и повернули головы.
- Ну, обозвал ее дурой, - хмуро признал рыжий. - Ну и что?
- Или приноси извиненья, или увидишь, "ну и что", - заявила Посадница.
Человек у окна глянул на рыжего. Полюбопытствовал с ленцой, неторопливо:
- Извинишься, нет?
- Посадница, это, извини, - шутовски начал рыжий, прижав руку к сердцу. - Может, ты и не дура обычно, но сегодня...
Он сбился. Человек все еще смотрел на него, поигрывая тонкой "сигаретой" - ею оказался стержень от ручки. Я наконец разглядела, что костюм и шляпа на человеке не черные: темно-зеленого цвета.
Рыжий - его, как мне вспомнилось, зовут Анатолий - вздохнул и серьезно закончил:
- Ну, извини. Ведь, это самое, не хотел... Честно.
- Вот так сносно, - сказал человек у окна. - И дверь запри, раз ближе всего сидишь.
Анатолий молча подошел к двери, щелкнул засовом.
- Мухомор, чего стоишь? - спросила Ульяна, уже занявшая свободное сиденье. - Возьми стул.
Все взгляды скрестились на мне. Прохожий - а кем еще мог быть человек у окна? - смотрел, сощурившись. Лицо у него было бритое, даже без щетины. Такое знакомое лицо, и полоска усов под таким знакомым, с горбинкой, носом.
Стряхнув оцепенение, я сделала шаг. Еще шаг. Еще.
- Простите... Я хотела спросить. Ваш номер не сто шестьдесят три, - горло пересохло, я сглотнула, - восемьсот девятнадцать?
Анатолий за спиной присвистнул и хохотнул.
Человек у окна не пошевелился. Что прячется на дне зрачков, не понять. Обронил спокойно:
- А может, все двести тысяч номеров по порядку? Нет?..
Остальные, кроме разве что Ульяны, заржали. Я почувствовала, как внизу живота становится холодно и пусто. Мешок со льдом из морозилки - возникла ассоциация.
- Нет... - прошептала я.
Прохожий отвернулся.
- Сто шестьдесят три восемьсот девятнадцать, говоришь... Другой у меня номер, - сказал, будто сделал одолжение. И точку поставил. - Посадница, не объяснишься, что за чудо ты привела?
Ульяна придвинула свой стул к Прохожему и долго о чем-то шептала; под конец он снова бросил на меня взгляд:
- Занятно. Так и будешь стоять? Как хочешь... Надо сказать, вы сегодня нервные, господа.
- Нервный бешеный гриб, - хмыкнул кто-то.
- Грибов у нас нет, - отрезал Прохожий, - на эту тему хватит. Вьюн, я тебя имею в виду, если не понял.
- Меня? - отозвался Анатолий угрюмо. - Будешь тут нервным, еще бы... Ведь, это самое, мы парня потеряли. В группе моей. Не знал?
- Не знал. Кто?
- Смельчак.
Прохожий прищелкнул языком:
- Да, жаль... Но вы же вроде в бордово-сизом были?
Последовало долгое объяснение Вьюна, отчего их группа попала в индиго-золотистый, и пришлось отстреливаться, и Смельчак погиб; я почти не слушала. Ульяна, вклинившись, стала громогласно растолковывать, что ей-то, Посаднице, возмущаться сам бог велел, потому как у нее сгинула Василиса Прекрасная, подпольщица прекрасная во всех отношениях, и вот это уже совсем не прекрасно, и как это скверно, что люди тратятся бес их знает на что, потому как...
Я всё смотрела на Андрея-Прохожего. В комнате было темновато - тонкие занавески, я догадалась, для того и задернуты, чтоб обмануть упрямые стены, чтобы не знали, светиться им или нет. Но мне казалось, я различила бы черты Прохожего даже сквозь кромешную мглу: световые штрихи, огненные прорези в картоне ночи... Мои губы шевельнулись, шепча имя; я испуганно закрыла рот ладонью и прислушалась.
Речь сейчас шла о необходимости переселить часть групп из бордово-сизого в другой очаг. Не в бирюзово-алый, туда тоже явилось сколько-то людей из индиго-золотистого, - а, скорее, в салатно-коричневый. Тесно скучиваться в одном очаге нельзя: рискованно.
Поговорили о неприятеле, выразили удивление, откуда у Порядка взялась карта индиго-золотистого, описание ритмов. Почему-то такое случалось редко, силовики обычно не прочесывали очаг, а ловили повстанцев в близких к границе районах или даже на внешних подступах. Нехватка осведомителей и пленных? Это еще не причина; приложи Надзор все усилия, он бы добыл детальные схемы наверняка.
К слову, нарисовать хорошую карту непросто: информации здесь - море. Чтобы устроить облаву так, как устроили ее порядковцы, надо не иметь ни единой ошибки в расчетах. Все это должен был кто-то выдать; но не сболтнуть пару слов под пытками, а выстроить подробную модель на бумаге, придя в себя после допросной камеры, сохранив голову незамутненной. И этот хорошо информированный человек должен был попасть к надзорным не в последние недели (тогда силовики не успели бы спланировать операцию), но и не слишком давно - за время, пока существует индиго-золотистый со его ритмами.
- А ведь, это... Посадница... - сказал Толик-Вьюн. - У тебя ведь не только Василиса Прекрасная пропала. Еще эта, как ее... близняшка ее, Несмеяна. Шла-шла в очаг и не дошла.
Ульяна молчала, насупившись.
- Так что теперь обе сестры-подружки в Надзоре, - ввернул грузный мужчина, откликающийся на прозвище Трибун. - И ты, Посадница, в весьма двусмысленной ситуации с твоей группой.
- Да нет, ребята, - негромко заметил Андрей, и все примолкли. - Бойцы исчезали не только у Посадницы. А подозревать ее ни к чему. Я сам проверял на слуховое неделю назад, пересеклись.
- Замнем, - неохотно сказал Трибун.
- Замнем, - кивнул и Вьюн-Анатолий.
- Ну, вот и хорошо. Насчет шпиона я выясню по своим каналам. Итак, друзья мои... основное мы уже обговорили. Наши планы на дальнейшее - такие же, как всегда. Тренироваться. - И после паузы добавил: - Аргонавт, Трибун, Посадница, Волчица - останьтесь, обсудим распределение по салатно-коричневому. Все прочие командиры групп могут идти.
Ни слова обо мне, поняла я обреченно. Забыл...
- Наши планы на дальнейшее, - сказала я громко, - бездельничать и фигней заниматься!
И утонула в море изумленных, сердитых, колюче-насмешливых глаз.
- Мухомор!.. - подхватилась Ульяна, но Прохожий сделал ей жест замолчать:
- Ну-ну, интересно. Что ж, Мухомор, давай-ка подробнее?
- Наши умирают. Наших по одному ловит Ведпор! А мы что здесь делаем? Развлекаемся и в мишени постреливаем? Это неправильная власть, нужно идти и сражаться с ней, а не сидеть по углам, как мыши! - Я повысила голос, я почти кричала.
- Мыши, значит, - заключил Прохожий хладнокровно. - Несколько вопросов, самых простых. Разрешаешь? (Я непроизвольно кивнула.) Прежде всего: какой здесь очаг? Нет, не цвет. Называй координаты: сектор сверху, сектор снизу. Ну?
Кто-то хихикнул. Будто в школе, только на этот раз я не знаю урока.
- Головой качаешь? Дальше... Вопрос второй: сколько идти до поверхности? Где свернуть, куда выйдем? Опять не знаешь. Так... Сколько порядковцев охраняют очаг? Сколько всего человек в Порядке? Знала, но забыла? Замечательно... Как распределяются их силы?
Я устала твердить: "Не знаю".
- Ну, тогда совсем просто. Где находится цитадель Управителей?
- Сектор А-Альфа, - выдохнула я.
- Слава богу, азбуку мы знаем. Еще вопрос - простейший... Можешь определить, который час?
Я покрылась липким потом. Признаться, что я не умею такую элементарную вещь, - было выше моих сил.
Секунды текли томительно, словно застывший клей. Наконец Прохожий усмехнулся.
- Отвратительно, Мухомор, - мягко проговорил он. - Из рук вон плохо. Семнадцать десять сейчас, к твоему сведению.
- Простите, - сказала я одними губами. Но он уже не смотрел на меня.
- Увы, Посадница, с вами все ясно. За уши нужно драть твою подчиненную...
- Нынче же займусь, - сумрачно ответила Ульяна.
- Нет, я займусь сам. Сейчас. - И, пересекши комнату, бросил через плечо: - Ну что, друг мой... пойдем.
Ульяна и еще три человека остались в Багряной. Шестеро, распрощавшись с Андреем и одарив меня напоследок кривыми ухмылками, ушли в разных направлениях. Кто по двое, кто по одному.
Дверь захлопнулась на тугих петлях. Я поежилась, ощутив себя маленькой, ужасно маленькой. В коридорном тупике, перед громадным, невозмутимым, чертовски красивым человеком, на поясе у которого... что это у него за штуковина?
Черный блестящий предмет. Как трубка, вытянутый.
- Да, - кивнул Андрей, заметив мой взгляд. - Лучевик. Вещица хорошая, полезней, чем арбалет. И легкая. На убитых порядковцах такие находим.
- А... - я сглотнула, - а вы действительно будете драть меня за уши?
- Чуть после. Уши твои мне сейчас для другого понадобятся... Становись-ка к стене. Да, вот так.
- Слуховое отверстие? - догадалась я.
- Оно самое. Умница девочка - иногда о чем-то имеешь понятие. Ну-ка говори, что слышно?
- Ритм...
- Точнее, пожалуйста.
- Их несколько... Один звук низкий, другой высокий. Два между ними, не тонкие, не толстые.
- Назови направление.
- Не знаю, - понурилась я.
- Скверно, друг мой. Нужно уметь... - Прохожий говорил без упрека, скорее чуть утомленно. - Высокий звук идет слева, низкий - диагональ между справа и спереди. Один из средних - сзади. Направление "слева и спереди" - тот, что как бы раздвоенный, два человека рядом... Да, кстати. Где еще один двойной шаг - высокий звук или низкий?
Вопрос прозвучал быстро, но я не растерялась.
- Высокий...
- Простучи его.
Я повиновалась. Андрей слушал, не сводя с меня карих с зеленоватыми искорками, пристальных глаз. И вдруг улыбнулся, обнажив ровные, хищные зубы:
- Достаточно... Какая жалость, - в голосе звучала легкая издевка, - да, как жаль, Ники, что ты не шпион. Тогда бы сомнений нет, что с тобой делать. А теперь все будет сложнее... Не люблю детей наказывать.
Он рывком сдернул с меня шляпу, уже и так съехавшую чуть ли не на затылок. Скосив глаза, я увидела, что она лежит на полу, приземлившись неуклюже - будто тряпичная кукла, растопырившая конечности.
- Вам Посадница назвала мое имя? - спросила я шепотом.
- Да, - так же тихо ответил Прохожий.
И взял меня за ухо - я дернулась от боли, но он, придержав за подбородок другой рукой, склонился и губами накрыл мои губы. Язык по-хозяйски проник мне в рот; я разжала зубы, оцепенев, не решаясь сама шевельнуть языком: ничего ведь не умею... Было сладко, было страшно, и было хорошо. Сил нет как хорошо - правда, от слюны очень мокро.
Потом он чуть отстранился, и вдруг оказалось, что я прячу лицо у него на груди... на плече, вернее... а он берет мою руку и расстегивает манжету - зачем? Тугой рукав упрямился, кожа оголялась медленно, и я не сразу сообразила, что рука эта - правая. На которой татуировка...
Цифра "1", большущая, темно-синяя, выползла на свет. Если бы Прохожий здесь, в коридоре, спустил с меня штаны, было бы не стыднее. За полгода я успела привыкнуть к мысли: номер нужно прятать, а иначе неприлично, нельзя.
- В самом деле, - с ноткой удивления сказал Прохожий. - Номер один, она не обманула. Но ведь тебе не больше семнадцати...
- Мне в августе будет восемнадцать, - возразила я и получила в ответ новый поцелуй. Он казался бесконечным, как и в первый раз.
Затем я спросила:
- А вам... тебе сколько лет?
- Много, - Прохожий вновь усмехнулся. - Так, друг мой, мне нужно идти. Меня ждут за дверью... Как пройти к бирюзово-алому - не знаешь, конечно?
Я помотала головой.
- Разумеется. Какие там ритмы, если ты даже время определять не умеешь... Не бойся, я расскажу направление.
- Ты там живешь?
- Вроде того. И давай без вопросов - времени нет. Подробностей много, постарайся их запомнить.
- А Посадница?..
- Ей всё объясню. Слушай.
Надо было спешить: вот-вот направления изменятся. Свернув после этого коридора, я пройду анфиладу комнат, сверну другой раз - будет снова коридор, и поворот, и комната, и вверх по лестнице, и колодец с вымощенными белой плиткой стенами. Когда заглядываешь в него, он кажется бездонным, но, прыгнув в него, окажусь в другом очаге. Миновав несколько лестниц, коридоров и поворотов, попаду в Зеркальную комнату. Где стены искривлены причудливым многоугольником и в каждой стене можно увидеть десяток своих изнаночников... Нужный поворот так просто не отыщешь, но Андрей объяснил мне, как его найти, сколько зеркал отсчитать по периметру.
- Выйдешь из Зеркальной - будет зала. Потом - коридор. В конце коридора развилка. Налево дверь, направо танцующие лестницы. Некоторые из них - фантомы: если ступишь, провалишься в пустоту. Нужную лестницу не ищи, сама не увидишь... Стукнешь в дверь, откроет человек. Назовешь ему пароль, он скажет, как пройти по лестнице. За лестницей - комната, в которой будешь меня ждать. Если человек в отлучке, подождешь перед лестницей.
- А какой пароль? "Квадратный круглый шар"?
- Нет. "Мальчик за окном".
- "Мальчик за окном"? - повторила я. - Странно.
Внутри шевельнулся мерзкий, ледяной комочек страха. К чему поминать тех, кто за окном?
- Да, вот такой замечательный пароль, - сказал Андрей без выражения и нагнулся, подобрал мою ярко-лиловую шляпу. - Надень... Хоть ты в ней и смотришься как чучело, но спрячь лицо. Я, знаешь, теперь не жажду, чтобы за тобой охотились шпионы.

