Оскар Уайльд был литератором, эстетом и джентльменом. Но мы любим его не за это. Он сочинял сказки для детей. Удивительно назидательные, ювелирные сказки, про рыбака и счастливого prince, про великана-эгоиста и мальчика-звезду. Ну с Мальчиком-Звездой все куда как понятно - он нагрешит, покается, станет печальным королем и вскоре скончается. А преемник его будет тираном.
Как ни бойся, как ни бейся, все равно на еще не остывший трон Звездного Юноши взойдет тиран и покажет всему своему электорату Kuzkinu Mat, так что все мытарства блудного принца, материнское проклятие и просветление "души потемков преисподних", пойдет псу под хвост, а точнее узурпатору под мантию.
Куда там Андерсену и его замерзающей в Сочельник Девочке-со-спичками. Та хоть в предсмертном бреду увидела жареного гуся, нарядную елку и старую добрую бабушку - покойницу, которая манила ее ручкой с датских снеговых туч: Иди же ко мне, внученька, в Золотую Страну, где нет ни смерти, ни воздыхания, где все девочки со спичками скоропостижно выходят замуж за Гая Фокса или Герострата. "Зачем тебе такие большие зубы, бабушка..." "Это чтобы... просто так, внученька."
Но та, побродяжка с коробком - хоть в агонии увидела Счастливый Конец. Спички детям не игрушка, а средство существования.
А у чудесного Оскара - тиран в преемники. И все тут. Из мальчика Звезды вырастет Король Солнце. А Иван-царевич рано или поздно станет царем Иоанном Грозным. И Ваня-дурачок из того же сборника Афанасьевских сказок, сядет на снег в веригах и колпаке юродивого и скажет, например: Нельзя молиться за царя-Ирода. Богородица не велит".
Литературная сказка тем и хороша, что никакой Фольклор Фольклорович автору не указ - что хочет со своими персонажами, пусть и творит - взмахнет правым рукавом - будет "стол яств", взмахнет левым - "гроб стоит".
Июньские муссоны-пассаты посетили Москву, прошлись частым гребешком по конькам крыш, по стриженым, как беспризорники, тополям, по палисадам, да палаткам, по проездам и протокам, по ночным аортам путепроводных туннелей. Зелень разрослась дикарем, веерами распушились кроны деревьев, напыжились хвостами индейских петухов рекламные щиты, поперли из газонного гумуса неприличные шампиньоны, и теплый дождь на треугольных птичьих лапочках крадется по подоконникам, разучивает гаммы по жестяным листам на крыше, сквозняки ходят по дому, проверяют на крепость довоенные еще деревянные двери комнат.
Скачет давление снаружи и внутри, в мясном и небесном. Сердечники глотают пахучий корвалол, соседка-последняя старуха с улицы Анны Северьяновой- полчаса поднимается по лестнице, жмет под грудью, разрешает отнести на третий этаж ее продуктовую сумку. Стоял на лестничном пролете, ждал последнюю старуху, и слушал, как знобко дрожит битое стекло в раме окна в парадной. Асфальтовая тополиная сырость, скоротечные караванные облака, все-насквозь, все-приморское, близко подступают невероятные в Москве моря, и не заметны пресловутые семь холмов на которых балансирует этот город, не смеющий назвать себя.
Может потому и снятся сны вперемешку, как разрозненная колода, ноют в деснах фантомными болями молочные зубы, зубы мудрости помалкивают, на то они и зубы мудрости.
Я много лет не перечитывал сказок Уайльда, мой вкус подвел меня и в этом, я не люблю его сказки с детства, но вдруг, ни с того, ни с сего, в семь утра пополуночи (так не бывает) сквозь мой тонкий метеорологический сон кто-то шепнул на ухо: Инфанта Маргарита. Во сне это имя было смерть как важно. Причем именно в этом невесомом немыслимым балансе меж маем и июнем, как будто проснулся - и отменили обещанные каникулы, оставили на второй год. Сел. Шарил по полу пачку сигарет. Ждал.
