Малицкий Сергей: другие произведения.

Мякоть (в работе)

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Постапокалипсис среднего возраста. Работа над ошибками. Фазы земли на южном склоне Валдайской возвышенности. В качестве обложки использована работа художника Андрея Мещанова "Лицемер"

Лицемер [Андрей Мещанов]

"...ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель,

наказывающий детей за вину отцов

до третьего и четвертого рода,

ненавидящих Меня, и творящий милость

до тысячи родов любящим Меня

и соблюдающим заповеди Мои". 

ИСХОД 20:1-5:

"Сделай же, боже, так,

чтобы все потомство его

не имело на земле счастья!"

Н.В. Гоголь

"Страшная месть"

"It's getting dark too dark to see"

Bob Dylan

  
  
   Пролог. Воздух
  
   - И вот он зовет меня домой, обещает показать, как пекут лаваш. И что ты думаешь? Начинает показывать. И не просто показывать, а с комментариями. Смотрит так проникновенно и показывает. Сначала, говорит, надо начисто протереть стол. И протирает, сука. Ты представляешь? Потом, говорит, надо насыпать на него муку. Берет муку, сыплет и смотрит на меня, мол, внимаю я ему или нет. А я вся такая, как дура, киваю, киваю... А этот придурок начинает в натуре замешивать тесто... Ты знаешь, через десять минут я его уже ненавидела.
   - Ну а лаваш-то хоть получился?
   - Да я уже и не помню. Какая разница? Никуда мне не уперся его лаваш.
   - Ну, а так-то, с лица-то ничего хоть?
   - Да ничего... весь в муке...
   ...
   Тяжесть какая-то во всем теле. Как будто он сам - самолет. Дрожь от пола и еще этот звук... Или так и должно быть? Самолет же не птица? Хотя, что он знает о птицах? Мамка беспокоилась, когда скворцы стаей садились на спелую вишню. Как саранча. Это черемуху не жалко. Иргу не жалко. А вишню жалко. Заставляла ладить ветрушки-погремушки. Толку-то от них? До сих пор шрам на ладони, раскроил ножом, когда деревяшку стругал. Сколько времени растрачено в пустоту...
   ...
   Интересно, как там вишни? Бурьяном, наверно, забились? Полтора года уже не был. Или два с половиной? Или три? Надо бы на могилу съездить. Может, памятник покосился? Что ж так все вдруг навалилось? И вой этот... Так Каштан выл, когда отец Митрича зашибся. Пошел за сухостоем, свалил корягу, та упала как надо, да хлыстом подсекла гнилую березу у корня. И уж белоствольная отметилась без промаха. Легла в обратку дяде Мите по голове. Тот так и опрокинулся в снег. Сразу помер. Наверное, сразу. А снег в тот день обильный вышел, старика только через месяц нашли - ручка топора из сугроба торчала. Да и не был он тогда стариком, сам теперь таких же лет. А в снегу яма осталась. След от дядя Мити. Ноги, туловище, руки, почему-то вытянутые вдоль туловища, голова. Там, где голова - что-то светло-желтое в снегу. Не кровь. Желтое что-то вышибло той березой из его головы. Чего может быть в голове желтого? Или коричневое? Светло-коричневое... Едва различимое...
   ...
   Вот он, этот шрам от ножа. На левой руке - еще два. Оба у основания ладони. Справа от консервной банки, сунулся в темноту чулана за чем-то. Знать бы еще, зачем бабка там старые консервные банки хранила. А слева от льда. Начальная школа в деревне была отдельно от средней. На перемене бегал с одноклассниками встречать молодую классную. Поскользнулся, упал, рассек ладонь о ледышку. И вместо класса попал в медпункт. У медсестры там были такие забавные кривые ножницы. И пахло мазью вишневского. На всю жизнь запомнил этот запах, деревня, грязь, то и дело чирьи... А на правой ладони под мизинцем - шрам от ножниц. Но этого он не помнит. Мамка рассказывала, что стригла ему - малышу - ногти и раскровенила ножницами ладонь. Дернулся он, что ли, вот она и рассекла. Сама наверное обревелась со страху. А он не помнит ничего. И операцию не помнит. Мамка показала пожелтевший листок с половину ладони. Имя, еще что-то. Поправляли в младенчестве ему что-то в мужском хозяйстве. Поправили как надо. Кто бы знал...
   ...
   А Каштан ведь выл с первого дня. Как только учуял, непонятно. До пробоевской сечи-то километра два, не меньше. Еще и через овраг надо перебраться. Дядя Митя иногда по неделе дома не появлялся, Каштана соседка подкармливала, так пес не выл, а тут - сразу... Хотели пса на поиски дяди Мити отправить, а он, скотина, забился в будку - не вытянешь... И этот звук тоже как вой... Да елки-моталки, что же она так воет-то? И откуда в самолете собака? Где она? В багажном? И он бы ее услышал? Он что, ее один слышит? Не мог бы он ее услышать. Что же получается, нет никакого воя? Так вроде есть, а как вслушиваться начинаешь - нет. Мерное гудение самолета, болтовня двух пассажирок за спиной, да сопение соседа, который тыкает пальцем в планшет. Хорошо сидеть в первом ряду. Никого впереди. Только стюардесса.
   ...
   А если дядя Митя умер не сразу? Черт, ему же наверное ведь и вскрытие не делали? Или делали? Кому он нужен... А если его только оглушило ну и, наверное, шею переломило? А что, если он пришел в себя в снегу и понял, что умирает? Что не может пошевелиться? Руки-то были вытянуты вдоль тела. Как упал - так и лежал. Топор - рядом, ручкой вверх. И гнилая береза рядом. Вот ведь хлобыстнула, Рыбкин потом даже потрогал ту березу, возле головы дяди Мити у нее толщина всего была в три пальца. Всего в три пальца. В три гнилых пальца, поскольку разлетелась эта береза на куски сразу. Но дяде Мите хватило. Глупая смерть. Из-за гнилой деревяшки. Санки с перевязанным бечевой хворостом рядом. Тоже снегом занесло. И дядю Митю занесло. А пока заносило, он лежал и смотрел в небо. И, может быть, думал о чем-то. Не самое плохое, кстати, видеть перед смертью небо. Ни боли, ничего. Если не дергался, какая боль? Или бывает боль, когда и дергаться нечем? Холодно было. Понятно, если снег шел, то не так уж и холодно. Но все равно. Говорят, смерть на холоде сладка. Врут, наверное. Кто об этом мог рассказать?
   ...
   Они еще потом волокли с Митричем эти санки к деревне. Ну, не пропадать же хворосту. И санкам. А топор забрал кто-то. А потом еще и с горки на этих санках катались. Садились вдвоем и катили по снежной целине прямо к речке. Хотя уже и весна была, считай. А ему все казалось, что на санках их не двое, а трое. Что же все-таки могло быть светло-коричневого в голове у дяди Мити?
   ...
   И все-таки собака выла. Или где-то в закоулке самолета, или в голове. Так выла, что мороз пробирал по коже. Словно Рыбкин сам летел не в боинге, а в бесшумном планере и как раз теперь парил над безмолвной деревней с отчаявшейся дворнягой и трупом в одном из домишек или на той же сече в двух километрах. Или это не собака? Дядя Митя как-то рассказывал деревенским мальчишкам, что когда печник клал печь, то замуровывал в трубу бутылочное горлышко, и если заказчик наряд закрывал честь по чести - замазывал, а нет - оставлял так. И все, прощай покой, во всякий ветер печка воем будет из себя хозяев выводить. Может и здесь так? Собрали на заводе самолет, хотя этот американский же, ну продали, пригнали по бартеру, в лизинг передали, но не рассчитались, как следует. Ладно бы, он в Европу ходил, там бы разобрались, так он по внутренним линиям ползает - Москва - Красноярск и обратно. А если бы рассчитались как надо? Человечка с замазкой присылать? Едва приметного, спеца? Тайного пассажира? Так кто ж его до самолета допустит? Ну, бред же, бред, нет никакого воя. Лезет же в голову какая-то ерунда.
   ...
   - Все в порядке?
   - Да. В чем дело?
   - Вы побледнели. Вам плохо?
   - Нет. Вы ничего не слышите?
   - Слышу? - она старательно прислушалась, даже брови подняла, дежурно улыбнулась. - Ничего не слышу. Все в порядке.
   - Все в порядке, - повторил Рыбкин, удивляясь звуку собственного голоса, растянул губы в улыбке, подбадривая заботливую стюардессу и уже вслед ей, поплывшей между рядами, прошептал. - Даже удивительно, насколько все вроде бы хорошо. Несмотря на...
   ...
   - У вас ангел-хранитель есть? - спросил сосед.
   - Что? - не понял Рыбкин.
   - Некоторые верят, что у каждого есть ангел-хранитель, - объяснил сосед. - Кстати, самолет - как раз то место, чтобы подумать об этом, и даже головой повертеть. Есть, знаете ли, версия, что ангел-хранитель следует за своим подопечным в, так сказать, не естественном обличье, а в человеческом. Оглянитесь, вдруг кто-то из них ваш... куратор.
   Рыбкин невольно повел взглядом по салону, оглянулся. Народ в основном спал, время было ночным, но никто на ангела-хранителя не походил. Да и о чем говорить, половина салона, что ли ангелов? Кто им оплачивает перелет? Хотелось бы взглянуть на эти командировочные. Что там у них? Дорожные, суточные? Да и на этакой высоте крыльями не помашешь...
   - Может, это вы? - усмехнулся Рыбкин, вернувшись взглядом к соседу.
   - Вряд ли, - пожал тот плечами, снова углубившись в планшет. - Я бы знал. Почувствовал бы. Я, скорее, губитель.
   - Почему? - не понял Рыбкин.
   - Жена так говорит, - пожал плечами сосед и, к облегчению Рыбкина, разговор не продолжил.
   ...
   Надо было ехать на поезде. Взять "СВ" в пекинский, хоть отоспаться. Все Борька, срочно-срочно. Какая там может быть срочность? Без него, что ли, не могли решить? Все уже давно просчитано и согласовано. Хотя, так даже лучше. Почти трое суток в поезде, с тоски сдохнешь. Хорошо хоть Ольга в отъезде, меньше вопросов. Всего меньше. Вот и нет бати. Как там Юлька? Справится? Ничего, справится. Сама вызвалась. Черт возьми, куда же все-таки отец задевал свои награды?
   ...
   Саша. Надорвалось что-то в последний день, или показалось? В глазах что-то мелькнуло. Нехорошее что-то. То ли боль какая, то ли усталость. Откуда у нее усталость? На двадцать лет его младше. Даже больше. Или он с ней собственной усталостью успел поделиться?
   ...
   - Она во сне болтает. Ну, не всегда, но если подопьет, частенько... выражается. Ну, мужик ее все прикалывался, а потом услышал сквозь сон, как она поминает кого-то во сне, решил записать. Поставил, значит, магнитофон, и спать. Утром кассету в карман, пошел в рейс, да в магнитолу ее...
   - Да, ладно! У кого сейчас магнитолы-то? Сейчас эти, как их, флешки?
   - А ты думаешь, куда магнитолы деваются? Вот на такие лимузины, как у этого обалдуя и попадают. Да куда там лучше-то? У него ж грузовик... День вожу, два под ним лежу.
   - Ну и он что?
   - Да ничего. Послушал на свою голову. Нет, сначала он, конечно, выяснил, что сам храпит как сволочь. Ну а потом и женушка голосок подключила. По-первости, правда, что-то за свою бухгалтерию бормотала, счета-проводки, а потом стонать начала. Да так жалобно, с чувством. Игореша, мол, Игореша! Еще! Еще!
   - А он?
   - А что он? Думаешь, разбираться побежал? Сейчас. Спрятал ту кассету, да в загул. Оторваться решил. Короче, она его с бабы прямо в машине и сняла.
   - С какой бабы?
   - Да какая разница? Ему бы после того случая сразу бы телефончик жены потеребить, там этого Игорешу поискать, одно к другому прикинуть, а он этого Игорешу как проездной воспринял. Ну и тычет ей кассету в рожу, мол, а ты-то, ты-то что творишь? Что за Игореша?
   - А она?
   - А что она? Тут же нашлась. Сама на него заорала, мол, если бы ты, стервец, меньше жрал, да больше на жену смотрел, мне бы разные актеры не снились, и я бы, если бы и стонала, так твое имя бы называла!
   - А что, есть такой актер, что ли?
   - Да какая разница? Мало ли...
   - Не, я что-то не пойму, кто этот Игореша на самом деле?
   - Да был там один... По паспорту, правда, Георгием числился. Да это все ерунда, вон у меня начальник - Валерий Петрович, всю жизнь Валерий Петрович, и на табличке Валерий Петрович, а в уставных бумажках - Валентин. Ну не нравится ему имя Валентин. Так и этот... с выпуклостями. С пузом и кошельком, непонятно, что толще. Любил, чтобы его Игорешей звали. Особенно, когда из бухгалтерии кого после работы задерживал... Баланс составлять...
   - А ты-то откуда знаешь?
   - Знаю вот...
   ...
   - Может быть, вам все же что-то...
   - Ничего, справлюсь. Спасибо вам. Не беспокойтесь.
   ...
   Вряд ли намного младше Сашки. Ровесница. Красивая. Чересчур туго затянута в униформу, тоже ведь способ бороться с излишней полнотой, но красивая. Да и что там полноты? Тело, наверное, хорошее. Кожа свежая, молодая. Пока еще. Пьет, наверное, кто-то молодость из нее. Если молодой и глупый, так и глотает, не чувствуя вкуса. А она ведь чудо. Если только не стерва. Нет. Вряд ли. Добрая. Хорошая девчонка. Да хоть бы и недобрая? Многого ли от нее надо случайному пассажиру? Такому, как он, не бедному, но и без понтов? Или с понтами? Даже говорить особо не надо, смотри в глаза и касайся запястья кончиками пальцев. Ноготками коли. До боли. Очень важно, чтобы до боли. Какая она дома, интересно? Такая же? Смысл жизни в форменной юбке. Смысл жизни. Просто смысл жизни. Почему? А потому что если нет тебя, то нет и смысла. Ничего нет. Хотя, Юлька же есть?
   ...
   Интересно, каким его видит стюардесса? Аккуратным, подтянутым парнем возрастом чуть за сорок с живым лицом и шапкой темных с легкой проседью - соль с перцем - волос? Или молодящимся одутловатым подтухшим мужичком за полвека с усталой физиономией и мутными глазами? Дорогие ботинки и костюм могли быть надеты и тем, и другим. Или ей все равно? Ей все равно. Это правильно. Ей и должно быть все равно. Умница. Чудо. Красавица.
   Черт, и подарить ей нечего...
   ...
   А каков он по сути? "В натуре"... Кто он на самом деле? И тот, и другой?
   ...
   Ощутить пальцами гриф, поймать на слайд струну и извлечь долгий ноющий звук. Уплыть вслед за ним. Раствориться. Исчезнуть. Без следа.
   ...
   "Baby, do me a favor, keep our business to yourself".
   ...
   - Уважаемые пассажиры. Наш самолет...
  