* * *


Одна из лестниц зависла на самом верху, но вот-вот сместится вниз по часовой стрелке. Дальнего конца не видно, он, должно быть, упирается в потолок - а чтобы дотянуться до нижней ступеньки, пришлось бы вскарабкаться друг на дружку трем Ники. Всего лестниц несколько десятков, они висят без опоры над пропастью и движутся по странной траектории, образующей восьмерку.
Я стою перед низеньким бордюрчиком, коридор здесь расступается, образуя что-то вроде террасы на краю бездны. Она, терраса, вымощена голубой плиткой с тусклыми цветочками - вспомнился бассейн, куда нас временами водили на физкультуре.
Пропасть за бордюром огромна: шириной шагов в тридцать, а глубиной... даже боязно опускать взгляд. И очень напоминает тот колодец, в который мне довелось недавно прыгать.
Крылечко дразнится по ту сторону пропасти - полукруглое, гладенькое. Без единой зазубрины, похожее на высунутый язык; если бросить "кошку"-крюк или даже выстрелить ею из арбалета, не зацепишься. Дверной проем над крыльцом - словно туманная преграда, за которой все расплывается. Мутное стекло или сетчатый полог, не понять.
Как в сказке. Молочные реки, кисельные берега... В детстве я любила читать книжки, где говорилось о разных сладостях, настоящих, не синтезированных, и сейчас лестницы казались мне выстроенными из квадратиков вафли и печенья. А стена напротив шоколадная, дверь над крылечком сделана из тонкой пластинки леденца, сам же дразнящий язык крыльца обсыпан темно-красным мармеладом.
Траектория у лестниц немного разнится. Если постараться запомнить, какая из них коснулась крыльца, дождаться, когда вернется к бордюрчику, и опустить ногу - осторожно, перенеся тяжесть на вторую ступню и удерживая равновесие, - нога пройдет сквозь призрачную лестницу, будто нагретый нож через синтез-масло. Я уже проверяла...
Нет, меня совсем не устраивает валяться внизу со сломанной шеей.
Я повернулась и зашагала к развилке. Надеюсь, та дверь, о которой говорил Прохожий, все еще на месте?
Стук-стук, - и сердце дрогнуло, когда услышала знакомый голос. Но почему-то ничуть не удивилась: кажется, этого и ждала.
- Пароль?
- Мальчик за окном.
Обладатель знакомого голоса щелкнул замком и выдвинулся наружу. Костюм угольно-черный, сидящий мешковато, серый цилиндр на голове, ну а в общем-то Андрей-сторожащий в точности напоминает Прохожего. Те же прищуренные, внимательные глаза, аккуратный пробор и на лбу косые пряди, та же полоска усов, и не видно щетины на подбородке.
Лицо Сторожа было бесстрастным, он молча кивнул мне, протянул ладонь, и мы направились к террасе.
Десять лестниц по очереди коснулись бордюра, и когда подъехала одиннадцатая...
- Давай, - проговорил Андрей, я шагнула через барьерчик. Хватка не-Прохожего ослабела, рука разжалась. Желто-коричневая бетонная ступенька держала прочно и не грозила раскрошиться, как сладкое печенье. Терраса и человек на ней уплывали ниже и ниже. Проваливались.
- Спасибо, - сказала я беззвучно: язык одеревенел от страха. И взбежала по ступенькам.
Мутная пелена у порога оказалась прозрачной дверью, ручка обнаружилась только с внутренней стороны.
За дверью была комната. Распахнуты створки окон, и тонкие гардины колышутся от ветерка. Мне сразу понравилось тут: дышится привольно, легко, как во сне. Возле двери стеллаж с книгами, на полу плетеный коврик. Напротив стеллажа, у правой стены, шкафчик шоколадного цвета, со стеклянными дверцами, за которыми прячутся чайники и стаканы. Под окном, напротив двери, громоздится неохватный стол, и перед ним - кресло. Ветер разметал по столу листки бумаги - тетрадные, в линейку; толстые стопки лежат на краю, придавленные чертежным треугольником и рулонами скотча. Я приблизилась, взяла один лист.
Крупным почерком по левому краю написаны в столбик латинские буквы: "O-G", "Y-C", "L-W". Что это, названия горизонталей и вертикалей? Но почему не русские буквы и не греческие? А дальше следовала и вовсе несуразица: "Br-P", "Sc-Gl"... Как элементы из таблицы Менделеева, хотя таких обозначений в ней, кажется, нет. Напротив каждой пары - строка значков: крючки, палочки, круги и овалы, складывающиеся в иероглифы... Нет, этого мне уж точно не расшифровать.
В глазах мельтешили бесконечные "O-W", "B-S", "B-I", "Bl-Br", "P-Cl"... Я просматривала один лист за другим и видела все те же колонки букв, строки загогулин. Потом буквы исчезли, не осталось ничего, кроме значков, и я аккуратно вернула стопку на край столешницы.
Ящики стола были заперты. Подергав верхний из них, так, что чуть ручка не отлетела, я шагнула к неприметной двери, которую при входе заслонял шоколадный шкафчик. Дверь отворилась послушно, и за ней обнаружилась новая комната, устланная, будто ковром, разноцветными шляпами: сто... а может, двести... триста...
В дальнем углу стояла тумба, распахнутая настежь, забитая неизменными чайниками. Другие чайники толпились вокруг нее, на полу, задрав любопытные носы. Ну в точности дети, окружившие воспитательницу.
Я ступала по шляпам, прогибающимся с легким хлопком, и казалась себе невесомой: вот-вот взлечу. Счастье было всюду, снаружи и внутри. Оно пряталось в каждом уголке комнаты - и наполняло меня, как воздух мыльный пузырь. И может быть, если открыть дверь напротив, вон ту, прибавится еще чуточку счастья...
Но нет, увы, дверь все же заперта. Вот и скважина для ключа. "Черный ход", - догадалась я. Снаружи доносится уныло-размеренный звук: кап... кап... Я облизала пересохшие губы, взяла ближайший чайник - он оказался полон воды, будто по волшебству - и напилась из носика.
Теперь обратно, в первую комнату. Ждать. Скрестив ноги, я села на коврик у стеллажа, глянула на нижнюю полку - там красуется лицевой стороной ко мне светло-коричневая книга с надписью "1984".
Четыре цифры в названии... Я протянула руку и выудила книгу из-за стекла: может, удастся одолеть бестолковую дрожь.
Страницы шелестели, слова не застревали в сознании: так всегда со мной бывает, когда волнуюсь. Лишь запомнилось, что главного героя зовут "Уинстон". "Но всегда, - запомните, Уинстон, - всегда будет опьянение властью, и чем дальше, тем сильнее, тем острее".
Я перевернула страницу.
"Вы полагаете, что вы морально выше нас, лживых и жестоких?
- Да, считаю, что я выше вас.
О"Брайен ничего не ответил. Уинстон услышал два других голоса".
Заглянув наугад в комментарии, я прочла: "Арестованная в 1932 г. в Самарканде вместе с мужем (расстрелянным в 1933 г.) и прошедшая через тюрьмы и лагеря, мемуаристка пишет о "страшной близости"..."
Я отложила книгу - не до того сейчас, туманятся мысли. Оцепенение длилось, пока шаги на лестнице не заставили меня трепыхнуться, вскочить.
Андрей вошел стремительно, в глазах его была грусть, и теплота, и насмешливые искры - всё вместе и всё сразу, он подхватил меня на руки и понес легко, как пушинку, в его объятьях я тонула, проваливалась куда-то... словно утром под одеялом, когда хочется зажмурить глаза и вновь погрузиться в дремоту.
Он опустил меня во второй комнате на шляпы, провел ладонью по волосам, по плечу:
- Ты как? Я беспокоился.
- Я тебя ждала...
- Малыш мой... - Лежа на боку, он притянул меня к себе, коснулся лба губами. - Я теперь буду рядом. Зверек мой, Ники, грибок мой хороший...
Я ощутила его дыхание и запах пота, ткнулась носом под мышку. Его рука легла мне на спину - горячая, она проникла под ткань и действовала властно, ласково. Мурашки пошли по телу, мешок со льдом внизу живота растаял уже окончательно.
"S-направление, - проскользнула мысль на краешке сознания. - А вот интересно, если спросить его об этом - он ответит? И про закорючки в стопке". Впору злиться на себя: тысяча ерундовых мелочей в такую минуту...
Он раздевал меня. Было почему-то совсем не стыдно. Стянул нелепую блузку-плащ, затем брюки. Голая и крошечная, будто кукольный человечек размером с палец, - вот какая я теперь, и это хорошо. Это нравится.
- У тебя раньше было когда-нибудь?.. - спросил он отрывисто.
Я качнула головой:
- Нет.
- Не бойся, - Прохожий обнял меня - так обнимает взрослый ребенка. И я всхлипнула. - Не бойся, маленький, это не страшно. Увидишь...
Он приподнялся, встал на одно колено и скинул рубашку, небрежно швырнул ее в угол. Аккуратно снял пояс с лучевиком и флягой, уложил их туда же, поверх рубашки. Я не смотрела, как он расстегивает брюки, мой взгляд приклеился к сгибу локтя... вернее, к повязке, туго перехватывающей мускул предплечья. Кожа была смуглая; повязка - темно-багряная, точь-в-точь мармеладное крыльцо. Как она застегивается? Липучки, видимо...
Это неправильно, решила я с досадой. Очень-очень неправильно, я ведь так хотела узнать его номер - сейчас, именно сейчас! Но через пару секунд досада сменилась восхищением. Конечно! Он предусмотрителен, он чертовски умен. Номер легко увидеть в случайной беседе, будто ненароком зацепив рукав, - или что еще, разные бывают ситуации...
Никто не должен знать номер. Никогда.
Андрей прилег рядом, сильные руки опять ласкали меня, я шептала, задыхаясь:
- Я всегда... только тебя... всю жизнь... - Уверенность, что так оно и есть, явилась немедленно, и я поняла: ничего надежней у меня нет. И не будет. - Раньше... давно... Андрей Восемьсот девятнадцать, учитель, и я в него... Нет, то есть, наверно, я его не любила... а просто чувствовала, что полюблю тебя...
- Не сейчас, - шепнул Прохожий, его лицо потемнело от прилива крови. - Потом. Будет время все рассказать...
Он обнажил без улыбки зубы, крепко стиснутые, и складка легла между бровями. Стало боязно, я зажмурилась. Приподняв, ухватив за плечи, за талию, он развернул меня головой к стене. Я уперлась затылком и теменем в исполинскую войлочную шляпу.
- Звереныш мой... Вот сейчас терпи. Будет больно, маленький. Это скоро пройдет.
- Мне страшно, - сказала я и заплакала, кажется.
- Не волнуйся. Только не волнуйся... - Он раздвинул мои ноги. Его дыханье обожгло щеку, и я почувствовала, как тяжел Прохожий, когда ложится сверху. Был поцелуй, и непонятный сладковатый вкус его губ и языка, и вкус слез, текущих по лицу. Моих слез.
Боль взрезала тело, раскромсав на половинки, левую и правую. И утихла почти мгновенно, а взамен пришла невероятная, сумасшедшая сладость, которая длилась... и длилась...
Шляпы прогибались под нами.


