Живым поясом Пресни была Волоцкая дорога, которая вела из Москвы в Новгород на Волоколамск с ответвлением на Хорошево и Звенигород. В XIV веке земли от Никитских ворот до речки Ходынки принадлежала серпуховскому князю Владимиру Андреевичу Храброму, внуку Ивана Калиты, который во время Куликовской битвы проявил себя, судя по прозвищу, героически.
Ничего примечательного тут не творилось, торчало в лопухах сельцо Кудрино, ветшал загородный княжеский двор, куда ветеран Поля Куликова наезжал нечасто.
По оврагам коров пасли, в окрестных рощах плодилась промысловая живность, мужики ловили рыбу-раков, лыко драли, под колоду убирали. Жили помаленьку.
После смерти князя в 1410 году, его вдова, Елена Ольгердовна передала сельцо с деревнями, полями и прочими угодьями по течению реки Пресни, митрополиту московскому Фотию, до 1412 года митрополит основал здесь монастырь, который упоминается в грамоте Ярлыка под 1460 годом, там же и объясняется его название Новинский, "в Новое, в Митрополичь монастырь".
Частью отдали потом эти земли в царское, частью в церковное угодье, сельцо Кудрино перешло в казну, а по уложению 1469 года местность за Земляным городом, те за нынешним Садовым кольцом числилась городской выгонной землей.
От Никитских ворот через ров и деревянный мост вела дорога на Пресню, она же современная Баррикадная улица, там лепились друг к другу домики стрелецкой слободы, стояла церковь Покрова Пресвятой Богородицы в Кудрине, там где сейчас стилобат высотного здания. Как можно понять из названия, селились в тех местах стрельцы, полурегулярное войско.
В мирное время стрельцы ремесленничали и держали дозор городских окраин. Стрелецкие женки пекли на продажу пироги с грибами. Пекарки отличались вольным, но тяжелым нравом, звали их за глаза горгонеями. Парни ходили к стрелецким пекаркам скопом - потому что если не скопом руки распускать, неровен час зашибет злая баба сквородой. Бабы тоже не плошали, завлекали рукосуев пряничными речами по одиночке, а там уж готово дело - получи, блудяга, "русский женский писька". И полпудовой сковородой с пылу с жару по сусалам - шмяк! Бесхитростные нравы предков. Домострой.
В конце слободы, у самого берега Пресни, там, во дворах - за нынешней улицей 1905 года, помаленьку встало к исходу XVII века новое Государево село Воскресенское. Здесь царь Феодор Алексеевич поставил деревянные палаты на северной горке, но сперва - каменную церковь Воскресения. Понемногу обустраивали слободы, наводили тень на плетень, пруды прудили, огороды городили и садили в тех огородах капусту, огурцы и иной летний овощ про себя и на продажу.
Посещая село, Феодор часто брал с собой маленького брата от второй жены царя Алексея Михайловича - Натальи Нарышкиной, будущего Петра I. Как пишет историк Москвы Забелин:
"...И основатель села Феодор Алексеевич, и после него Петр, часто тешились в Воскресенском фейерверками, новой для того времени потехой."
Да не просто так - один раз приехали и потешились, Воскресенское приглянулось венценосным пиротехникам, раз заварившись - веселье не унималось. Видно, в Воскресенском на увеселительную пальбу даже собаки во сне не вздрагивали - чего им, пресненским собакам, они на пороховой треск и ухом не ведут, дрыхнут по конурам.
В 1690 году в Воскресенском по случаю масленицы собрался весь царский двор, бояре, прихлебатели, всякой твари по лопате. Потешные войска ходили парадом, стреляли из пушек, а вечером побаловали публику фейерверком, состоящим из двух отделений, все, как в лучших домах.
Сначала зажгли фейерверк на переднем дворе дворца, действие которого продолжалось два часа. Пороха не жалели. Но во время представления был убит дворянин - на голову ему упала тяжелая неразорвавшаяся ракета. Последнее, что он видел в жизни было, согласитесь, великолепно, умереть пред царевыми очами, под грохот шутих и небесные сияния над темными садами. Тело унесли, забаву продолжили.