Никакой Иосиф не растолковал мне Инфанту Маргариту.
31 мая маялось за окнами, тяжело спали форточки и облезлые крестовины рам, сувенирная дребедень на оконных ручках и шпингалетах, прошлогодний нагар от сигаретного дыма внутри и от автомобильного смрада снаружи и потеки на стеклах, там где я пытался мыть и на полпути бросил.
При чем здесь инфанта Маргарита, которая уже умерла, и ничего не осталось, никаких кринолинов, менин, собак мастино, траурных и полнокровных бантов на золотистых ее волосах, на парике дорогой куклы в той витрине, на которую заглядывалась замученная Тенардье замарашка Козетта.
Жан Вальжан, Диего Веласкес, подарите мне эту куклу... Я обещаю хорошо себя вести.
Но, как белая лабораторная мышка, подвернулась под руку сказка Уайльда о Жестокосердной Инфанте (не Маргарите) и Бедном Карлике.
Сюжет известный, броский, и простой. Бездушие в телесных ризах Красоты и Душа в уродливом теле. Красавица и Чудовище, Аленький Цветочек, Квазимодо с Эсмеральдой, да мало ли. Рике Хохолок например. Тот еще был субьект. Зато с хохолком. Сирано с носом, Кристиан в могиле, Роксана в монастыре.
Некогда я возмущался, совершенно справедливо, капризной принцессой, которая говорила гадости умершему от горя карлику.
Мягко скажем - скверная девчонка, никакого сочувствия к тому, кто корчится в последних муках на полу, одни капризы, гримаски да брезгливо сморщенный носик, да километры парчи, шелка и шифона и еще эти дурацкие воротники в которых голова, как курица на блюде. И холуев и прихлебателей полон Эскориал. Обезьяны барбарийские. Галереи фамильных портретов. Наследственных болезней внушительный букет. Привидения по ночам в покоях шмыгают, к ним все привыкли, как к церковным крысам, - живые соотечественники куда опаснее. Инквизиция помаленьку работает, на площади жгут-вешают, торгуют-грабят, дон Хозе прирезал Дона Базильо, ухают маховики распрекрасной повседневной жизни. Карлик, не знающий о своем уродстве, танцует на дне рождения Инфанты, потом случайно видит себя в зеркале, понимает, чтО он такое и умирает от сердечного приступа. А принцесса в парчовых туфельках с розовыми помпонами с барским омерзением бросает через плечо:
"- Впредь да не будет сердца у тех, кто приходит со мной играть"
Фраза безжалостная, историческая, вроде как та самая, знаменитая "лепая нелепица" другой королевы про хлеб и пирожные для народа. Головой за такие фразы платят коронованные особы. Вон в советском фильме "Звездный Мальчик" где совместили сюжет "Мальчика" с сюжетом "Инфанты", финал сочился оптимизмом.
Обморочному карлику быстрехонько оказали первую помощь, а избалованную девчонку на радость всем присутствующим высекли розгами. Порок наказан был примерно. Финальные титры. Музыка. Такъ будет с каждымъ.
