Сашка Малинин узнал его сразу. Толстый чернявый коротыш стоял на пыльной автобусной остановке и с грустью изучал расписание. Было о чем грустить. Предполагаемые рейсы происходили в какой-то иной реальности.
Сашка подошел ближе, всмотрелся в его лицо, еще раз уверился в своем предположении и с интересом сказал:
- Привет.
- Привет, - лениво буркнул парень.
- Помнишь меня? - спросил Сашка.
- Нет, - ответил парень.
- Осенью восьмидесятого призывался?
- Ну.
- Железнодорожный, Домодедово, Ил-62, Ташкент. Поезд до Чарджоу?
- Ну.
- В самолете ты устроился у окна. Уставился в пол. Я сидел рядом. Первый раз в жизни летел на самолете. Попросил тебя пересесть. Хотелось в окно поглядеть. Тебе то по барабану было. Но ты мне отказал.
- Ну.
Он повторял это слово с одной и той же интонацией. Его не заинтересовал ни Сашка, ни муха, ползущая по оттопыренной верхней губе, ни даже фантазии неведомого составителя автобусного расписания. Ему было наплевать на все, так же как тогда на вид из иллюминатора самолета и жалобного соседа с широко открытыми глазами.
"Ну и хрен с тобой", - подумал тогда Малинин и отвернулся. Салон был заполнен сотней его сверстников, которые сквозь растворяющееся похмелье с тоской и восхищением рассматривали стюардессу средних лет. Она разносила небольшие подносы с завтраком или обедом. Сашка с недоверием осмотрел пакет сока, повертел в руках пластик с джемом. Открыл. Съел все тщательно и до последней крошки. Старался запомнить вкус. Словно чувствовал, что не скоро вновь будет есть что-то похожее.
Приподнявшись с места, все-таки выглянул в окно. Внизу мелькнула обратившаяся в блестящую нитку речка, набежали хлопья облаков. Потом все куда-то провалилось, сморил ли его сон, или просто время полета оказалось вычеркнуто из памяти, но следующее, что он помнил, был ночной Ташкент. Бескрайняя долина ярких огней. Здание аэропорта со странным словом "Тошкент". Пыльные солдаты в панамах. Грузовики. Прозвучавшее слово "Афган". Чей-то мат. Резанувшее сожаление, что когда по пропахшим перегаром коридорам призывного пункта ходили матросы-дальневосточники, Сашка вместе с остальными отсиживался в стенных шкафах. Отчего-то привидевшиеся руки матери и прищуренные глаза отца. Вокзал.
Тарелка плова без мяса на вокзале стоила пятьдесят копеек. С мясом - рубль. Торговец посыпал горку риса на вытянутой тарелке-селедочнице сладким молотым перцем. Сашка проедал остаток мелочи, а сопровождающий отряд лейтенант-узбек выливал на тротуар изъятые бутылки дешевого плодового вина. Разношерстная компания наголо остриженных призывников смотрела на него хмуро. Трезветь никому не хотелось. "Морду ему набить, - выкрикнул кто-то. - Мы еще присягу не приняли. Нам не будет ничего!" Лейтенант потянулся к кобуре. Но пистолет не достал. Он достанет его через двенадцать часов, когда вся компания в вагоне с выбитыми стеклами будет двигаться на юг, и пятьдесят призывников из Московской области встанут против призывников из Москвы. Но поможет не пистолет, а осатаневший призывник Бибиков с квадратными плечами и крепким затылком, который как бешеный каток ринется на потерявших человеческий облик ублюдков. Остановит их. Образумит собственными налитыми безумием глазами. Вновь сделает их людьми. Им уже оставалось недолго быть вместе. И в эти часы они пытаются сплотиться в одно целое.
Чарджоу встретил изнуряющей жарой. Почти новые телогрейки полетели в вокзальную пыль. Лейтенант с трудом выстроил новобранцев в шеренгу, начал считать. Пожилая узбечка в цветастом халате и шароварах замедлила шаги у брошенной одежды. "Бери, мать, - крикнул Бибиков. - Бери"! Женщина наклонилась, взяла две или три фуфайки, прижала локтем, пошла в сторону. "Сука, сволочь"! - грязно выругался кто-то из шеренги. Его заткнули тут же. Вогнали слова обратно в глотку. Но было поздно. Женщина, не поворачиваясь, не замедляя шага, отставила в сторону руку, и телогрейки вновь упали в пыль. Повисла тишина. Лейтенант посмотрел на часы.
- Что, командир? - вздохнул Бибиков. - В Афган? А говорил, что в учебку.
Лейтенант ничего не ответил. Его заботы истекали с минуту на минуту. Здесь, в тени пыльной шелковицы он был почти у себя дома.
- Не дрейфь, - сказал с легким акцентом. - Вы же водители. Все не пешком.
Сашка водителем был плохим. Права получал еще в школе. Под капот машины никогда не заглядывал. Водительской практики почти не имел.
- Не дрейфь, - повторил слова лейтенанта взмокший от жары прапорщик, протягивая комплект новенького обмундирования. - Подучишься. Марш пройдете. А там будет видно.
- Что будет видно? - не понял Сашка.