В тот же день в присутствии царицы, царевен и всего двора, а вместе с высокопоставленными особами (конечно - поодаль, за изгородью топталось, охало и орало "вона как!!!" "огромное стечение черного народа" - был сожжен другой фейерверк, изобретенный и приготовленный лично семнадцатилетним Петром.
Палили и грохали битых три часа. Чем хороша такая забава - небо-то для всех одно - и для царицы с царятами, и для черной девки с кузовком.
Спустя три года, в том же Воскресенском, и снова на масленой, состоялся при живейшем участии Петра другой большой фейерверк. Как пишут: "Среди различных фейерверочных фигур был представлен огненный транспарант с изображением героя античной мифологии Геркулеса, раздирающего пасть льва, который как бы демонстрировал возросшую силу "потешного" войска. Царица Наталия Кирилловна осталась очень довольна изображением Геркулеса и подарила 20-летнему венценосному пиротехнику полный сержантский мундир Преображенского полка, чем доставила ему неописуемую радость".
Взять хотя бы, декабрьский мятеж 1905 года, столетие которого сквозь зубы помянули по районным газетам. И вместе с ним октябрьские события в девяносто третьем, когда вовсе не потешным порохом просмердела непростая пресненская география.
В пятом году, по низам, пазухам и крысиным лазам готовились суровые дела. Нелегальные тачали в тайных погребах шары самодельных бомб, таскали с явочных квартир на чердак Обсерватории Перевощикова ( о ней - особо) остро вонявшие пороховые ящики, обшитые мешковиной с трафаретной маркировкой "Амбаръ Китайских Чаевъ Ивана Карзинкина".
Взрывчатых веществ на Пресне хватало - за Даниловским сахарным заводом вовсю трудилась пороховая фабричонка (как тогда называли, на устарелый манер, - пороховая мельница), окрест стояли короба пороховых складов, их охранял беспечный солдатик-татарин с Большим Ружом.
Папироса из газеты, опасно прилипла к слюнявой губе нижнего чина.
Зажигать ее солдатик робел - ну как ахнет вся дура к едреням от залетной искры. Так что часовой впустую мусолил закушенный "мунштук".
Когда склады брали, татрин, как пить дать, словил первую пулю. Он так ничего и не понял - откинул казенные сапоги и айда к своему татарскому богу-с цигаркой во рту.
На склады вошли фабричные бабы, подстрекаемые грамотными женщинами-активистками в толстых очках. Учителки бывшие, женские товарищи - подпольщицы.
Работницы расселись по мешкам, важно держа в мокрых кулаках спички.
Синие такие большие коробки, купленные загодя в бакалее на Смитовском тракте, близ прачечной.
Некоторые бабы пришли с детьми, одна, привалившись спиной к мешку, кормила младенца, не поленилась, из дому принесла вылупка, оставить-то не с кем, раз уж решили всей улицей бабы поджигаться.
Женские товарищи стояли в дверях, строго смотрели на баб, знали, что пока те сидят на пороховых мешках и мусолят свои хозяйственные синие коробки, готовые в любой момент по указке чиркнуть и вознестись - обстрела Пресни не будет. Ультиматум уже предъявили, мол, кто на Пресню сунется, в сей же час скопом вознесемся, а там уж разберутся, кому к Богородице под платок, кому к Карле Марксу - в глинозем.
Эксплозивной силе покорятся и конные казаки и бабы и женские товарищи и так себе жители соседних домов - бараков.
Когда начался мятеж - жильцы сидели тише мыши, заткнув окна изнутри тощими подушками.
Угроза со складов была серьезная - после взрыва деревянная, домотканая, соломенная Пресня занялась бы, вместе со всеми церквами, кабаками, хлевами, гнилозубыми улочками, еловыми мостовыми, мастерскими, конными дворами и прохоровскими складами, где хранился хлопок-сырец, который в пожарном случае - полыхнет хуже пороха.