Глава 7


- Тихо, маленький, тихо. Что с тобой?
- Он... страшный...
- Не плачь.
- Он был весь наизнанку. Вышел из черноты и кричал, кричал! Голова в струпьях.
- Изнаночник?
- Да.
- И что он делал?
- Звал куда-то. Кричал: пей, пей, густая и красная, на всю жизнь хватит...
- Прижмись ко мне... Вот так. Будь это наяву - я убил бы его, нет проблем. Ну а в снах, Ники, надо быть сильной. Там каждый сам по себе. Понимаешь?
- Андрей...
- Что, мой грибок?
- Василиса - она теперь в Надзоре? Ее пытают?
- Ну, что я тебе скажу, малыш. Хорошие вопросы ты задаешь.
- И мы ничего не можем сделать?
- Если она в Надзоре - не сделаем. Если за окном... тоже.
- Скажи, Андрей... Мне кажется, ты знаешь все. Или очень много. Тех, кто в Надзор попал - убивают? Или не всегда?
Пауза.
- Нет. Не всегда, но вряд ли это имеет значение. Обычно, Ники... не скажу, что НЕПРЕМЕННО, я далеко не всезнающ... так вот, обычно человек, если он выходит из Надзора, становится - другим. Его уже не узнать. Да он и сам себя не узнаёт. Его направляют в совсем другой сектор, на другую работу... Как правило, грязную.
- Получается, нет разницы: он или близнец?
- Получается, что так.
Пауза. Вздох.
- Андрей... а почему тебя зовут "Прохожий"?
- Да был один такой - хотел убить дракона.
- Какого дракона?
Смешок.
- Неважно.
- Андрей, а что такое S-направление?
- Сайенс.
- Наука?
- Научное ведомство. Наши ребята за пределами очагов работают в разных направлениях. Видишь, Ники, разгадка несложная. Верно?
Пауза.
- Андрей.
- Ну?
- Я так счастлива...
- Ну-ну.
- Андрей, а можно я посмотрю твой номер?
- Тебе не кажется, что это забавная постановка вопроса: "Я так счастлива, можно я посмотрю твой номер"?
- Но мне очень хочется, правда!
- Обнаглела, малыш. Если я прячу его под повязкой - значит, наверное же, это не зря?
- Ты что, живешь не только в очагах?
- Я много где живу, Ники. Придется тебе побыть одной на некоторое время... Кстати, зверек, я не сказал: в лилово-желтом поймали шпиона, мне нужно идти через час.
- А что вы будете с ним делать?
- Ничего веселого, Ники, маленький мой. Поверь.
- Ты уходишь?
- Звереныш, это не трагедия. Дай-ка я поцелую тебя еще раз...
- Но я без тебя не могу!
- Умрешь от голода или жажды? Кстати, обрати внимание: вон висит связка ключей. Самый длинный, с вычурными изгибами, - от задней двери. За ней комната с кроветворным баком и с водостоком.
- В одной комнате? Ух ты!
- Удобно, не правда ли? Ключ поменьше, черный - отпирает следующую дверь. Там длинный холл, прямоугольный. В боковой комнатушке живет, ты не поверишь, опять Андрей. Он может подсказать, как выйти через дробящуюся дверь - которая раздваивается и растраивается... Ладно, это слишком капризные материи, не буду сейчас углубляться.
- Андрей, а когда ты вернешься?
- Дней через... несколько. В точности не скажу. Подвинься, если нетрудно: я дотянусь до брюк.
Пауза.
- Опять плачешь?
Пауза.
- У тебя на губах странный привкус.
- Что? Ах да... мужской лосьон, Ники. Тоже разгадка несложная. Слезь с меня, я встану... Да, между прочим - надо будет тебя запереть. У этой стеклянной двери есть вообще-то замок. Ты извини, малыш, но второй ключ - для тебя - я сумею добыть не сразу.
- А у Андрея, того, что следит за танцующими лестницами, есть ключ?
- Нет. Что касается задних дверей - постарайся все же не выходить без моего разрешения, хотя бы для начала. Договорились?.. Научись определять, который час. Если что, я буду учить и подсказывать, когда вернусь.
Звук шагов.
- Будь паинькой, Ники. Это только на первый взгляд в очагах живут разрозненно и не общаются друг с другом. Но слухи здесь ползут шустро. Скоро все подполье будет знать, что у Прохожего поселился... скажем так, некто, похожий на гриб.
- А какое у тебя направление? Ну, то есть, в каком ты ведомстве бываешь, когда выходишь из очагов?
- ...Вдобавок не только ядовитый, но и любопытный.
(Скрежет ключа в замке.)
- Ящики стола можешь не дергать, все равно ничего занятного в них не отыщется.
- Ты... как догадался?
- Мысли читаю.
- Это шутка, да?
- Это шутка.
Звук шагов.
- Андрей...
Пауза.
- Будем долго молчать или все-таки спросим?
- Пароль "мальчик за окном" - что это значит?
Пауза.
- Расскажу, когда будет время.
Короткая пауза.
- Андрей, я хочу увидеть твой номер.
- Нет, ты хочешь по уху или в лоб.
...Мы целовались у открытой двери, рядом с тумбой, забитой чайниками. Я вставала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. В промежутках, когда мы отрывались друг от друга, смотрела сверху вниз. Любовалась его глазами. Они были сейчас почти черными: зрачки сливались с радужкой. Грусть мелькнула в глазах и исчезла - или почудилось?
Кроветворный бак высился за порогом, громоздкий, бурый. Вдоль дальней стены с наклоном шла труба, выглядывая в окно. На конце трубы висел чайник, он был открыт и полон. Кап, кап, вода переливалась через край. Наружу.
Прохожий отстранился. Улыбка скользнула по губам:
- И все-таки не ломай ящики, малыш.
Вдруг стало ясно, ясно как день и несомненно, что вот сейчас он покинет меня, я сделаю себе календарик из тетрадных обрывков и буду считать рассветы, сколько осталось, а он придет на несколько часов, исчезнет опять, чтобы вернуться снова, и так совершится много раз: недели, месяцы без счета. Не догадка, не предчувствие - просто видела, как оно все будет. Наяву.
- До свидания, Ники, - сказал Прохожий.
И ушел.
Я осталась стоять на пороге.

* * *


Мир сузился до пределов двух комнат, казавшихся громадными. Здесь даже слуховые отверстия есть! Оба в шляпочной спальне: у левой стены - и напротив, между окном и чайниками.
- А как я отличу шаги порядковцев?
- Поймешь, - коротко сказал Прохожий. - Когда услышишь. Это очень специфический звук, каждый слышит его по-своему.
"По-своему"... Скрежет младенца, плач стекла. Так вот для чего Ульяна велела, чтоб я секунды убила, слушая этот звук! Тошнотворное, мерзкое чувство не забыть, вспоминается в кошмарах. Каждый должен, когда придет беда, узнать ее на слух...

* * *


Андрей не любит, когда я прикасаюсь к его вещам: рюкзаку, лучевому пистолету. Но как-то раз я все же добилась, чего хотела. Проснулась ночью - стены мерцали тускло-розовым - и подцепила ногтем краешек повязки. Сдвинув ткань наискосок, успела увидеть нижние полукружья трех правых цифр...
В этот миг он открыл глаза.
Сперва зрачки были шероховатыми, как матовое стекло, и непроницаемыми, как лед. Я испугалась. Затем Прохожий вдруг улыбнулся краешками губ, невесело.
- Давай-давай, тяни дальше. (Я не шевельнулась.) Не бойся, чего уж там. Ну?
Ирония звенела в его голосе, а в глазах, стремительно обретающих прозрачность, двух янтарно-коричневых зеркалах, двух колодцах, - притаилась парочка совсем одинаковых Ники. Эти Ники открыли рты и одинаково шепнули:
- Прости...
Он качнул головой:
- Расстегивай.
Липучка, два слоя ткани. Шесть цифр синеют под сгибом локтя.
117603.
- Довольна?
- Ты... - сделав беглый подсчет в уме, я не поверила. - Тебе сто двадцать лет?
- Меньше. Отними семь лет, и не ошибешься. - Он придвинулся, обжег лицо горячим дыханием. Щелкнул меня по носу: - Ты спала со стариком, Ники.
- У тебя было много женщин?
- Ты обрадуешься, если я скажу "да", или огорчишься?

* * *


- Теперь уже поздно что-нибудь менять. Я не покину тебя, маленький... Никогда.
Я боялась за него. Господи, как я за него боялась! Остался бы здесь, в сказочной квартире, куда не подступишься снаружи, где бак, и водосток, и слуховые отверстия - все нужное в избытке... Зачем ему выходить в Большой Мегаполис? Туда, где он каждый день рискует - вдруг кто-то заподозрит, сдаст надзорным?
- Научи меня сражаться!
- Сошла с ума? Ты не боец, мой друг, уж извини за резкость.
- Но почему?
- Я же тебя увидел насквозь еще тогда, в Багряной комнате... Что толку учить стрелять, малыш: ты непохожа на тех, кто убивает.
Я всхлипнула. Не от обиды, а просто на всякий случай.
- Ты правда видишь людей насквозь?
- Мысли у тебя скачут замечательно... Сказать, что впрямь "насквозь" - пожалуй, будет слишком. Хотя по лицам я читать умею. Глаза у меня, Ники, в этом смысле натренированы: выбора нет. Иначе мне пришлось бы тяжко, вырванные глаза не прирастают обратно... Ну, это для примера, в Надзоре много и других чудесных моментов.
- А что, все Андреи так?..
- Читают по лицам? Да, более-менее. Обычно задатки есть.
- Значит, Андрей-819 догадался, что я в него влюблена?
- Ну, мне-то откуда знать, малыш, я с ним не общался.
- Андрей... Я чувствую себя как вещь. Будто шляпа. Все в очагах работают или хотя бы упражняются... для дела, для победы... а я?
- Так, так. А плакать зачем? Будет тебе дело, если хочешь.
Его рубашка пропахла потом и чем-то еще, вроде одеколона или "де-до-зоранта" - жутко трудное слово, вспоминается по слогам. Я целовала рубашку. Пуговицы на рубашке. Грудь под нею же, расстегнутой...
- Какая мохнатая у тебя грудь.
- Это достижение?
Он вдруг посерьезнел.
- Я сразу сказал себе: эта девочка никогда ни в кого не выстрелит. Оттого и... - Не договорил, губами зарылся в мои волосы на макушке.

* * *


Свободного времени оставалась уйма. Научившись определять, который час, я почти сразу же отважилась выходить в ближние коридоры: Андрей позволил мне. Мир разрастался. Через пару недель я уже путешествовала по всему бирюзово-алому. Чувствовала выходы наружу, в Большой Мегаполис, и порталы в другие очаги...
Каждый из них кричал и звал на расстоянии нескольких комнат: вот он, мол, я, подойди ближе - и увидишь! Дверца шкафа, за которой клубится мгла и нет опоры под ногами. Труба, выходящая в лже-окно. Невидимый люк в потолке - нужно вскарабкаться на гору железного хлама, чтоб до него допрыгнуть. Балкончик над узкой щелью между двумя стенами - перебраться через перила и соскочить.
Непредсказуемо разные - и манящие... Будто плотный запах крови, залетающий в нос.
Время остановилось или замершим притворялось. Где-то далеко, в других очагах, случались облавы: люди отстреливались, убивали, умирали сами, прятались от порядковцев в забаррикадированных комнатах... У нас и подавно такого не было, а взамен - обволакивающее, без дна и без верха, кисельно-густое, как в сказке, счастье.