   Часть первая. Соул
   Глава первая. Глиссандо

"Well, I've got a woman

Way cross town

She's good to me oh, yeah"

Ray Charles

"I've Got a Woman"

1954

   Березы росли далеко, за пешеходными дорожками, стоянками такси, журавлями шлагбаумов и за дорогой, но ветер притащил пригоршни желтых листьев к стеклу аэропорта и наклеил их на мокрый асфальт, плитку, автомобили, турникеты, разбросал под ногами. Когда ботинок наступал на камень - шаг казался звонким. Когда на сырые листья - глухим. Если случалось шарканье, оно выходило влажным. Хотелось пить. В горле пересохло. Галстук давил на него. Костюм давил на плечи. Обувь была тесной. И голова была тесной. И в груди что-то ворочалось, сетуя на неудобство.
   Иногда на Рыбкина накатывало подобное. Все, что томилось в тесноте, вырывалось на свободу. Царапина на носке ботинка начинала саднить, словно царапина на ноге, желтые листья казались усыпавшей каменные плечи перхотью, а ветер охлаждал не снаружи, а изнутри. Он дышал этим ветром. Вот и теперь...
   Рыбкин остановился, закрыл глаза, глубоко вдохнул, потянул узел галстука. Странное ощущение, будто ничего нет - не оставляло. Ничего нет. Умер не его отец, а он сам. И стоит у выхода из аэропорта не топ-менеджер торговой компании, а его все еще не осведомленная о трагическом событии тень.
   ...
   Сашка не приехала.
   ...
   Рыбкин постоял возле цветочницы, ожидая, что один из букетов сам попросится в руки, погрел в ладони телефон, но не сделал ничего из запланированного. Ни позвонил, ни купил цветы. Аэропорт, мгновение назад выпустивший его из теплых стеклянных потрохов во влажный сентябрь, сдвинул двери. Захотелось вернуться и попробовать еще раз. Пройти по гулкому рукаву перехода, поглазеть на книжный развал, намотать на бобину вероятности необходимые Сашке минуты. Дать ей шанс.
   Рыбкин сунул телефон в карман, коснулся внезапно ожившей плоти и даже зажмурился от нестерпимого юношеского желания. Что ты со мной делаешь, девочка?
   - Такси?
   Мужичок не шарил глазами по толпе, а смотрел именно на Рыбкина и ждал его ответа. Среднего роста, гладко выбритый, с короткой стрижкой, в свежей рубашке, незасаленном пиджаке, в отутюженных брюках, в начищенных ботинках. Спокойный, доброжелательный. Ну что, Рыбкин, поедешь, или вызвонишь Антона? Прилетит за час. Нет, торчать в аэропорту не хотелось.
   - Без курения, разговоров, шансона и лихачества?
   - Сам не люблю.
   - Поехали. Строгино.
   ...
   Куревом в машине не пахло. К удовлетворению Рыбкина ароматизаторами тоже. Водитель открыл заднюю правую дверь, дождался, когда клиент бросит на сиденье слишком легкую для багажника сумку и займет место, сел за руль и плавно отчалил от пандуса. Рыбкин оглянулся на стеклянную стену аэропорта, закрыл глаза и на мгновение представил, что Сашка его все-таки встретила. В кармане ожил телефон. Борька домогался его уже с утра.
   - Да.
   - Привет, старик. Приехал?
   Что Рыбкину не нравилось в Борьке особенно сильно, так это вкрадчивый тон. Начальник снабжения всегда пришептывал, словно только что взлетел без лифта на пятый этаж или волновался, передавая секретное сообщение.
   - Прилетел.
   - Вот и отлично, - Борька довольно засмеялся, но тут же сделался виноватым. - Только ты уж прости, но собрание правления перенесли на вторник. Узнал вчера поздно, звонить тебе не стал. У вас там глубокая ночь уже была. Но на работу все равно придется заехать, старик велел всем отметиться, взять материалы, чтобы разговор был не пустым.
   - Какие материалы? - не понял Рыбкин. - И почему было бы не сделать это почтовой рассылкой? А доклады от каждого департамента он приготовить не велел?
   - Ну, знаешь, - захихикал Борька. - Он твой тесть, а не мой. Вот ты бы у него и спросил. Это его заморочки - секретность, все такое. Сам знаешь, этих... бывших не бывает. Мое дело довести до сведения. Но я бы на твоем месте не выделялся бы.
   - Ты бы на любом месте не выделялся бы, - буркнул Рыбкин и добавил, чтобы не оставлять занозу в душе если и не друга, то приятеля. - Слишком умен для этого.
   - Был бы умен, - продолжил хихикать Борька, - Сергей Сергеевич был моим тестем, а не твоим. Сегодня воскресенье, совет директоров во вторник, на работу заглянуть минутное дело, ты еще в отпуске, я уже в отпуске, так что завтра у меня: рыбалочка, грибы, шашлык - на выбор. Банька, само собой. Возражения не принимаются.
   - Послушай, - на Борьку было бессмысленно обижаться, тот был слишком толстокож. - Я не в отпуске.
   - Понимаю, старик, - сочувствовать он умел натурально. - Ты успокойся. Бате твоему сколько было? Под восемьдесят? Мог бы и пожить еще, но умер, как я понял, мгновенно? Не лежал, под себя не ходил, до последнего дня бодрецом? Я ему завидую, Рыбкин. Я тоже так хочу, в восемьдесят, бодрецом и мгновенно. Ему повезло.
   - Отчасти, - буркнул Рыбкин.
   Ему не хотелось обсуждать это с Борькой.
   - Так что, прости, мой дорогой, но... - Рыбкин представил, как Борька пытается развести руками, отводит в сторону левую руку и морщится из-за того, что правая занята телефоном, в представлении тщательно выбритого от пуговицы на воротничке до непослушных висков Борьки все жесты следовало исполнять симметрично. - Отдышись пока. Я ж не виноват, что старик такой маневр заложил. Но сегодня-завтра чистые твои дни. Не напрягайся, Корней пыхтит за тебя, конечно, с тобой не сравнится, но ничего страшного пока не наворотил. А тебе нужно развеяться. Там... - Борька в замешательстве замычал, - все в... порядке? Я имею в виду дела там, все остальное?
   - Юлька осталась, - сказал Рыбкин. - Отец на нее все отписал. Оформляет. Квартиру продает. Есть покупатели.
   - Справится? - сделал обеспокоенным голос Борька.
   - Ей уже двадцать два, - напомнил Рыбкин. - Институт заканчивает в этом году.
   - Ну да, да, - вспомнил Борька. - А ведь только вчера бабочек ловила у меня на луговине за домом. Рыбкин, мы же с тобой уже старые, как... А она у тебя, выходит, вся в деда? Деловая!
   - Нормальная, - заметил Рыбкин.
   - Ты не обижайся, - зашептал Борька. - Ты классный мужик, но ты... музыкант. А вот Сергей Сергеевич, это да... А ты музыкант. В прикладном смысле. Кстати, поиграешь, будет мой приятель, он из ваших.
   - Из наших? - не понял Рыбкин.
   - Блюзмен, - объяснил Борька.
   - Я тебе уже говорил, - поморщился Рыбкин. - Я не блюзмен. Я... для собственного удовольствия. Блюзмен... это диагноз. А я здоров.
   - Ну, так ты будешь, здоровяк? - поинтересовался Борька. - Гитару тащить не нужно, есть.
   - Ты знаешь, я не играю.
   - Ну, может, захочется, - снова захихикал Борька.
   - А твои?
   - Нинка и дети в Испании, будут только через неделю. Представляешь, как мои спиногрызы рады? Как тебе? На неделю от школы откосить в начале учебного года!
   - Холостуешь? - понял Рыбкин.
   - Так и ты ведь... - намекнул Борька. - Ольга Сергеевна в Италии ведь где-то?
   - Да, увидимся, - кивнул Рыбкин, словно Борька мог его видеть, и уже нажав отбой, добавил. - Где-то.
   Нет, надо было ехать на поезде. Намять бока, устать от безделья. Может быть, даже упиться в первый день, потом день приходить в себя, или на третий день приходить в себя. Обошлись бы и без него.
   - Отец умер в Красноярске, - неожиданно произнес Рыбкин, поймал себя на виноватой улыбке, тут же стер ее и добавил. - Ездил хоронить. Дочь осталась улаживать все. А я... а у меня работа, черт бы ее побрал...
   Водитель не проронил ни слова, только кивнул. Рыбкин вздохнул, наклонился вперед, чтобы разобрать фамилию, имя на карточке, но тот уже протянул визитку. Рыбкин спрятал ее в карман. Добавил сквозь сжатые зубы так, словно кто-то требовал от него объяснений, проклиная себя при каждом слове и понимая, что его собственная неожиданная словоохотливость имеет одну-единственную причину - неприезд Сашки:
   - Год отца не видел, хотел в октябре на неделю завалиться, а он умер. Вроде сразу. Инсульт. Нашли на второй день только, но говорят, что сразу. Вот я и завалился...
   По встречке промчались, свистя сиреной, сразу две скорых. Кто его знает, может, если бы отец жил не один, да не валялся на полу в пустой квартире, то не умер бы? Лежал бы в больнице теперь, Юлька бы за ним ухаживала, а он кривил бы полупарализованный рот и грозил бы приехавшему сыну пальцем.
   Рыбкин прикрыл глаза и снова представил стеклянные стены Домодедово, прозрачные двери и Сашку, встречающую его у входа. Повертел в руках телефон. Открыл глаза, посмотрел на мелькающие вдоль дороги подмосковные перелески, быстро набрал большим пальцем - "Приземлился, еду домой, целую".
   Отправил Юльке.
   - Куда? - спросил водителя, когда тот повернул на кольцевую.
   - По кольцу пойдем, - ответил тот и постучал пальцем по навигатору. - Пробка на третьем. Я сюда ехал мимо. Надолго. Авария. А на кольце только дежурная, у Профсоюзной, но мы проскочим. Да и то, воскресенье, утро, может, и вовсе не встанем. Да и так-то - по спидометру по кольцу еще и ближе получится.
   - Давайте, - махнул рукой Рыбкин и задумался.
   Телефон все еще продолжал оставаться у него в руке. Позвонить Сашке, или нет? Воскресенье. Восемь утра. Какая сегодня у нее смена? Улетал... Значит... Работает. Сегодня точно работает, но это только с одиннадцати. Значит, еще спит. Через час начнет просыпаться, потягиваться, потом пойдет в ванную, опустится в теплую воду и продолжит просыпаться уже там, пока не обнаружит, что времени-то осталось всего ничего. Начнет торопиться, одеваться, готовить кофе, мастерить тоненький бутербродик, быстро гладить платье, и все это время метаться между кухней, ванной, спальней, гладильной доской и телефоном. Голышом... Или нет. Ну, точно нет! А мама? Она же говорила, что мама должна приехать. Из этого... Из Нижнего! Дома теперь строгая мама, которая смотрит за своей дочкой изо всех сил, и не дает ей просыпать работу, дочка-то кормилица. Значит, платье уже поглажено, кофе готов, на столе не только бутерброды, но и что-нибудь более существенное, и просыпаться долго не удается, просыпаться приходится быстро, потому что...
   Совсем другим было ощущение езды на заднем сиденье. Отличалось и от сидения за рулем, и сидения рядом с водителем. За рулем - ты движешься по городу, рядом с водителем - тебя везут по городу, а вот на заднем сиденье по городу перемещают твою раковину. Твой мирок.
   - Мирок, - прошептал Рыбкин, посмотрел вперед и вздрогнул. Из зеркала на лобовом стекле автомобиля на него смотрели чужие глаза. Они не выделялись ни размером, ничем, рыхлые веки выдавали немалый возраст смотрящего, но все это не имело никакого значения, потому что чужие глаза смотрели именно на Рыбкина и сейчас, в эту самую минуту, видели в нем что-то такое, что он не рассмотрел в самом себе еще и сам. И это не были глаза его водителя.
   - Вам можно звонить, если что? - с трудом вытолкнул изо рта слова Рыбкин.
   - Смотря что, - водитель протянул руку, поправил зеркало, сбросил с него видение, и Рыбкин увидел уже знакомый, вежливый и молодой взгляд аккуратного мужичка в начищенных ботинках и без неприятных автомобильных привычек. - Если нужно куда-то отвезти, привезти, звоните. Если буду не слишком далеко, посодействую. Я на Соколе живу. Не так уж далеко от Строгино.
   - Да, - с облегчением выдохнул Рыбкин. - На Соколе - это близко.
   - Голова, давление, сердце? - сдвинул брови водитель.
   - Нет, - покачал головой Рыбкин. - Все в порядке. Легкое недомогание. Пройдет.
   Водитель кивнул, улыбнулся и потянулся к приемнику. И сразу же мир успокоился. Мирок успокоился. Далекая страна проникла в салон автомобиля негромким свингом. Зашелестела, заныла, заскрипела гитара. Заплакала губная гармошка.
   - "Клэптон, - подумал Рыбкин. - Не так уж скупо, но ничего лишнего. То что надо".
   Мелькали тяжелые фуры, которых таксист обходил по крайней правой полосе, но после Профсоюзной движение стало свободнее, и Рыбкин, продолжая теребить в руке телефон с номером, на который не позвонить он не мог, но и одновременно не хотел звонить первым, даже задремал на мгновение, потому что в самолете заснуть так и не смог, а слова песни, которую проговаривал немолодой уже музыкант, знал наизусть. И слова следующей песни знал наизусть. И следующей. Но когда впереди показалась развязка Новой Риги, Рыбкин словно очнулся, наклонился вперед и сказал, куда его везти.
   ...
   Через пять минут он рассчитался с водителем, прошел мимо припаркованных у высотки автомобилей, вошел в подъезд, кивнул охраннику и поднялся к дверям квартиры. Еще через минуту Рыбкин понял, что его ключ не подходит к двери. Он проверил остальные ключи, они исправно крутились в замках, но главный ключ не подходил. Рыбкин позвонил в квартиру, хотя был уверен, что дома никого не должно было быть. И в самом деле, дверь ему никто не открыл. Затем позвонил жене. Она не ответила.
   Рыбкин не стал перезванивать. Ольга не отвечала ему давно. Дома улыбалась, говорила иногда что-то необязывающее, но на звонки не отвечала, словно Рыбкина не существовало. Словно по квартире ходила его фотография. Юлька как-то сказала, что ее родители как кости в чашке, гремят, умудряясь стучаться только о стенки, не касаясь друг друга, и всегда выбрасывают пусто-пусто.
   - Пусто-пусто - это в домино, - поправил тогда дочь Рыбкин, - в костях минимум - один-один.
   - Пусто-пусто, - упрямо надула губы Юлька.
   Когда это началось? Задолго до Сашки. Задолго.
   А ведь тоска тоже может быть светлой.
   Рыбкин вышел на улицу, присел на лавку у детской площадки, посмотрел на свои окна. Дома и в самом деле никого не было. Дверь не была закрыта изнутри. Просто его ключ не подходил.
   Сейчас он бы закурил. Самое время было закурить. Вытащить из кармана пачку сигарет, выудить одну, подержать ее в пальцах, поймать фильтр губами, щелкнуть зажигалкой, от которой чуть-чуть, самую малость тянет бензином, затянуться и еще раз посмотреть на лоджию. Вроде бы и при деле, никому не надо ничего объяснять, с чего это солидный мужчина в дорогом костюме и с сумкой околачивается с утра пораньше на детской площадке? Проблема была только в одном, Рыбкин никогда не курил. Оля, да, тянула иногда сигаретку, выходя на ту же лоджию. Дочь не курила тоже.
   Он набрал Юльку. Она ответила сразу.
   - Проснулась уже?
   - Ты что, папка? Да здесь уже час дня!
   - Когда домой-то?
   - Думаю, не раньше следующих выходных, - в голосе дочери, к радости Рыбкина, не чувствовалось ни раздражения, ни огорчения. - Все-таки, бумажки времени требуют. Да и покупатель завтра залог внесет, но сам будет только в среду, да и оформление денек съест как минимум. Завтра к нотариусу. Вещи почти все раздала, оставила только кушетку, чтобы спать. Но у меня все в порядке, не волнуйся. Деньги сразу положу на карточку, охрану агентство обеспечит. Город красивый, все хорошо. Хотя дышать здесь не очень приятно. Даже по сравнению с Москвой.
   - Красноярск, - напомнил он.
   - Красноярск, - согласилась она. - А если смотреть в окно - Черноярск. А скоро будет Белоярск. А потом - Грязноярск. Мы же были у деда зимой пару лет назад.
   - Были, - согласился Рыбкин. - Награды не нашла?
   - Нет, все перерыла, - засмеялась дочь. - Зачем они тебе? Боевых все равно не было. Разве только какая-нибудь муть к годовщине спецслужб.
   - Пришли номера медалей, - попросил Рыбкин.
   - Хорошо, посмотрю в удостоверениях, - согласилась дочь.
   - А я домой не могу попасть, - пожаловался Рыбкин. - Ключ не подходит.
   - С мамкой не говорил? - поняла дочь. - Не помирились еще?
   - Мы не ссорились, - постарался сделать бодрым голос Рыбкин.
   - Так это, - в голосе Юльки послышалась досада. - Она звонила. Сказала, что замок сломался, пришлось заменить. Я думала, что она тебе сказала. Или ключ оставила.
   - Может быть, и оставила - улыбнулся Рыбкин, - где-нибудь. Если будет еще звонить, узнай, где взять ключ. И, кстати, поинтересуйся, где машина? Ее нет возле дома. Ты ведь оставляла ключи и документы?
   - Да, - растерянно ответила Юлька. - Я узнаю. Ты не вешай нос там, пап.
   - Никогда! - бодро ответил Рыбкин, нажал на отбой и снова посмотрел на лоджию.
   Неужели сломанное отвалилось? Или узнала что? А если б и узнала, не все ли ей равно? Или просто захотела напакостить? По совокупности, так сказать? Вряд ли, на машине ездила в основном Юлька, не стала бы Ольга против дочери ничего делать. Однако домой все-таки хотелось попасть. Или хоть куда, где можно принять душ. Ломать дверь?
   Рыбкин покачал головой. Отношения с Ольгой держались на такой тонкой нити, что усилия прикладывать к ней было нельзя. Никакие усилия. В последнюю пару месяцев она вроде успокоилась, даже улыбаться стала иногда, но затишье ведь могло случиться и перед бурей. Тем более что как раз в последние месяца три и появилась Сашка.
   Саша.
   Рыбкин посмотрел на часы. Как раз теперь она должна была уже проснуться и даже выйти из ванной. Почему-то он был уверен, что она не ответит на звонок. Но все-таки нажал на вызов.
   Сашка не ответила. Телефон был выключен.
   Впервые телефон был выключен.
   Через час Рыбкин стоял у дверей ее квартиры и давил на звонок.
  