Бабы просидели на пороховом складе почти сутки, не жравши. Скулили и ползали дети. Растерянно молчали орудия на Дорогомиловском мосту и у Ваганьково. В переулках лениво постреливали для острастки.
Так бы и тянулась бабья волынка, но со стороны Сахарного завода, пришел один сукин сын, да не сукин конечно, а хозяйский, и не просто так пришел, а договариваться, записывать требования, успокаивать.
Вот тут молва умалчивает, ни имени не сохранила, ни чина, ни образа толком - вроде сын промышленника или фабриканта местного, а может, и бери выше, известно, что военного чина отродясь не имел, во дни безмятежные только тем и развлекался, что голых кокоток в шиншиля кутал и на пианинах после обеда чувствительные романсы изображал. Но поди ж ты - как грянула декабрьская хренация, подхватился, идеалист, и потащился своим ходом в рабочие кварталы со взрывоопасными бабами мировые разговоры разговаривать.
Уж как он прорвался, белая косточка, барский выродок, через кордоны Семеновцев, через заставы дружинников, через воровские переулки, ползком что ли по горячему полю за бойнями - где и голого-то разденут, это уже никому неизвестно, скорее всего потому что чудакам везет.
Он орал через складскую дверь, упрашивал выйти, клялся, что безоружен, что пока он здесь - его папаша на коленях военных умолит, чтобы обстрела не было, сами ж знаете, его папаша всех с потрохами купить может, детей бы пожалели, нас-то ладно, а детей.
Бабы поверили, вышли. А что - ж еще высиживать - голодно, холодно, да и поджигаться страшно.
Пошли, как коровы, вслед за красноречивым недорослем - ведь хозяйский же сын, твоя ж светлость, ведь сам пришел до нас, добром пришел.
Бабы сами не знали каких чудесных благ просить у парламентера, ученые женщины кричали "не верьте", очки запотевали, декабрь огрызался из подворотен.
А бабы верили прохвосту, он и кляпспапир достал и карандашный огрызок - требования записывать.
Одна баба сказала: "Теплого хлебца...".
А больше и не успела ничего придумать - потому что вразумительно заговорила с Дорогомилова и Ваганькова артиллерия, отозвались по расступице шипованные подковы кормленых лошадей Семеновского полка, и много чего еще там затараторило вразнобой из огневых гнезд на голых колокольнях и каланче пожарной части.
Бабы вскоре легли и замолчали рядом с почернелым татарином, некоторые все еще держали в руках синие бакалейные коробки.
Парламентер-доброхот, чудом от пули женского товарища увернувшийся, на карачках полз по рыхлому мясному снежку за дождевые бочки, правый рукав дорогого табачного пальто набух кровяной кишкой, хлыщ таращил белесые от слабости глаза, часто харкал ржавьем, "ай, сволочи, сволочи, сволочи"
К горлу пороховых складов пробивались каратели, душно горело в сумерках на севере, за прудами, а что горело - не разобрать.
Были разрушены фабрика Шмита, баррикады у Зоосада, подожжены дома в начале Большой Пресни и Кудринской улицы, захвачен Горбатый мост. Взрыва на Пресне не произошло, штатского сукина сына подобрали казаки, увезли в частную больницу, латать, лелеять, холить, поить по часам куриным бульоном с крестильной ложечки.
После скверного дела, говорят, он прочно прослыл иудушкой, либералы клялись, что руки ему не подадут, но потом все равно подавали - ноблесс-то, проклятый - оближ, ай, какой позор, господа!
А их ненавистный визави, чтобы не смущать рукопожателей, протягивал в ответ ладонь, не снимая тесной бальной перчатки, смотрел в сторону и шипел вежливое "Аншантэ", так, что чудилось "Апошелты"...
Историю эту слышал с детства в разных версиях, каждый рассказчик пристегивал к сюжету свои подробности и финалы.