* * *


Мне удалось немножко узнать о загогулинах на листах бумаги. Оказывается, это и правда иероглифы, выдуманные Прохожим. Никто, даже другие Андреи, не сможет расшифровать их логику. Вот, например, знак "Мухомор": две линии - это ножка гриба, а кружочки слева и справа - пятна на мухоморе.
- У всех Андреев феноменальная память. Знала, нет? На лица, на прозвища, на координаты...
И потому любой свой иероглиф Прохожий запоминает без труда, лишь только сочинив.
О большем я не спрашивала: успела уже усвоить, когда лучше молчать. Но, например, что за латинские буквы в начале строчек - узнать хотелось...
Волновали меня, конечно, вещи и поважнее.
- Как ты думаешь, что будет, если мы свергнем Управителей?
- Наивный вопрос, малыш. Во-первых, не факт, что это случится скоро, если вообще произойдет. А что будет - от всех зависит, не только от нас с тобой. Думаю, демократия в нормальном смысле слова, свободные обсуждения на разных уровнях... Что я четко знаю, люди могут стать лучше, если дать им шанс. Этот чертов, чтобы не сказать другого слова, Совет, эти Первейшие - они же геронтократы. Все до единого, власть маразматиков. Ты, школьница моя, слышала выражение: колосс на глиняных ногах? Естественно, они не борются с нами во всю силу, потому что не умеют бороться.
- А якобы-мир? Многие верят, что он есть. Тростинка верит... Посадница...
Андрей покачал головой.
- Ну, Ники, увы. Никаких "за", никаких "против". А верить можно, блажен, кто верует.
Мне стало зябко.

* * *


Корпус швейной машины был черным, лакированным. Два Андрея внесли ее на крыльцо; Прохожий распорядился, куда поставить. И, когда остальные Андреи ушли, сдернул плащевую ткань, лежащую поверху.
Я задержала дыхание. Корпус был похож на изящную статуэтку или - в миниатюре - стремительный кар. Со всех сторон торчали разные прибамбасы, загадочные и серебристые.
Трудно представить, что очаг даже такие вещи создает!
- Вот тебе работа, Ники. Рада?
- Она такая... роскошная, - сказала я вслух и панически подумала: "Но я же только на уроках трудкультуры и пробовала шить, давным-давно!"
Андрей кивнул и улыбнулся:
- Поладишь с ней? Ну, вот и отлично. В ящике учебник и схемы, стандарты для разных ведомств.
Теперь я днями сидела за работой. Блузы и брюки получались нелепыми, скособоченными, нитки торчали из них во все стороны. Но Прохожий уверял, что даже этот мой кошмар пригодится подполью. Оставалось гадать, для чего...
Иногда я виделась с Ульяной. Она приходила на терраску за пропастью, в то время суток, когда лестницы движутся медленно-медленно, пару сантиметров в минуту, - а я ждала ее, стоя на лесенке, зависшей над бездной. Ульяна рассказывала, как живется подругам, просила сообщить Андрею, что "мы на него уповаем" и "над шитьем работаем, ясно дело".
В очагах теперь многие строчили на машинках, шили костюмы. Бело-розовые Ведрождаемости, сине-фиолетовые Ведвоспитания и образования, желто-фиолетовые Веднаук, красно-желтые Ведпищпрома, сине-черно-зеленые Ведмашинстроя... Тошно от перечислений; абсурд, если вдуматься.
"Наверно, вскорости выяснится, зачем все это нужно. Прохожий ведь мне ничего не объясняет".
С ребятами из групп, живущих в нашем очаге, я почти не виделась. Ну, встретила раза три Актинию, командиршу группы Ольг... Землисто-бледное лицо, и на носу крупные поры - совсем не походила эта Ольга на других, розовощеких и нежнокожих. Нет, все же не уродина, но мне хотелось отвернуться: было неприятно, что похожа - и непохожа на Лучистую.
Этот тонкий носик, изгибы стрелок-бровей... Эта изящная линия рта, но шероховатые губы... Вдобавок короткая стрижка - что ей, признаться, катастрофически не идет.
- Хочу спросить у нее насчет Лучистой.
- Зачем?
- А вдруг Лучистая вернулась? И у нее в группе?
Андрей знакомо прищелкнул языком.
- Не стоит, Ники. Это твоя навязчивая идея - что Лучистая не погибла. Постарайся не думать, переключись.
- Я постараюсь... честно.

* * *


Дни сменялись ночами; горка моих отрывных календарей, будто якобы-цветок, росла на подоконнике. Миновал год или даже чуть больше.
У Прохожего немало помощников-двойников, попробуй всех отличи... С Факелом он познакомил меня, когда я однажды утром спустилась на террасу. Костюм на парне был обычный, клоунский - из плащей. А сам он почти мальчишка, тонкие усики неуверенно прорезаются над губой.
Я поморщилась: не люблю Андрюшек школьного возраста, сразу в памяти всплывают те двое, что дразнили меня.
- Глянь сюда, Мухомор, - кивнул мне Андрей-взрослый, - забавная ситуация.
Он держал паренька за предплечье, а тот сопел, багровея от стыда, пытаясь выдернуть руку.
- Стой на месте, - сказал Прохожий мягко. - Сам виноват. Хочешь знать, малыш, что он сделал со своим номером?
Легко задрал рукав, и я прочла: "3727".
- Он соскоблил две цифры?
- Собирался все шесть, но помешали ребята из группы... Кожа УЖЕ заросла.
Я не удержалась и хихикнула:
- Триста лет. Ой! Почти старейший.
- Я ненавижу старейших, - выпалил парень.
- И готов сотворить с ними то же, что с номером? - саркастически отозвался Прохожий.
- Лучше бы мне дали его срезать, - мальчишка шмыгнул носом. Во взгляде, устремленном на Андрея-Прохожего, читалась не злость и не досада. Обожание? Не совсем...
Что-то покрепче, чем обожание.
- Знаешь, как поступают надзорные с теми, кто срезает номера? - сказал Прохожий и выдержал паузу. - Ну, обойдемся без подробностей... А, прости, я не представил вас друг другу. Это - Мухомор, моя жена. Назовешь себя, или собственное прозвище тебе тоже разонравилось?
- Меня звали в группе Неофит, это даже трудно произносится. Можно, я теперь буду зваться Факел?
- Да, друг мой, вспыхиваешь ты отменно... Можешь опустить рукав.
- Номер сто девяносто три семьсот двадцать семь? - спросила я. - Тебе шестнадцать лет, верно?
Юный Андрей покусал губу.
- Особая история, - обронил Прохожий, - как наш отважный герой попал к повстанцам. Рассказать?
Я выразительно пожала плечами.
- Он продырявил голову надзорному. Железной насадкой от швабры.
- Этот... - Факел посопел, ища пристойные выражения, - ну, урод мордатый заставил меня драить всю столовку. А я ж ему не очиститель, я старшеклассник. Пришел и расселся... боров...
- И ты его со спины, - негромко закончил Прохожий.
- Кровищи сколько было!
Только теперь до меня дошло, что паренек не просто стукнул надзорного - он его насмерть угрохал. Я спросила:
- И как же тебя не взяли?
- Свои люди там случились, в столовой, - ответил вместо Факела Прохожий. - Повезло мальцу... В спинку его: "Пойдем, пойдем", а очаг, на счастье, был рядом - да и других силовиков, опять же на счастье, в столовой не оказалось. Все, кто сидел там, надо сказать, остолбенели.
- Триста лет, - опять хихикнула я. - Да... Повезло.
Факел стал курьером Прохожего. Он поселился в комнате на развилке, за десять шагов до двери Сторожа; носил почтовые записки и выполнял всякие-разные поручения.
Через пару недель, когда Андрея-взрослого не было дома, мальчишка постучался ко мне в стеклянную дверь.
- Я... это... хотел сказать вам...
Я отперла. Поправила воротник на широченной блузке, и Факел сразу же смешался, отвел взгляд.
- Ну?
- Вчера... мы говорили, я и Прохожий. Он невероятный человек, умный, смелый. Столько всего делает! Я бы так не смог. Но вы... ты здесь все время одна. Если будет нужна моя помощь... - Он просительно поднял глаза.
- Да, знаю, - кивнула я. - Прохожий мне говорил. Он сказал, в случае чего я могу на тебя положиться. Еще что?
Факел водил носком кроссовки вдоль половицы.
- Вы так смотритесь вместе... здорово! Очень подходите друг другу. И прозвище необычное: Мухомор. Это, наверно, какой-то особенный цветок? Красивый очень, да?
Я закашлялась, чтобы скрыть смех.
- Цветок, ха! - Потом спохватилась и перешла на наставительный тон: - А слова "муха", значит, не помнишь?
- Муха - это... зверь. Он летает и на цветы садится.
- Ты что, плохо учил биологию иллюзорности?
- Тьфу, биология, - Факел махнул рукой. - Я сбегал с нее. Училка толстая... ты имя "Каролина" знаешь? Короче, она мне тройки ставила.
Странное впечатление: Факел, пусть он и выше меня, кажется маленьким и забавным. Черные вихры на макушке торчат в разные стороны, и хочется их пригладить.
Я догадывалась, какие чувства испытывает Прохожий к Факелу - вроде отцовских.
- Ну их к изнаночнику, твою училку и биологию, - вслух сказала я. - Можешь считать, что да... Мухомор - это цветок.
- Вроде астролуса?
- Что?! - Наверно, взгляд у меня был очень обалдевший. Мальчик опять смешался. - Ты мне лучше вот что объясни: почему ты все же стукнул того надзорного?
- Я ведь сказал... Я старшеклассник, у меня гордость есть.
- Ну, заладил. Девчонку он твою тронул, что ли?
Факел молчал с полминуты.
- Какая разница! Пол он меня заставил мыть, это факт. Ну, я того, пойду.
- Ладно, иди, - улыбнулась я, - вестовой...