   Глава вторая. Перекресток

"I went down to the crossroad
fell down on my knees"

Robert Johnson

"Cross Road Blues"

1937

   Их познакомил Борька. Точнее не познакомил, а где-то сразу после майских заскочил в кабинет к Рыбкину и, пришептывая, сообщил, что в парикмахерской напротив появился новый мастер. Мастер, очевидно, был женского пола, потому что Борька вытянул шею и изобразил ладонями нечто у себя на груди и на бедрах.
   - Что ты забыл в парикмахерской? - постучал себя пальцем по голове Рыбкин. - Или там появилась услуга - расчесать колтуны?
   - А... - махнул рукой Борька, поглаживая вечно растрепанные волосы. - Ерунда, Нинка села на укладку, и ключи унесла от машины. Я там чужой человек, так что чуть не бегом, и вдруг вижу девушку точно в твоем вкусе!
   - Тебе знаком мой вкус? - устало потер глаза Рыбкин, отодвинул ноутбук, нажал кнопку селектора. - Виктория Юрьевна! Отчеты по филиалам я посмотрел. Бориса Горохова без доклада ко мне больше не пускать.
   - Хорошо, - отозвалась секретарь.
   - Доклад докладу рознь, - хмыкнул Борька. - А вкус твой я все равно знаю. Да и ты мой. Мы наш вкус однажды уже реализовали на все сто. У тебя Ольга, у меня Нинка. Знаешь, смешно даже. Обе примерно один типаж. Но моя Нинка чуть повыше и чуть пошире в кости. Но тоже черненькая. Твоя Ольга - сам понимаешь. И, что характерно, мы-то с тобой с точностью до наоборот. Ты повыше, я пониже. Вот если бы мы махнулись женами, гармония бы восторжествовала. А вот среднеарифметическое точно нет.
   - Борь, - поморщился Рыбкин. - Ты чего хочешь-то?
   - Вот представь, - Борька почесал правый глаз. - Представь, что эта самая парикмахерша, просто копия Ольги. Я захожу, бросаю взгляд в мужской зал и думаю, а что там твоя половина делает? Что забыла в мужском зале парикмахерской Ольга Сергеевна Клинская? Какого черта она порхает с ножницами вокруг какого-то мужика? Потом приглядываюсь и вижу, что девчонке, при всем моем почтении к твоей супруге, лет так на двадцать поменьше, но она ее копия! Один в один. Нет, ну понятно, что лицо конечно отличается, но стиль... Это что-то. Что бы ты сделал?
   - Борька, - Рыбкин стал убирать бумаги в стол. - С чего ты решил, что похожесть на мою жену признак соответствия моему вкусу?
   - Как же? - удивился Борька. - Ты же сам мне рассказывал... Забыл? Ну, что твой тип женщины - невысокий рост, хорошо сложенная, черненькая, живое лицо с таким налетом детства.
   - Ты еще в педофилы меня запиши, - вздохнул Рыбкин.
   - Какие педофилы? - не понял Борька. - Ты забыл, как я тебя с Ольгой познакомил?
   - Во-первых, не ты, а твоя Нинка, - напомнил Рыбкин.
   - Муж и жена одна... - развалился в кресле Борька. - Хотя ты сам был виноват. Затащил нас в кинотеатр на какую-то французскую муть. Про что-то такое на мосту. Там еще актер был - без слез не взглянешь, а у актрисы один глаз был перевязан. Чуть ли не весь фильм, а я не люблю такое смотреть. Забыл уж, в финале вроде бы она с двумя глазами была? Или нет? Помнишь?
   - Помню, - буркнул Рыбкин. Нет, долго обижаться на Борьку было невозможно. На него вообще не из-за чего было обижаться. Он был как погода.
   - Ну вот, - обрадовался Борька. - А ты уставился на экран, что не оторвать. Мы уж с Нинкой по молодости и пообжимались, это ж только начало девяностых было, и похрустели поп-корном, а тебе все мимо. И тогда она сказала...
   - И тогда Нинка сказала, - продолжил Рыбкин, - что у нее есть подруга, которая точная копия этой актрисы.
   - А что, разве нет? - удивился Борька. - Точная копия. Ну, с нюансами, но все равно. Она тебя женила, понимаешь? Моя Нинка познакомила тебя с Клинской Ольгой, а значит - и женила. Черт возьми... Больше четверти века назад. Ты понимаешь? Больше четверти века назад. Вот ведь. Два старпера, блин.
   - Два стартапера, - усмехнулся Рыбкин. - Два вечных стартапера. Или полтора. Потому что ты - проблесками. Ленивый слишком.
   - Ты знаешь, - Борька снова почесал глаз. - Черт. Ячмень, что ли садится? Мне когда ячмень садится, я всегда Нинку прошу плюнуть. Вот ведь не верю ни во что такое, а помогает! Ну точно! Помогает! А она сейчас в отъезде. Медуз не любит, а весной их вроде бы почти нет там.
   - Подожди, - не понял Рыбкин. - А как же парикмахерская?
   - Это вчера было, - отмахнулся Борька. - И вчера же в ночь - ту-ту. Шереметьево. Знаешь, я приехал домой, тоска такая. Ну и не рукоблудства ради, а для эстетического впечатления залез на порночаты. Пощелкал, посмотрел, что там нынче в моде. Ну, знаешь, кое-что есть, конечно. Хотя пирсинга и татуировок многовато, как на мой взгляд. Но дело не в этом. Через полчаса я обнаружил, что смотрю, как обычная такая деваха, ну вроде моей Нинки, помоложе, конечно, собирает мебель.
   - На порночате? - уточнил Рыбкин.
   - Да зуб даю, - щелкнул пальцем Борька. - Ну, скручивает что-то такое из икеи, наверное. Что-то простое. То ли тумбочку, то ли табуретку, не суть важно. И вот я сижу, смотрю на нее и вдруг понимаю, что это самое возбуждающее из того, что я видел. Что это - то самое, что нужно. Соль земли. Вытяжка женьшеня. Амброзия. Не та, конечно, от которой у моей Нинки аллергия. Она же ростовская. Это все неважно. Главное - что это то, что я упустил... Ты не поверишь. Она ее одетая собирала. Ну, в трениках каких-то. А я сидел с разинутым ртом. Просто зафанател.
   - Зарегистрировался, стал подбрасывать монету? - улыбнулся Рыбкин.
   - Какое там? - засмеялся Борька. - Никакой регистрации. Посмотрел, вышел, удалил историю просмотров. Или ты Нинку мою не знаешь? Себе дороже. Вот все думаю про эту парикмахершу. Нет. Ты только представь. Ты с ней знакомишься и отправляешься с ней куда-нибудь в ресторан. Ей главное - надеть черные очки. Ну, точно никто не отличит от Ольги Сергеевны. Зато представляешь, все будут думать, что ты с женой, даже будут подходить, отвешивать твоей девочке комплименты - Оля. Ты так прекрасно выглядишь. Ольга Сергеевна. Респект вашему косметологу.
   - И ты думаешь, что девочке приятно будет все это выслушивать? - прищурился Рыбкин. - К тому же, кто тебе сказал, что Ольга Сергеевна на самом деле плохо выглядит?
   - Она выглядит прекрасно! - отчеканил Борька и, наклонившись к столу, прошипел. - А вот ты - хреново.
   - То есть? - спросил Рыбкин, раздумывая, стоит ли ему появляться в этой парикмахерской.
   - Ты знаешь, чем моя Нинка занимается? - спросил Борька.
   - Собаками, - ответил Рыбкин. - Конечно, если ничего не изменилось.
   - Именно! - вздохнул Борька. - Приют у нее. И раньше был приют, и теперь. Знаешь, с одной стороны хобби там, привычка, да и базовое покоя не дает, она же ветеринар по первому. В прошлом году летала в Германию к дочери, то се, поинтересовалась, там с этим делом все не так.
   - С каким делом? - не понял Рыбкин.
   - С собаками, - объяснил Борька. - Просто так не возьмешь. Еще поискать надо. В приютах - очередь. Те, что у нас на помойке роются, там влет уходят. Нет, ну понятно, везде по-разному. Но в основном - вот так. С другой стороны, там и с детскими домами все не так. Нас погубили просторы, Рыбкин. Всегда есть, где нагадить. Мы не ценим землю. А там, если мусор выбросишь, обязательно на кого-нибудь попадешь. Ясно?
   - У тебя каша в голове, Борька, - сказал Рыбкин.
   - Какая каша? - не понял Борька, полез пятерней в вихры, потом усмехнулся, погрозил Рыбкину пальцем. - Каша, значит?
   - Вот только честно, - потянулся Рыбкин. - Чего ты хочешь? Парикмахерская, порночаты, собачий приют. Просторы. Чего тебе надо?
   - Ну, вообще-то как всегда, - вздохнул Борька. - Нинку в хорошем настроении, как бы мы ни цапались, она ж единственная, с кем у меня сбоев не бывает. Бутылочку виски. Погрызть чего-нибудь. Футбол... Не, футбол нахер. Не хочу. Не тот он стал. Или я стал не тот. Посидеть, поговорить...
   - А от меня? - спросил Рыбкин.
   - Понимаешь? - Борька задумался. - Дело в том, что у тебя глаза, как у тех собак в Нинкином приюте. Ну, понятное дело, там они не голодают, да и сидят не в клетках, вольеры у них. Это ж серьезное хозяйство, Нинка кстати, стала принимать зверье на передержку, ну, хозяева уехали куда-то, скажем, а питомца - к ней. Ну и за отдельную плату - вебкамера. Лежишь так где-нибудь на Канарах, заходишь в интернет и смотришь, как твой Барсик или какой-нибудь Лорд ждет тебя сытый и довольный в вольере класса люкс. Яйца свои вылизывает.
   - Борька! - покачал головой Рыбкин.
   - Дело же не в еде, - объяснил Борька. - Понятно, что Нинка там не одна, на ней общее руководство, но она всегда говорит, что это как в детском доме. Нельзя ласкать. Прирастают. Не успеешь оглянуться, а они уже часть тебя. Те же собаки. Смотрят, за ними ли ты пришел или просто так. И у тебя как раз такие глаза.
   - У меня жена, дочь и все хорошо, - наклонился, чтобы сообщить это Борьке, Рыбкин.
   - Я знаю, - сказал Борька и тут же зачастил. - Ольга Сергеева Клинская, дочка нашего общего шефа, дай бог здоровья Сергею Сергеевичу, его жене Фаине Борисовне, его второй дочери - Галине, да устроится ее судьба, под сорок уже, пора ребенка рожать, пора. Его прочим близким и дальним, включая мою благоверную, которая приходится твоему тестю, дорогой, троюродной племянницей. Или ты забыл? Мы родственники, Рыбкин. Если случится какая пандемия, и вы все перемрете, то я смогу стать твоим наследником. Ты представляешь?
   - Если я перемру, мне уже будет все равно, - сообщил Рыбкин.
   - Дочь у тебя красивая, - задумался Борька. - И не копия матери, и на тебя вроде бы не очень похожа, хотя есть что-то, есть. Красивая. Если бы не Нинка, да не эти двадцать пять лет разницы...
   - Тридцать, - усмехнулся Рыбкин.
   - Черт, - вытаращил глаза Борька. - Точно же! Тридцать!
   - У тебя тоже дочь красивая, - заметил Рыбкин. - И тоже тридцать. Мы стартаперы.
   - Старперы, - вздохнул Борька. - Чего уж там. Не льсти... нам. Так я к чему это все. Ну, в смысле икеи, порночатов, собачьего питомника, парикмахерской. Она другая.
   - Другая? - не понял Рыбкин.
   - Парикмахерша новая, - объяснил Борька. - Ну, новый мастер. Ничем она не похожа на твою Ольгу. Полная противоположность.
   - Высокая, толстая, блондинка, глупая и ... - стал щелкать пальцами Рыбкин.
   - И добрая, - вдруг добавил Борька. - Да. И добрая. Полная противоположность. Только не высокая, а обычная. Не толстая, а обычная. И на дуру не похожа. И не блондинка, а что-то неопределенное. Крашеная. Да, виски другого цвета. Цветная такая. Как эта актриса из этого дурацкого фильма, где память стирали...
   - Борька, - остановил приятеля Рыбкин. - Из хорошего фильма. Но это неважно. Хватит фильмов. Они плохо кончаются. Чего ты хочешь?
   - Она тебя задушит, - сказал Борька.
   - Кто? - не понял Рыбкин.
   - Ольга Сергеевна, - пожал плечами Борька. - Твоя благоверная.
   - Задушит? - удивился Рыбкин.
   - Именно так, - кивнул Борька. - Думаешь, петлю накинет и рот забьет? Нет, дорогой. Просто лишит воздуха.
   - Это еще как? - заинтересовался Рыбкин.
   - Да легко, - хмыкнул Борька. - Потому что она и есть воздух. Батарейка. А если ее нет, то нет воздуха. И батарейки нет.
   - Борька, - погрозил ему пальцем Рыбкин. - Она есть. Я женат.
   - А чего ж тогда без воздуха-то? - прищурился Борька. - Думаешь, я не вижу? Давно хотел сказать, да все как-то. Ты ж уже лет десять на берегу жабрами хлопаешь.
   - Ты выпил, что ли? - не понял Рыбкин.
   - Да, опрокинул наперсточек, - постучал по грудному карману Борька. - Ну, или фляжечку. Для храбрости. Хотя, мы ж вроде приятели. Друзей-то у тебя нет?
   - Есть, - сказал Рыбкин. - Вовка Кашин... Дочь...
   - Вот, - развел руками Борька. - Вовка Кашин. Дочь. А что Ольгу-то не назвал? Я бы с Нинки начал отсчет. Хотя, друзей тоже не так уж. Я не договорил про парикмахершу. Я ж глаз от нее не мог оторвать. Ну точно, как от той девчонки, что мебель собирала в порночате.
   - Что в ней особенного? - спросил Рыбкин.
   - Не знаю, - задумался Борька. - В ней все особенное. Знаешь, почему я очнулся и ушел оттуда? Отплывать стал. От берега, на котором Нинка, хотя - что там. Она в соседнем зале сидела. Там счастье, Рыбкин. На том берегу, к которому я не поплыл - счастье. Черт!
   Борька снова ожесточенно стал тереть глаз.
   - Хочешь я тебе плюну? - спросил Рыбкин.
   - Не стоит, - отмахнулся Борька. - Я уж лучше в аптеку... Только ты имей в виду. Она как жар-птица. Сегодня есть, а завтра - нет.
   ***
   Ты сентиментален, - укорял себя Рыбкин, когда через неделю все-таки отправился посмотреть на нового мастера, благо и время пришло привести в порядок прическу. Тем более что та же Виктория Юрьевна и об этом не забывала напоминать начальнику - "Неприлично, господин директор, иметь такую шевелюру, когда все ваши ровесники на голову или лысенькие уже, или реденькие". Борька, как в душе считал Рыбкин, несмотря на всю свою вечно растрепанную прическу, был на голову "реденький", но тут он угадал.
   Хотя и это Рыбкин понял не сразу.
   Девушка стояла спиной, говорила с кем-то по телефону, и Рыбкин, который почему-то все еще ждал похожести на собственную жену, замер на пороге мужского зала с таким лицом, словно и в самом деле обнаружил Ольгу Сергеевну Клинскую за столь непрезентабельным занятием.
   И тут она обернулась.
   И тут Сашка обернулась.
   Имя появилось потом, когда Рыбкин узнал, что она Саша или, как она сама попросила ее называть, - Сашка, но вспоминал он этот момент уже с ее именем.
   Она ничем не напоминала Ольгу.