Например, один дед с Мантулинской уверял, что иудушку пристрелил в 1906 году благородный студент в отместку за понятное дело, павшую подругу, которая лежала там, порубана, постреляна в алой-то косыночке на ночном снегу.
Еще кто-то говорил, что молодчика те же казаки-наймиты деловито посекли шашками, за явное потворство мятежникам, а может просто, чтоб истеричный штафирка под ногами не путался. Кровожадный рассказчик даже показывал мне длинное горчичного цвета строение без окон, выдавая его за пресловутые пороховые хранилища. Но я не верил даже тогда, потому что ясно видел на фасаде дату "1938 год".
Года два назад я плотно сидел в архивах Музея - Панорамы революции 1905 года, никаких подтверждений этой истории конечно не обнаружил, но сопоставив некоторые факты, понял, что скорее всего в брутальной байке, имевшей хождение по Пресне наравне с дензнаками государственного банка, нашла свое искаженное отражение история Николая Павловича Шмита, студента Университета, весьма богатого человека, владевшего фабрикой стильной мебели. Кстати, был родственником Саввы Морозова. Странная семья, многие ее члены имели привычку красиво рубить сук, на котором сидят, и охотно брались за нелегальное.
Предприятие было очень доходным, мебель выпускали редкого изящества, по последним европейским образцам, из ценных коллекционных пород дерева. Шмит был человек по натуре мягкий, эстет.
Когда по фабричным халупам пошли первые шепотки нехорошего толка, Шмит, обладавший нежным чутьем к чаяниям подопечных, устроил на своей фабрике просто рай земной: с 1 мая 1905 ввёл 9-часовой рабочий день вместо 11/2-часового, повысил зарплату, открыл при фабрике амбулаторию и специальные общеобразовательные курсы. В 1905 передал большевикам 20 тыс. руб. на вооружение рабочих окрестных мануфактур. Завещал своё состояние большевистской партии.
И наконец долиберальничался до того, что из своего кармана вооружил рабочих-мебельщиков на своей же фабрике. В это мне, правда, верится с трудом.
Вероятно, молодой фабрикант с тонкой художественной жилкой, желал, чтобы благодарные пролетарии расстреляли его из приличного оружия, а не из грязного ненадежного обреза.
Как вспоминали в 1940 году участники восстания (статья была напечатана в "Правде", к очередной годовщине декабрьского мятежа:
"Шмитовская фабрика на Пресне была цитаделью восстания. Боевая дружина здесь создавалась еще задолго до революционных схваток: Хозяин фабрики снабдил дружинников маузерами. Это грозное оружие наводило страх на царских опричников...".
Уверяю Вас: маузер это такая замечательная вещь, что в умелых руках, может навести страх не только на опричников, но и на людей более безобидных профессий. События последовали неописуемые.
К декабрьским волнениями на Пресне 1905 года мне поневоле придется возвращаться, они неотъемлимая часть Духова дня, многие пресненские легенды связаны с ними. Наш Гений Местности с мускулистым обнаженным торсом стоит в скверике, в самой пикантной позе, "мама моет пол", держась обеими руками за булыжник - оружие пролетариата. Подвыпившие компании любят по очереди фотографироваться у памятника Пролетарию - один фотографирует, один - пристраивается к скульптуре сзади, другие ржут поодаль.
Итак, Алексей Максимович Пешков (он же - Горький), по горячим следам написал громогласную статью "Дело Николая Шмита", напечатанную в журнале "Красное знамя", Париж, 1906, номер 6, за декабрь, и одновременно в английской газете "Таймс" в форме письма к одному английскому журналисту. Под статьёй - авторская дата: "9 декабря 1906" (по новому стилю).
