Аннотация: Духов день - это цикл рассказов о Пресне. О месте, где я родился, о месте, которое умирает и возрождается у меня на глазах. Длинные и короткие рассказы. Все, как получилось.
Духов День - особый праздник. Первый понедельник после Троицы.
В Духов день земля именинница.
Плевать наземь нельзя, помои выливать нельзя, обидится, все на корню сгноит, будет голод.
Перед восходом солнца земля говорит правду.
Знающие люди, помолясь Святому Духу ходили на пригорки "подслушивать клады".
Припадая ухом к земле, слушали, как в глубине медленно текут алтынные жилы, как в ямке поют монахи - аввакумы, не разжимая губ, будто из тесового сруба. Слышно ходит по глухим ходам зверь Индрик, всем зверям отец, всегда посолонь ходит он под землей, без устали грызет грунты.
У Индрика-зверя посреди лба завивной рог, острый, как веретено, тем рогом отмыкает он подземные родники.
Голубиная книга говорит, что живет Индрик за океаном-морем. "А рогом проходит зверь по поднебесью, он проходит под землей все горы белокаменные, прочищает все ручьи и проточины, пропущает реки, кладязи студеные. Когда зверь рогом поворотится, словно облацы по поднебесью, вся мать-земля под ним всколыбается... все зверья земные к нему прикланятся, никому победы он не делает."
На Духов день часто идут тяжелые быстрые дожди.
После них по городским пустырям душно и сильно цветет иван-чай. Его еще называют кипреем, пожарным цветом, он раскидывает высокие лиловые соцветия над теми местами, где когда-то заживо горели человеческие жилища. Кипрей любит гари, из всех сил тянется, старается, поминает погорельцев скорбным цветом.
Ростки кипрея пробились из стены почтового отделения, прямо под вывеской, между кирпичами торчат острые листья. Оржавился, потускнел стебель - скоро осень.
Пустыри, заброшенные стройки за заборами, стихийные помойки - заросли тревожной сырой зеленью - властвует над Пресней Духов день.
Открыты форточки, затянутые марлей от мух и комаров, прежде на месте многочисленных оврагов и прудов были самые обыкновенные болота, комары неплохо живут в подтопленных грунтовыми водами подвалах.
Входные двери внизу приперты кирпичами, чтобы не закрывались. Тянет с улицы в зеленоватую казенную прохладу сквозных парадных - черные ходы тянут рукава во дворы. В подвальных отдушинах поселяются осы.
В середине XIX века на Пресненских прудах происходили гуляния. Торговцы расставляли павильоны с прохладительным товаром, учинялись балаганы с раусными дедами, качели-лодочки, гигантские шаги, карусели и "дуракова кухня".
Именно на Духов день, московское купечество устраивало смотрины невест.
Квадраты рытых прудов мелели от жары, утки тянули следы сквозь пелены тополиного пуха. В аллеях белели палатки. Несло жженкой и горелым маслом. Ловили, матерясь, сорвавшуюся с привязи кобылу. Продавали пойманных на кладбище птиц.
Ходили татарки, носили на голове корзины с пудреным печеньем "хворостом".
На садовых скамейках прямо, как мучные кули, сидели купеческие дочки.
У каждой в руке - марципан или вареный цыганами формовой петух-леденец. Щеки нарумянены свекольным срезом. Пахло от них апельсиновым маслом и некстати - гречневой кашей.
Длиннополые сюртуки, заложив за спину тяжелые руки, прохаживались по аллеям, любовались на девушек. Свахи в шалях, с "боярышными" трехрядными красными бусами, расхваливали товар, тянули за полы, звали смотреть, огрызались друг на друга, докрасна наливались водкой.
К вечеру на прудах дрались мастеровые, вразнобой играли "разлуку", по кустам девок щупали. Собаки, с оглядкой, шастали под летними столами, глотали на ходу объедки.
В полночь от прудов до Трех Гор и дальше к Москве вставала большая болотная тишина. На прудах, в черных, чистых от пуха, прогалах лежали ничком ничьи звезды.
По Трем Горам, по сырым оврагам на ярусных косогорах, где не застроено, лежали старые люди в смертных белых рубахах, слушали ухом подземельные голоса, набирали полные горсти лиственного перегноя, перетирая его между пальцами.
Хлева, обнесенные заборами дворы, пасеки, сады и огороды полудеревенской Пресни отдавали полуночи Духова дня теплый коровий дух, тесный липовый цвет.
До поздней осени кое-где на Пресне сохранялись лоскутья Духова дня.