   И в ней не было ничего особенного.
   То есть, вообще ничего.
   Абсолютно.
   Рыбкин даже вспомнил очередные воздыхания Антона - его водителя, который любил "поговорить за баб" и время от времени начинал заливаться восхищениями в адрес той или иной новой знакомой, величая ее в превосходных тонах, бормоча то об умопомрачительной фигуре, то о каком-то особенном запахе, об удивительном голосе, об еще каких-то достоинствах, пока Рыбкин однажды не выдержал, не сел в лифт и не доехал до двенадцатого этажа высотки, где в буфете образовалась "вторая Эммануэль Беар в ее лучшие годы", или даже первая, потому как оригиналу до этой красавицы семь верст и все равно не доберешься. Буфетчица оказалась обычной полноватой девицей в замасленном фартуке с глазами, перегруженными косметикой, и отзвуками вчерашней тоски и во взгляде, и в выхлопе. Она курила и сплевывала в пустое ведерко из-под майонеза. Эммануэль Беар могла спать спокойно. Рыбкин купил что-то, вернулся к лифту и подумал, что это просто другая вселенная, и нечего в нее влетать даже в виде холодной кометы. Главное, что Антону в ней хорошо. Так и эта парикмахерша. Может быть, Борька вовсе и не ее имел в виду?
   Он обернулся, пытаясь рассмотреть остальных мастеров, мало ли, может Борька говорил о ком-то другом, но никого больше не увидел.
   Никого больше не было.
   Нет, все кресла были заняты. За каждым кто-то работал. Но их не было. Была только она.
   Рыбкин даже тряхнул головой.
   Нет, была только она.
   Потом он ее еще рассмотрит.
   Вблизи и издали.
   В упор и под разными углами.
   В общем и в немыслимых подробностях.
   Узнает ее вкус, запах, скорость, траекторию и даже рисунок ее посадочных огней, как обязательно пошутил бы Борька, который в юности пытался поступить в Егорьевское училище вертолетчиков, чтобы не идти в армию.
   Но тогда он смотрел только на ее лицо, хотя ощущением живой, невозможно живой плоти дышала каждая линия ее тела даже сквозь шелк униформы. Глаза у нового мастера были распахнуты неприлично широко. Так широко, что не только позволяли ей смотреть на Рыбкина, но и позволяли кое-что видеть и в ее глазах. Или опять же создавали такое впечатление. Сашка была именно такой, какой и должна была быть, чтобы зацепить Рыбкина. И она зацепила его. Если кто-то на небесах увлекался рыбалкой, наживку он насадил на крючок безошибочную.
   - Вы записывались? - спросила она у Рыбкина, и он понял, что и ее голос тоже именно тот.
   - Александра Морозова? - прочитал Рыбкин имя на бейджике.
   - Приятно общаться с грамотным человеком, - улыбнулась девушка. - Я так поняла, что не записывались? Присаживайтесь. У меня здесь пока что немного постоянных клиентов.
   Рыбкин сел. Кажется, вечность назад он собирался вежливо усмехнуться и отправиться в другую парикмахерскую, к привычному мастеру, но теперь сел.
   - Хорошая фамилия, - отметил Рыбкин.
   - А у вас какая? - спросила Сашка, осторожно захлестывая горло клиенту липкой плоской.
   - Самая обычная, - с грустью вздохнул он. - Рыбкин.
   - Тоже ничего, - накинула Санька на него легкую ткань и ловко отогнула бумажный манжет. - Веселенькая. Как будем стричь?
   Рыбкин сломался именно в этот момент. Он вспоминал потом, когда случилось то, что случилось, потому как все что с ним стало после, оказалось вовсе не похожим на то, что было до. И причиной стали не слова. Слова могли быть любыми. Просто Сашка вдруг склонилась над его плечом, почти прижалась к его уху щекой. Точно так, словно хотела увидеть его отражение в зеркале его глазами. Прижалась и в самом деле выкрашенным в какой-то немыслимый цвет локоном на виске.
   - Как будем стричь? - спросила, сузила взгляд, в то время, как ее правая рука ерошила рыбкинскую "соль с перцем", зарывалась в его волосы. Он замер.
   - Я жду.
   Он не мог произнести ни слова. Не мог шелохнуться. Потом Рыбкин подумал, что мог бы вот так сидеть вечно, но не только потому, что за вроде бы грубым жестом последовало мягкое прикосновение, а потому что в зеркале повторилась старая фотография, на которой молодая смеющаяся Оля Клинская, которая категорически отказалась менять фамилию на Рыбкину, точно так же замерла у него над плечом. Только на фотографии она не ерошила молодому Рыбкину волосы, а обнимала его за шею. Точнее, опиралась на его плечо и обнимала. Всякий раз, когда Рыбкин пытался понять, почему у него не сложилось с Ольгой, куда делось все то, что когда-то одаривало его крыльями, он спотыкался об эту фотографию. Если бы они умерли тогда, сразу после той фотографии, они были бы самой счастливой парой. Да. Юлька тогда уже была. Не Рыбкина, Клинская, как решила Оля. Все равно фамилию поменяет, отмела возражения мужа. И назвала по-своему. Он как раз хотел назвать дочь Александрой.
   - Подравняйте, - наконец разжал губы Рыбкин. - Снимите чуть-чуть. Так, чтобы я снова смог к вам прийти. Скоро прийти. Вам ведь нужны постоянные клиенты на новом месте? Люди должны помогать друг другу...
   ***
   Второй раз Рыбкин пришел только через неделю. Неделю зарывался в работу с головой, пытался выбросить из головы это несуразное видение, пока не понял, что увидеть Сашку для него так же важно, как избавиться от жажды. Просто увидеть. Ничего больше.
   Пришел. Увидел. Снова сел в кресло. Снова почувствовал ее тонкие, но сильные пальцы. Но не вымолвил ни слова. Словно залил рот какой-то тягучей массой. И на третий раз не сказал ни слова. Черт возьми, он ходил бы так, наверное, до тех пор, пока волосы у него на башке не выродились бы вовсе, или стали непослушной Борькиной стерней, но Сашка однажды заговорила с ним сама.
   "Растите, растите, кудрявые власа", - то ли думал, то ли бормотал, издеваясь над самим собой, Рыбкин в ее кресле.
   - Я заканчиваю в десять, - прошептала она чуть слышно и тут же занялась другим клиентом.
   Рыбкин прилетел домой в восемь, долго стоял под душем, думая, что бы он сказал Ольге по поводу срочных сборов, но жены дома не было, она уехала к тестю вместе с Юлькой, да и была бы дома, ничего бы не спросила. Юлька могла спросить, но Юльке ответить было проще всего, достаточно было бы чмокнуть ее в щеку и заговорщицки прошептать - Дела, солнце мое, дела. А вот Ольга...
   Если бы Ольга спросила, он бы ничего не ответил. Может быть, пожал бы плечами.
   Сашка выскочила из парикмахерской в пять минут одиннадцатого. Рыбкин открыл дверь машины и подумал, что если бы почти тридцать лет назад он, Рыбкин, был тем самым Рыбкиным, которым он стал к своим нынешним "около пятидесяти", может быть в его жизни сложилось бы все иначе. Совсем иначе.
   Во-первых, он бы не спешил.
   И во вторых, не спешил бы.
   И в третьих.
   Хотя, при чем тут спешка, если главное в том, что есть Юлька.
   Ни сантиметра не отыграешь в прошлом, потому что есть Юлька.
   Юлька...
   Да, так бывает. Случаются такие почвы, - как любил говаривать Сергей Сергеевич Клинский, глядя в окно во время дождя, - которые поливать бесполезно, хоть залейся дождем, даже луж не будет, все в себя земля впитывает. Но, - тесть тут же поднимал палец с аккуратно обработанным ногтем, - отдача все равно случится. Родники полнятся!
   - Родники полнятся, - прошептал Рыбкин, глядя как Сашка скользит к машине той самой, легкой, почти неповторимой Ольгиной походкой.
   - Ну, - она уселась рядом, с одобрением скользнула взглядом по роскошному интерьеру авто, чуть натянуто улыбнулась. - Где будем лечить немоту?
   Немоту отправились лечить в "B.B.King". Рыбкин выбрал столик у стойки, протянул Сашке меню, она заказала что-то легкое и спросила его, удивленно оглядываясь и прислушиваясь к наполняющему зал ритму, ощупывая странные высокие спинки стульев, косясь на колоритную публику.
   - Почему здесь?
   - Я еще не знаю, где тебе хорошо, поэтому привез тебя туда, где хорошо мне.
   - Мы уже на "ты"? - уточнила Сашка и после кивка объяснила. - Я еще тоже не знаю, где мне хорошо.
   - Что так? - спросил Рыбкин.
   Ему вдруг показалось, что вот именно теперь он получил шанс попробовать еще раз. Нет, он осознавал каждую секунду такого предположения, как безумие и ничего больше. Поэтому, наверное, просто выстраивал мысленную проекцию. Намечал тему для импровизации. Переиначить то, что не получилось с Ольгой, было невозможно. Да и к чему что-то переиначивать, если не ясна сама причина, почему... Может быть, следовало чуть меньше думать о себе, чуть больше о ней? Или следовало вообще не думать?
   - Так, - она пожала плечами. - Как-то все не до того было. А тебе бывает хорошо?
   - Проблесками, - признался Рыбкин. - У меня дочка. Ей хорошо и мне хорошо. Но порой бывает неплохо. Когда хорошо сделаю работу. Или когда слушаю такую музыку. Или когда вижу... красивую женщину.
   - Значит, тебе хорошо, когда хорошо твоей дочке? - поняла Сашка. - А когда хорошо твоей жене, тебе плохо?
   - Мне плохо, когда ей плохо, - сказал Рыбкин. - Может быть, было бы хорошо, если бы и ей было хорошо. Но ей всегда плохо. Возможно, что из-за меня. Может быть, ей хорошо без меня. Но я этого не знаю.
   - И ты надеешься отыскать свое "хорошо" со мной, - поняла Сашка.
   - Не думал об этом, - пожал плечами Рыбкин. - Я... не планировал ничего.
   - А обычно планируешь? - она была предельно серьезной. Не так, как Ольга. Когда Рыбкин только знакомился с Ольгой Клинской, та была сорванцом и веселушкой. Куда же все это подевалось?
   - Это все такая игра, - произнесла Сашка после паузы. - Я понимаю. Сейчас мы играем в серьезный разговор. В откровенность. Играем честно. Спрашиваем о том, что нам интересно, отвечаем то, что думаем. Интересная игра. Но опасная. Мне так кажется. Я, кстати, вовсе не игрок.
   - Я тоже не игрок, - кивнул Рыбкин.
   - Хорошо, - она словно пересыпала что-то в голове, с сомнением пересыпала. - Что мы имеем? Имеем клиента, который отвез своего мастера в ресторан. Клиент уже не первой свежести...
   Вот как. А ты умеешь быть жестокой. Или быть честной, это и значит быть жестокой?
   - Не первой молодости, - с мужественной улыбкой поправил Сашку Рыбкин.
   - Пусть так, - она говорила медленно, не переставая смотреть в глаза Рыбкину. - Женат. Имеет дочь. Судя по всему, почти мою ровесницу. Или ровесницу. Хотя нет, она ведь еще студентка. Клиент не беден, возможно, даже и богат. Но не чрезмерно богат. Находится в неплохой физической форме, в удовлетворительной психической. Одевается со вкусом, пахнет хорошо, ведет себя прилично. Возникает вопрос...
   - И какой же вопрос? - прервал странным образом образовавшуюся паузу Рыбкин.
   - На кой черт мне все это надо? Ты не куришь? - спросила она.
   - Нет, - ответил Рыбкин и уже поднялся, чтобы сходить за сигаретами.
   - Не надо, - он вдруг разглядел, что у нее усталые и испуганные глаза, испуг в которых она старательно застилала притворным равнодушием. - Я тоже не курю. Поехали, Рыбкин, ко мне.
   ***
   Теперь он звонил именно в ту квартиру. Звонил и вспоминал.
   Тогда она открыла дверь, прошептала быстро, словно упустила выскользнувшие слова:
   - В квартире две ванные комнаты, твоя здесь. Но здесь только душевая кабинка. Нормально?
   - Нормально, - неуверенно ответил Рыбкин.
   Все было по-другому. По-другому уже тогда, когда еще ничего и не было. Другими были жесты, звуки, запахи. Сашка не только ничем не напоминала Ольгу или тех женщин, с которыми Рыбкина время от времени сводила судьба. Она звучала иначе. С болью. С едва различимой болью. Вот уж чего не было в Ольге, так это боли. Обида была, разочарование, злость, ненависть, холод, но только не боль. Или Рыбкин просто не умел ее различить?
   - Ты скоро? - она заглянула в душевую кабинку, хмыкнула, увидев аккуратно сложенную одежду Рыбкина, выключила воду, накинула ему на плечи огромное полотенце и повела его в спальню, где вдруг оказалась неумелой и испуганной, куда уж ей было до кошачьих повадок Ольги. Впрочем, что Рыбкин мог сказать о кошачьих повадках Ольги, сколько лет уже у них не было близости? Да и то, что было....
   Сашка дрожала. Дрожала так, словно пальцы Рыбкина, его язык, губы, все его тело состояло из кристалликов льда. Рыбкин прислушивался к ее дрожи, вздрагивал сам и все отгонял из головы мысли, что по возрасту Сашка и в самом деле вряд ли так уж старше его дочери. Разве что лет на пять. Ерунда какая, пять лет. Миг, если оглядываться на них через плечо. А потом он вовсе перестал о чем-то думать, потому что вдруг совпал с нею и дрожью, и температурой, и выступившим свежим скользким потом, и ритмом, и желанием, и жаждой.
   - На кой черт тебе все это надо? - спросил ее Рыбкин, когда в окнах занялся июньский рассвет.
   - Так, - прошептала она ему в уголок уха, обхватив его и руками, и ногами, прижавшись горячей грудью и бедрами, дыша дивным, почти Ольгиным, карамельным запахом в щеку. - Пожалела тебя, еще пара визитов, и пришлось бы обривать тебя под ноль. Или подумала, а вдруг мне будет хорошо, если хорошо будет, ну, к примеру, тебе?
   Какое счастье, что он не дал ей тогда денег... Боже мой, какое счастье...
   ***
   - Что вы названиваете? - из соседней квартиры вышла женщина лет пятидесяти или старше.
   "А ведь моя ровесница, - подумал вдруг Рыбкин. - Или почти ровесница. Какой ужас".
   - Перестаньте хулиганить! Нет никого дома. Съехала она. Дня три уж как съехала. Вещички собрала, в машину погрузила и съехала.
   - Куда же съехала? - не понял Рыбкин. - И кто хозяин квартиры?
   - Куда-куда, кто хозяин... - проворчала женщина и поторопилась закрыть дверь. - А я откуда знаю...
  
