Коли хочешь ты знать, что на сердце у женщины, - сделаешь, как я велю. В первую пятницу месяца тишрин за город выйдешь с силком, для охоты. Там ты поймаешь удода, которого, после закатной молитвы прочтя шахаду, обезглавишь. Кровью птичей наполнишь сосуд, вроде тех, с коими ходят рыдальницы в памятный день убиенья имама Хасана. В погреб поставишь его, в место холодное, тёмное, там до воскресного дня простоит. В день же воскресный постясь, на закате омывшись, кровью удода на левой ладони начертишь аят - из книги священной, из суры "Женщины", сорок первый аят. В ночь понедельника в спальню той, чьи замыслы хочешь открыть, проберёшься. И едва только руку с заклятьем на грудь ей возложишь, тотчас, не просыпаясь, поведает всё без утайки...
Дирхемы твои холодят мне ладонь, их я прячу в рукав, на прощанье киваю, мул везёт меня прочь, по площади, мимо глазеющей детворы. За спиною моею мешок, в нём покоятся свитки с аятами книги священной, что на шёлке записаны, львиной коже, тарелках, зеркале, кости верблюда, куске платья девы... Для разной нужды - свои материалы, для каждого случая - особый аят. От укусов змеи, от скорбей и от страхов, для цельбы, ворожбы и защиты в пути, для изгнания джиннов, ущерба врагу, для поимки сбежавших рабов, чтобы милость визиря снискать, чтоб невидимым стать, чтобы жёны друг к другу бы не ревновали...
Дирхемы твои отдаю за постой, в пятницу месяца тишрин. На закате хмельном, под унылый призыв муэдзина, я жую чёрствый хлеб, запивая вином, - под твоей же рукой трепыхается птица, пока ты заносишь над нею отцовский кинжал. Трое суток спустя я бреду по пустыне, ожидая в оазис до ночи поспеть. Где вода, там и люди, а значит - работа, а значит - дирхемы, а значит - ночлег, и еда, и шлюха, которую даст мне хозяин сего гостевого двора. Девку за руку схватив, поднимаюсь к себе, ты же спускаешься в погреб, готовясь чертить на ладони священные строки. Тёмная вязь вьётся по коже, словно пригоршня червей. Я уже сплю, когда, выйдя на улицу, ты к богатому дому соседки крадёшься. Слухи о том, что купчиха-вдова стала неравнодушна к тебе, разожгли твоё сердце как пламя джаханна. Кое-кто посмелее на месте твоём сам поборолся бы за её благосклонность - но чего ждать от простого горшечника? Ты лишь хочешь знать правду... Взобравшись на крышу, в лунном свете глядишь на неё. Она спит. По кошачьи ступая, крадёшься, на колени у ложа её опускаясь, тянешь руку, заклятую жертвенной кровью...
Утром купчиха-вдова рассказала служанке:
- Странное дело: сегодня, проснувшись, увидела я на груди следы крови.
Старуха всплеснула руками:
- Дурной знак, госпожа, как бы не вышло, что злобный шайтан вас пометил.
- Да сохранит нас Аллах! Надо бы с дервишем знающим потолковать. Слышала я, что на прошлой неделе был такой в наших краях, продавал амулеты... Разыщи-ка его, если ещё не уехал...
Но к тому времени я уже далеко, дальше, чем мне бы хотелось. На постоялом дворе соблазнился хозяин, решив, что мешок мой набит серебром. Занесённый кинжал надо мною - последнее, что я видел на свете. С болью я умер и с болью родился для вечности. Ниже души мёртвой птицы душа моя здесь оказалась, и в пламя джаханна погрузилась глубже, чем души всех тех, кого сбил я с пути. И теперь я, пожалуй, мечтал бы удодом тем стать, или даже лишь веткою, на которую отдохнуть он присядет, но вместо этого - боль и огонь, одиночество и безысходная вечная мука...
Не печалься, купчиха-вдова! Вот в городские ворота въезжает на муле дервиш иной с мешком за спиною, всё так же глазеет на него детвора, и так же он любит дирхемы. Повстречаясь с тобою, он скажет:
- Коли хочешь беду ты отвадить, - сделаешь, как я велю...