Статья красочно экспрессивна, многое придется опустить, со слов Горького, произошло вот что:
"17 декабря, в 4 часа ночи, отряд полиции и казаков ворвался в квартиру Н. Шмита. На требование Шмита -объяснить, в чём дело, ему показали бумагу, в которой говорилось, что он, Шмит, должен быть арестован и отвезён в Таганскую тюрьму. Обыск не дал никаких результатов. Шмита арестовали, но отвезли не в Таганскую тюрьму, а в Пресненский полицейский дом. Там полицейский чиновник объявил ему новость: "Нам известно, что вы один из руководителей революционного движения, что у вас на фабрике хранятся пушки, пулемёты и прочее, а поэтому немедленно выдайте всё это, или мы вас расстреляем!"
Арестованный отрицал свою причастность к революции, но, принужденный угрозами и криками, согласился написать рабочим своей фабрики записку такого содержания: "Говорят, что у вас имеется оружие, если это правда, выдайте его, в противном случае грозят уничтожить фабрику". Эта записка, очевидно, не была доставлена по назначению, так как уже через пять минут после её написания началась страшная канонада всей Пресни - местности, где находилась фабрика Шмита".
"Его посадили, вместе с одним студентом, в камеру, из которой было видно всю Пресню и фабрику. Пресненский полицейский дом, как и все другие помещения полиции в городе, представлял собой вооружённый лагерь, полный казаков, артиллерии, пехоты и городовых. Все они были страшно пьяны.
"Шмит видел, как горела его, разрушенная снарядами и разграбляемая солдатами, фабрика. Рядом с домом полиции находился вдовий дом, - это здание, наполненное искалеченными старухами, было расстреляно храбрым воинством, несмотря на мольбы старух. Шмит видел истребление старух, и, разумеется, такая картина не могла укрепить его нервы. Пресненская часть подверглась нападению дружинников-революционеров, и так как окна камеры Шмита выходили на улицу, а дверь её, конечно, была заперта, то ему и его товарищу по камере пришлось спасаться от залетавших пуль, прижимаясь к наружной стене."
Очевидно, сведения о том, что "через пять минут после записки Шмита рабочим" начался обстрел, а равно и уничтоженный снарядами вдовий дом и послужили запалом к легендарному пресненскому фантазму с бабами-поджигательницами и бонвиваном из общества, который отправился в горячее место прелестно жертвовать собою.
Увы, Николаю Шмиту Бог не судил частной лечебницы, пули боевика или короткого удара шашкой по черепу. Три дня спустя Шмита вывезли за город, к кладбищу (может быть имеется в виду Ваганьково, или мелкое, ныне упраздененное кладбище - на выселках).
Горький сообщает: "...Через час Шмит был привезён за город, в местность около кладбища, и высажен из телеги. Здесь уже находилась пехота, казаки, пленные рабочие с его фабрики и других, обыватели Пресни, оцепленные войсками. Полупьяные солдаты грубо издевались над людьми, били их. К Шмиту подошёл один из офицеров Семёновского полка, размахнулся и ударил в лицо, цинично ругаясь... А через несколько минут Шмит видел, как двое рабочих с его фабрики были отведены в сторону, раздался залп, другой... Солдаты побежали смотреть трупы. Часа два Шмит наблюдал картины ужаса и жестокости, наконец, стал требовать к себе офицера, чтобы узнать, зачем его привезли сюда и нельзя ли ему сделать какие-нибудь распоряжения. Явился полковник Мин и спокойно сказал:
- Теперь завещания делать не время, поздно, сейчас ты будешь расстрелян! Но, впрочем, если ты назовёшь своих сообщников, тогда мы посмотрим."
После этого в Пресненской полицейской части Шмит начинает давать бессвязные письменные показания, называет несколько случайных имен своих знакомых, но, скоро опомнившись, пытается отказаться от написанного, требует подачи жалобы, требует грамотного судебного разбирательства. Писарь открыл окно - чтобы Шмит слышал, как со двора несутся стоны людей, которых мучили и убивали, вырывая у них нужные для создания "дел" показания.
В окно можно было видеть, как человека подбрасывают в воздух, он падает на камни двора, его бьют ногами и снова бросают вверх. Слышались крики: - Убьём! Говори!