Глава 8


Я мечтала о переменах. Я боялась их. Я не думала, что они могут произойти на самом деле, и уж тем более - начаться с банальной мелочи...
Со стука в дверь поутру.
Стучал, естественно, Факел - два года прошло, а он все так же барабанит. Прохожий накинул халат, сунул ноги в тапки и поспешил к стеклянному выходу. А я напряглась, сама себе удивляясь: что за предчувствие одолевает меня? Босиком и на цыпочках перебежала спальню, прижалась щекой к косяку внутренней двери.
- Ну что? - вопрос был негромкий, почти шепотом.
- Я разложил письма, как ты и велел. В десять шкатулок. Могу я тоже пойти на сове...
- Нет, - сказал Прохожий резковато. - Останься здесь. И язык потрудись не распускать.
Щелкнув задвижкой, он пересек комнату. Бросил короткий взгляд:
- И не стыдно?
Я промолчала. Спиной привалившись к дверному косяку, сползла на пол, уперлась пятой точкой во что-то твердое - должно быть, цилиндр. Снизу вверх бестрепетно глянула в лицо Андрею:
- "Сове..." - это что значит? Совещание? Оно сегодня?
- Глаза у тебя наглые, - сделав многозначительную паузу, отметил Андрей. - Вот что, друг мой: будешь сидеть сегодня дома. Ясно? За попытку куда-то выбраться - накажу.
- Ты меня уже наказал, - возразила я, поднимаясь. - Запираешь меня... За что?
- За то, что подслушивала.
Я наблюдала, как он умывается, как растворяет приправу в чайнике с кровью и пьет из носика. Как надевает брюки, рубашку, пристегивает к поясу лучевик... Ощущение, что все повторяется. Дежавю.
- Андрей. Я же просила взять меня на общую встречу когда-нибудь. Я не ребенок... Это же важно - знать, доверяешь ты мне или нет.
Он был занят: склонился, упаковывая рюкзак. Я видела только его затылок - ровно подстриженный.
- Ники, не мели ерунды. У тебя, ч-черт, такое уникальное личико, что демонстрировать его кому ни попадя - сама знаешь... Сто раз говорил и еще повторю: лучше, чтобы нас поменьше видели вместе.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в кожу.
- Маленький, я должен уходить, - сказал Андрей, не оборачиваясь. - Не злись. У меня сегодня ряд дел, постарайся понять.
- Какой ряд? Не только совещание? "Чтобы поменьше видели вместе", - повторила с горечью, со злостью. Будто пробовала эти слова на вкус.
Прохожий обернулся наконец. Пальцами обеих рук легонько ущипнул меня за щеки:
- Малыш... Конечно же, я тебе доверяю. А встреча командиров - не светский раут, чтобы жён на ней демонстрировать. Согласись, это было бы лишнее.
Что еще было сказано о совещании? Кажется, ничего. Помню: стояла, прижавшись к Андрею, спрятав лицо у него на груди. И настойчиво шептала:
- Пожалуйста...
А потом добавила:
- Что может произойти? Ничего ведь не происходит!
- Ах вот как, - его ноготь звонко щелкнул по спинке стула: знакомый жест насмешки или досады. - Не происходит, говоришь?.. Что сталось в салатно-коричневом - конечно, понятия не имеешь?
- Нет, не слы... - Я запнулась: да ведь в салатно-коричневом группа Посадницы! - А кто?
- Тростинка.
- Как?
- Из арбалета. Дурацкое, кстати, столкновение: ОНИ границу прочесывали. Можно было избежать.
Симона... Тонкая кисточка, ломающаяся пополам; хруст, отчаянный, как всхлип.
Разноцветные домики на обрывках линованной бумаги, дым из трубы. Уродливый крест жирным карандашом - не вышел рисунок, нужно зачеркнуть. Человечки, падающие во тьму.
Прохожий гладил меня по спине:
- Ну-ну, маленький мой... Хватит.
Слезы высохли. Он прав, рыдать нельзя. Не в одном очаге, так во втором, третьем, трехсотом - кто-то гибнет от порядковцев. Но все же как жаль Симону, и как страшно!
Не сейчас об этом думать. Не сейчас.
- Ради меня, грибок, - шепнул Андрей, когда мы стояли у порога. - Ни шагу за дверь. Обещаешь?
Я кивнула и зажмурилась, чтобы он не видел моих глаз. Очень кстати: прощальный поцелуй - и ты в нем тонешь, растворяешься, будто в кислоте эмбрион...
Оставшись одна, я перевела дух. Принялась не спеша одеваться и отсчитала десять минут для верности. Стремглав понеслась вниз. По лестнице - через террасу - к развилке и к комнатушке Факела. Условным кодом простучала в дверь, глазок тут же откинулся:
- Заходи.
Дверь защелкнулась за моей спиной, я оглядывала каморку. Да, парень времени не терял, живя здесь. Книги валяются всюду: на крышке сундука, на полу, на подоконнике...
И что я ему скажу?
- Важное дело, так? - Факел жестом пригласил меня сесть на плащевую подстилку; он смотрел, не мигая.
- Прохожий что-то скрывает от меня, - выдохнула я. - Ты должен мне помочь. Он сказал, что сегодня совещание, но только не сказал, где и когда.
- Раз Прохожий не объяснил тебе подробностей... значит, так было нужно. Он всегда знает, что делает.
Сказал, стуча по книге пальцами, и отвел взгляд. "Паренек ко мне неравнодушен, - механически подумала я, - нужно помнить. Учитывать".
- Это... важно... - непослушные губы подчинялись с трудом.
- Извини, не могу, - проговорил Факел с явным сожалением. - И точка. Вот так-то, друг мой, прекрасный цветок Мухомор.
Факел уже давно знал, что мухомор - это гриб, и знал, что гриб ядовитый. Прохожий однажды ему растолковал смысл моего имени, и они посмеялись вместе над нашей когдатошней глупой беседой.
За эти годы мальчишка вырос, раздался в плечах. Шагов с тридцати и при тусклом свете его даже можно было принять за взрослого. Черная полоска над верхней губой мало-помалу густела, становилась внушительной.
- Андрюшка... - я склонилась, мои волосы щекотали парню шею. - Андрюшка, дружок... Помоги мне, прошу. Я чувствую, что-то не так с Прохожим, ему угрожает опасность... на совещании этом.
Меня несло, что со мной иногда бывает. Слова звучали убедительно и будто бы извне. А вдруг это правда? Вдруг я должна, не теряя ни минуты, мчаться на помощь Прохожему?!
Факел слегка отклонился назад:
- Хорошо. - Он сжал губы. - Допустим, я тебе поверил. Но если что - как ты ему поможешь против шпионов или порядковцев? Не молчи, я слушаю. Мне действительно очень интересно.
Интуиция, где ты?
- Я... не знаю... - прошептала я виновато. Да, вот именно, виноватость в голосе! Нужно усилить и подчеркнуть. - Я понятия не имею... но чувствую. Честно, я ему пригожусь! У меня всё наугад, даже, что будет совещание, почувствовала... это правда, Факел, правда... Прохожий говорить не хотел...
- Сказки насчет внутреннего чутья, - задумчиво произнес Факел. Он смотрел исподлобья, и я решила, что все пропало: ответа не будет. - Знаешь, а ты угадала верно. Совещание вправду не совсем рядовое - факт. Прохожий собирается устроить чистку перед... - И осекся, примолк.
- Перед чем?
- Неважно. Ловись, рыбка большая и маленькая... Прохожий намерен кого-то поймать.
Он отвернулся.
- Но я тебе ничего не говорил.
- И что теперь?
- Теперь - иди, если хочешь. Комната Портьерная, время: полтора-после-вечера, то есть полшестого.
- Спасибо... боже мой, Факел, спасибо!
- Ты знаешь, как туда добраться?
- Нет.
- Объясню.
Неудивительно, что я не слышала о Портьерной: нас отделяет от нее четыре портала. Три очага, соответственно. Четвертый - и есть тот самый, бело-фиолетовый. Выходить по лже-водостоку в полпятого, Факел описал мне дальнейший путь.
- Ты молодец, - сказала я и чмокнула мальчишку в щеку. Он поморщился:
- Не надо.
Я встала:
- Андрюшк, спасибо. Я... честно...
- Одну вещь забыл сказать, - перебил Факел, хмурясь. - Прости, мозги сейчас набекрень. Письмо для совещания я положил вчера, а сегодня видел в нашей бирюзово-алой шкатулке... двадцать минут назад... ну, словом, видел. А Прохожий ушел, ведь так? Я думал передать ему вечером.
- Видел что?
- В первой строчке слово "Ники" - и подпись странная, две буквы.
Я разинула рот от удивления:
- Записку?
- Да.
Мы помолчали.
- Не понимаю. От кого же?
- Прохожему дай прочесть, - строго сказал Факел. - Сразу, как только придешь на совещание.
- Это могут быть шпионы...
- Конечно.
- А что в записке?
- Да здесь она, - Факел усмехнулся. И полез в карман.
Приняв на ладонь бумажный комок, я не спешила его разворачивать. Вспомнились наставления Прохожего.
- Андрюшк, - вообще-то с этого нужно начинать любой разговор, но сегодня вышло иначе, - на слуховое давай проверимся. Оба...

* * *


Факел чист. А значит, не врет насчет шкатулки и всех подробностей.
- Заметил, надо сказать, не сразу. Под днище крышки засунули, там есть картонные сгибы.
Я вышла в коридор. Бумага желтая, плотная.
"Ники
Я знаю, ты удивишься. Но я жива, я рядом (большое чернильное пятно) е убили меня, сами распустили этот слух. Хотели, чтоб я работала на них. Честное слово (пятно) встретимся, расскажу, как спаслась. (пятно) лучевик, стояли за шахтой, говорила об электр-ве? Это - было со мной в Н (пятно) помнишь (пятно) спрашивала, кто живет в очагах? Сейчас ты среди нас (пятно) про тебя друзья.
Много пятен, но другой руч (пятно) как я мечтала о ребенке? Я не знаю, как еще (пятно) клянусь, что это действительно мое письмо. Не подстава. Ники (пятно) захочешь найти (пятно), через кого.
О/Л"
Внизу, где осталось немного места - старательно выведено слово "поймешь". И стрелка к последнему пятну.
Края листка измочалены. Мелкие, очень мелкие буквы. Почерк торопливый, корявый.
Я присела на корточки, рука с письмом опустилась. Что же это?! О Господи, Силы - к кому из вас обращаться?.. выходит, ОНА жива! Жива, скажите? Электр-во. Ее пытали, но она выдержала. Столько подробностей, житейского вздора, известного мне и ей... Или надзорным тоже?
Нет, нет, не подстава. Я читала эту записку - и голос звучал, как живой. Ольга, Ольга-Лучистая, где же тебя искать? "Поймешь, через кого". Слова из письма казались бессмыслицей.

* * *


Я натягивала рубашку - фиолетовый тон, желтые узоры на груди и рукавах. Гладкая ткань холодила кожу. Настал черед брюк - тоже два цвета, желтый и фиолетовый. Теперь уже никто не удивляется, если видит на друге-подпольщике ведомственный костюм. Привыкаем маскироваться?
В ушах звенело, я волновалась. Надо было выспаться, ведь неизвестно, что предстоит...
Сто бессонных поворотов с боку на бок, и явился кошмар: зеркала по кругу. В полутьме мириады свечей или тусклых лампочек. Вместо меня отражаются сплошь Андреи... Неподвижные, в черных строгих костюмах и с галстуками.

* * *


За спиной рюкзак, в рюкзаке самый минимум: две фляги, полные воды и крови. И болтается отдельно пакет-аптечка, где жгуты и тампоны на случай серьезных ран. Пригодится ли? Вынимать не стала.
Дверь - заднюю, рядом с кроветворным баком - я заперла тщательно. До Портьерной несколько тысяч метров. Прохожий должен прочесть, это несомненно. Он разберется и объяснит.
Прохожий никогда не ошибается. Ни-ко-гда.
Я уже, оказывается, бегу. Перевожу дыхание на развилках и смотрю влево-вправо, вспоминая, что говорил Факел. Где сворачивать.
Миновала четыре портала, удивляясь, как легко мне это дается: раньше каждый скачок вызывал сердечный перебой... Вот и она, зеленая дверь без ручки. Я спросила у себя, который час, и на сетчатке загорелись цифры: 18.06. Полчаса до совещания.
Я постучала.
- Пароль? - Голос его или близнеца. Так, теперь не бояться.
- Э-э-э... прямоугольный куб? - брякнула наугад. Ответ прозвучал не сразу, а через пару вдохов и выдохов:
- Догадка твоя ни к черту. Как и остроумие... Проходи.
На нем был костюм Ведстроя, надетый с утра. Рукава демонстративно закатаны, у локтя неизменная повязка.
- Иди-ка сюда, - Прохожий ухватил меня за плечо, я чуть не вскрикнула от боли. Втащил в комнату и запер дверь. - Явилась к нам из Научного ведомства, пугало желтое и в полосочку?.. Что шляпу не носишь, а, Мухомор? Тебе бы шло - лицо скрывало.
Два Андрея, сидящих напротив, сдержанно хохотнули; заулыбалась пара неизвестных мне подпольщиц. Больше в комнате никого. Узенькие промежутки светящихся стен между портьерами, плотными, золочеными...
Андрей подвел меня к одному из таких промежутков, где пустовала шеренга стульев.
- Прошу, - сказал с издевательской учтивостью. Когда мы сели, добавил сквозь зубы: - Дома поговорим.
Будто хлесткий удар по лицу. Я мысленно сжалась.
- А какой все-таки пароль? - спросила, чтоб не совсем уж стушеваться.
Он отвернулся:
- Помалкивай.
Его рука лежит на спинке стула и придерживает меня за талию; объятье жесткое, давящее, как тиски. Я сунула руку в карман и ощупью нашла бумажный комочек... Ну нет уж! Хочет, чтобы заткнулась - пожалуйста.
В дверь постучали. Прохожий сказал двойнику:
- Отопри.
Люди приходили и усаживались вдоль стен, наскоро проверяли друг друга слуховыми отверстиями. Явился Трибун из салатно-коричневого. Явилась Инна по прозвищу Сигнальщица из нашего бирюзово-алого, и Павел-Лоцман, и незнакомый Иван, которого все здесь звали "Мечтатель": худощавый, субтильный, с бесцветной кожей, такими же тусклыми волосами и бороденкой. Затем лохматый Валентин-Пожарщик, и какая-то Юлия, какой-то Владимир, Петр, Борис - да много еще кто, в глазах от лиц рябило...
Последней пришла Ольга-Актиния и села в углу, баюкая на коленях увесистую флягу, которую достала, чтобы отпить глоток. ("Ольга, Ольга, где же тебя искать?") Восемнадцать сорок - вспыхнули цифры перед глазами.
Болтовня, громыхание стульями. Но едва Прохожий вскинул руку: "Тихо!", шум растворился. Угас.
Хватка Прохожего ослабла, я шевельнулась. Он склонился к моему уху и прошипел:
- Держись при мне. Ни шагу. - Затем лицо его неуловимо изменилось, он сказал уже громко, обращаясь ко всем: - Для начала я бы хотел, - крохотная пауза, улыбка, - чтобы вы кое-что, нет, не увидели, а услышали. Среди нас тут сидит один примечательный товарищ... Эскулап, предстань народу.
За спинами подпольщиков вырос низенький толстячок, смешной и лысый.
- Кхе-кхе, - проговорил он. - Здравствуйте.
И отчего я этого примечательного товарища еще на пороге не приметила? Редкоименный, и лицо такое вижу впервые: пухлые щеки, слезящиеся глаза.
- Не только ПРИмечательный, - добавил Андрей, - но и ЗАмечательный. Все вы, конечно же, знаете, что наши товарищи... наши люди работают в разных ведомствах. Да-да, самых разных. И в Ведомстве черных - тоже.
Я вздрогнула. Портьерная ожила: сидящие зашушукались, загудели, единственное слово повторялось на все лады. "Надзор?" "Надзор..."
- Надзор, вот именно, - спокойно кивнул Прохожий.
Теперь я совсем иначе глядела на толстячка. Зигзагообразный рот змеится между щеками, похожими на горки синтез-масла. Змея... "Смотри, кто к тебе на колени ползет!" А брусника - разве это не брус, на котором сидит Ники?
Кривая усмешка на лице живет собственной жизнью. Этот толстый видел, как пытают людей. Или, может быть, сам?..
- Поставь свою вещицу на стол, - говоря, Андрей поигрывал лучевиком, лежащим на коленях, и я было решила, что речь сейчас пойдет о каком-нибудь оружии.
Толстяк двинулся к центру комнаты. Он плыл, будто обтекая стулья, по затейливой траектории... должно быть, для того, чтоб даже краешком одежды не коснуться сидящих. Не обидеть, не огорчить. Одежда на нем была не ведомственная - обычный полуклоунский костюм из обрезков плащей.
Предмет сам собой образовался на столешнице. Черный, не больше спичечной коробки; деталей не разглядеть.
- Наши славные разведчики - такие, как достойный Эскулап - узнают в Надзоре много любопытных вещей. К примеру, разговоры высших чинов: второранговых, перворанговых. Порой и не только их... Недавно Эскулап записал на ленту - давай, приятель, сам объясни.
- Эта, кхе-кхе, вещица, - сказал толстячок, и жирные складки на шее затрепыхались, как крылья бумажных бабочек. - Эта вот штуковина - она магнитофон, с вашего позволения. В ней есть кассетка, а на кассетке запись разговора нашей Любушки и главы порядковцев, Алекса-Александра.
- Любови, что ли? - угрюмо спросил Мечтатель.
"Ходит бдительный дозор, - ожил в памяти детский стишок, - называется Ведпор. Управитель мудр и храбр..."
Двое из Совета Первейших - невероятно! Я тряхнула головой.
- Да, Любушка - это вот так у нас называют Любовь, если позволите пояснить. Очень уважительно и с дистанции, потому что без дистанции наша Любушка, кхе, этого не потерпит... Здесь вот два голоса, один из них, как бы так сказать, почти мужской, кхе-кхе, а другой - совсем мужской. Так вот чтоб вы различали и не принимали женщину за мужчину, с позволения.
"Ну что он рассусоливает? Можно подумать, мы их голосов - по телевизору и близнецовых - никогда не слышали".
Зашуршал шумовой фон.