- Все! - оборвал его прапорщик. - Не задерживай. Следующий!
Их разместили в общей казарме. Днем они подметали плац, чистили арыки, ожидая принятия присяги или отправки в полевой лагерь, а ночами пытались уснуть. Дежурный офицер в казарму не заглядывал. Старослужащие и те, кто должны были стать старослужащими со дня на день, ужравшись до помутнения в глазах, поднимали одного за другим и методично отнимали все. Туалетные принадлежности, теплые вещи, ручки, конверты, деньги. Некоторых били.
И когда били одного, остальные старались уснуть. Их было все еще сто человек, но они так и не успели стать одним целым. Девяносто девять не чувствовали боли сотого. Но страх у них был один на всех.
- Ничего, - шептал Сашке его земляк Платонов. - В Афгане этого не будет.
- Почему? - не понял Сашка.
- Так там у всех оружие, - объяснял Платонов. - Разберись потом, сзади в тебя стрельнули или спереди.
- Ты, - почувствовал Сашка тычок в бок. - Сюда иди.
Здоровенный солдат - широкоскулый узбек отвел его в гладильную. На стуле сидел пьяный сержант. Блестели сапоги гармошкой. Покачивались желтые аксельбанты. Выгнулись упругими вставками погоны.
- Откуда? - спросил, плюнув на пол.
- Подмосковье, - привычно ответил Сашка.
- Раздолбай, - качнул головой, едва не упав со стула, сержант. - Москвичи все раздолбаи. Что есть? Деньги есть?
- Нет, - ответил Сашка. - Ничего нет.
- Йок! - подтвердил узбек. - Совсем ничего нет. Бить?
- Бить? - переспросил сержант. - Зачем. Он и так сдохнет. Подожди.
Он встал со стула, шатаясь, отстегнул с пояса фляжку, отвинтил колпачок, тщательно накапал прозрачной жидкости.
- На, - ткнул Сашке в лицо.
- Что это? - задохнулся Сашка от огня, полыхнувшего в горле.
- Чача! - довольно ухмыльнулся сержант и обернулся к узбеку. - Бей.
За неделю до отправки в полевой лагерь, где офицеры из уже порядком забитых и перепуганных новобранцев должны были сделать военных водителей - дрова в пылающие в ущельях Афганистана машины, отряд немного поредел. При каждом построении перед ним появлялась очередная делегация и забирала одного или двух. Были востребованы профессиональные повара, художники, строители, музыканты, спортсмены. Сашка не был ни первым, ни вторым и ни третьим. За ним вообще никаких умений не водилось. Учился он, правда, в школе неплохо, но даже только что полученные и проверенные выпускными экзаменами знания стремительно бледнели на фоне раскаленного южным солнцем плаца. Он уже свыкся с мыслью, что будет воевать и может быть, погибнет. Это не имело никакого значения. Но не потому, что ему было все равно. Потому, что он не мог думать об этом. Он должен был смириться, чтобы не сойти с ума. И он смирился.
- Ну что, товарищи солдаты? - напротив строя с планшетом, покачиваясь с носков на каблуки, замер невысокий рыжеволосый капитан. - А кто мне скажет, чему равен логарифм ноля?
- Одному! - машинально вякнул Сашка.
Он не был уверен в том, что ответил правильно. Неведомая формула в силу своей краткости странным образом перекочевала из учебника алгебры в голову и в полном одиночестве замерла на пустынном поле отсутствия математических знаний. И то, что он машинально выкрикнул это, Сашка понял не сразу. Он вздрогнул, услышав звук собственного голоса.
- А не наоборот? - с сомнением прошептал стоявший рядом белобрысый очкарик.
- А хрен его знает, - прошипел в ответ Сашка.
- Кто сказал "одному"? - спросил капитан.
- Я, - ответил, испугавшись, Сашка.
- Кто это сказал? - громче повторил капитан.
- Я, - выкрикнул Сашка. - Рядовой Малинин!
- Рядовой Малинин! - скомандовал капитан. - Выйти из строя! Раз - два! За вещами бегом!
Через полчаса Сашка отбывал на службу в ракетный дивизион. Над военным городком поднималась пыль. Молодые, еще не принявшие присягу солдаты, подметали плац. Почти сто человек. За исключением профессиональных поваров, художников, строителей, музыкантов, спортсменов и Сашки Малинина, который два года будет служить вычислителем, не применяя никакие арифметические действия кроме сложения и вычитания. Почти сто человек. Многие из них погибнут. Как Бибиков. Ему оторвет голову миной. Многие выживут, как Платонов. Его Сашка однажды случайно встретит и узнает о многих погибших. Потом встретит. Как и этого чернявого коротыша, что сидел возле иллюминатора самолета, уставившись в пол.
- Ну?
Парень у автобусного расписания, повторил это слово еще раз и выжидательно обернулся к дороге. От моста в гору к автобусной остановке тяжело поднимался автобус. Сашка сделал шаг назад, прислонился к выщербленной будке. Парень дождался, когда двери с шумом разъедутся, и вошел внутрь. Сашка отрицательно мотнул головой в ответ на вопросительный взгляд кондуктора. Не поехал. Не захотел. Коротыш уселся у окна.