Допустим, в столице, в трехкомнатной квартире, поселяется самый обыкновенный призрак. У призрака есть профессиональный псевдоним, наречем его безвкусно, допустим - мсье Ревенант.
Призрак справил себе фальшивую ксиву у молдаван на Малой Морской или у немцев на Басманной, абонировал на долгий срок коралловый кабинет в ресторане "Флер-де-лис" и ложу в электрическом кабаре "Новый Одеон".
Призрак уплатил за жилье на год и один день вперед, накупил интересных иллюстрированных книг, развесил повсюду фривольные репродукции, батик, клетки с птицами.Птиц он каждый день меняет на новых, выбрасывая в кухонную печь тех, которые издохли за ночь. Прислуга, выгребая золу, не удивляется обугленным перьям и кусочкам трубчатых косточек, в шесть утра - такой уговор - серб с Птичьего рынка приносит новых птах - щеглов, кенаров, амадин и волнистых попугайчиков-неразлучников.
Мсье Ревенант, допустим, до страсти деликатен и воспитан. Он не пьет крови, не сосет по ночам живой сок из спящих детей, приставляя к замочной скважине овсяный колосок, не соблазняет девственниц на опасные связи без их письменного согласия, заверенного у нотариуса и сводит до минимума неприятные последствия своего присутствия на земле, которая пока что носит его из последних сил на своей груди.
Допустим, мсье Ревенант не боится чеснока, подковы над дверью, острой кленовой палочки и разных интересных приспособлений, о которых все можно узнать в отдаленных деревнях. В его шкафу, в шкатулке с фальшивыми документами, хранятся два позеленевших пятака, которые он, оставаясь один, приставляет к закрытым глазам и, стесняясь, называет это "компрессом".
Допустим, мсье Ревенант устроил интимное мягкое освещение, ежедневно принимает гостей, играет на фортепиано, знает толк в старом вине, слывет блистательным собеседником и незаменим в особых случаях.
Давным давно мсье Ревенант научился отбрасывать тень, усилием воли он делает свои ладони и губы теплыми, запах тесной садовой земли, сытный запах распаханного гумуса, его природный запах, он отбивает элитным парфюмом, который изводит бутылками. Но драгоценные эссенции, номерные, созданные по уникальному заказу в лабораториях Граса, улетучиваются с его кожи в течение четверти часа. - Чорт! Опять!" - досадливо восклицает про себя мсье Ревенант и, испросив пардону, сматывается в ванную комнату "попудрить носик" - к этому привыкли.
Допустим, он так натаскал себя на мастерство имитации жизни, что его руки не проходят сквозь клавиши и ножку бокала. В доме полно гостей. Богемные узкобедрые девы с высокими принципами шевелят вразнобой пухлыми парафиновыми губами, фаршированные идеями и чаяниями юноши, покачиваются, как воздушные шары под беленым потолком, пара зловонных шутов отмачивает обычные шутки, маститый старик разливает мозельвейн и щиплет дев за щечки.
Женщина по имени Сибилла танцует босиком в шесть утра. Тогда начинается невинный шаманизм такой невыносимой пробы, мсье Ревенант прячет за воротом чистой рубашки обнажившиеся из плоти дуговые кости ключиц, как ручки чемодана.
Потому что женщина Сибилла танцует так, что все остальное не значит ничего. Если среди знойного лета, допустим, в июле, ее просят станцевать первое ноября - в палисаде облетают листья, и заморозки бьют к чертовой матери все сады на десятки миль в округе. Допустим, в его дом таскается восхитительный сброд. Все пару столетий как влюблены на пять минут - скажите пожалуйста - в мсье Ревенанта, только это секрет. Он виртуозно отвечает взаимностью. Постепенно, как-то без усилий, сама собой образуется вокруг него - клика, клака и каморра. Мсье Ревенанта балуют, любят, да не просто любят - боготоворят, зажмурившись, без оглядки. Смотрите все: мсье Ревенант нынче вечером "в ударе"! Сквозь кости гостей от одного щелчка пальцев проходит обжигающая искра, сигарный дым коромыслом крутится под высоким потолком, большой сеанс илллюзиона, гала-концерт, экстатический дом свиданий.