   Глава третья. Слайд

" I need my baby,

I need my baby

here at home,

ooh yeah"

Fenton Robinson

"Somebody Loan Me a Dime"

1967

   Нет, это не было звоном в ухе. Точно нет. Этот звук был всегда, просто в какой-то момент Рыбкин стал его слышать. Как будто сглотнул и избавился от воздушных пробок в ушах. Оторвался от земли, елки-палки. Словно кто-то неподалеку поймал струну слайдером и вместо чего-то ясного и предсказуемого принялся исполнять судорогу на четверть тона. Бесконечную судорогу. Выматывающую, как ночной писк комара. Рыбкин даже непроизвольно пошевелил пальцами, как будто на одном из них мог оказаться слайдер. Ага. И гитара в руках. А ведь и захотел бы, не оказалась. Осталась в квартире. Хотя, уже и кофр пылью покрылся, наверное. Сколько он уже ее не брал в руки? Все было слишком хорошо, чтобы он сжал в левой руке гриф. Или слишком плохо. Хотя, какая может быть пыль в царстве Ольги Сергеевны Клинской? Надо бы проверить, если ли еще гитара внутри повторяющего ее очертания футляра. Или там такая же пустота, как и... При первой возможности. Непременно. Для начала было бы неплохо смыть пыль и пот с собственного тела.
   - Приехали, - сказал таксист. - Плюсики будут?
   - Непременно, - кивнул Рыбкин, подхватывая сумку.
   В компании, в которой Рыбкин трудился управляющим директором, выходных не было. По сути у нее и твердого рабочего графика не было, поскольку филиалы были разбросаны по всей стране, и в те часы, когда московская бухгалтерия запускала свои компьютеры, бухгалтеры некоторых других подразделений уже щелкали косметичками. Однако главный административный корпус по выходным пустел не меньше, чем наполовину, а в летние месяцы так и почти полностью. Рыбкин, который заглядывал на работу в любые дни, мог по наполняемости его коридоров определить не только выходной ли или рабочий день на календаре, но и любой день недели с понедельника по пятницу. На этот счет имелись определенные приметы, вроде той, какие машины припаркованы у ближайшего пакгауза, но сегодня он, пожалуй, ошибся бы. Административное здание компании явно пребывало в летаргическом сне, окна большинства офисов были закрыты, жалюзи опущены, но, судя по обилию автомобилей на площадке у входа, едва ли не все члены правления оказались на работе. Точно прибыли за материалами, словно не существовало ни электронной почты, ничего. Только машины тестя, который как раз электронную почту не признавал, а интернет считал чем-то вроде игровых автоматов, пока не было, но сомневаться не приходилось, закалка бывшего офицера спецслужб не давала сбоев, если кто-нибудь не сочтет нужным выполнить указание, он об этом будет знать даже не в понедельник, а уже воскресным вечером.
   Рыбкин подошел к входу, надавил на звонок и улыбнулся глазку видеокамеры. Отчего-то на мгновение ему показалось, что и у этого входа он будет отвергнут, как и у двух предыдущих. Но в этот раз обошлось. Дверь щелкнула, и в то же самое время в кармане ожил телефон. Рыбкин толкнул дверь и зашагал по коридору к турникетам и стойке охраны, на ходу вытаскивая карточку и телефон.
   - Ты чего звонил-то? - раздался в трубке сонный голос Володьки Кашина -- старого приятеля Рыбкина. - Это у вас там в Красноярске белый день, а у нас уже позднее, но воскресное утро.
   - Вовка, включи голову, - приложил к турникету карточку Рыбкин, кивнул охраннику и пошел к лифту. - Я уже не в роуминге. В Москве.
   - А что случилось? - сразу же приободрился Кашин.
   - Не знаю, - вызвал лифт Рыбкин. - Насчет бати и сам все знаешь, а тут... Может быть и ничего, но шерсть ерошится что-то.
   - О какой шерсти идет речь? - хмыкнул Кашин, который был горазд на сюрпризы, чего стоило хотя бы его явление пару лет назад к Рыбкину с известием, что он, Кашин, сломал член.
   - Как так? - только и смог тогда произнести Рыбкин, потому как с деревенского детства помнил страшную черно-белую фотографию на ту самую тему в какой-то медицинской книжке, что он тайком листал в сельской библиотеке.
   - Вот так, - вздохнул Кашин, который и фигурой, и повадками напоминал если и не медведя, то уж точно быка.
   - И что же теперь делать? - спросил Рыбкин, вторым образом в голове которого нарисовалась тихая и мягкая жена Кашина Лариса, сломать о которую хоть что-то было не легче, чем колоть дрова перьевой подушкой.
   - Поздно делать, - грустно ответил Кашин. - Теперь только воздерживаться. Врачи говорят, что не меньше полгода. Сволочи они, кстати. Ржали в голос. Сестрички сбежались, чтобы поглазеть. Хочешь покажу?
   - Уволь, - попросил Рыбкин. - Я не по этой части.
   - Да знаю я, - пробормотал Кашин, явно разочарованный, что Рыбкин не домогается у него подробностей получения травмы, - давай лучше выпьем. А? Ты знаешь, что мне подлец-хирург сказал, знаешь?
   - Нет, - честно ответил Рыбкин.
   - Он сказал, что ничего удивительного, что с дуру можно и... шею свернуть, а уж это... Нет, давай все же выпьем.
   Самым удивительным было то, что в принципе непьющий Кашин мог свести к необходимости выпить любой разговор. Вот и теперь он хмыкал о рыбкинской шерсти и точно подумывал, как бы уговорить Рыбкина составить компанию ему и паре упаковок пива на ближайший вечер.
   - О какой шерсти? - поморщился Рыбкин, выходя из лифта на своем этаже. - На загривке. Как у твоего Бобика, когда твоя Лариса закипает. Не могу понять, но не по себе мне. Не то что-то творится.
   - Только давай не будем грузить меня твоим бизнесом, - попросил Кашин.
   - По бизнесу у нас имеется служба безопасности, - сказал Рыбкин. - Ты что, Вовка? Речь идет о личных проблемах.
   - Кто-то это еще делит? - удивился Кашин. - Знаю я вашего начальника службы безопасности. Привет, кстати, Никите передавай. Он не может помочь?
   - Он не должен об этом знать, - предупредил Рыбкин.
   - Тогда признавайся, - заинтересовался Кашин. - Что натворил? Чем помочь?
   - Ничего пока еще не натворил, - ответил Рыбкин, останавливаясь посреди коридора и понижая голос. - Короче, пропала девчонка.
   - Надеюсь, не Юлька? - уточнил Кашин.
   - Сплюнь, - попросил Рыбкин. - Если бы Юлька, Никита бы уже землю рыл. И не я бы его заставил, а тесть. Другая девчонка. Та самая.
   - С девчонками это бывает, - согласился Кашин. - Вот я помню, Лариса моя уехала в деревню, с Бобиком, кстати, а я...
   - Подожди, - перебил друга Рыбкин. - Ты что, не понял? Та самая, Вовка.
   - Так, - протянул Кашин. - Кажется, я начинаю понимать, куда ты пропал по весне. Черт тебя возьми, так это было глубокое погружение? Сколько она выдержала? Полгода? Я бы рядом с тобой и недели не продержался. Вот я помню...
   - Вовка, - прошептал Рыбкин. - Не говори ничего. Просто имей в виду, что это была та самая девчонка.
   - А Ольга не та самая? - спросил Кашин.
   - Была ею, - ответил Рыбкин. - Или почти была. И продолжала бы... наверное. Да я не тот самый оказался. Для нее. Думаю так.
   - Разве мы с тобой в том возрасте, когда еще можно немного сойти с ума? - спросил Кашин.
   - А если забыть о возрасте? - ответил вопросом Рыбкин.
   - Ты уверен? Ау? Что молчишь?
   Да, Кашин умел напустить сарказма в тон, как никто. Рыбкин ответил не сразу. Почему-то ему показалось, что поведать приятелю о сломанном ненароком члене было куда как проще, чем разворачивать перед ним же что-то такое, что должно находиться под кожей. Может быть, в тайне от самого себя.
   - Ты о чем? - наконец спросил Рыбкин. - О какой уверенности ты говоришь? О том, нужен ли мне воздух? Я думаю, что нужен. К примеру, чтобы дышать.
   - А не поздновато ли? - спросил Кашин.
   - Дышать? - переспросил Рыбкин. - Не думаю. Короче - девчонка пропала. Не было ни ссоры, ничего. Недели не прошло, как она ревела, узнав, что у меня отец умер. Должна была приехать за мной в аэропорт. Не приехала. На звонки не отвечает. Готов предположить самое страшное.
   - То, что она бросила тебя старого дурака? - предположил Кашин.
   - Самое страшное - это самое страшное, - не согласился Рыбкин. - То, что она попала в беду.
   - Всем бы твой оптимизм, - вздохнул Кашин. - Другие варианты могут быть?
   - Не знаю... - поморщился, оглядываясь, Рыбкин. - Все, что угодно. Но на нее это непохоже. Логики я не вижу. Понимаешь... она отличается от всех. Но предсказуема. На своем уровне. Она должна вести себя как ответственный человек. То есть, предупредить, позвонить, сообщить, дать о себе знать. Без вариантов.
   - Слушай, где ты берешь такие знакомства? - позволил себе усмехнуться Кашин. - Или я всегда западаю на противоположностей?
   - Я не знаю, - Рыбкин отошел к окну, потянул на себя фрамугу. - Прошу тебя, узнай, что можешь. Девчонку зовут Саша Морозова. Лет ей... Черт, не знаю. Двадцать пять, тридцать, тридцать два - тридцать три. Нет, вряд ли больше двадцати восьми. Мать где-то в Нижнем Новгороде. До последнего времени снимала квартиру на Стромынке. Записывай адрес. Да, и телефон. Если вдруг все-таки ответит, скажись моим другом. Ей, кстати, все было интересно. Хотела с дочерью моей познакомиться.
   - Да у нее были на тебя просто далеко идущие планы! - отметил Кашин.
   - Нет, - отрезал Рыбкин. - Просто хотела посмотреть, как я могу отразиться в детях. Спортивный интерес. И никаких планов. Демонстративно и категорически. Отношения... без обязательств, разговоры, взаимное влечение и... почти щенячье повизгивание при встрече. Впрочем, беззвучно. Одним взглядом.
   - Что б мне сдохнуть, - пробормотал Кашин. - Ты мне сейчас фильм какой-то рассказываешь? Или что? Это чего же? Бинго?
   - Не знаю, - повторил Рыбкин. - Ничего не знаю. Знаешь, так бывает. Да в той же логистике. Все вроде бы бьет по всем позициям. Потом какой-то сбой в одном пункте и полная ясность сменяется полной неясностью. Здание рушится. Короче. С моей идиллией что-то случилось. Пока я был в Красноярске, она внезапно съехала. Куда, почему -- неизвестно. Работала в парикмахерской напротив нашего офиса. Я звонил -- взяла отгулы на ближайшую неделю, но увольняться вроде не собиралась. Никаких координат не оставила, близко ни с кем знакома не была.
   - Украла что-нибудь? - предположил Кашин.
   - Ты идиот? - обиделся Рыбкин.
   - Машина? - спросил Кашин.
   - Да, - кивнул Рыбкин, как будто Кашин его мог увидеть. - Есть машина. Пежо двести седьмая. Красная. Не слишком свежая. Номер триста двадцать, регион московский, буквы не помню.
   - Не похоже на тебя, - хмыкнул Кашин. - Возраста не знаешь, номер машины не помнишь. Про отчество я уже и не спрашиваю. Как ты телефон-то ее запомнил?
   - Я звонил на этот номер, - ответил Рыбкин. - Отравлял смс. Не придуривайся. Сделай что-нибудь. Не знаю... Билинг там. Что-нибудь!
   - Слушай, - заинтересовался Кашин. - А у тебя там случайно не подгорает? Ну, с учетом твоего тестя знаменитого, да и Ольга Сергеевна твоя - девушка с характером, прямо скажем. Если помнишь, на дух меня не переносила никогда. Ты не следы подчищаешь? Ну, там глупые смс, дурацкие ролики интимного характера? Что там у тебя дома-то? Как с брачным контрактом? Да, и что с соцсетями?
   - В соцсетях Сашки нет, - сказал Рыбкин. - Меня там тоже нет, но по другой причине, некогда, я много работаю. Ты же знаешь!
   - Знаю- знаю, - уверил друга Кашин. - Тема жизни. Доказать тестю, что ты не соска-пустышка? Ну и как? Удалось?
   - Вовка! - повысил голос Рыбкин.
   - И все-таки... - Кашин хмыкнул. - Как-то это все... Даже инстаграма нет?
   - А ей это неинтересно, - Рыбкин щелкнул пальцами. - Спросил как-то, сказала, что соцсети - это растворимый кофе, а она пьет только натуральный.
   - Послушай, - пробормотал Кашин. - Кажется, я начинаю влюбляться в твою подругу, даже не видя ее. Хотя это все как-то подозрительно. Можно еще один вопрос?
   - Давай, - разрешил Рыбкин.
   - Только без дураков, - предупредил Кашин. - Ты ее паспорт видел? Ну... в телефон к ней заглядывал? В сумочку нос совал?
   - Нет, - ответил Рыбкин. - Не приучен.
   - Это ты идиот, а не я, - вздохнул Кашин. - Ладно. Все ясно. Начинаю работать.
   - Помоги, - попросил Рыбкин.
   - Сделаю, что смогу, - уверил приятеля Кашин. - Но с тебя магарыч!
   - Поляну? - усмехнулся Рыбкин, вспомнив собственную поездку в один из филиалов.
   - Хватит и опушки, - рассмеялся Кашин, прежде чем нажать отбой. - Пенечка в лесополосе.
   ***
   - Вы? - процокала было мимо каблучками секретарь Рыбкина, замерла, обнаружив в рекреации шефа. - Прилетели?
   - Прилетел, - двинулся в приемную Рыбкин. - Что случилось-то? Смотрю, все члены правления в здании. Может быть, все-таки, сегодня будет собрание?
   - Нет, - Виктория Юрьевна поправила прическу, позволила легкой улыбке обнаружить морщинки у губ и глаз. - Собрание во вторник. Народ налетел материалы забирать. Все, кроме Ольги Сергеевны, но она в отъезде.
   - Я знаю, - кивнул Рыбкин. - Спешка к чему?
   - Сергей Сергеевич приехал. Не собирался, но приехал. Только что. Сейчас охрану проверяет, но скоро поднимется.
   Рыбкин шагнул к окну. Так и есть. Мерседес Клинского стоял у самого входа. Видеться с тестем не хотелось. Симпатии к подтянутому старику с рыбьим взглядом Рыбкин не испытывал никогда и не заблуждался насчет полной с ним в этом деле взаимности.
   - Вика, давай-ка мне сюда быстро эти самые материалы, - заторопился Рыбкин. - Где расписаться? Здесь? И здесь? И здесь? Бюрократия бессмертна... Почему так много? Борькины тоже здесь? Вот жук... Я так понимаю, ты в офисе, чтобы бумажки эти как раз раздать, но раньше Клинского не уедешь все равно? Ну, так дай знать, как он уберется. Нет, в кабинет не пойду. Я в спортзал. И если что -- его не видел. Поняла?
   - Поняла, - послушно кивнула Виктория Юрьевна.
   - Хорошо, - улыбнулся Рыбкин и как всегда, скользя взглядом по ухоженному лицу Ламиной Виктории Юрьевны, на одно мгновение вспомнил сразу все -- и ее же задорный молодой смех пятнадцатилетней давности, и запах ее тогдашнего тела, и его же мягкость, и частое дыхание и оборвал собственные воспоминания проникновенным. - Спасибо, Вик. Как тут Корней без меня?
   - Нормально, - она отвечала уже ему в спину. - Вадим Вадимыч Корнеев у себя. Он вам нужен?
   - Нет! - откликнулся Рыбкин и пробормотал уже сам себе под нос. - Вот уж он мне точно не нужен.
   ***
   - Привет.
   Он столкнулся с ней в коридоре. Галка была на пол головы выше Ольги, хотя и младше ее на десять лет. Впрочем, и та, и другая расти перестали уже давно. От кого они взяли цвет волос? Сергей Сергеевич в юности был скорее шатеном, его жена -- Фаина Борисовна, блондинкой. А вот дочки -- обе черненькие. Хотя и разные. Совсем разные. Ольга была ураганом. А вот Галку следовало бы сравнить с падением на землю астероида. Каким чудом в прошедшие молодые годы он умудрился не переспать с нею? Несколько раз проходил буквально по самому краю. Чуть более глубокий вдох и крышу бы снесло. Что ему помешало? Только одно -- абсолютная уверенность, что убивать его после этой самой близости Ольга и Галка будут одновременно, в четыре руки. Что она забыла в офисе? Вроде выбыла из того возраста, когда таскалась за папенькой как хвост?
   - Привет, муж сестры.
   - Привет, сестра жены, - улыбнулся Рыбкин.
   - Прилетел? - сузила взгляд Галка.
   - Нет, - покачал он головой. - Это мой призрак. Самолет разбился.
   - Любопытно. Юлька?
   - В порядке. Вернется через неделю. Или раньше. Как управится.
   - Ладно.
   Кивнула и прошла мимо него так, словно он и в самом деле был призраком.
   - Ладно, - согласился Рыбкин и пошел в спортзал.
   ***
   В спортзале обнаружился Артем Кешабян. Заместитель управляющего розничной сетью Никитского, тридцатилетний красавец, любимец женщин всех возрастов охаживал кулаками тяжелую грушу. Рыбкин с легкой завистью окинул взглядом мускулистую, лоснящуюся от пота фигуру и, бросив сумку на кресло, пролистнул выданные Викой материалы.
   - Ерунда, - подошел, тяжело дыша, пожать руку Кешабян. - Я уже смотрел. Ничего глобального, чтобы рвать выходные и вытаскивать в Москву народ, нет. Общие вопросы, текучка. Во вторник будет возможность отоспаться на совете директоров.
   - Зачем тогда? - пожал плечами Рыбкин.
   Бумаги и в самом деле были заурядными.
   - Наверное все дело в "и др.", - усмехнулся Кешабян. - Будет какое-то и др. Да чего гадать-то? Послезавтра и узнаем. Волноваться нечего, рынок в порядке, рушиться нечему. Сводки прекрасные.
   - А здесь тогда почему? - кивнул на грушу Рыбкин.
   - А сам? - растянул губы в улыбке Кешабян и тут же ответил. - Раньше начальника с работы нельзя уходить даже в воскресенье. А НИИ сказал, что Сергей Сергеевич сегодня обязательно нагрянет. Да все уже предупреждены. Засели по кабинетам и изображают интеллектуальный штурм. А ты не знал?
   - Не знал, - буркнул Рыбкин, подхватил сумку и пошел к душевой.
   - Ну, так знай, - крикнул ему вслед Кешабян. - Пригодится.
   Никитский Игорь Ильич был в компании персональным врагом Рыбкина. Нет, он ни разу ни в лицо, ни в спину, ни за спиной не сказал о Рыбкине ни одного злого слова, но каждый в компании знал, что если бы Рыбкин не был зятем Клинского, то управляющим директором был бы Никитский. И, наверное, Никитский был бы лучшим директором. Другой вопрос, что и Рыбкин не был свадебным генералом на этой должности.
   Спортивный зал был оборудован по высшему разряду. Но сейчас Рыбкин не хотел ни седлать тренажеры, ни рассекать гладь бассейна. Сначала ему нужно было упорядочить самого себя. Жизнь очевидно дала трещину. Причем не тогда, когда он перестал ложиться с собственной женой в одну постель, ни тогда, когда умер его отец, нет. Жизнь дала трещину именно теперь, когда пропала Сашка. Когда она не появилась в аэропорту и никак не дала о себе знать. Сашка не должна была исчезать. Сама по себе -- не должна. Несколько месяцев знакомства были не слишком большим сроком, чтобы познакомиться с прошлым человека, который сводит тебя с ума, но прочувствовать его можно было хорошо. Сама по себе Сашка исчезнуть не могла. Значит, кто-то ей помог. Кто-то на нее повлиял. Надавил. Кто? И как?
   Рыбкин скинул одежду, вошел в душевую кабину и включил воду. Сейчас ему было нужно именно это. Холодные струи, сбегающие по затылку и плечам. Чтобы успокоиться и понять, кто мог приложить руку к его жизни? Ольга? Вряд ли. Слишком много было того же холода и презрения в ее редких взглядах в последнее время. Даже нет, не презрения. Скуки и равнодушия. Наверное это его и расслабило. Сама нет. Тем более что она и в самом деле в Италии, Юлька при нем созванивалась с матерью. Да и вряд ли Ольга знала о Сашке. Знала бы, давно бы высказалась. Съязвила бы что-нибудь уничижительно. Было время, специально следила за Рыбкиным, даже признавалась в этом как-то в те редкие дни, когда им казалось, что прошлое вернулось и ожило. Следила, чтобы уличить и уничтожить. Но не вышло. Не потому, что Рыбкин так уж был чист, нет. Просто не прирастал ни к кому. Главное -- не прирастать ни к кому. Ну, так прирос же. А если, к примеру, Галка? А ей-то это зачем? Да и какая разница, Галка, Ольга? Какое им дело? Дочь взрослая, Ольга ни в чем не нуждается. Купить квартирку и переехать туда с Сашкой? А она согласилась бы? Сказала бы она ему "да"? Ну, так он и не спрашивал. А сказала бы? Должна была сказать. Прижималась так, словно внутрь хотела забраться. Никогда ни о чем не просила, но отдавалась взахлеб.
   Сначала он стоял под тугими струями неподвижно, стоял долго, пока не понял, что вода ледяная, в висках загудело от холода. Затем шагнул в сторону, нащупал, не открывая глаз, флакончик, выдавил на затылок гель, прибавил горячей и принялся яростно намыливаться, стараясь не пропустить ни пяди тела, чтобы ничего, ни мутного полета, ни глупостей, которые лезли в голову, ни утреннего незвонка-исчезновения Сашки, ни запертой квартиры - ничего не осталось. Шампунь вспенился на затылке, пополз по коже вниз, начал уже приносить облегчение, когда Рыбкин почувствовал присутствие постороннего. Он снова шагнул под воду, взъерошил волосы, смыл пену с лица и открыл глаза.
   В пяти шагах от него стояла Галка Клинская. Стояла абсолютно голой, чуть расставив ноги и опираясь одной рукой о бедро, другой потирая бок под левой грудью. Рыбкину всегда казалось, что свояченице не хватало женственности, но теперь, без одежды, ее женственность была очевидной и безупречной. Просто она отличалась от того, что нравилось Рыбкину, но не отметить совершенства натренированного тела Рыбкин не мог. Сколько Галке? Тридцать пять? Бред. Этому телу не было и тридцати.
   - А ты в хорошей форме, - усмехнулась Галка.
   Рыбкин нащупал рукоять крана и снова прибавил холодной воды, пустил в волосы и на плечи свежесть и ясность. Обжигающую свежесть и ясность. Неплохой способ справиться с непроизвольной эрекцией.
   - Женская душевая на ремонте? - проговорил он, обнаружив, что губы не слушаются, дрожат от холода.
   - Почему у вас не срослось с Ольгой? - спросила Галка.
   - Не срослось? - ему почти удалось удивиться. - Столько лет вместе. Это называется "не срослось"?
   - Когда у тебя была с ней близость в последний раз? - спросила Галка. - В этом году? Или в прошлом? Или в позапрошлом? Или пять лет назад? А? Может, десять? Не допускаешь, что она делится с сестрой сокровенным? Может, назвать тебе имена ее любовников?
   "Любовников? Вот ведь бред. Да не все ли равно?"
   - Чего ты хочешь?
   Он подхватил полотенце, вытерся, прихватил его на поясе, полез в сумку за нижним бельем.
   - Чего я хочу? - сдвинула брови Галка. - Дай подумать... Даже не знаю, вот теперь - не знаю. Но не тебя, это точно.
   - Я и не рассчитывал, - Рыбкин торопливо одевался, стараясь не смотреть на нее.
   - Конечно, - она вошла в кабинку, намочила волосы, протянула руку, поймала флакон шампуня. - Рассчитывать - не в твоем стиле. Хотя все тут считают тебя лучшим логистом. Но хотя бы предполагать ты мог?
   - Хочешь сказать, что мне должны сниться подростковые сны? - спросил Рыбкин.
   - Как вариант, - пожала она плечами.
   - Скажи, - вдруг отчего-то весело стало Рыбкину, - а если бы я тогда, сделал предложение тебе, а не Ольге, у нас бы срослось?
   - Мне тогда было тринадцать, - напомнила Галка.
   - Ну, - Рыбкин вспомнил молчаливого угловатого подростка с черными глазищами и черными волосами. - Я мог бы подождать лет пять.
   - Подождать? - засмеялась Галка. - Нет, он мог бы подождать. Ждун. Кто тебе сказал, что я согласилась бы?
   - И все-таки? - принялся застегивать рубашку Рыбкин.
   - Тебе повезло, Рыбкин, - прошептала Галка.
   - Почему? - спросил он.
   - Я бы давно уже убила тебя, - ответила Галка.
   - За что же? - не понял Рыбкин.
   - По совокупности, - сказала она. - Или за пустоту.
   ***
   Он выбрался из душевой, покрутил у виска пальцем в ответ на ошалевший взгляд Кешабяна и пошел по коридору. Не сдержался, наклонился у первой же урны и долго плевался. Но какая-то странная горечь в горле осталась, как будто он не только разговаривал с Галкой, но и принимал что-то внутрь. Шагнул к ближайшему кулеру, напился воды, снова сплюнул и вытащил из кармана телефон. Звонила теща.
   - Привет, Рыбка.
   Он всегда был для тещи рыбкой. Другой вопрос, что лет пятнадцать, а еще лучше двадцать назад звучало это куда как приятнее чем теперь.
   - Здравствуйте, Фаина Борисовна.
   С тещей было общаться проще, чем с тестем. Она не делала вид, что у ее дочери все хорошо. Но Юлька для нее была светом в окошке, и за это теща готова была простить зятю если не все, то многое. Фаина Борисовна начала расспрашивать о том, как все прошло в Красноярске, чем занимается Юлька, почему она не прилетела вместе с Рыбкиным, нельзя ли было поручить все хлопоты какому-нибудь агенту, а Рыбкин только поддакивал ей и отвечал что-то неопределенное, поскольку ответы ее вовсе не интересовали. Даже когда той же Юльке удавалось затащить отца в дом тестя, теща запускала собственные монологи, не поднимая на него взгляд. Вот и теперь ее шарманка повторяла одну и ту же мелодию:
   - Да, Рыбка. Никто не вечен. С другой стороны, разве твой отец следил за своим здоровьем? Красноярск грязный город, сколько раз я говорила, чтобы ты его перевозил сюда? Да хотя бы в дом к собственной матери. Я понимаю, что дача, но не сарай же. Мог бы и утеплить, привести в порядок. Жил бы здесь под боком, могли бы и помочь чем, устроить в санаторий, подлечить, да и все бы обошлись без такого исхода. Хотя, конечно, возраст есть возраст...
   Рыбкин почувствовал крепкое рукопожатие, поднял взгляд и увидел тестя. Тот стоял рядом и держал зятя за локоть. Качал головой и выпячивал вперед губы, жевал ими словно Луи Армстронг перед тем, как приставить к губам трубу.
   - Фаина? - спросил чуть слышно тесть, кивнув на трубу.
   - Да, - кивнул Рыбкин.
   - Как там? - неопределенно махнул головой куда-то в сторону тесть.
   - Как всегда, - пожал плечами Рыбкин, продолжая слышать из трубки бормотание тещи. - Как всегда бывает в подобных случаях. Главное - перетерпеть.
   - В наше время это называлось пережить, - заметил тесть. - А еще есть такое слово - переживать. Бумаги взял?
   - Да, - кивнул Рыбкин.
   - Во вторник все сделаем быстро, потом можешь догуливать отпуск, - предложил тесть.
   - Какой же это отпуск? - вздохнул Рыбкин.
   - Это точно, - кивнул тесть, как будто избегая встречаться с Рыбкиным взглядом. - Ольга звонила, сказала, что пришлось заменить замок. А ключ забыла оставить. Точнее оставила, но в квартире. Ох уж эти женщины. Я говорил тебе, что надо строить дом. Поехали к нам?
   - Нет, - замотал головой Рыбкин. Вечер наедине с тестем и тещей был явно лишним.
   - А куда? - спросил тесть. - Она же ведь еще и машину отогнала на сервис. Там что-то с движком. Будешь квартиру вскрывать?
   - Зачем же идти на крайности?- улыбнулся Рыбкин. - Все самое необходимое у меня с собой. Я к Горохову поеду. Банька, пиво, разговоры. Надо прийти в себя. Он звал.
   - Понятно, - кивнул тесть и похлопал Рыбкина по плечу. - Держись. Я, правда, плохо твоего отца знал, что мы пересекались по службе, мельком. Вот ведь, загнала его нелегкая в этот Красноярск. Чего ему тут не жилось?
   - Родина? - предположил Рыбкин.
   - Еду я на родину, - хрипло запел, захихикал тесть, развернулся и заорал на весь офис. - Мать твою! Толик! Ты где там? Хватит уже подкатывать к чужим секретарям. Даже к красивым. Оставь в покое Викторию Юрьевну! Дело есть! Надо отвезти управляющего директора к Борьке Горохову.
   - К Борису Николаевичу, - улыбнулся Рыбкин.
   - Какой он нахер Николаевич, - скривился тесть. - Вы там чтобы без излишеств. Чтобы во вторник - не спать. Надоело ваши сонные рожи рассматривать. Привет ему. И щелбан, если не лень. Сказал Вике, что не приедет. Мол, ты ему привезешь бумаги.
   - Передам на словах, - пообещал Рыбкин.
   Ему хотелось выть. В ушах тянулась все та же нота. Слайдера на пальце не было.
  
