Флягин не понравился Данилкину сразу. Сержант был худ, сутул, лицо имел маленькое и сморщенное презрительным кукишем, в котором роль высунутого большого пальца играл вовсе не нос, а брезгливо отвисающая нижняя губа. Флягин дождался отбоя, построил Данилкина у входа в штаб, сел напротив него на ступени, закурил и, лениво процеживая через кукиш слова, спросил:
- Ты кто в наряде, Данилкин?
- Помощник дежурного по штабу, товарищ сержант! - доложил Данилкин.
- А кто я? - так же лениво продолжил опрос Флягин.
- Дежурный по штабу, товарищ сержант! - выкрикнул солдат.
- Так чего ж ты стоишь, сука! - неожиданно завизжал Флягин. - Вводная! Полы в штабе горят!
Секунду Данилкин смотрел на Флягина в полном недоумении, но когда увидел, что слюна на его губе начинает закипать как вода в высокогорье, рванулся за ведром.
- Куда?! - перешел еще на более высокие ноты сержант, увидев, что Данилкин собирается набирать воду из бочки, врытой в грунт у пожарного щита. - Отставить! Вода в бассейне! Бегом марш!
"Пожар" в штабе продолжался часа два. Содержимое небольшого армейского бассейна уменьшилось на полметра, когда, наконец, Флягин охрип и знаками показал измученному Данилкину, что воду из штаба необходимо выгонять на улицу и протирать пол досуха. Солдат нацепил на швабру тряпку и собрался приступать уже и к этой части несения службы, но Флягин издал возмущенный сип, требуя, чтобы работа выполнялась руками. Данилкин пожал плечами и согнулся над перекатывающимися по штабу волнами. Флягин подошел, осторожно присел рядом и показал зарубку на дверном косяке.
- Смотри сука, как дедушка Флягин в свое время службу тащил! Вода в штабе на два спичечных коробка выше плескалась! До утра мылился! А потом командира через эту воду в кабинет на руках тащил!
Данилкин покосился с сомнением на хилый костяк Флягина и с деланным уважением закивал.
- Учись, салабон, пока я жив! - прохрипел сержант и отправился в казарму спать. Данилкин дождался, пока усталый Флягин скроется в казарме, и снова взялся за швабру.
Человек привыкает ко всему. Уже через полгода службы Данилкин обнаружил, что может копать часами, не уставая. Для отдыха оказывалось достаточно той секунды, что проходила между отбросом поддетого грунта в сторону и возвращением в исходную позицию, а именно штык лопаты к земле, нога на штыке. Привычным постепенно становилось все. И недостаток сна, и отвратительная пища, и нечастые, приуроченные к итоговым проверкам утомительные занятия по физподготовке, и становящиеся все более редкими по мере сживания и бытовой утряски издевательства старослужащих. Не становился привычным только Флягин. Сержант все никак не мог избавиться от ощущения, что перенесенные им на первом году службы страдания все ещё не отомщены. И ощущение это усиливалось тем, что несмотря на сержантское звание, Флягин так и не получил никакой командирской должности и оставался обычным никчемным военным водителем, объектом подшучиваний и раздражения всех, кто на подобные чувства по отношению к непутевому старослужащему имел право. Поэтому Флягин в те редкие часы, когда ему удавалось выбраться из-под раздолбанного в смерть уазика-топопривязчика, тут же отыскивал какого-нибудь молодого солдата и привлекал к неблагодарному делу авторемонта.
- Товарищ сержант! - обратился к нему как-то Данилкин, отчаявшись найти гайку на шесть в жестяной банке. - Нет тут нужной гайки! Что делать будем?
- Какие тебе еще гайки нужны, сука? - взвизгнул под машиной, ударившись об открученный кардан, Флягин. - Бери то, что есть! Видишь банку с краской и ветошь? Макаешь болт в краску, обматываешь ветошью и еще раз макаешь! А потом накручиваешь гайку! До дембеля не отвалится! У меня все болты на краске!
Не отвалилось бы у кого угодно, но только не у Флягина. На дивизионной проверке уазик Флягина на марше задрожал, забился как раненый конь и с отвратительным скрежетом остановился.
- Флягин! - стальным голосом позвал водителя комбат, едва поднявшаяся в воздух туча песка осела.
- Я! - дрожащим голосом отозвался сержант.
- Что с машиной? - еще холоднее выдавил из себя комбат, который если бы не тучная комплекция, напоминал бы изготовившуюся к атаке кобру.
- Сейчас! - отозвался Флягин, выскочил из машины и присел, заглядывая под днище.
- Ну! - рявкнул, не выдержав, комбат.
Сержант Флягин встал, медленно выпрямился, стер с позеленевшего лица заискивающую улыбку, неожиданно резко развернулся и побежал куда-то в сторону по склону поросшего саксаулом бархана.
- Куда? - заорал ему вслед комбат.
Флягин отбежал метров на двести, остановился и, обернувшись, прокричал в сложенные перед лицом ладони:
- Товарищ камба-а-а-ат! Карда-а-ан отпа-а-ал!
Иногда Флягин получал письма от какой-то таинственной девушки. Что она ему писала, никто не знал, потому что писем этих Флягин никому не показывал, разрывая их на мелкие кусочки. Но зато все знали, что свои письма сержант всегда заканчивает одной и той же фразой: "Прощай любимая. Целую в лобик. Не забывай, что я живу как бобик".
Флягин лукавил. Даже, несмотря на абсолютную никчемность и ненадежность, службу его утомительной назвать было невозможно. За все время знакомства с Флягиным Данилкин запомнил только два момента, когда сержант действительно переживал немалые нагрузки.
Первым из этих случаев был опыт переноски учебного пособия из одного бокса в другой. Учебным пособием оказалась металлическая ракета в разрезе. Длину она имела метров восемь, а вес неопределенный, но значительный, потому что мобилизовали для данного процесса всю часть без исключения. Комбат дал команду, солдаты облепили муляж, хватаясь за бесчисленные заглушки, выступы, оперенье изделия, и понесли. Тяжело было очень. Каждый из нескольких десятков человек по настоящему изнемогал от тяжести. И вот в тот момент, когда ракета плавно проплыла на высоте около метра от земли половину требуемого расстояния, душа Флягина взыграла. Посинев от напряжения, он нашел глазами молодого солдата, несущего ракету напротив него, и в тишине, наполненной стоном, сопением и кряхтением личного состава, возмущенно выдавил из себя:
- Он не несет, сука!
Как эта ракета, брошенная на выщербленный плац, не отдавила никому ног, осталось неразгаданным. Вся часть лежала на бетонных плитах, изнемогая от смеха. Поднять муляж вторично так и не удалось, и остервеневший комбат вынужден был идти к саперам за краном.
Вторым случаем Флягинского напряга было то самое первое и последнее его дежурство с Данилкиным по штабу. Едва стоя на ногах после бессонной ночи и тушения "горящих" полов, Данилкин узнал, что в связи с очередной проверкой его снимают с наряда на лекцию по политической подготовке. Увидев идущего от казармы бодрого и выспавшегося Флягина, солдат метнулся к пожарному щиту, снял лом и, опустив его в бочку, пробил дно. И уже потом, борясь со сном в ленинской комнате, он с немалым удовольствием наблюдал, как все оставшееся дежурство под руководством старшины Лихого сержант Флягин пытается поддерживать в пробитой бочке необходимый уровень жидкости. Грунт был песчаным.