Кого-то постоянно посылают за "ещём" в круглосуточный гастроном, на лестничной площадке валяются растоптанные поздние астры, стеклярус, сорванный с чьей-то блузки, театральные программки.
Номерная дверь не заперта, в прихожей у зеркала две чужие дочки в плотных чулочках наводят друг другу кисточками из шерстки сиамской киски блестки на полузакрытые веки. Здесь излишне много курят и никогда не спят. Отсыпаются на обратном пути, в такси.
Допустим, в апартаментах общительного призрака все говорят обиняками. Экивоки, недомолвки, двусмысленные намеки, остроты, парадоксы и косые взгляды единственно возможный бонтон. Так круглосуточно вращается и зубоскалит светское колесо и сыплется, искря, бесовский злотворный помол.
Мсье Ревенант шьет себе приталенные костюмы в Риге, прежде чем одеться к случаю, он выдерживает обновку в шкафу и обрабатывает рукава и борта осколком тонкого стекла, придавая ткани благородную патину потертости - костюм настоящего ревенанта всегда должен быть слегка поношен, новизна - признак вульгарности.
Призрак говорит так красиво, что можно сойти с ума, и гости сходят с ума скопом, у него обширная клиентура, он вышибает высшие баллы, слегка шевельнув ухоженным мизинцем.
Чем он занимается в миру, никто достоверно не знает, вроде как пишет статьи в различные издания, рецензирует театральные постановки и "другое кино", умеет правильно и приятно расположить к себе собеседника - сначала так, потом - эдак, с неизменным удовольствием для обоих.
Он имеет свое мнение о японской поэзии, кажется, слегка болен, что-то желудочное, и всерьез обсуждает плюсы и минусы позиции "догги-стайл", впрочем, только в узком кругу, ни в коем случае не для дам. Но подспудно наступает осень, тоска, сплин, голоса, листопад. Ревенант увлеченно психует, грациозно трусит, не находит себе места, оставляет клевретов лениво беседовать на турецких пуфиках в живописных позах, и таскается по улицам, потому что всерьез забывает собственный адрес. Мсье Ревенант уже не выстраивает массовых сцен и эксцессов, он пару раз промахивался - до полусмерти напугал очередную пассию - она проснулась в полночь и поняла, что он не дышит. Закричала, зайка, еле успокоил.
В конце концов, он запутывается до предела, уже не стирает белесую плесень со скул, не следит за собой, не ласкает бокал массандровского хереса, он без объяснения причин отменяет важные встречи, не отвечает на телефонные звонки, на подносе в прихожей растет без внимания горка хаотически сваленных визитных карточек.
У него уже нет слов, в его кармашке часы идут вспять, ключи от квартиры не подходят к замку, консьерж не узнает его и только после скандала пускает в лифт, а лифт-бой стоит, белый, как сулугуни, в дурацкой своей каскетке, вжавшись в угол, пока господин Ревенант считает этажи - от первого до шестого. Только выходя, мсье Ревенант понимает, что позабыл подвязать челюсть, усилием, возвращает ее, отвалившуюся, на место и, вспомнив белые глаза лифт-боя, сокрушается "Бедный мальчик"...
Челюсть неестественно щелкает в пазах. Чуть-чуть страдает дикция, трудно выговаривать некоторые буквы.
... По беспроволочному телеграфу клака, клика и каморра переговаривается лихорадочным сопрано и бас-баритоном, переписывают советы нетрадиционной медицины, пульсируют там и сям беспокойные новости... Шли в среду мимо рынка, увидел внутренность мясной лавки, закрыл глаза и заплакал, собрались люди, а он указывает на туши и стонет: Не могу... свинятина. Висит!". Пришлось силой уводить.
С кухни приходят жаловаться - свежайшее молоко сворачивается и превращается в обрат, а такое явление решительно невозможно, что прикажете делать? Он перестает есть молочное. Он вообще перестает есть, он только пьет и считает листки отрывного календаря - какого черта не заканчивается осень, сколько можно. Мсье Ревенант несколько раз начинал писать письмо Санта-Клаусу с подробным списком подарков и недопустимых требований, но не выносил - рвал на куски. Сыпал в пепельницу обрывки и с ненавистью смотрел, как за окном творится осеннее мастерство, как ржавеют с рассветом листья, еще вчера такие сочные, будто только что с магазинного прилавка, ненадеванные, а сегодня - уже пятна, запахи, морщины, подозрения, неприятные открытия, потертости, опрелости, всепобеждающее свинство живой природы.