Скорлупа колотых орехов и обрывки балаганных афиш на Прудах, красные бусины разорванного ожерелья в траве, над полуоблетевшими садами - горличий трезвон с колокольни Николы Ваганьковского, сидели, сгорбившись, над прудами рыбаки с удочками.
Теперь на Пресне круглый год Духов день.
Духи ходят по улицам на соломенных ногах, несут впереди себя свои головы - круглые бумажные фонари с прорезями, а внутри лампадные огоньки.
Духи висят космами полиэтиленовых пакетов на облетевших ясенях, поднимаются по пожарным лестницам на крыши, пересчитывают деревья, турники, замусоренные клумбы и урны в сквере по левую руку Трехгорного вала.
На каждой улице - свои духи. Одни Бог весть чем пробавляются на Большой Пресне - от метро 1905 года до Грузин, другие прячутся к утру в закоулках Средней - это нынешняя Заморенова, там когда-то был магазин "Башмачок", где мне давали играть пустыми коробками из серого картона, пока мать примеряла туфли или зимние сапоги.
Напольные зеркала отражали ноги. Я втайне мечтал украсть стальной совок для обуви - но все они были привязаны к банкеткам. На что мне сдался совок - я ответить не мог. Завораживала сама мысль о краже.
На Средней Пресне местность перекошенная, от оползней почвы приходится подпирать склоны одной из трех гор кирпичными стенами - и жители карабкаются от поликлиники и гастронома по бетонным лесенкам с железными перилами. Лунными ночами в обратном направлении по костоломным ступенкам на цыпочках спускаются во мглу блуждающие огони, фосфорные духи-стеклодувы.
У нас на Нижней Пресне свои духи, прикормленные, весной и осенью они беснуются, ходят колесом от Шмитовского проезда до Москвы-реки, где пристани речных трамваев и очистные затоны-коллекторы с нефтяной забвенной водой.
Так получилось, что я вырос в мифологическом пространстве Пресни. За этими претенциозными словами стоит не так уж много правды.
Двадцать лет назад во дворах еще стояли скамьи и доминошные столы, обсиженные стариками.
В палисады под низкими окнами старухи выносили складные табуретки с полосатыми сидениями и обшарпанные стулья. Некоторые плели из лент и лоскутов круглые махровые коврики сразу всех цветов. Мои сверстники, а с ними - и я, копошились у них на виду, это называлось - безопасность.
Старухи вслух рассказывали друг другу истории, рассуждали что почем купить, обычные дела.
Была Елена Павловна, с катарактой. Она говорила, что ей "сделали на левый глаз" и она знает -
кто. Теперь у нее в глазу стоит темная вода - после уговоров она давала смотреть свою темную воду, опускала над нами, десятилетними, желтое лицо с пустым ртом, и точно - один глаз у нее был заклеен марлевым квадратом, а под марлей что-то было, и мы боялись увидеть, что именно.
Старухи первыми покупали киевскую клубнику, раскладывали ее на широких подоконниках в тазах, засыпали сахарным песком, варили впрок варенье - по всей Северьянной моей улице плыл карамельный жаркий запах горячих пенок.
На первом этаже под нашими окнами долго бормотало полушарие радиоточки на подоконнике. Иной раз, Елена Павловна, глядя на свет через свою левую темную воду, заводила проигрыватель.
Из ее окна я впервые различил рокот кабинетного рояля и дореволюционную картавость певца всерьез говорившего:
"Я опять посылаю письмо и тихонько целую страницы.
Не сердитесь за грустный конец и за слов моих горестный хмель,
Это все Ваши злые духи. Это черные мысли, как птицы.
Что летят из флакона на юг. Из флакона "Nuit de Noel"."
Меня тискала за скулы тоска, я прятался от нее в парадной, на пролет выше нашей квартиры, сидел, ковырял что-то присохшее к кафелю носком школьного ботинка и с ненавистью повторял, то что застряло в памяти:
- Это все ваши злые духи. Это че'рные мысли... - ребенком я выговаривал букву "р" еще хуже, чем сейчас. Единственным оправданием моему стыдному пороку была французская школа, да еще мертвый томный грассёр с черной пластинки из окна первого этажа. Пластинка вертелась, звуковые бороздки сливались в очаровательное одно. Я был уверен, что "вертинский" это не фамилия, а прилагательное.
Злые духи и черные тонкие птицы оставались на лестнице - нужно было только успеть быстро хлопнуть дверью квартиры, чтобы не привязались, не извели бессонницей и неизбежными сезонными простудами и сыпями.
