Он догонял ее и бил. Первым ударом сбивал с ног, затем вытаскивал поясной ремень и начинал стегать по спине и рукам. Она лежала на животе и, загибая руки, напоминающие выщипанные крылья, пыталась защититься. От ударов на руках вспухали багровые полосы, но кричала она не громко. Больше от обиды, а не от боли. Кричал он. После каждого удара. Боль скручивала его жгутом. И чем сильнее он пытался ударить, тем страшнее были его крики. Порой он терял сознание от боли, и в такие мгновения она поднималась, с удивлением рассматривала исполосованные руки и пыталась скрыться в одной из бесчисленных комнат. Он приходил в себя и устремлялся за ней. Он находил ее по следам. По влажным следам, продиктованным желанием. Диким желанием, источником которого был он, но томление от которого испытывала она. Он догонял ее и снова начинал бить. И снова падал от боли. Она ждала. Она надеялась, что он наконец насытится и после этого насытит ее, хотя томление уже доставляло ей наслаждение. Но он не мог остановиться. Он боялся, что едва он перестанет ее бить, вся боль, что достается ему, обрушится на нее. И она не выдержит. Но еще он догадывался, что все наслаждение, что способна отворить его нежность, достанется тоже ей. Поэтому он наливался злобой и мстил, мстил, мстил ей за избыток боли и недостаток нежности, за неотвратимую усталость, старость и будущую смерть. Ему так надоел этот обмен чувствами. Но так вышло. Чего уж теперь сетовать? Если только убить ее, чтобы немедленно умереть самому. Или еще потянуть время? Может быть, срастется?