Кстати, у жестокой, балованной наследницы, которая не могла оценить истинную сущность Карлика, был прелюбопытный человек отец, исполняющий обязанности короля испанского:
"Из дворцового окна на детей смотрел печальный, погруженный в меланхолию Король. За спиною у него стоял ненавистный ему брат, дон Педро Арагонский, а рядом с ним сидел его исповедник, Великий Инквизитор Гранады. И был Король печальнее обычного, ибо, глядя, как Инфанта с детской серьезностью отвечает на поклоны придворных или, закрывшись веером, смеется над мрачной Герцогиней Альбукеркской, всегда ее сопровождавшей, он вспомнил ее мать, молодую Королеву, которая еще совсем недавно - так казалось ему - приехала из веселой французской земли и увяла в мрачном великолепии Испанского Двора, скончавшись всего через полгода после рождения дочери и не успев во второй раз увидеть, как цветет миндаль в саду, и собрать второй урожай со старой кривой смоковницы, стоящей посреди двора, ныне поросшего травой. Так велика была любовь Короля, что он не потерпел, чтобы могила скрыла от него Королеву. Ее тело бальзамировал мавританский врач, и в награду за эту услугу ему была дарована жизнь, на которую, как поговаривали, за еретичество и по подозрению в колдовстве уже покушалась Святая Инквизиция, и тело Королевы по-прежнему пребывало на застланном гобеленами ложе в черной мраморной часовне Дворца таким же, каким внесли его туда монахи в тот ветреный мартовский день двенадцать лет назад. Раз в месяц Король, завернувшись в темный плащ и держа в руке потайной фонарь, входил в часовню и опускался на колени рядом с Королевой, взывая: "Mi reina! Mi reina!" {Моя Королева! Моя Королева! (исп.).} - а порой, поправ формальный этикет, который в Испании царит надо всем, что делает человек, и ставит предел даже скорби Короля, он в безумном припадке горя сжимал ее бледные, украшенные перстнями руки и
пытался неистовыми поцелуями разбудить холодное раскрашенное лицо"
Детей жестокая, лишенная внутреннего содержания, Инфанта видела раз в год.
" В обычные дни ей дозволялось играть только с детьми королевского достоинства, и потому ей всегда приходилось проводить время в одиночестве, но в день ее рождения было сделано исключение, и, согласно распоряжениям Короля, она могла пригласить в гости тех своих юных друзей, которые ей по нраву, и веселиться вместе с ними.
Но что толку перетасовывать цитаты. Я не ищу оправдания для маленькой Инфанты, она давно обвинена и проклята поколениями детей, мертва и ни в чем не повинная златовласка - негласная дочка Мастера Веласкеса, Инфанта Маргарита...
Время подспудно и ласково меняет человека, смягчает острые углы - будто морская вода обкатывает бутылочные осколки на потеху тем, кто собирает ракушки и "янтари" в прибойной линии.
Мог ли я представить себе раньше, я, который всегда и со всеми старался быть "милым", всегда хотел " сперва понять другого", всегда бывший в роли "карлика", а не "инфанты", что в семь утра 31 мая 2006 года, после прочтения декоративной сентиментальной сказки в голову мне придет ветреная будто чужая мысль. И сам того не желая, я поймаю, как паутину на собственной физиономии гримаску принца Флер де Лиса, какой-то картонной куклы Красивого Порока, Бездушия, мне можно, я не люблю и не любим, я живой человек, а не персонаж сказки, а мыслишка была такая (кстати, я не разделяю ее):
"Карлик полюбил Инфанту?... Почему же из всех подарков, что он мог сделать для своей любимой, он выбрал только один - подарить ей на день рождения свой собственный... труп. Инфаркт в подарок инфанте. Да, пусть объект твоей любви, Карлик - безмозглая дворцовая сучка с фальшивыми золотыми волосами, с туберкулезной бледностью в синюшку, с ядовитым порочным коктейлем монаршьих кровей (кровосмесители, маньяки, братоубийцы, кто там еще в ее фамильной галерее)... Да, правда и сочувствие публики на стороне Карлика. Но к чему еще один труп на дне рождения Инфанты. Разве мало ей было материнского трупа в часовне? Мало чучела матери со стеклянными глазами, к которому ходит раз в месяц безумный отец. Наверняка и саму инфанту водят целовать набальзамированную руку королевы. Карлик, если ты полюбил, почему ты не нашел в себе сил выжить, как мужчина, черт тебя раздери, почему ты струсил, бросил, не украл свою Инфанту, не заморочил ей голову, не поступил как жестокий "Прыг-Скок" из новеллы Эдгара По, почему из тысячи выходов - их благих и дурных и глупых, ты выбрал только один - образцово-показательно сдохнуть перед ее туфельками. Назидательный Румпельстилтскин, вечная жертва собственного уродства, ушибленный жестокой реальностью карлик, почему ты не выжил, Оскар? почему ты не выжил... А если тебе нечего сказать ни Инфанте, ни миру, кроме своего многоуважаемого трупа, ну что ж. Останется только похлопать тебя надушенной перчаткой по щеке и сказать:
- Танцуй, танцуй же, petit monstre. Инфанте Испании и обеих Индий угодно развлечься. Танцуй, мать твою..."