Была толстая Маша, такая, как целиком вареный тюлень, она однажды лечила мне горло, мы с бабкой спустились к ней вечером на первый этаж в четырнадцатую квартиру, там на темной кухне она что-то бормотала, гладила меня по шее оплывшими пальцами. Мне было скучно. Я скашивал глаза во двор за окном - там висели без сил неживые качели, в снегу чернели стволы с круглыми проталинами у подножий. Толстая Маша жгла до половины спички и гасила их в пиале с водой. Заставила меня сделать глоток - никогда не забуду эту воду - из под крана, с горелым тусклым привкусом болезни, в белой пиале плавали скукоженные трупишки спичек. Потом она сказала бабке эту воду выплеснуть за порог и сплюнуть. В конце я вспомнил, как учили, и ляпнул в пол: Спасибо.
Маша взвилась, заколыхала многоэтажными подушками от шеи до пупа: Дурак! Спасибо нельзя говорить! Все испортил!"
Весной горло прошло само собой.
Была еще вдова майора, Надежда Семеновна, сын каждую весну увозил ее на дачу и в сентябре возвращал обратно с сумками огурцов и охапками пионов. Не уверен, что это были именно пионы - махровые крупные цветы, бело-сиреневого колера, всегда мокрые, с земляными комлями, укутанными в полиэтилен.
У Надежды Семеновны была подработка к пенсии - она простегивала одеяла специальной кривой иглой, зимой сидела в регистратуре детской поликлиники и по полчаса искала карту, ковыляя между стеллажами. Мать сердилась, а я отирался под слишком высоким для меня застекленным окошком регистратуры и дышал ничтожным казеиновым запахом учреждения.
Надежда Семеновна рассказывала, что к ее дочке ходил красный карлик. Внук умер, года не прожил, врожденное сердце. Она особым голосом отмечала "врожденное сердце". И после уже скороговоркой добавляла, что дочка все плакала - первый ребенок и так вышло. Муж целыми днями на работе, ей не с кем. Ей говорили -чтоб не плакала - рубашку ему замочит, а она не слушала.
После сороковин в дверь позвонили, дочка открыла - а там стоит красный карлик, она сама не могла сказать, он был в красной одежде или просто сам по себе красный, а только она его сразу впустила, будто с самого начала ждала.
Красный карлик много говорил с ней, успокаивал вроде - она не помнит ни слова, за час до прихода мужа, карлик прощался и уходил, а наутро возвращался. Когда она снова забеременела - ходить перестал. Только один раз пришел - когда она морковку терла, уже без звонка, просто на кухню заглянул, рукой так вот показал и всё.
Рассказы эти были совершенно будничны, между делом, никак особенно не обставлены, без адреса. Они просто возникали из воздуха, повисали ненадолго, не запоминались, без начала и конца.
Иногда старух заносило вслепую, они несли околесицу, всплывал ассортимент полутемного паноптикума.
Был Ситный. Ситный перекладывает по ночам дороги, слева направо, наперекор, чтобы дороги вели не туда, куда нужно.
Были потатуйки. До пояса непослушные девочки, от пояса - деревянные лошадки, копытца глазурованные, бока расписаны чистым маслом в краплак, в горох, в купаву, в земляничку, в хохлому, ладошки у девочек - юбилейные пряники.
Говорить потатуйки не умеют, только цокают языками, зла не творят, но путного от них тоже не дождешься, все, как одна подкованы на левую певчую ножку, подковки с раздвоинкой, потатуйки их где ни попадя теряют, в новолунье подковки отрастают заново, кто потатуйкину подкову найдет, тому будет счастье. Но счастье дурацкое. Например, найдет портфель денег - а все деньги китайские с дырочками, не потратишь, а приятно.
А из черной жести дутый, пустотелый ленин, усаженный посреди газона при входе в парк по ночам таскался к старухам, как Каменный гость - сколько раз видели, как лысый бесшумно скользит по улице враскоряку, точно великанский черный пузырь. Не будешь слушаться ильич тебя заберет и съест. Он пустой внутри, в нем тебе места хватит, многие так пропадают. Когда меня водили в парк, я карабкался на пьедестал, тянулся, стучал кулаком в спину статуи - та отзывалась басовым нутром - не врут, точно, пустой, зараза. Съест. Старался не поворачиваться спиной к нависшему треугольному подбородку, заглотным государственным губищам, утиному носу и выпуклому волдырю лба.
Иные бесполезные и беспокойные сведения, всплывали сами - из разговоров в трамваях и парках, что-то просачивалось из взрослого трепа в летней шашлычной в Филях.
Ее держал человек по имени Левон. Конечно, по советским временам он был то ли администратором, то ли директором, но в районе все говорили "Левон держит". Она и сейчас есть, эта шашлычная, на георгиновой аллее, ведущей к танцплощадке на склоне, в еловой балочке.