   Глава четвертая. Синкопа

"...when I was a young boy,

at the age of five
My mother said I was,

gonna be the greatest man alive"

Muddy Waters

"Mannish Boy"

1955

   В колонках частил рэпчик. Ну, хоть не какой-нибудь Иглесиас, которым обдавало всякого оказавшегося рядом, когда из машины выбирался Сергей Сергеевич. Хотя под Иглесиаса можно было хотя бы потосковать или вздремнуть. С другой стороны, тосковать под рэпчик было даже проще. Основательнее. Обычно Толик запускал случайным пассажирам "Дайр Стрейтс", как нечто, на его взгляд, равноудаленное для всех обладающих теми или иными акустическими пристрастиями, но в этот раз слушал то, что нравилось именно ему. И это было чем-то новеньким. Вокруг все было чем-то новеньким. С той самой минуты, как Рыбкин вышел из аэропорта. И грязные ругательства, и раздраженное хлопанье ладонями по рулю Толика, когда тот увидел ползущую по Риге в сторону Москвы вереницу дачников, тоже. Новая жизнь? А куда же делась старая?
   - Воскресенье, - сказал Рыбкин. - Стоять тебе, Толик, на обратном пути в этой пробке - не перестоять. Впрочем, нечего беспокоиться. Каждый из тех, кто сейчас в офисе, распластается, чтобы подвезти шефа до его дома.
   Нет. Рыбкин не сказал этого. Подумал. И еще подумал следующее:
   "Почему это ты, Толик, сегодня не разговариваешь с пассажиром? Обычно же рта не закрываешь?" Хотя, что такое это обычно, сколько раз Рыбкин садился в машину президента компании? Раз пять? Чем ты обычно занимаешься, Толик? Возишь Фаину Борисовну? Или секретаря президента Лидочку? По магазинам и бутикам? Какую музыку ты заводишь им? И о чем ты с ними говоришь в дороге? И только ли говоришь?"
   Рыбкин закрыл глаза. Не было никакой разницы, чем занимался Толик с любовницей Клинского или с его молодящейся женой, которая на людях вела себя с водителем мужа, как с шалопаем-сыном. Чмокала в щеку и поправляла воротник рубашки. Сейчас важным было только одно - вернуть в мир Рыбкина, в котором Толика не было вовсе, гармонию. Распутать, связать, оживить, продолжить, успокоить, вдохнуть и выдохнуть. Задышать. Или все хорошее в его жизни как раз смертью отца и завершилось? Только причем тут отец? Не было у него с отцом особой близости, Рыбкин и созванивался с ним раз в неделю скорее не для того, чтобы укрепить какую-то связь, а для того, чтобы убедиться, что связи никакой и нет. Так была ли в его жизни гармония? Или это была не гармония, а сама жизнь? Повисшая над пропастью...
   Черт возьми... Кто бы мог подумать, как быстро незнакомый человек окажется частью твоего фундамента, Рыбкин. Опорой. Краеугольным камнем. Смыслом. Воздухом. За какие-то месяцы, недели, дни, часы. Впрочем, почему же незнакомый? Разве хоть кого-то Рыбкин исследовал так же? Глазами, руками, языком? Хоть кого-то слушал так же? Слышал так же? Хоть кем-то он дышал? Дышал, конечно. И дышит. Юлькой, кем же еще. Но это другое. Это дочь. Это то, что незыблемо. При любых обстоятельствах. То, ради чего он будет готов расстаться с жизнью, не задумываясь. А вот Саша... Она и есть жизнь... Черт, черт, черт. Скорее бы Вовка Кашин ее отыскал. Ничего не нужно, ничего. Только увидеть. Только узнать, что у нее все в порядке. Убедиться!
   Машина остановилась. Рыбкин вздрогнул, понял, что все-таки задремал и увидел в окне деревенскую улицу. Приехали. Вот и знакомая калитка. Интересно, а в Борькиной жизни гармония есть?
   Толик молчал. Сидел за рулем, не оборачивался, не смотрел в зеркало. И радио в его машине молчало. Так, словно никакого Рыбкина - управляющего директора огромной корпорации в машине ее же президента не было. Да. Что-то новенькое. Рыбкин подтянул к себе сумку, проверил в ее кармане пачку бумаг, которые следовало передать Горохову, открыл дверь и вышел на вытоптанный Борькин газон. Толик уехал тут же.
   - Рыбкин! - раздался радостный вопль Горохова в калитке. - Ты все-таки приехал!
   - Сам удивляюсь, - ответил Рыбкин.
   - Ничего-ничего, - Горохов отчего-то выглядел суетливее, чем обычно. - Сейчас выпьем, посидим, посмотрим... футбол. Ты ведь любишь футбол, Рыбкин? Или какой-нибудь боевичок? А? А уж завтра - шашлычок и все прочее? Или сегодня? А хочешь я сделаю настоящий узбекский плов? Ты не забыл? Я умею, Рыбкин!
   - Послушай, - Рыбкин поморщился. - Я же только из Красноярска. Акклиматизация на акклиматизацию. Часовые пояса. Самолет. Можно, я где-нибудь упаду?
   - Не вопрос! - как будто обрадовался Горохов. - Только тогда выключи телефон.
   - Разберусь, - пообещал Рыбкин.
   Телефон был уже у него в руке. Саша не отвечала на звонки.
   ***
   Борька положил его в гостевой комнате. Рыбкин собирался полежать, обдумать все происходящее, навести, как он всегда говорил себе сам, "порядок в чувствах", но подушка почему-то оказалось сгустком тьмы, в которую Рыбкин окунулся с головой. Когда же он проснулся, то еще долго не мог понять, утро или вечер за окном? За окном оказался следующий день.
   ***
   - Горазд же ты спать, - посмеивался у казана, в котором подходил плов, Борька. - Полегчало?
   Рыбкин, который успел привести себя в порядок и даже, преодолевая проклятую гравитацию, побросать не такое уж послушное тело к перекладине Борькиного турника, полулежал в шезлонге. Вокруг - от двухэтажного гороховского особняка и до заднего забора его участка, за которым начиналось и тянулось до бетонки и хилого перелеска выстриженное до колючей стерни поле каким-то чудом уцелевшего совхоза - царило ухоженное хозяйство его жены Нинки. Банька, беседка, летняя веранда, сборный бассейн у баньки, не захотела Нинка ладить уличный и капитальный, глупой ей показалась эта Борькина затея в стране, где лето начинается в понедельник, а кончается после обеда, хотя и случались жаркие недельки, не без этого, а между этим сплетение нескольких дорожек, приличные лоскуты зеленого газона и лишь вдоль дома отдельный розарий. Не любила Нинка никакой суеты и бардака даже в садоводстве. И дорожки проложила, как распинался Борька, единственно верным способом. Сразу после окончания строительства велела застелить двор газоном, отметила через полгода протоптанные Борькой сообразно его естественным надобностям пути и приказала эти пути и забетонировать. И вот теперь ее благоверный и непутевый муж приплясывает возле летней кухни, изображает из себя знатока узбекской кухни и улыбается так, словно его улыбка может обратить кислый день в сладкий. Как она терпит тебя, Борька? Ведь для такой женщины, как Нинка, идти с тобой под руку - это словно подъехать к красной каннской дорожке на запорожце! Или это любовь?
   - Давно газоны-то подстригал? - спросил Рыбкин. - Нинка приедет, голову оторвет.
   - Не оторвет, - заулыбался Горохов. - Отпустил садовника на неделю, на днях вернется, подрежет все как надо. Знаешь, это ведь двойной отпуск. Ну, с возрастом приходит. Всякий отпуск умножается на два. Даже если один из супругов отбывает в теплые края в одиночестве. Отдыхают-то оба. Зачем мне здесь садовник? Даже если я никого в дом не вожу. А я не вожу, ты знаешь. Супружество - это святое.
   - Знаю, - кивнул Рыбкин и подумал. - "А ты хоть куда-то кого-то водишь? Или тем и забавляешься, что выходишь в порночаты и смотришь, как чужая женщина собирает мебель из Икеи?"
   - Не люблю это слово. Супруги. Есть в нем что-то поганенькое. Что-то от ярма или от тяглового скота.
   - А ты как хотел? - удивился Горохов, продолжая сооружать горку из душистого риса в центре чугунного котла. - Разве бывает по-другому? Даже если в охотку?
   "Даже если в охотку", - повторил про себя слова Борьки Рыбкин и вдруг подумал, что объяснение может быть самым простым. Что Нинка просто любит Борьку. Ну вот так случилось. Любит этого вечно растрепанного бедолагу, который умудряется быть лохматым, даже подстригаясь под бобрик. Который много говорит, много смеется, зачастую тупит, но всегда старается, всегда беспокоится о чем-то. Который рядом с нею уже почти тридцать лет, да и в их компании уж точно находится на своем месте, не отсиживает выделенное ему место, как и сам Рыбкин, впрочем. Просто любит. Чем бы эта любовь ни была. Любовью-жалостью, любовью-привычкой, условной материнской любовью или чем-то вроде непонятной тоски, которая случается, когда вспомнишь взгляд любимой собаки. Интересно, отчего Рыбкин не построил себе дом? Хотя бы такой же? Недорогой, но уютный и... просто дом. Чтобы был. Не потому ли, что не было у его фундамента краеугольного камня по другую сторону ярма? Не на что было этот дом ставить... Елки-палки. Какой же бред лезет ему в голову?
   Рыбкин протянул руку и взял со столика кружку. Борька предложил вина, для виски было рановато, но Рыбкину захотелось пива, Горохов заваривал неплохое пиво у себя в мастерской, где баловался со столяркой, и не забыл притащить древние стеклянные кружки. Точно такие, как и в детстве Рыбкина, когда он отправлялся летом из родной деревни в дальнее село, ехал на автобусе или топал несколько километров, чтобы, свернув направо у бывшей чайной, подойти к желтой квасной бочке и сначала наполнить квасом эмалированный бидон, а потом сказать: - И кружку, тетя Надя. За шесть копеек. Или за пять?
   - Ты что? - спросил его Горохов. - Оглох?
   - Нет, - облизал губы Рыбкин. - Просто прихожу в себя.
   - Моего отца уже лет десять как нет, - вздохнул Горохов. - Сразу после матушки ушел. Полгода всего протянул. С какого бока она его поддерживала, туда и завалился. Теперь мы с тобой, Рыбкин, край. Течет река времени, подмывает понемногу. Следующий оползень - наш.
   - Не пошли, Горохов, - попросил Рыбкин. - Противно. Убавь патоки, добавь сарказма.
   - Вечером будет сарказм, - пообещал Горохов. - Я ж не шутил. Ради тебя расстарался.
   - Не нужно было, - вздохнул Рыбкин. - Иногда ничего не нужно.
   "Нужно", - внезапно подумал он и на мгновение почувствовал, что голая, блестящая от пота после недавнего секса Саша слилась в его голове с той, давней, почти забытой Ольгой Клинской, которая маленьким, стройным, тоже голым и совершенным зверьком, зажмурив плотно глаза, ползла по голому Рыбкину, чтобы обхватить его за шею и снова насадиться на его естество после того, как он лег на спину. Ползла и шептала чуть слышно, частила одно и то же - "Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас..." Отчего она жмурилась? Кого она представляла в это мгновение? Ведь Рыбкин-то был перед ней?
   - Ты ведь презираешь меня, Рыбкин? - спросил Горохов.
   Спросил, не поворачиваясь в его сторону. Продолжая орудовать шумовкой над котлом. Паря в ароматах плова. Хотя давно уже было пора снять котел с огня и накрыть его крышкой. Никуда он не уперся этот плов. И вечерний сарказм. И виски, который Горохов будет разливать в вечернем полумраке по прозрачным стаканам с толстым - в сантиметр - дном. Все имитация, все ложь. К этому рельефу только самогон и мордобой. Ну, разве что вареная картошка и соленые огурцы вдогонку.
   - Что ты сказал? - переспросил Горохова Рыбкин.
   - Вечером будет сарказм, - повторил недавние слова Горохов. - Васька - это что-то.
   - Не люблю новых знакомств, - пробормотал Рыбкин.
   - Это старость, приятель, - как-то странно засмеялся Горохов. - Но Васька - не тот случай. Он никого не напрягает. Даже на волос.
   - Почему Нинка взяла твою фамилию? - спросил Рыбкин.
   - Опа! - удивился Горохов. - Так ты эту занозу до сих пор вытащить не можешь?
   - Это не заноза, - покачал головой Рыбкин. - Это... скорее зубочистка. В кармашке портмоне. На всякий случай.
   - Ты знаешь, - Горохов прихватил тряпицами котел и переставил его на треногу, - это ничего не значит. Ну, то есть, совсем ничего. Не больше чем... текст, который был отправлен в космос с Вояджерами в семьдесят седьмом году.
   - Борька... - Рыбкин поморщился. - Ты же знаешь, я ненавижу марши, капслок и плохие стихи.
   - И рэп, - захихикал Горохов.
   - Это другое, - мысленно щелкнул пальцами Рыбкин, лень было отрывать ладони от подлокотников. - В рэпе я не разбираюсь. Возможно, там и есть образцы чего-то достойного. В ритмике хотя бы. Я о пафосе говорю.
   - Пафоса нет, - подхватил чистые тарелки Горохов. - Это оценочная категория. Для меня его нет. Глупость есть. Фальшь - есть. А пафоса - нет. Вот, посмотри. Видишь Барсика?
   По зеленой траве крался к запоздавшей осенней бабочке здоровенный Нинкин мейн-кун.
   - Ты думаешь, он понимает, что его зовут Барсик? - усмехнулся Горохов. - Нет, дорогой. Он думает, что это сочетание звуков обозначает еду в его миске. Руку его хозяйки. Даже скорее ее имя. Или просто ее мяуканье. Она так мяукает. Он говорит - мяу. А она говорит - Барсик.
   - Ты к чему это? - не понял Рыбкин, принимая из рук Горохова тарелку с пловом. Запах от него исходил и в самом деле божественный. И даже слой паприки был точно тот же, что и на вокзале в Ташкенте в давнем восьмидесятом, когда призывник Рыбкин мыкался с мятым рублем в кармане, думая, чего бы поесть на пересадке.
   - К тому самому, - уселся напротив Рыбкина Горохов. - Слова это иногда только слова. Причина могла быть любой. Я о твоем случае, конечно. Может, Ольге твоей документы не захотелось менять?
   - Бред, - скривился Рыбкин.
   - В карьере ее фамилия могла помочь, - продолжил предполагать Горохов. - Клинская - это связи. Вес. А что такое Рыбкин? Рыбкина, то есть? Смех, да и только. Ты не обижайся, конечно.
   - И все-таки? - спросил Рыбкин.
   - Понимаешь... - Горохов задумался и как будто впервые стал серьезным.
   Впервые не в этот день, когда Рыбкин помахал ему рукой, сбивая осеннюю и почему-то дневную росу с переросшей газонной травы, а впервые за все их черт знает какое долгое знакомство.
   - Это не имело никакого значения. Если бы она сказала, я бы взял ее фамилию. Только чтобы быть с нею рядом.
   - И стал бы Борькой Гречушкиным, - заключил Рыбкин. - Никакой разницы. БГ.