Потянулись восемь дней конвейерного допроса, при постоянной смене чиновников, Шмиту не давали спать, доведя рафинированного фабриканта до состояния животного. В ненормальном состоянии он дает новые и новые показания, за ним записывают даже откровенный бред. Начинается конкорданс и шатание, несколько раз Шмит отказывался от показаний, потом подтверждал их вновь, в конце концов его передали абсолютно опереточному суду, который мало прислушивался к тому нечленораздельному словесному месиву, на которое еще был способен полутруп.
В то время, как Горький писал свою статью, Шмит был еще жив, вот один из финальных пассажей:
"...Теперь Николая Шмита судят. ноша был доведён пытками "предварительного следствия" до состояния невменяемости и в этом состоянии, может быть, дал суду мотивы для обвинения как себя самого, так и лиц, невольно оговорённых им. Суд, конечно, не признает того факта, что показания были вырваны у обвиняемого насильно. Это насилие известно товарищу прокурора и судебному следователю, оба они стояли за дверью той комнаты, в которой начальник охранного отделения вынуждал признания у Шмита, и они не только не протестовали против беззакония, но, как видно, были заинтересованы в том, чтобы оно совершилось. В Москве было вооружённое восстание, оно кончилось победой "порядка и законной власти", но необходимо кого-нибудь судить и обязательно наказать за участие в мятеже".
13 февраля 1907 года Николай Шмит был найден мертвым в камере тюремной больницы.Николай Шмит прожил 24 года.
Кстати, с его гибелью чудеса не закончились. Как я уже писал выше, покойный завещал часть своего состояния (стоит заметить - не малую часть) местной большевистской организации. По смыслу завещания часть денег шла его брату и двум сестрам, а другая часть - РСДРП.
Всего в наследстве было около 300 тысяч рублей.
Согласитесь, ставка по тем временам не маленькая. Игра стоила свеч. Для начала взялись за брата Шмита: во время обсуждения дела о наследстве весной 1907 года в Выборге представитель большевиков Виктор Таратута сказал ему, между делом: "Кто будет задерживать деньги, того мы устраним". Брат Шмита тут же потерял к деньгам всякий интерес и отписал свою долю в пользу своих двух сестер. Из них старшая, между прочим, была замужем за большевиком. Таким образом, после нескольких месяцев дрязг, подковерной кутерьмы и серьезных бесед по душам - вся желаемая сумма пошла на нужды Мировой Революции.
Ах, да, чуть не забыл, Алексей Максимович Пешков, столь гневно описавший злоключения Николая Шмита, был лично знаком с молодым фабрикантом, имел с ним общие интересы, даже те двадцать тысчонок, что пожертвовал Шмит на правое дело, переданы были красным адресатам через посредство Алексея Максимовича. Кстати, сам Алексей Максимович избежал тюрьмы и беззакония в тот год, будучи за границей, и в своей статье нигде не упоминает о написанном Шмитом завещании, даже наоборот, устами карателя, полковника Мина, определенно дает понять, что завещания не сушествовало в природе. "Теперь завещания делать не время, поздно, сейчас ты будешь расстрелян!". Волшебство злободневной публицистики.
Улица на которой я живу, впадает в оживленный Шмитовский проезд - перекрестком на горловине. С проездом этим получился парадокс, для его переименования понадобилось заменить всего одну букву.
Проезд тянется от Трехгорного Вала на запад до 1-й Красногвардейской улицы.
Назван был Шмитовским в 1931 году, в честь вышеупомянутого господина Шмита, который в свете уже советской пропаганды стал пламенным борцом, чуть ли не сложившим голову на баррикадах.
Выше по течению проезда даже поставлен памятный знак - на диво уродливый черный мраморный куб с рельефным профилем, датами и пометкой "замучен".