Стихов мсье Ревенант сроду не писал, но, однажды просыпается в поту, потому что отчетливо произнес во сне дурацкий каламбур, опереточного толка: "Внутри меня - каверны, а в них живут виверны" - голосом толстогубого олигофрена из детского приюта. Фраза-паразит привязалась прочно и тикала в затылке, как древоточец, повякивала "каверны-виверны", "виверны-каверны" - он едва избавился от нее оригинальным гидротерапевтическим способом.
Кто-то из гостей некстати сунулся в ванную комнату. Совершенно по-бальному наряженный мсье Ревенант (даже в шулерских белых перчатках и лаковых туфлях) стоял на четвереньках a la креветка в чистой чаше ванны, подставив затылок под струю ледяной воды. Сосредоточенно шевеля губами, он следил за тем, как липкая фраза по букве смывается винтом в решетку слива. Гость издал губами некий пупырчатый звук. Мсье Ревенант обернулся через плечо, закатил под брови глаза и мучительным тенором возмутился: М-мерзавец! Я же не лезу в твою интимную сферу. Закрой дверь! Зарежу." Гость испарился, до ужина и после молчал в кулачок, как паинька. Ходят слухи, что молчит по сей день. Привычка - вторая натура.
Наконец мсье Ревенант, отважился на особый шаг - он решает устроить в своем доме спиритический сеанс, для смеха, с разоблачением чудес. Гости заранее наряжаются и ржут, как пожарные кормленые лошади - все знают, как мсье Ревенант относится к мистике. Не было ни одного автора - от тронутого Эдгара до тронутого Лавкрафта, которого бы он не объязвил, не шельмовал, не облил ведрами иронического яда, все знают, что он видел все тэософские тонкие штучки в элитном гробу с верхней крышкой на золоченом шарнире. Сегодня он всех уморит.
Потому что во избежание инцидентов и подтасовок он сам вызвался быть медиумом.
Допустим, мсье Ревенант купил круглый столик и поставил в центр букет ночных фиалок, лишенные запаха импортные цветы - чистая гидропоника, эфемерные жертвы селекции. Загодя закуплены стеариновые свечи и монастырское вино.
В ожидании гостей мсье Ревенант мается, переставляет не нужные больше предметы с места на место, и отчаянно завидует заурядным теням, которые бродят без лица и мыслей по асфоделиевым лугам Аида, робко следуют вслед за Орфеем и всегда оборачиваются назад, несмотря на запрет.
"- Ах, дурак, дурак!" - жалуется мсье Ревенант холодным софринским иконам на книжной полке, - если бы я не затвердил себе, что основное правило актера - никогда не оборачиваться спиной к залу, все было бы так легко, легко, легко..."
Гости собираются, прыская под сурдинку, смыкают руки в цепь по кругу. Обсуждают азбуку подземного стука - два раза - "нет", один полновесный удар - "да", три быстрых удара один за другим - "не могу знать".
Мсье Ревенант отстраненно сидит верхом на венском стуле, опираясь локтями на гнутую спинку, две свечи подсвечивают его лицо резко снизу.
Потом он заставляет себя потушить сначала одну, потом вторую. Паникуя, он понимает, что уже не чувствует запаха только что погашенных фитилей. Оцепенение паники он выдает за томность - напрасно, на него все равно никто не смотрит. Гости разочарованы - шутка подзатянулась, уже предлагают включить свет, выйти покурить, всем становится не по себе, но не от страха, а от неловкости. Беседа не клеится, настроения нет, каждый остался в городской темноте сам по себе. Допустим, в тот миг, когда призрак-медиум видит, что его затея с треском провалилась, что завтра многоголосые "все" будут смаковать его фиаско, он понимает со всей ясностью, что все его гости и собеседники совершенно такие же твари, как он.