Подумал и стряхнул эту непозволительную для Человека Морального мысль. Откуда во мне? Ведь никогда не было такого, чудит июнь, новорожденный. День рождения Июня сегодня. Глухонемая гроза в полпервого ночи, голландская теплая шквальная непогода, влага, порывистый ветер и немая молния наискось. Скачок электричества потушил фонари и я забываю все.
Я смотрю на портреты иной Инфанты. Инфанты Маргариты. Тянет сызмала к этой муаровой девочке, которая ни на кого не смотрит в ответ. Я никогда не смотрел на нее глазами Карлика. Она всегда казалась мне сверстницей или куклой. Существом с которым мы одного роста. Так было давно. Теперь я вырос и вижу только превосходные образцы портретной живописи XVII века, кисти придворного художника Диего Веласкеса.
Кажется, Инфанта Маргарита так и не стала взрослой. Рано умерла. Если бы не Веласкес, кто б ее вспомнил, нюрнбергскую куклу, византийский оклад волос и парадного платья, припухлую, как у всех Габсбургов, нижнюю губу, банты ее, бабочек траурниц, нетопырей, вцепившихся в окаянный "локон, локон золотой". Кто бы среди прочих царственных младенцев, вспомнил ее, Маргариту, которая несмотря на все рюшки, побрякушки, титулы, служанок и карликов, была столь же не нужна никому во дворце, как и самая последняя малолетняя торговка фисташками в босяцком квартале Манолерия.
Инфанта Веласкеса чудилась мне куклой Наследника Тутти, в другой книге, конечно же мятежные гвардейцы отомстили ей за "жертвою пали в борьбе роковой", за корчи униженных и оскорбленных карликов на дворцовых полированных полах, догнали наконец и проткнули саблей механическое сердце сестры моей...
"У тебя на шее, Катя,
Шрам не зажил от ножа.
У тебя под грудью, Катя,
Та царапина свежа!
Эх, эх, попляши!
Больно ножки хороши!
В кружевном белье ходила -
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила -
Поблуди-ка, поблуди!
Эх, эх, поблуди!
Сердце ёкнуло в груди!"...
Прореху в груди даже мудрый доктор Гаспар не сумеет залатать. Дождемся ночи, кукла, и если нам не капнут в ухо снотворного яда, то мы конечно же увидим, как вслепую по темной улице идут к нам в гости Те, у Кого нет сердца. Те, кого мы сами пожелали увидеть на своем дне рождения. Гостей будет много. А все стулья за праздничным столом останутся пустыми. И торжественный торт никто из наших гостей не сможет попробовать. Те, у кого нет сердца, понимаешь ли, инфанта, равнодушны и к хлебу и к пирожным. Они вообще не принимают человеческую пищу.
Наутро вместо куклы наследнику приведут живую девочку, Суок.
Впоследствиии грянут разные хренации, трех жиртрестов под всеобщее улюлюканье посадят в железную клетку, где они года через полтора околеют от голодной пеллагры.
А Тибул и Просперо странно переглядываясь, усядутся на их место во дворце.
Мальчик и его Суок танцуют, как цирковые карлики, перед революционной толпой.
Им аплодируют кухарки, правящие государством, матросы с пулеметными лентами крест-накрест на груди и комиссары в кожанках. Эх, яблочко, куды котисся...
Тутти и Суок ведь еще совсем маленькие. Пусть пока что. Танцуют.
Это потом какой-нибудь несгибаемый Тибул спохватится и вспомнит, что Тутти, извините, все-таки наследник престола. Конечно с виду плюгавенький, болезненный, "похож на маленькую злую девочку" и гемофилия у него небось. Но как ни крути, эта фитюлька контрреволюционная, бледная немочь - законный наследник престола. Проморгали мы с вами, товарищи, "бывшего человека" и "недобитка" на волне революционной романтики.