Мужской голос. ...Границе Ю-Дзета и Я-Дзета, Ка-Сигма и Ка-Тау, Пэ-Йота и Эр-Йота. Вот те семь очагов, на которые я бы хотел обратить (помеха) внимание. Все они связаны между собой порталами, и потому я их вот так объединяю в условной схеме. Особое внимание нужно уделить очагу между У-Ипсилон и Эф-Ипсилон. Там часто видели (помеха) по донесениям, держит в руках нитки всей организации. И потому хотелось бы...
Более высокий. (раздраженно) Черт, Алекс! Вот прям доклад у тебя, как по-писаному. Чего нудишь, скажи? Всё злишься на меня из-за Лехи?
(пауза)
Мы, как в театре, играем роли, друзьям блинолицым назло. За что обиделся, ну? Леха - это было так, от скуки... Сам знаешь. Ну, черт возьми, за эти (помеха) с хвостиком лет кто из нас только с кем не трахался.
Мужской голос. (неразборчиво)
Более высокий. Да, все Сорок Четыре. И даже однополо. Уж если мы в ползунках друг друга видели, нам что, церемониться? А ты... Ну, не хочу я сейчас тебя трахать, хотела просто поговорить. Итак, что тебя е... короче, что тебе надо? Пострелять, пиф-паф? От крови балдеешь?
Мужской голос. Прочесать тот самый очаг. Для этого мне нужны твои данные.
Более высокий. Ах, прям-таки данные! Ты хочешь меня уверить, что ранговые без нас не сумеют договориться? Расслабься, Алекс, мы с тобой давно не трудяги... или ты против?
Мужской голос. Эти ублюдки в подполье меня бесят... братья, блин... сыновья и дочери! Благодарность они, суки, будут чувствовать или нет?
Более высокий. Я вижу, Алекс, ты таки играешь в театр. Всё по сто раз, репетиция... Ты сам прекрасно знаешь: Старик не велел (помеха) действий, проекты любых операций он подписывает лично. Как редко и как неохотно - знаешь тоже.
Мужской голос. (вяло) Ну, может, что изменилось.
Более высокий. Ни хрена. Я вчера говорила с ним по телефону, он сказал: пусть копошатся. А уж сколько будет длиться копошение - этого он не... (помеха)
Мужской голос. ...достало...

Обрыв записи.
- Интересные выясняются подробности, - нарушил тишину Трибун. - А это не деза?
- Да нет, - возразил Андрей, - те же подробности мне худо-бедно известны и по другим источникам. Пусть более расплывчато... Стало быть, так: Комендант по какой-то причине не одобряет масштабной драки в очагах.
Говоря со мной, Андрей обычно не любил произносить слово "Комендант" - но сейчас его лицо осталось неподвижным, как маска.
- Комендант - это и есть Старик? - спросила я. - Но ведь все другие из Совета не младше!
Вопрос был дурацкий, я сразу это почувствовала. Прохожий с усмешкой глянул на меня:
- Дело не в возрасте... Ну что, давайте еще раз?
Мы прослушали снова, и Трибун осведомился:
- Когда была сделана запись?
- Если позволите, два, кх, месяца назад.
- Но что же все это значит? - нервно сказал Мечтатель, пощипывая бороденку.
- Комендант, - сказал Андрей и чуть заметно покривился, - персона в быту, мягко говоря, странноватая. Знаю от третьих лиц.
- А если, - выпалил лохматый Валентин, - если Комендант - это и не Комендант вообще, а кто-нибудь другой! Понимаете? Что цифра видна - это маскировка, долго ли ее срезать, нарисовать новую?
Воцарилось неловкое молчание. Ну ничего себе ситуация складывается: откуда другим командирам знать, что под повязкой у Прохожего шестизначный номер? "Сто семнадцать шестьсот три, - подумала я, как заклинание. - Сто семнадцать шестьсот..."
Андрей утомленно прикрыл веки.
- Да, ходят такие слухи за пределами очагов. Мол, Комендант - самозванец на троне, а настоящий будто бы невесть где скрывается.
- Весело... - сказал Мечтатель. - Это можно как-нибудь использовать при восстании?
- Пожалуй, да.
Все замолчали, ожидая продолжения, а когда его не последовало - Мечтатель раздумчиво добавил:
- Вот насчет блинолицых интересно бы... Что такое "друзья блинолицые"? И насчет ползунков - тоже замечательно прозвучало.
- Хочешь знать - внедри разведчиков в Совет, - отрезал Прохожий. - Вот кстати о Цитадели... Горожанин, открой нам карту.
Его близнец у дальней стены поднял портьеру, и за ней обнаружился прицепленный канцелярскими кнопками лист ватмана со схемой А-Альфа. Черной тушью - линии коридоров, зигзаги лестниц. Красным маркером пометки в местах, где бетоном заложен проход... Эти пометки и черные линии образовывали прямоугольник посреди сектора.
А-Альфа, как ни странно, сектор маленький: очаги по его границам образуются редко. Горизонталей в нем всего-то полтораста, а вертикалей около двадцати. Размер Цитадели и того меньше - сто на тринадцать. Но проклятым Первейшим его хватает, у них там целый город в миниатюре. С синтез-фабриками, телестудией, тюрьмой.
- А правда ли, - заговорил Валентин, - что там сейчас, вообще, очаг на левой границе?
Прохожий ничего не сказал. Только поморщился.
- И правда ли... ну, правда, что такое случается редко? Возле них там - и вдруг очаг!
- Я ждал этого вопроса, - веско обронил Андрей. Лохматый съежился, на губах Андрея появилась ухмылка. Все смотрели на Валентина, и нетрудно было представить, как он себя чувствует под этими взглядами. - Проходы забетонированы, внутри порядковцы, снаружи следящие камеры... продолжать надо?
Несчастный Валентин молча облизывал пересохшие губы.
- Впрочем, продолжай. Если брать в течение года - то только слева. В этом ты прав. И что же ты предлагаешь?
- Надеть, ну, эти, костюмы ведомственные. Когда мы выйдем, никто ничего...
- Когда мы выйдем, никто ничего. Дальше?
- Ну... взрывчатку подложить...
Я осмелела:
- Любой дурак знает, что взрывчатку придумать нельзя!
- И дура тоже, - согласился Андрей. До шепота понизил голос: - Не отягощай свою карму, малыш, она и так сегодня нуждается в чистке. - Опять возвысил его: - Что ж, Пожарщик. Очередной план из области мистики... А других у нас не намечается, увы.
- Прохожий... у меня к вам вопрос, - после паузы сказала Актиния, вертя на пальце стаканчик-крышку от фляги.
- Говори.
- Я... не знаю, стоит ли у вас спрашивать о прошлой атаке на Цитадель, это было так давно...
- В конце четвертого века? Да, тема не лучшая - по рассказам тех, кто уцелел.
- Не знаю, родились ли вы уже к тому времени? У меня в этом штурме погибла сестра... подруга. И режим ужесточили потом, а сколько людей замучили!
- Я понимаю, о чем ты хочешь спросить, Актиния, - тон Прохожего смягчился. - Будь спокойна, мы не дети. Никто не станет рисковать людьми наобум.
- Но неужели у вас нет никакого козыря?
- Журналисточка, - вполголоса сказал Андрей. - И блокнот на коленях вместо фляги.
Ее глаза - синие, теплые - моргнули растерянно. Кажется, она прошептала: "Что?"
- Насчет козыря, Ольга, позволь не говорить сейчас. Ладно?
Сердце колыхнулось тяжелым сгустком: о ком писала Лучистая, уж не о ней ли? "Ники, если ты захочешь найти меня..."
Разговор теперь шел о незначащих пустяках. В девятнадцать двадцать четыре Прохожий объявил, что совещанию конец, и я нагнулась: шнурок развязался, будто назло.
"...поймешь, через кого".
"...поймешь..."
Мир изменился за доли секунды. Я не успела заметить, какое движение сделала, или пыталась сделать, Ольга, я не увидела, как Андрей - он стоял к ней вполоборота - вскинул руку.
Был только выстрел, но и это я поняла не сразу.
Актиния лежала поперек стула, скрючившись, и стонала. Расфокусированный луч прошил ей глаза мириадами тонких иголок. Рука свесилась и шарила по полу, как бы сама по себе, отдельно от тела. Искала. Не могла нащупать вывалившееся нечто, блестящее, маленькое.
- К слуховому, живей! - бросил Прохожий другому двойнику, не Горожанину. Через миг, очутившись возле Ольги, поднял с пола блестящую штуковину:
- Пневмопистолет. Занятно... С дротиком.
- Транквилизатор? - сказал Горожанин. Второй двойник уже занял место Прохожего, вслушивался.
- Видимо, да.
"Луч", - твердила я мысленно, раз за разом. Так трудно связать: луч, Лучистая, лучевик.
В памяти наступил провал, и вот я тоже рядом с Актинией, гляжу на лицо, искаженное гримасой.
- Тревога, - услышала голос двойника. - Их шаги.
Суматохи не было. Я моргнуть не успела, как все сгруппировались у дверей, левой и правой, но открыть не решились, застыли на месте, потому что Прохожий крикнул:
- Ни шагу! Думаю, за порогом ловушка.
Губы существа шевельнулись:
- Сволочь.
- И всё? - Андрей склонился над ним. - Как это вяло. Как скучно и флегматично... дорогая моя.
Пальцами нежно, почти любовно коснулся ушей Актинии. И, приподняв за мочки - а может, за складки кожи рядом с ушами, - встряхнул эту голову, похожую на клубок истрепанных ниток... Ольга завизжала.
Там болевые точки, догадалась я.
- Ну, что теперь? За дверь можно выходить - скажи, сука, можно или нет?
Она молчала. Со свистом дышала или всхлипывала.
Пытка повторилась.
- Не надо... пожалуйста, не...
- Сука, у меня не осталось на тебя времени, - сказал Прохожий сожалеюще и опустил ладонь рядом с Ольгиной шеей. Что-то узкое, стальное блеснуло между пальцами. - Твою артерию пробить сейчас - в два счета. Решай.
- Откуда знаешь... сволочь. Догадался? Ты все равно... меня убьешь... Выродок.
- Скажешь правду - оставлю в живых. Что за дверью?
Ольга закашлялась.
- Газ...
- Какой?
- Я не верю... Вы меня не потащите...
- Не потащим, будешь лежать здесь. Живая. Ну?
- Газ... снотворный. Даже вида не знаю. Двадцать коридоров, они разъехались.
Прохожий выпрямился:
- Берите марлю из рюкзаков, живо! Как близко шаги?
- Метров семьсот по прямой, - отозвался двойник.
Бинты и тампоны хранятся в аптечке у каждого, на случай серьезных ран. Андрей вернулся к нашим рюкзакам, кивнув Горожанину: "Стереги", и я метнулась следом, будто приклеенная.
- Все верно, - сказал Прохожий, доставая повязки и какой-то флакон. - По слуховому слышал - она шла сюда медленно. Две Ольги с ней, затем расстались. Мог бы догадаться, ч-черт.
Трибун с Мечтателем и еще несколько человек тоже вынули флаконы. Запах распространился резкий, аммиачный.
- А что делать с ней? - спросил Горожанин.
Прохожий медлил. Долго, секунд пять.
- В расход.
И легонько толкнул меня в спину:
- Лицом к двери, Ники. Не смотри назад. - Его рука опять стиснула мое плечо.
Он не дал мне обернуться, и крови я не увидела.