После перименования проезда, Пресня вряд ли заметила особую разницу, дело в том что до 1931 года, и соответственно еще раньше - до революции, проезд назывался Смитовским, по находившемуся здесь котельному и арматурному заводу Р.Смит и Ко". Вокруг этих заводов - а их там было не мало - и мебельная фабрика Шмита и химический завод Оссовецкого, стояли бараки для рабочих, проезд и прилегающие улицы не были мощены, ничем кроме луны не освещались. Место считалось глухим, воровским и безнадежным. Весной распутица творилась непролазная, даже врачу и становому приставу было трудно прорваться под невозмутивые молчаливые болотистые подолы Нижней Пресни.
Все бы ничего, да занозой осенней, возвратной лихоманкой мает меня Вдовий дом.
Чуть отвлечешься, а он тихохонько встает на левом берегу Смитовского проезда, будто всегда там был, корячится дутым бычачьим пузырем на позапрошлом ветру, или степенно громоздится сам собой, без мастерка и раствора, кирпич за кирпичом, досочка за досочкой из раскисшей газонной земли с комками, сотворяется брение из дуновения.
Всем хороший дом, исправный, но только окна в нем проделать забыли и сквозь пунктирные его стены просвечивают рябенькие пресненские ясени и липы, многоэтажки на прилегающей улице, стеклянный ларчик троллейбусной остановки, низкие разлинованные небеса, для первоклассников на вырост скроенный сквер.
Да полно - свято место пусто бывает. Сто лет в обед исполнилось, как нет на Шмитовском Вдовьего дома.
Я специально ходил смотреть. Там палисады разбили, местность благоустроили, скамеек понаставили, стоянка новая перед рестораном, современное плиточное покрытие перед входом, меню на особой доске.
Я постоял в стороне, озяб, руки в карманы окунул, покачался с пятки на носок, все спокойно - ничего нет? Ничего.
Отвернулся, закурил, пошел вниз вдоль ограды школы.
Как стукнуло меж лопатками, глянул через плечо. Мать. Стоит проклятущий... очертания колышутся, будто под водой, каждую трещинку на штукатурке видно, даже вон занавесочка бязевая со смородинками на угловом окне задернулась к вечеру.
Значит, спохватились, проделали окошки, без них поди душно. Сквозь невесомые неприступные стены дома-призрака идут пешеходы, мигает светофор.
Никто не видит вдовьего дома.
Стою. Сигарета погасла. Стоит вдовий дом, густеют в сумерках стены, слуховое окно заткнуто для тепла войлоком.
Дымит кухонная коленчатая труба, марево ластится, стелется по скату крыши, к ненастью. На кровельных листах синицы расклевали рябину.
По воскресениям во Вдовьем доме непременно пекли пироги с мясом, в посты с рыбой, грибами, гречневой и пшенной кашей. Так уж положено. Шмит добрый.
Смотритель богадельни самолично режет пироги - чтобы всем по ровну. Старухи сидят за столами, следят за ножом, пироги пухлые, в скоромные дни - яйцом смазаны, горячее расседается под лезвием, ловко так, аж на пустых дёснах вкусно. Сегодня манные пироги. Манный вдовий дом. Манит, манит, так манит меня, что хоть из кожи вон скачи, стоит ман - дунь-плюнь, рассеется, отомрет.
Вдовы поют застольную молитву в унисон.
Сорока-ворона кашу варила, деток кормила, этому дала и этому дала, и этому дала...
В доме натоплено. Пасекой пахнет. Во дворе низкий снежок весь кошачьими следочками испестрен, мокнут под деревьями плошки, в них налито белое, пахта что ли? Желтое-желтое пшено рассыпано восьмерками под каштаном. Богаделки подкармливают кошек и ворон, уставом запрещено животных, санитарный устав строгий, но Шмит добрый, а у смотрителя дел по горло.
Он пироги делит.
Вот кусок для Елены Павловны, вот - ломоть мяконький для Надежды Семеновны, вот шматок с припеком для толстой Маши, вот послаще - с бочка - для Тамары Карповны, угощайтесь пожалуйста, на здоровье. Вдовы едят пироги. Держат лодочками ладони под у подбородков. Жуют. Жмурятся.
Выходите же, старые дуры.