   - "БГ - бог. От него сияние исходит", - засмеялся Горохов. - Нет, правда. Все равно. Ты сам-то хоть понимаешь, что ты не Рыбкин на самом деле? Ты божье существо, для которого это имя вроде сухого листа, прилипшего от банного веника. Окатил себя из лоханки, и вот уже ты не Рыбкин, а тот, кто ты есть.
   - И кто же я есть? - спросил Рыбкин.
   - Мудак, - прошептал Горохов.
   - Мудак? - удивился Рыбкин.
   - Как и все вокруг, - вздохнул Горохов. - Как и я, как и Сергей Сергеевич, как твой Корней. Ты это хоть способен понять?
   - Не сходится, - заметил Рыбкин. - А как же женщины? Нет феминитива к слову "мудак". И сразу скажу, "ТП" - не подходит. Совсем другая дефиниция. Или коннотация?
   - А это не случайно, - улыбнулся Горохов. - Женщины - это совсем другое. Это смысл жизни. Он не может быть мудацким. Иначе это бессмыслица.
   - А кто же тогда мы? - спросил Рыбкин.
   - Гаджеты, - ответил Горохов. - Или вот еще мне нравится одно слово. Девайсы.
   - Отличный плов, - заметил Рыбкин.
   ***
   - Сколько отсюда до Селигера? - спросил Горохов, разглядывая выкошенное поле.
   - Не знаю, - пожал плечами Рыбкин. - Где-то километров триста. Или чуть больше.
   - Валдайская возвышенность, - вздохнул Горохов. - Или вот еще мне нравится - Алаунские горы. Всего ничего, и четырехсот метров не будет в самой высокой точке. А древние греки думали, что здесь у нас горы. Ну, не знаю. Что-то вроде Урала, что ли. Так и обозначали на картах. Представляешь, если бы вон там были горные вершины? Это же такой кайф... Триста километров. Фигня. Мы бы были почти горцами. И жили бы на южном склоне Валдайских гор. Какой там Алтай? Валдай под боком! Горные лыжи! Ущелья и горные реки! Горные бараны! Снежные барсы! Бунгало в горных долинах! Мечта!
   - Горные козлы, - резюмировал Рыбкин. - Мы были бы горными козлами. А так - обычные. Равнинные.
   - Мудак и козел - не одно и то же, - не согласился Горохов. - Что тебе отец оставил?
   - Ничего, - после недолгой паузы обронил Рыбкин.
   - Так не бывает, - поморщился Горохов. - Ты же понимаешь, что я не о деньгах?
   - Да уж, - усмехнулся Рыбкин. - Какие там деньги. Что-то на книжке есть, но смех один. Юлька даже возиться не хотела. Квартиру продает. Вещи раздает даром. Книги - барахло. Дешевые отечественные детективы. Писем - нет. Он всегда говорил, что долгие проводы - многие печали. Или как там правильно? Уничтожал все. У него даже фотографий не осталось. Ни одной. Даже ни одной Юлькиной фотографии. В альбомах - пустые страницы. Сжег, что ли все... В кухне, кстати, пепел был в раковине.
   - Предчувствовал собственную смерть? - спросил Горохов.
   - Куда там, - задумался Рыбкин. - Похоже, умирать не собирался. Кто перед смертью набивает холодильник колбасой? Да и наваривает кастрюлю борща?
   - Ты ему помогал? - спросил Горохов.
   - Он отказывался, - ответил Рыбкин. - Хорошо хоть телефон брал. Однажды я отправил ему деньги, прислал обратно. Я переговорил там... в морге. Вскрытие же делали. Да и к его терапевту сходил. Все удивляются. Жил бы человек еще и жил. Сосуды как у молодого. А вот сердце что-то вдруг... разорвалось. Так, словно кто-то его разорвал.
   - Так бывает? - спросил Горохов.
   - Врачи говорят, что бывает, - пожал плечами Рыбкин. - Хотя и редко. Так что... вот так.
   - Может быть, его что-то мучило? - спросил Горохов.
   - Как теперь об этом узнать? - скривился Рыбкин. - Я даже не знаю, чем он жил. Может быть, телевизором?
   - Да уж, - поежился Горохов. - Не хотел бы я...
   - Ты понимаешь... - Рыбкин задумался. - Он так от матери ушел. Убежал. Понимаешь? Та его квартира еще с его службы осталась. Он там лет тридцать не бывал. Поехал продавать. А потом позвонил и сказал, что все, Маша. Прощай. Я ухожу. Остаюсь тут.
   - Прямо так? - удивился Горохов.
   - Прямо так, - кивнул Рыбкин. - Мать хотела ехать туда, я удержал. Через пять лет она умерла. Он на похороны не приехал. Я ему писал, звонил. Отправлял Юлькины фотографии. Знаешь, мне почему-то казалось, что он спрятался.
   - От кого? - не понял Горохов.
   - От матери, от меня, от Юльки, от самого себя... - перечислил Рыбкин. - Или сошел с ума. Когда я ему звонил, он разговаривал со мной так, словно нас кто-то подслушивает.
   - Подожди, - поморщился Горохов. - Но ты же нормальный! Если он сошел с ума, и ты должен быть не в себе. Это же передается!
   - А если в легкой форме? - усмехнулся Рыбкин. - Ты же сам говоришь. Все мужики - мудаки.
   ***
   - У него коробка в столе была, - сказал, когда они все же перешли на вино, Рыбкин. - Я ее помню. Я раньше не был в этой квартире, но она была единственной вещью, которую, как оказалось, он взял с собой в Красноярск. Похоже, он уезжал уже с решением уйти. Там была одна ерунда. Ну, эти награды. Вся эта шушера из спецслужб любит награждать друг друга медальками. К каждому юбилею. За безупречную службу. Словно метки друг на друга ставят. Ты наш. Теперь ты совсем наш. Теперь ты нашее нашего. А вот теперь ты самый наш всех степеней. Понимаешь? И там был нож. Такой странный. Длиной в ладонь, в кожаных, вышитых бисером ножнах. С темным лезвием. Стекло резал.
   - Нож? - поразился Горохов.
   - Да, - кивнул Рыбкин. - Отец по молодости что-то такое исполнял на Алтае, оттуда привез. Точнее, доставил в отдел, а там уж за службу этим барахлом его и наградили. Как отец рассказывал, на лезвии гравировку сделать не смогли, не взял этот металл гравер, не знаю, может, у него алмазного резца не было. Они приклепали табличку на медную рукоять. Таким... ромбом. Алюминиевая табличка. "За безупречную службу и личную отвагу". Этого ножа я не нашел.
   - Может быть, продал? - спросил Горохов.
   - Не знаю, - вздохнул Рыбкин. - Впрочем, какая разница. Я только один раз и держал этот нож в руках. Забрался, достал коробку с шкафа. В детстве еще. Тяжелый он. Словно из свинца.
   - Может, вольфрам? - предположил Горохов. - Я смотрел какое-то кино однажды...
   - Брось, Борька, - поморщился Рыбкин. - Какое кино? Отец тогда мне чуть голову не оторвал. Подзатыльник отвесил. Первый и единственный раз в жизни. И ты знаешь... я на него не обиделся. Я даже не обиделся, что он бросил мать.
   - Почему? - спросил Горохов.
   - Он как будто уводил от нас беду, - объяснил Рыбкин.
   - И увел? - спросил Горохов.
   - Не знаю, - покачал головой Рыбкин.
   - У нас вся фирма на этом, - пробормотал Горохов. - Клинский ведь когда-то служил с твоим батей? Тоже шушера? А Корней? Хотя он там был недолго. Ты хоть понимаешь, что если бы не связи этой шушеры, нашей фирмы вовсе бы не было? Если бы их не было, не было бы ничего!
   - А если была бы другая? Лучшая жизнь?
   "Может быть, и Ольга была бы другой? Ольга Рыбкина..."
   ***
   - Вовка? Ты?
   - Ну ты даешь, Рыбкин. А кто еще мог взять мой телефон кроме меня? Ты где?
   - У Гороха под Рузой, - ответил Рыбкин. - Звоню, пока он убежал отлить. Пьем пиво, вино, скоро перейдем на виски. Не хочешь приехать?
   - Увы, нет. Точнее - не могу. Сегодня допоздна, завтра с утра опять хлопоты. Это ж не ваша корпорация, нас ноги кормят.
   - К нам тоже денежки не сами собой текут, - ответил Рыбкин. - Ничего не удалось узнать?
   - Занимаюсь, - сдержанно ответил Кашин. - Когда в Москву?
   - Завтра совещание с утра, - сказал Рыбкин. - А потом... не знаю. Некуда деваться. До конца недели я свободен.
   - Блин, - пробормотал Кашин. - А к моей Лариске закатили родственники с детьми. На тот год поступать, сорвались с учебы, шастают по Москве.
   - Не бери в голову, - успокоил приятеля Рыбкин. - В крайнем случае вернусь опять к Гороху. Он тоже холост до конца недели. Есть хоть какая-то информация?
   - Все странно, - признался Кашин. - Красного пежо с таким номером нет. Похоже, фальшак. Саши Морозовой - тоже нет. В парикмахерской, кстати, тоже. Была девчонка, имя тоже было, и сплыла. Ни договоров, ни заявления. Беда с этими ИП, приятель. Рассеиваются как дым. Ничего нет, Рыбкин. Как и не было. Так что... подумываю, как попасть в ту квартиру. Последняя зацепка. И, кажется, есть варианты.
   - Ты там без... фанатизма, - попросил Рыбкин.
   - Не так страшны органы, как их урчание в животе, - засмеялся Кашин и нажал отбой.
   ***
   - Как она? - спросил Горохов.
   - Кто она? - переспросил Рыбкин, хотя сразу понял, о ком идет речь.
   - Ну как же? - надул губы Горохов. - Девчонка. Помнишь, я тебе говорил? Ну, в парикмахерской. Которая меня сразу своим обликом пришпилила. Чем-то невыразимым...
   - Думаешь, такая тоже взяла бы твою фамилию? - спросил Рыбкин.
   - Хрен ее знает... - задумался Горохов. - Вряд ли, конечно. Я уже свою фамилию отдал, другой нет. Нечего отдавать. А если серьезно, то, думаю, что нет. Она бы и не заметила меня. Она же как эхо.
   - Эхо? - не понял Рыбкин.
   - Ну... - подмигнул Рыбкину Горохов и махнул рукой куда-то в сторону Селигера. - Как в горах. Отзывается. Надо только крикнуть. А мне нечем. Увы.
   - Каждому отзывается? - спросил Рыбкин.
   - Не эхо, - уточнил Горохов. - Как эхо. Не каждому. Может быть, никому.
   - Никому... - повторил Рыбкин.
   - А вот и Вася! - заорал Горохов.
   ***
   Вася пришел с севера. По колючей стерне, но почему-то босым. Высокие ботинки, стянутые шнурками, болтались у него на плече. В правой руке у него был черный гитарный чехол. Кофр. Как у Бандераса в "Десперадо". Только волосы у него были не черные, а седые. И лицо изборождено морщинами. И в чехле вместо оружия оказалась гитара. Обычная. Не так, чтобы барахло, вполне приличная, но не из тех, с которых сдувают пылинки. Джанго. Поцарапанная и побитая, но живая. И даже гриф был протерт лимонным маслом, соответствующий запах он во всяком случае издавал. Вася хмуро окинул взглядом и Горохова, и Рыбкина, уселся на стул, а они успели переместиться в беседку, и положил руки на струны.
   - Простите, - спросил Рыбкин. - Мы раньше встречались с вами?
   Вася, который не удостоил ни Горохова, ни Рыбкина рукопожатием, а лишь ограничился двумя кивками, пожал плечами.
   - Странное ощущение, - пробормотал Рыбкин. - Как будто я вас где-то видел. Причем недавно.
   - Ты не понимаешь! - торжественно прошептал Горохов. - Это же Вася!
   - Стиляга из Москвы? - спросил Рыбкин.
   - Кстати, - Горохов прокашлялся. - Вот Рыбкин тоже баловался блюзом. Но уже несколько лет не берет в руки гитару. Забыл, наверное, уже все. Хотя, некоторые говорят, что это как ездить на велосипеде. Разучиться невозможно. Я его уговариваю...
   Вася был похож на американского актера Ника Нолти в его седые, но еще не древние годы, и одновременно на странного рокера Константина Ступина, на чьих роликах Рыбкин иногда зависал в ютубе, поскольку не мог понять сути хтонической первородности, прущей из его музыки. Но сходством все и ограничивалось. Вася был другим. Он просто сидел, проворачивая на безымянном пальце левой руки прозрачный слайдер, и как будто ждал чего-то.
   - Елки-палки, - спохватился Горохов. - Как же это я? Сейчас-сейчас...
   Борька сорвал пробку с бутылки и налил в стакан виски. Налил щедро. В края. Васька кивнул. Взял стакан. Опрокинул его в рот, зубы в котором видали и лучшие времена. Подхватил с тарелки стрелку лука, бросил на кусок бородинского ломоть ветчины, зажевал все это и, еще продолжая гонять по рту пищу, закрыл глаза. Закрыл глаза и ударил по струнам. Нет. Коснулся их.
   ***
   Это был настоящий блюз. Не менее настоящий, чем сыгранный на жестяной банке с натянутой проволокой каким-нибудь афроамериканцем в алабамской глубинке. Или даже в Африке. Он начинался с ритма, подчинялся ритму, состоял из ритма и обращал в собственный ритм все - и дом Горохова, и его дорожки и газоны, и окружающие дома, и покрытый стерней луг, и Алаунские горы вместе с неблизким горным озером Селигер, и самого Горохова и, самое главное, Рыбкина, который не стесняясь никого, плакал, поскольку никогда он не только не мог приблизиться к этому исполнению, он даже не мог и предполагать, что такое возможно. Или же он плакал не об этом? Может быть, стоило закрыть глаза и подумать о том, к чему он пришел к своим немалым годам? Или дело было не в том, к чему он пришел, а в том, от чего он ушел? Что он потерял? И потерял ли? Или же он никогда больше не испытает то чувство, что посещало его проблесками когда-то с Ольгой и затопило целиком с Сашкой? Ведь не привиделась же она ему? Нет? Что он должен сделать, чтобы остаток его жизни был таким же, как и последние несколько месяцев? На какие части должен себя порвать? Или же ему следовало просто завыть, как воют струны на гитаре этого безумного колдуна, следуя за его слайдером? Почему он молчит? Почему он не произносит ни звука? И отчего он неизвестен? Отчего Рыбкин ничего не знает об этом музыканте. Вот уж действительно, кто блюзмен. Впрочем, какой там, мен. Просто блюз... С ума сойти... С ума сойти... С ума сойти... Может быть, это и есть выход?
   ***
   Когда Рыбкин, замерзнув, открыл глаза, стояла уже ночь. На столе помаргивала керосиновая лампа, вокруг которой вились редкие осенние мошки. Любовь Горохова к дурацким книжкам и прочей бессмысленной старине как будто подчеркивала зыбкость времени. На тарелках все было съедено и выпито. Горохов спал на лавке, натягивая на шею воротник куртки. Васи - не было. Но на столе стояли три стакана. С того места, на котором не так давно сидел музыкант, на Рыбкина с презрением смотрел рыжий мейн-кун.
   - Барсик, - позвал его Рыбкин.
   Кот раздраженно зевнул, спрыгнул на пол и ушел в ночь. Звезд на небе не было. Рыбкин поежился, встал, чтобы растолкать Горохова, и вспомнил, где видел этого Василия. Его взгляд появлялся в зеркале, когда Рыбкин ехал из аэропорта домой.
   - Елки-палки, - зашевелился Горохов. - Вот так всегда! Баня же остыла. Я попариться хотел!
  