Глава 9


Повязка, смоченная тошнотворной жидкостью, закрывает нос и рот. Как странно, что нашим известен вид газа, способ от него - есть агенты и среди порядковцев? Но спрашивать некогда. Нужно бежать.
Я помню, Прохожий был рядом. Держал меня за руку, не отпускал. Помню мглистую стену перед глазами, туман спереди, слева, справа, всюду, и мы должны продираться через эту завесу, мчаться... куда-то. В тумане мечущиеся силуэты, из тумана вдруг вырастает дверь, Прохожий ее открывает - и тут же захлопывает, едва лишь мы оказываемся в коротком спасительном промежутке, где газа нет и можно отдышаться хоть чуть. Заполнить грудь воздухом: вдруг там, за следующей дверью, снова клубы отравленной мглы?
В очередном газовом коридоре я споткнулась. Боль в ноге, и навстречу распахивается бездна...
Лежу на боку. Жесткий ковер-дорожка. Помещеньице маленькое, как тамбур.
Андрей массировал мне голень у щиколотки:
- Здесь болит? Или здесь?
- Ага... А где все?
- Рассредоточились, иначе не пройти сквозь газ.
- Его... не двадцать коридоров, - выдавила я. - Его - сто... Или тысяча.
Боль пульсировала, но понемногу стихала. Растяжение, должно быть.
- Андрей, скажи... Ты обещал отпустить ее - ты врал тогда? Или раздумал?
Он не поднял глаз. Сказал с ленцой:
- Слишком подозрительно.
Я удивилась:
- Что?
Он коротко усмехнулся:
- Для надзорных, Ники, для надзорных.
- Не понимаю...
- И не надо. Идти сможешь?
Я поднялась с усилием, опираясь локтями. Прошлась по комнате, разок подпрыгнула на месте, и тогда стало легче.
Цифры перед глазами: девятнадцать тридцать семь. Мы снова бежим по коридору - сколько их еще, этих газовых промежутков, на пути, выбранном наугад?
Новая дверь. Я ослабила повязку, вздохнула свободнее. Громыхание сапог где-то рядом, за стеной. И обволакивающая пелена - нет, не газа, а жути: душит, коконом давит с головы до пят.
Сапоги! Откуда? Ведь секунду назад мы не слышали никаких шагов!
Но здесь можно отдышаться. Воздух со свистом входит в легкие: еще чуть-чуть, и лопнут, как мячик от давления изнутри... Я качаюсь, качаюсь, сейчас упаду.
- Стой, Ники, - Андрей заслонил меня и выстрелил в тень, возникшую из-за поворота. Она повалилась с грохотом. Забавно: была вертикальной, и вдруг превратилась в горизонтальную!
Еще одна тень, и световая линия снова прошила воздух - вкусный, как сказочный кисель.
- Бывает же такое! - сказала я. - Ты опять попал.
Прохожий оглянулся:
- С тобой все нормально?
Мы молча, экономя дыхание, пробежали несколько коридоров, и он засунул лучевик в поясной чехол:
- На несколько зарядов его хватило...
- Но и газ закончился тоже, - ответила я, чуть не хохоча от радости, что все так здорово получилось. Мне и впрямь стало очень весело, как если бы наглоталась не воздуха, а смеха.
А забавнее всего, что мы очутились в очень странной комнате. Высотой она в несколько горизонталей, и два коридора, как пара ноздрей друг над другом, темнеют по вертикальной линии. С потолка спускается лесенка, по форме похожая на обычную винтовую, но при этом очень маленькая, будто бы для кукол сделана. Ну, а нижние ступеньки на высоте трех метров, дотянется разве что великан.
Комната без мебели, гола-голешенька. Точно я в постели, если лень надеть пижаму перед сном.
- Ники, - Прохожий с силой тряхнул меня. - Эти гады - мать их - близко.
На плече у него висит арбалет, рядом с лямкой от рюкзака.
Я икнула. Веселье прошло.
- Залезай наверх, я тебя подброшу. Будешь в безопасности.
- Может, помощь позвать? - спросила я глупо. Андрей не ответил, глазами указал на нижний коридор. Всё было ясно: ему - туда.
- Торопись. Будет поздно, если ритмы изменятся. На развилке свернешь налево - запоминай - налево. (Я опять икнула.) Проходишь второй коридор, большой квадратный зал, за которым - не отвлекайся, смотри в глаза - поворот направо и лестница. Три пролета вверх, и снова направо. Три перекрестка, на четвертом влево. Увидишь портьеру, за ней портал. В бело-коричневом спустишься по лестнице, два коридора вперед. Возле шкатулки ищи Сигнальщицу или другую близняшку Инну, она проведет тебя в наш очаг.
Он достал из рюкзака второй арбалет, крохотный. Сунул мне за пазуху:
- На, держи-ка. Лекарство от страха...
Ухватил меня под мышки. Миг - и я уже наверху, цепляюсь за перила лесенки. Закричала:
- Прохожий!
- Беги, звереныш, - сказал он тихо.
Нет, ему сюда не подняться... Я полезла выше, пропихивая себя между витками, узкими, как труба. На площадке перед верхней ноздрей обернулась.
Комната пуста.
Маленький арбалетик выскочил из-за пазухи, метнулся мне в руку. Палец лег на рычаг предохранителя. Ноги, мои отчаянные, дрожащие от испуга ноги, сами собой понеслись по коридору. Через перекресток - налево. Навстречу лестнице. Три пролета миновать, и будет близко до портала, только бы поскорее! Ведь, Ники, милая Ники, ты все же не так боишься, когда в руках есть оружие... но значит ли это, что ты сможешь выстрелить в человека? Признайся: решишься ли? Да или нет?
Грохот сапог на нижнем ярусе. Я пробежала коридор, за углом увидела лестницу. Вдох - первый пролет, выдох - второй. И... всё, никакого третьего. Лестница упирается в тупик.
Ноги подкосились, я ушибла спину о край перил. Стена глухая, ни коридоров, ни дверей. Ничегошеньки.
Так, Ники. Ты свернула неправильно. Что же, мчись теперь вниз: один пролет, другой... третий...
При чем здесь третий? Стоп, Ники, замри. Возвращайся наверх. Беги скорей, не медли: если порядковцы решат подняться на второй ярус, они тебя настигнут. Непременно.
И тогда мое оружие... Арбалет! Я расстегнула блузку: ну куда же он, где же он? Может, провалился? В отчаянии заколотила по стене кулаками, сдирая кожу с пальцев. Кровь текла по камню, белесому, как чертов газ.
Спокойно. Андрей всегда говорит: спокойно. Если что-то нехорошее случилось, нужно отыскать причину - и...
Причину, то есть арбалет. Ничего не видя перед собой, я зашарила ладонями по стене. Ринулась вверх. Перед глазами прояснилось: вот она, площадка, где и начались мои скитания по лестнице!
"Да-да, направо, - как цифры, вспыхнула мысль, - направо".
Помчавшись направо, сделав петлю по квадратному залу, где сталагмитами высились подобия маленьких фонтанов, я замерла в нерешительности. Тупик. Опять тупик! И дверь, выплывающая откуда-то сверху. Неужели... всё? Мое время вышло, ритмы сменились непоправимо?
А сапоги грохотали. Или, может, гудела кровь в ушах... Я сделала несколько скачков, чтобы вернуться к лестнице, но лестницы не нашла, побежала зачем-то в тусклый коридор, который, едва я свернула вправо на перекрестке, оказался памятной ноздрей-провалом: выход из нее перечеркнут спиральной лестницей, виднеющейся, как в тумане, и об этот туман я чуть не расшиблась. Притормозила. Уперлась носом.
Не туман это, Ники. Стена из стекла.
Стою, прислушиваюсь. Ни звука под лесенкой в двухъярусном зале. Обзор заслоняет площадка, похожая на террасу.
- Отдайте мне арбалет! - в пространство сказала я.
План-схема, теперь уже запоздалый, рисовался в моей голове. Случилось непоправимое. Я забыла о большом квадратном зале, про который говорил мне Андрей, я свернула слишком рано. Это оказалась НЕ ТА лестница - а сейчас ТУ САМУЮ закрыл тупик и громадная, приползшая сверху дверь. Ведущая, конечно же, в совсем другие коридоры...
Я уселась на каменный пол. Думать сил не хватало, шевелиться - тем более.
Беги, беги, Ники. Мчись быстрее. Может, и прибежишь куда-нибудь.