Вон по стене вдовьего дома немая трещина побежала ящеркой, еще одна, еще... швом поперек разошлась, становая балка крякнула, чердак повело набекрень. Надвое каштан в расщепу - посыпались ветки крестиками.
Вдовы едят пироги.
На столах пляшет посуда. Стоит смотритель с размозженным виском, как машина, режет и режет на доске пустоту кухонным ножом. Сахарница раскололась, будет теперь колотый сахар под ногами хрустеть. Навзничь упала на половицу Владимирская, оклад отлетел - показалась изнанка - на деревяшку картинка с глазами наклеена.
Сейчас крыша рухнет.
Кухня горит. В окно морковным платом машет пламя. Пожар. Багры сюда, топоры, песку что ли, одеяла надо, глухие ватные одеяла.
Воняет то как, как воняет... Глаза ест.
Полстены уже нету, спальни видны. Железные прутья в изголовье, матрацы казенные, белье свое, сами шили, сами обметывали, сами...
С Дорогомилова пристрелка идет. Трехдюймовки садят, что ж не видно-то ничего, тах да, там застроено все теперь.
Вдовы едят пироги.
Ни залпа, ни вспышки, ни отката орудийного, ни команд, ни дробота копыт, ничего.
Трескается от пода до маковки вдовий дом под плотными прицельными сгустками пустоты и немоты, будто свинцовыми невидимыми бабами на цепи колотят по его стенам.
Ухает плотно и стоит в воздухе строительная пыль.
И я стою. Жму ладонью мокрый рот. Посторонняя девушка меня чуть не по парапету на цыпочках обходит - пьяный что ли, щелкунчик?
Проходите, девушка, не мешайте, они сейчас выйдут, они быстро не могут. У стариков хрупкие кости, кальция не достает, хрупкие, как бруски школьного мела.
Почему они не хотят выходить. Да... пироги.
Грязищи-то сколько, мать честная.
Копнул вроде мизинчиком, без задней мысли, а она как поперла, как поперла, взахлеб, да с талой водой, да с пороховой окалиной, а уж чтоб захлебываться было веселей, плеснули туда крови черпачок, да не один, а считай до ста, досыта.
Все. Нет больше вдовьего дома. Погас явственно.
Одна стена торчит. Окно. А занавесочка эта, чтоб ей пропасть - на месте. Разве что закоптилась чуть по краю. Все смородинки на набивном узоре можно пересчитать. Живучая мелочь. Стекло вылетело с первого залпа, а этой тряпке хоть бы хны. И проем дверной цел почти - только вон там, слегка притолоку осколком раскромсало. Дверь покосилась, открыта. Хлопает, а и пусть хлопает, все равно я оглох, мне не страшно.
Догадываюсь, из какой двери вышли гуськом, как на Пасху, полоумные старухи моего пресненского детства с их бесноватыми беседами, с темной водой в глазах, с рассадой на подоконниках, со складными стульями.
Они никогда не были молодыми. Сразу после обстрела, как разобрали завалы, как свезли в холодные часовни трупы, мертвые насельницы Вдовьего дома растерянно разбрелись по окрестностям, осели, кто где смог, как оседает пепел. Старухи вышли в палисады и стали рассказывать, рассказывать, рассказывать, сквозь сон слышу их осиновые светлые голоса.
Иду домой, набираю кодовое число на новенькой двери парадной. Заладил - парадная, парадная... Нет у нас теперь черного хода, еще в девяносто пятом заложили кирпичами, и на замурованное повесили почтовые ящики, а так удобно было ходить насквозь во двор. Мусор выносить.
Тринадцать лет назад все было совсем не так.
...В октябре девяносто третьего, в первой половине дня, дядя сказал: - Пойду на улицу, нехорошо. Надо посмотреть. Может быть еще не все перекрыто, и мы сможем уйти." В Ясенево жил мамин сотрудник, он еще утром звонил, звал к себе.
Мать сказала: не ходи. Ты в очках.
Тут стал просится и я, мне было восемнадцать лет, все интересно.