И как он ни пыжился все эти месяцы, как ни пускал в глаза двусмысленную пыль, как ни лез из высохшей кожи вон, как ни распылял из пульверизатора эссенцию обаяния - они преуспели в ласковом мастерстве, кажется, жизни, много лет назад и обставили его на три корпуса.
Сейчас, занимаясь салонной ерундой, они просто расслабились в городской темноте и перестали следить за собой, как после сытного обеда украдкой расстегивают тугие застежки и пояса.
Гости уже не говорят, а насвистывают и оживленно перестукиваются, достигая в морзянке потрясающего красноречия. Им уже наплевать на спиритический сеанс, на вспотевшего лампадным маслом мсье Ревенанта, прилипшего поджарым задом к сидению венского стула.
Так темен и странен ласковый саундтрек этой сцены, будто кто-то бередит подушечками пальцев басовые струны контрабаса. Мсье Ревенант ослабляет узел галстука, набирает воздуха в сморщенные легкие и хочет кричать, потому что впервые в жизни чистокровный призрак испугался темноты и своих сродников, смазливых теней, которые наконец-то могут в привычной обстановке стать самими собой.
Допустим, неделю спустя, соседи осатанеют от запаха, нет, не страшного, а грустного - пахнет так, будто в приусадебном осеннем парке жгут дубовые и кленовые листья, или закапывают в укромном углу сада удушливо перезревшие яблоки. Запах пропитал собою все этажи - дети плохо засыпают, у гимназистов падает успеваемость. Так далее невыносимо, давно пора разобраться с этим сомнительным притоном. Верхние этажи могут, нижние - хотят, напряжение зашкаливает, записные скандалисты собирают подписи под протестным письмом.
Допустим, соседи зовут дворника и взламывают дверь квартиры - но не находят ничего, кроме нежилых комнат без обстановки и заплесневелого каравая в хлебнице. На венском стуле - пустое барахло - застегнутый на все пуговицы костюм и сорочка. Идеально чистое белье. Зашнурованные ботинки, со вложенными в них носками. Набор из двадцати ногтей и шапка волос - ровно повторяющая модную стрижку comme des garcons. И несколько брелоков на брючном ремне - то ли "барская спесь", то ли игривые "шаривари".
Когда окончательно одуревшие соседи и дворник с оперной бородой потянутся одновременно перекреститься, произойдет самое интересное: мсье Ревенант распаренный и благодушный, выйдет из ванной комнаты в самом разлимоненном банном настроении, запахивая японский халат на розовом, новорожденном теле, с махровым полотенцем, наверченным на голову. Он выпучит серые некрупные глаза на вырванный с мясом замок двери и соседей, которые чуть не с дрекольем, сгрудились посреди комнаты.
- Господа... Это налет со взломом? - с идиотской улыбкой спросит мсье Ревенант и когда у него потребуют объяснений, облегченно вздохнет, отмахнувшись:
- Ах, это!.. Выбросьте из головы, просто каждую осень, примерно... в начале сентября мсье Ревенант имеет привычку полностью избавляться от старого круга друзей. - и серией быстрых взглядов, он препарирует соседей, отмечает - чернявую девочку с косами вокруг головы, и вон того, явно провинциала, в университетском пиджаке, с родинкой на румяной персидской щеке. Привычное предвкушение рафинадной горячей судорогой сводит его бедра и подвздошье, он повышает температуру тела на пару градусов, кротко кивает им с видом прекрасного конфидента, словно сообщая адресатам движением головы свои малые злые телесные токи. Когда соседи прощаются, обещая возместить ущерб, он подходит поочередно к обоим и говорит в нос, как единственный небесный секрет:
- Может быть, сегодня вечером заглянете на чашку чая? Я очень одинок и всегда рад гостям.
Его дыхание пахнет гречишным мёдом. Он только что рассеяно сунул за щеку карамельку.
Оба, помедлив, отказываются. Оба в девять встретятся у его двери и страшно сконфузятся. Но все же решатся повернуть мочечку звонка. Кстати, у них обоих есть друзья, которым интересно всё на свете и еще немного больше.
Умницы - мальчик и девочка - уже уяснили, что ранней осенью, в тонкие пограничные дни, мсье Ревенант имеет привычку заводить новый круг приватного общения.
Допустим я спрошу у себя самого, каким будет финал Три быстрых удара один за другим.