Все так же по-деревенски праздно пахнет углями из мангала, и так же сидят разные за столиками, и деревянная избушка кассы и зимнего зала цела, только Левона нет и уже не торгуют маковыми овальными бубликами с тмином в горячей мякоти - как при Левоне, за десять копеек. В бурьяне за хоздвором шашлычной пили из банок разливное пиво субботние мужчины - пристегнутые к ним "довесками" дети слонялись до одури в теплых сорных зарослях и слушали, выхватывая по фразе из матерной болтовни. Я был хорошим золотоискателем-тральщиком. До сих пор расхлебываю "левонский" улов.
По воскресениям ездили в Фили кормить белок.
Я еще застал то время, когда жители Новых домов (так раньше называлась наш квартал), собираясь на Ваганьковский рынок или к метро 1905 года, говорили: "Мы поедем в город". Забубенная нижнепресненская фронда, декларация независимости. Сейчас это отмерло, сняты трамвайные рельсы, рынок упразднен, сохранились только цветочные ряды, гранитная мастерская и торговля лапником и венками, да еще палатка с записями Высоцкого.
Старухи умерли, оставив мне в сомнительное наследство сумбурные байки, не имеющие никакого права на здравое существование.
Эти истории долго болтались без дела, как разномерные пуговицы в швейной шкатулки матери, как пластмассовые крышки от банок в кухонном шкафу - вроде никуда не приспособишь, в нашем пустом доме никто ничего не консервирует впрок, и засаленные крышки и косматые рассказы давно пора выбросить, да рука не поднимается.
Некоторые вещи я охотно рассказывал знакомым, просто чтобы убить те тягостные паузы-провисы, когда вся компания,как один, умолкает, и побатальонно рождаются менты и ангелы. После таких рассказов знакомые подозрительно косились и прощались, протягивая руку через порог.
Пусть они останутся навсегда, втиснутые в неотесанный текст - жиганы-беспризорники, мизерабли, ничевоки -мои злые духи.
Зря я что ли, валялся на соленых простынях бессонных гофманианских ночей, следил боковым зрением за тем, как из сигаретного дыма, из ночных горючих ливней, из шинного шороха, поздних шагов на лестнице, сердцебиения, водяными знаками проступает и купоросится по углам привычная с малолетства пресненская тысячеликая мракобесь и чертовщинка. Только подставь им слабое место - налетят, закогтят, не помилуют.
В окаянные ночи я научился называть их по именам и еще - делать ночной чай.
Рецепт простой: около полуночи заваривается что покрепче без правил - крутым кипятком прямо в китайскую кружку с крышкой, кружка ставится на подоконник, по ходу сквозняка, в те последние дни августа, когда уже холодно, но окно не хочется закрывать.
Снаружи - всемирный потоп немесячной ночи, в темной воде затонувший колокол Пресни, которой уже нельзя быть, согласно плану столичной застройки, еще четыре года, и здесь будет город-сад. Надеюсь, я успею унести ноги от наступающих квадратных метров ультрасовременного монолита, от Москвы-Сити, монорельсовой дороги, центра развлечений "Четыре времени года" и Парламентского Небоскреба.
Лет через двадцать я вернусь на Пресню, рано утром. Вернусь с позором, истасканный, пятидесятилетний возвращенец с лунными залысинами. Должно быть, в приличном визитном костюме по фигуре, с чемоданишком импортного барахла в левой руке. Молодиться буду, понятное дело, элегантничать, шелковое кашне на шею по-пижонски накручу, смочу посеребренные виски убийственной одеколонью.
Я не узнаю окрестностей своего детства.
Но все же преклоню подагрические колена, чтобы облобызать твои заплеванные асфальты.
В элегический миг сыновнего целования земли, чемодан у меня, естественно, сопрут. Узнаю тебя, Русь...
Уличный остывший чифирь, настоявшийся до кориандровой горечи на ветродуе надо пить, проснувшись до света, попутно массируя чугунный от одури резкого пробуждения затылок, полный призраков и сонного тонкого звона.
Ульяна Сухая Беда и слепой Филин, пропавший поезд с головой Гоголя, одноногий садовник с первого острова в парке, девочка из чумной слободы, городские сумасшедшие. Весь впитанный моими бронхами бредовый пар времени, персонажи балаганчика-одиночки, чудачества эпатажника и лжеца.
Все-то мне, полукровке, счастливцу, внутреннему эмигранту на этом свете досталось шутя, на халяву, " как бы резвяся и играя". Ну что ж, трать напропалую, расшвыривай ночные копеечки, не убудет.