* * *


Цифры перед глазами: 20.19... 20.20... 20.21... Коридор ходил ходуном, изгибался, как хлыст. Я шла, и мысли в пустой голове тянулись шерстяными нитями, клочьями тумана.
Взять себя в руки, не отчаяться, предпринять что-нибудь разумное. Для начала - отыскать арбалет. Ведь не мог же он испариться! Он, должно быть, там, на неправильной лестнице...
Развилка. Ну, и где же левый проход? Два коридора: один ведет направо, второй - еще гораздо правее.
- Ах, так, - сказала я, и первый коридор надвинулся на меня, замкнулся тупиком, а второй разошелся веером из множества проходов и дверей. Зал с фонтанчиками-сталагмитами исчез, словно и не было.
- Э-э-э-эй!
Эхо звучало, издеваясь.
За последней дверью обнаружился портал: неприметный лючок под лестницей. Рефлекс - спрыгнуть. Ни переломов, ни ушибов бояться нечего, их обычно не бывает, когда перемещаешься из одного очага в другой.
Чувство зависания без опоры...
Я в круглой комнате. Овальные окна слева, справа, всюду. Передо мной кровать без матраса и пружин - изогнутые спинки, рама на ножках. Зачем я сюда пришла? Это не бело-коричневый и, уж конечно, не мой бирюзово-алый очаг!
Впрочем, понятно. Надо было уйти подальше от силовиков и газовых комнат, нельзя рисковать.
"Да, нельзя, - повторила я механически. - Если ты, глупая Ники, попадешь в лапы порядковцам - конец. В черном ведомстве расскажешь все, что знаешь. И об Андрее тоже".
Андрей... Конечно же, он спасся: нельзя представить, что в плену или убит. Мысли мечутся: уймитесь, проклятые!
До люка теперь не добраться, он высоко. И уплывает куда-то, скоро окажется по ту сторону круглой стены.
Рядом с кроватью вешалка, на вешалке шляпы. Я сорвала одну, нахлобучила себе на голову.
Итак, оружие потеряно. А выходы в другие очаги? Логически рассуждая - да, я должна сейчас мыслить логически, иначе совсем свихнусь, - так вот, если долго бродить, наткнешься на портал, учуяв его на расстоянии. Другое дело, будет ли он порталом в бело-коричневый очаг, тот самый, что ближе всего к бирюзово-алому? Вряд ли. Это уж трудно представить, чтобы три очага связывались между собой по принципу треугольника! А бирюзово-алый теперь далеко от меня, за пятью порталами...
Голова закружилась, я сделала шаг. Крикнула:
- Ау-у-у!
Дверь откликнулась скрипом... Сквозняк. Впечатление, что круглое помещеньице продувается со всех четырех сторон насквозь, зависло в пустоте, и не пройти из него никуда, не выбраться.
Хотя - вот же он, выход в коридор, приоткрывшийся из-за порыва ветра. Я чихнула, направилась к двери.
- Э-эй! Кто-нибудь?
Мир промолчал в ответ.
И всего-то мне надо было - миновать десяток коридоров, несколько пролетов лестницы... Чертово невезение! Потеряла даже арбалет.
"20.38", - сказали цифры на сетчатке. Стены мерцают карамельно-розовым, темно-голубым, изумрудным. То вспыхивают ярко, то гаснут вдруг на добрых пять секунд: я тру глаза, пытаюсь понять, не ослепла ли... Вибрируют, пляшут вокруг меня.
Так вот что, Ники, милая моя: очагов в Мегаполисе четыреста с лишком. Сообразила, как это скверно? Можно теперь без конца гадать, куда тебя занесло.
21.15.
22.49.
23.47. Мерцающие стены.
Я спотыкалась. Я падала, и вставала, и брела снова. Стены мер...
Тьма. Тишина.
Когда я очнулась, лицо закрывала шляпа, и первой мыслью было: что со мной? Шевельнулась, сбросила мягкий войлок, поглядела вверх. Над головой торчат крюки металлической вешалки. Справа кровать.
Откуда-то доносится "кап, кап", запах крови щекочет мне ноздри. Горло пересохло, я сглотнула.
8.15.
За порогом небольшая зальца с бурыми стенами. Кроветворный бак скособочен, дыра в отсеке-переходнике сочится кровью. Любопытно, кто его искорежил?
Я зачерпнула ладонями жидкость. Вылакала, морщась. Вторая пригоршня... третья...
- Помоги, - сказала я. - Ведь не может быть, чтобы ты не искал меня. Ты для меня - как бог, ты все видишь, обо всем знаешь. Найди меня, пожалуйста. Найди!
"Спокойно, Ники". Я села. "Его здесь нет, никто не поможет тебе, кроме тебя самой. Вставай, поднимайся. Иди".
Череда одинаковых комнат, на стенах висят ковры с узорами из цветов, птиц и бабочек. Коридор, порог, ступеньки. Одинокий чайник высится, как исполин; он упирается крышкой в потолок, грозит мне носом. Такой, пожалуй, и в дверь не пролезет... Я иду, кричу: "Э-э-эй!" Скрип петель в отдалении, я бегу. Маленький тамбур, забитый шляпами. Сворачиваю: через него не протиснуться. Бегу опять.
Площадка-многоугольник. Во все стороны, под углами друг к другу, расходятся лестницы: одни крутые, другие пологие. Я выбрала какую-то наугад, и она повела меня зигзагами, сворачивая через каждые десять шагов. Вверх и влево, потом вниз и вправо...
9.49. Лестница упирается в дверь.
Круглая комната, в центре железная рама на ножках, рядом ощетинилась крюками вешалка. Шаг назад, я пячусь, оглядываюсь - лестница исчезла. Прохожу коридор, перекресток, снова коридор. Вижу бак в дверном проеме.
В это трудно поверить... Что за дурацкая ситуация? Очаг большой, до сих пор не встретилось ни одного портала, но я без конца петляю от кровати к баку, от бака к кровати, словно намагниченная. Почему?
12.10. Сижу на полу.
15.36 - блуждаю в лабиринте лестниц, 15.42 - вернулась в зал с бурыми стенами, обедаю кровью.
19.13. Круглое помещеньице, где кровать.
- Ау-у-у-у-у-у!
Дни и ночи текли, сменяясь неспешно, как на стенах радужные переливы. Было время обдумать все, что случилось, и я пришла к выводу: некого винить, кроме себя. Если б я не допыталась у Факела, как попасть в Портьерную комнату, сидела бы сейчас на шляпах в нашей квартирке, читала "Джен Эйр". Ждала бы Андрея.
Вот так, Ники. Причина - только ты. А Прохожий... Он, конечно, знал о ситуации с Ольгой-шпионкой, но не догадывался, когда запланирована облава. И... странно, чего же он добивался там, на совещании, какую игру вел? Зачем эпизод с Эскулапом, разговоры о Цитадели?
Временами чудился звук шагов, я подхватывалась, бежала... Никого. На расстоянии в полсотни шагов ветер играет дверью: стук, стук. Почему-то ветра здесь больше, чем, должно быть, в любом другом участке Мегаполиса...
Больше, чем поговорить с кем-нибудь, мечталось выпить воды и умыться. Фляга кончилась давно, зато пищевые добавки, плотно упакованные в боковой карман рюкзака, я старалась не тратить. Экономила.
Водосток не встретился ни разу. Жажду утоляла все та же кровь.

* * *


- Хи-хи, - сказала Ольга, - а я умерла.
Она сидела на спинке кровати. Луч света, проникший между ставнями, иголкой застрял в пшеничных волосах.
- Ну, здравствуй, Ники. Привет. А там, за окном, весело! Меня замучили, представляешь? Мы все летаем, мы все играем. Вокруг меня младенчики с крыльями...
Кувыркнувшись, она взмыла над кроватью, над вешалкой - и опустилась, коснулась пола большими пальцами ног.
- Ты знаешь, что меня пытали? - спросила, раскачиваясь взад-вперед. - Забавно, правда? У этих, черных, есть такой станок с электричеством... А знаешь ли ты, куда они прикрепляют электроды? Но, ах, это слишком кошмарно, этого не скажу.
- Ты врешь! - я вскочила. - Смерти не было. Иначе кто же нас предал? Кто написал записку, не ты?! Письмо - намек на Актинию, это ж ясно. И сразу облава на совещании. Андрея хотели поймать, убить... лишившись его, я бы сбрендила, я б рискнула. И на крючок бы поймалась - на эту записку! Ты, сволочь... как ты могла?
Я подняла кулак, замахнулась, и она истаяла в рассвете, льющемся сквозь дырчатые ставни.
Серое утро.
Так, Ники, ты влипла. Глюки уже начинаются. Куда пострашней, чем изнаночники... Впрочем, какой же это глюк, это сон самый обыкновенный! Будто, скажешь, других кошмаров не видела за десять суток... или больше... прошедшие с тех пор, как потерялась?
Я съежилась на ковре, заменившем мне постель. Обхватила руками колени.
Есть такая легенда, вернее, страшилка: когда труп выбрасывают в пустоту, он начинает видеть то, что с ним происходит. Он летит, летит среди обломков старой мебели, среди всякой рухляди, пузырей воды, облаков пыли, вытряхнутой наружу. И с ним летят другие мертвецы, стремятся... Куда?
- Занавес, и акт номер два, - сказал чей-то голос басовито.
- Ага, - отозвался тонкий. - Как нива, взрыхленная для посева.
Я заворочалась и открыла глаза. Голоса не исчезли.
- Дело о похищении ясписа и других драгоценных камней из золотого города, - услышала я, и воцарилась тишина. Я покосилась на окно: нет сомнений, что... Стоп, не думай об этом.
Ты сумасшедшая, Ники, вот в чем нет сомнений. Хотя бывают и сны, вложенные друг в друга - как матрешки, как коробочки. Но это вряд ли, слишком уж четко видится все вокруг.
Дрожащими руками я нащупала рюкзак. Потянулась за флягой. И хотя я прекрасно знала, что не сплю, мир перед глазами сменился рывком: провал в сознании. Только что лежала - и вдруг уже стою в коридоре, смотрю на бак через открытую дверь. 9.03: прошла минута.
Нет, Ники. Нельзя. Если наполнишь флягу, будешь пахнуть кровью.
Хорошо, что на мне желто-фиолетовый костюм. Ну, а лицо... Вряд ли мои фотографии развешаны по всем секторам, во всех коридорах! Машинально пригладила слипшиеся волосы, только теперь сообразила, что их не спрятать. Шляпу не надеть.
Остановись, Ники. Подумай. Странный выбор ты сделала: лезть на рожон. Хотя и на месте оставаться опасно, если не закончатся глюки. Очаг не вечно будет очагом, а я свихнусь окончательно - ну потому хотя бы, что не мылась много дней и ночей. Меня отыщут здесь когда-нибудь, в съежившемся, погасшем, самом обычном участке Мегаполиса...
Но вдруг? Только прощупать соседние коридоры, узнать, какие таблички висят! Что если сектор У-Ипсилон близко? Или Эф-Ипсилон. Те самые, между которыми мой очаг. Много тысяч шагов - да, риск. Но если удастся пробежать, пройти?
"Я, наверно, в самом деле спятила", - думала отрешенно.
"Попробовать. Только попробовать". Мысль погружала в озноб. Обдавала жаром. Словно бы пробегала по коже, тормоша взбудораженный нерв. Сделать шаг и взглянуть - в конце концов, что я теряю?
За вторым порогом, как лучи, разбегаются коридоры. Я выбрала средний. Принюхалась (не в буквальном смысле, конечно). Ощутила запах выхода наружу: тот самый, что ловила не раз за последние дни. Порталы в другие очаги будто разучилась чувствовать...
Я шла. Сознание прояснилось, никаких скачков памяти. Проемы без створок тянулись слева и справа.
Коридор уткнулся в тупик. Впереди - дверца. Крохотная, по пояс мне, но широкая. Я дернула за ручку, она оторвалась, я заметила желтый ключик, торчащий из скважины, повернула его и с усилием открыла дверь.
Внутри темно. Что-то висит там, застилая дорогу, тканевое и плотное. Двигаясь на четвереньках, я протиснулась к дальнему углу через двадцать рядов одежды. Увидела свободное пространство: стены здесь, на границе очага, еще светятся. Лестницу-стремянку. Люк в потолке.
На вид тяжелый, он поддался без труда, когда я вскарабкалась и дотянулась до него. Глянула в щель между полом и ковриком, скрывающим отверстие от посторонних глаз.
Стандартная площадка перед коридором: лестница... лифт... за лестницей окно. Против света видны две фигуры, на плече у одной из них арбалет. У второй, вероятно, тоже - но не разглядеть. Обрывки слов: "как обычно", "до вечера".
Я опустила люк и, прыгнув с лестницы на вешалку, вцепилась в мягкое, меховое, чтоб приземлиться беззвучно. Это было очень важно - быстро одолеть преграду из ткани, потому что сверху донесся шум. Кажется? Или вправду донесся?
Раз: на четвереньки. Два: я за порогом и вскакиваю на ноги. Три: бегу.
Проход налево, комната длиной в десяток шагов. Напротив дверь. Скорее к ней, туда, ну как же она далеко... На полпути я замерла - сзади донеслось негромкое властное:
- Стоять. Руки за голову.
"Мы мертвецы", - вспомнила я и обернулась. Успела заметить, что лица порядковцев одинаковы: оба Александры.
Глупо, но хотелось что-нибудь сказать. Я сказала:
- Здравствуйте.
И подняла руки.



 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Д.Тараторина "Волчья тропа" (Приключенческое фэнтези) | | М.Ртуть "Черный вдовец. Часть 2" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Жарова "Невеста по приказу" (Юмористическое фэнтези) | | М.Ртуть "Черный вдовец. Часть1" (Попаданцы в другие миры) | | П.Коршунов "Жестокая игра (книга 3) Смерть" (ЛитРПГ) | | Д.Рымарь "Идеальный брак по версии Волкова" (Современный любовный роман) | | А.Субботина "Сказочник" (Романтическая проза) | | С.Грей "48 причин чтобы взять тебя..." (Современный любовный роман) | | Н.Любимка "Я - твоя королева!" (Приключенческое фэнтези) | | Д.Сойфер "Эффект зеркала" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"