Гришка Перепелкин ни одного дня не хотел быть гаишником. Другой вопрос, что он и милиционером не хотел быть и к факту своего милицейского существования относился как к случайному и временному недоразумению, но дорожная служба казалась ему чем-то таким, откуда возврата не может быть вовсе. Объяснить этого Гришка даже и не пытался, то ли боялся, что полосатая палка навечно приклеится к руке, то ли того, что придется ему исполнять в дорожной службе нечто такое, чего ни смыть, ни забыть не сможет он при всем желании, только никаких планов о превращении в гаишника Гришка не строил. Однако многие сослуживцы Перепелкина смотрели на этот вопрос несколько иначе. Некоторые всерьез прощупывали возможность соответствующего карьерного роста, прочие пока лишь допускали в адрес гаишников благожелательные подшучивания, например о прошении рядового дэпээсника о материальной помощи, результатом которого, как известно, стало вручение личного знака предельно допустимой скорости в сорок километров. Гришка вместе со всеми смеялся затертым шуткам и даже знавал некоторых гаишников по именам.
В сущности, и в дорожной, как и в патрульно-постовой службе работали те же самые Гришкины почти ровесники. Были они чуть старше, на мир смотрели чуть уверенней, смеялись громче, но так же, как и все остальные, любили выпить и поговорить "за баб". Да уж как не перетряхивай человеческое стадо, всегда найдется достаточное количество желающих стать стражниками, мытарями, надзирателями, пожарниками, милиционерами и гаишниками. Именно в таком выделении - милиционерами и гаишниками, как отдельными категориями, несмотря на все попытки первых стать вторыми. Достаточно сказать о том, что жили гаишники обособленно, секреты и служебный быт свой хранили свято, следствием чего никто из постовых так толком и не мог сказать, сколько они собирают на дорогах дани, сколько оставляют себе и сколько отправляют наверх. Кое-что раскрывалось лишь изредка, когда кого-нибудь из владельцев чудодейственных жезлов ловили за нечистую руку, либо, что случалось так же редко, кто-то из них сам задерживал преступника или отыскивал угнанную машину. Однако один бытовой случай все-таки стал известен всем. Еще бы, умолчать о таком было бы противно всякому нормальному человеческому естеству.
Случился этот казус ранним летним утром в одной деревеньке, которую на две ровные и длинные полуулицы рассекала трасса государственного значения. Бывают такие мгновения в середине лета на среднерусской равнине, когда солнце еще только начинает выбираться из-за горизонта, но уже светло. Как раз в эти часы в низинах постепенно угасает короткий ночной туман, ветерок мешает в себе языки прохлады и подступающего дневного зноя, в придорожных ямах выквакивают последние пожелания лягушки, уже в полный голос удивляются летнему утру сонные птицы, а на дорогах все еще нет ни одной машины, чтобы горячими шинами подсушить росу на асфальте. Впрочем, одна машина все-таки была. То ли со службы, то ли на службу по деревне неслышно катился гаишный жигуль. Встречались иногда и в то время отдельные представители разухабистого российского автопрома, звук двигателя которых можно было услышать, только прижав ухо к капоту. В салоне жигуля, как водится, расслаблено полулежали в неудобных креслах четыре гаишника, а в десятке метров перед машиной шествовало чудо.
Надо признаться, что Гришка Перепелкин не то чтобы верил в чудеса, но с очень большой надеждой рассчитывал на их присутствие в повседневной жизни. Сказать точнее, он даже был уверен, что рано или поздно чудо произойдет, поскольку в противном случае вся его жизнь грозила обратиться бессмысленной и безрадостной штукой. Именно поэтому он с придыханием слушал доверительный рассказ знакомого гаишника о случившемся казусе, потому что чудом был не только приключившийся факт, но и сам этот рассказ, в котором нашлось место и поэзии, и восхищению, и красоте.
Перед машиной шествовала женщина. Точнее плыла. Легкое ситцевое платье просвечивалось лучами заспанного солнца, поэтому шла она словно в ситцевой прозрачной дымке. На плече ее лежала тугая в руку толщиной пшеничная коса, не в силах прикрыть удивительно длинную и гладкую шею. Изгибалась от плеча к бедру крепкая спина с безусловной талией. Подрагивали упругие бедра. Плавно отмеряли серый асфальт потрясающей красоты ноги, пришлепывая его босыми пятками. Покачивалось на коромысле влажное оцинкованное ведро. Лишившиеся дара речи гаишники с открытыми ртами впитывали в себя каждое мгновение восхитительного действа, словно шла эта замечательная женщина не по асфальту, а по воде.
Наконец один из них, тот, что сидел справа от водителя, ошарашено мотнул головой, словно избавлялся от морока и наваждения, решительно засучил рукав кителя на правой руке и, сузив глаза, кивнул коллеге. Водила чуть поддал газку, жигуль неслышно приблизился к деревенской мадонне, гаишник по пояс высунулся из опущенного окна и растопыренной ладонью коснулся колышущегося чуда.
Небесное создание нежным голоском произнесло "Ой", вздрогнуло и испуганно развернулось. Только развернулось оно вместе с коромыслом, отчего ускорившееся по дуге одно из двух тяжелых ведер присадило гаишника по переносице, причинив ему мгновенные, но весьма серьезные телесные повреждения и окатив сластолюбца холодной колодезной водой.
На этом, собственно говоря, казус и завершился. Женщина практически не пострадала, исключая вынужденное обрызгивание из второго ведра, подтверждением чему послужили вовсе не ангельские громогласные реплики в адрес умчавшегося жигуля, а гаишник... Гаишник рассказал дома, что сломал нос в схватке с бандитами. И дома ему поверили. Приносите домой приличную зарплату, и домочадцы будут верить каждому вашему слову. Им ведь чаще всего не слишком интересно, насколько честны ваши деньги.