"Помнишь, Катя, офицера -
Не ушел он от ножа...
Аль не вспомнила, холера?
Али память не свежа?
Эх, эх, освежи,
Спать с собою положи!
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила -
С солдатьем теперь пошла?"...
Придется лет через десять проводить работу над ошибками. Пройдемте, гражданин Тутти. Не беспокойтесь, мы просто сфотографируем вас... в подвале. Под аккомпанимент какого-то противного вальса насвистанного на двенадцати абрикосовых косточках.
... А Продавец воздушных шаров, после нечаянного своего полета над городом, слегка тронулся. После Революции он мечтал о карьере воздухоплавателя. Обивал пороги, городил прожекты и даже пытался рассчитать точное количество шаров, необходимое для того, чтобы поднять в воздух человека среднего веса, но сказывался недостаток образования.
От Продавца Воздушных шаров отмахивались, потому что в городе творились серьезные взрослые дела: по ночам в переулках постреливали и гоп-стопничали, за фунт сахара и дюжину яиц на рынке спекулянты запрашивали цену антиквариата и золотишко, свирепствовал сыпняк, крестьяне потихоньку припрятывали в погреба пшеничку. По ошибке арестовали учителя танцев Раздватриса, через трое суток он вернулся из чрезвычайки, совершенно невменяемый, рассказывал шокирующие вещи, показывал дырки от выбитых зубов, потом его загребли снова, на этот раз уже с концами, а с ним за компанию и всех кто его слушал, и ни слуху ни духу, наверное шлепнули на окраинах и закатали в глинозем. Обыватели мелко тряслись в выстуженных уплотненных квартирах, и ждали ночных визитов с конфискацией имущества (запирайте етажи, нынче будут грабежи).
Но все-таки первым же указом Тибул и Просперо запретили производить и продавать воздушные шарики. А то если все возмут и улетят в закордонье и зазеркалье к едрене фене? С кем и для кого тогда строить светлое будущее, если одни будут порхать в стратосфере, а другие стоять, задрав голову и на летунов глазеть самым несознательным образом. Впрочем, скоро стало совсем не до шариков, потому что сторонники Тибула стали коситься на сторонников Просперо и поговаривать, что кое-кто отклоняется от общей линии и не плохо бы начать срочную чистку рядов.
Продавец Воздушных шаров запил, приобрел славу городского тихопомешанного, но как-то раз встретил на толкучем рынке доктора Гаспара Арнери, который вместе с другими бесполезными членами нового общества пытался обменять последнюю нижнюю юбку тетушки Ганимед на пайку серо-бур-малинового хлеба и махорку.
Старый очкарик очень помог Продавцу в расчетах количества шариков. И даже посвятил его в законы гравитации. Все наверняка закончилось хорошо.
Эти подробности не имеют никакого отношения ни к Инфанте, ни к Карлику, ни к Великому Инквизитору, ни к Оскару, ни к Олеше.
Я, честное слово, позволил себе кощунственные мысли лишь на миг.
Карлика - жалко.
Инфанта - паршивка, воображала и дура.
Все стоит на своих местах. Книги - на полках. А картины - в музеях. Их бережет Министерство Культуры и сигнализация.
Но почему у меня под ребрами с недавних пор стало подозрительно тихо.
Не "тик", не "так", все как -то...так...
Нужно починить дедовские часы-луковицу.
В некоторых случаях они тикают в жилетном кармане громко, без тахикардии и всегда в такт.
И когда я заявлюсь на День Рождения с букетом купленных на автобусной остановке хризантем, мокрых, в целлофане, Инфанта Маргарита приложит ушко к моей груди, послушает тиканье и с неподражаемой гримаской спросит: - Что у тебя там?
-Тсс...отвечу я - Это не часы. Это бьется мое железное сердце.