   Глава пятая. Шаффл

"Well now, it's three o'clock in the morning

And I can't even close my eyes.

Three o'clock in the morning

And I can't even close my eyes.

Can't find my baby"

Lowell Fulson

"Three O'Clock Blues"

1946

   Утро началось с мастурбации. Рыбкин проснулся затемно, взглянул на телефон, добрел по нужде до унитаза, вернулся, плюхнулся на мокрую от пота постель, черт знает какие кошмары снились ему всю ночь, все слетело при пробуждении без следа, и вдруг согнулся, свернулся, сжался эмбрионом, креветкой, раковиной, поймал в кулак горячую напряженную плоть, раскрылся и отдался подростковому самоистязанию, вытянул ноги, стиснул зубы, стал со свистом втягивать воздух, зажмурился и изверг на собственный живот и грудь то, что накопил за последнюю неделю. То, что ломотой отзывалось в его гениталиях. То, что в кои-то веки было не причиной его поступков, а сопутствующим обстоятельством, казусом, данностью, свойством, тактико-технической характеристикой биологического организма под кодовым названием Рыбкин. Полежал несколько минут, чувствуя, как овевает возбужденное тело утренняя осенняя прохлада и заскулил. Заскулил как выброшенный из дома под дождь щенок. Заскрипел зубами, заплакал и стал размазывать сперму по животу и груди, чтобы ни капля не попала на Нинкино белье, хотя и меняла она его перед каждым гостем.
   - Я бы хотела это испытать, - однажды сказала ему Саша, когда они лежали на таком же мокром белье, перетекая друг в друга, и уже слабеющая плоть Рыбкина все еще оставалась внутри нее.
   - Что именно? - спросил Рыбкин, хотя понял ее сразу.
   - Ощущения, - прошептала она. - Твои ощущения, когда это происходит. Когда ты кончаешь.
   - Подожди, - засмеялся он. - У тебя впереди еще долгая жизнь. Все еще будет. Будет даже такое, чего ты представить не можешь. Вот, - он посмотрел на айфон на столике, - кто мог бы подумать, что вот это будет у меня в кармане?
   - Хочешь сказать, что виртуальность разрушит привычную жизнь? - спросила Саша. - Не нужно будет заходить в парикмахерскую и изображать очарованное чучело? Достаточно будет прийти домой, надеть какое-нибудь специальное трико или что-то в этом роде, открыть каталог и выбрать секс с любой актрисой или с кем-то вроде того. Ты об этом?
   - Откуда я могу знать? - пожал он плечами. - Но представляю себе, что испытать мужской или женский оргазм будет... как прослушать какой-нибудь трек. Для любого. Ну или по рецепту врача.
   - Скучно... - засмеялась она и сжала бедра. Сжала их так, чтобы он не выскользнул и начал набухать в ней снова. - Расскажи, как это у тебя было в первый раз?
   - Не могу, - покачал головой Рыбкин. - Не могу говорить о других женщинах. Не хочу и не могу. Есть только ты.
   - Я не об этом, - сморщила она нос. - Расскажи, как ты первый раз кончил? Баловался, да? И какие были ощущения?
   Он некоторое время молчал. Думал о том, что сейчас было бы самое время закурить сигарету, чтобы выращивать на ней серый столбик пепла и время от времени стряхивать его в пепельницу, которая будет стоять на груди. Это было бы и стильно, и красиво, но как-то так вышло, что Рыбкин никогда не курил. Поэтому никакого формального повода для слишком долгой паузы у него не нашлось и он протянул руку, нащупал податливость у нее между ног и ответил:
   - Нет. Сначала не было никакого баловства, хотя, конечно, как у всех. Руки на одеяло! Быстро, паршивец! Чтобы я это видела! Дети естественны. Они как... дикие зверьки. Со всеми вытекающими. Показывают друг другу, как это делать. Хвастаются. Однажды показали и мне, а там уж... как все. До дыма. Но первый раз было не так. Еще раньше. Когда я и понятия не имел, что нужны какие-то фрикции.
   - Наверное, и слова такого не знал, - засмеялась Саша.
   - Еще бы, - хмыкнул Рыбкин. - Скажи еще какой-нибудь там коитус, либидо. Нет, как-то все это обозначалось, конечно, но слова были другими.
   - Не произноси, - попросила она.
   - Не буду, - пообещал он. - Хотя я слышал, что некоторых это заводит.
   - Надо меньше смотреть порнуху, - прыснула Саша. - Но все-таки? Ты помнишь?
   - Я был еще мальчишкой, - пробормотал Рыбкин. - Но перед этим еще было кое-что. Помню, мать привела меня в районную больницу, я был, кажется, в третьем классе, и мне пришлось раздеться. Какой-то осмотр перед санаторием. В кабинете были две чужих, как я теперь понимаю, очень молодых женщины-врача. И я, долговязый школьник-малолеток. Представляешь? Мне сказали снять штаны. С ума сойти. Снять штаны. И у меня случилась эрекция.
   - И ты кончил? - вытаращила глаза Саша.
   - К счастью нет, - засмеялся Рыбкин. - Только мне еще какого-нибудь комплекса не хватало. Но почувствовал себя неловко. Не из-за эрекции. Я думал, это естественно. Захотел по маленькому - эрекция. Без этого слова, конечно. Я почувствовал себя неловко из-за реакции на нее. Женщины переглянулись и заулыбались. Мама покраснела. И тоже заулыбалась. И продолжала улыбаться уже на улице. А я все приставал к ней, в чем дело, что не так?
   - И? - затаила дыхание Саша.
   - Никакого "и", - покачал головой Рыбкин. - Возбуждение пришло не от вида обнаженной женщины, что, конечно же, было бы пределом мечтаний для любого мальчишки. А от собственного обнажения. Это... отпечаталось во мне. Ну и тем же летом или следующим, я уже не помню, я начал уходить от дома. Деревня же. Куда-нибудь к речке, в поля. Где никого нет. И раздевался там. Получал эрекцию, которая становилась сильнее раз от раза. И испытывал странное чувство... как будто делаю что-то запретное, но сладостное. Я ведь никому не хотел показываться в таком виде, это было бы немыслимо. Даже в голову не приходило. А потом совершенно случайно едва не столкнулся с чужими людьми. С какими-то незнакомцами. По полевой тропинке шла мама с дочкой. Наверное, моей ровесницей. И я их увидел. Голым. Они меня нет. И они прошли близко. Метрах в пяти. И я кончил от того, что мимо меня прошли одетые женщины. Точнее женщина и девочка.
   - И как это было? - спросила Саша.
   - Это было очень страшно и невыносимо сладостно, - ответил Рыбкин. - И неожиданно. У меня ноги подкосились. И знаешь, я как будто... попробовал наркотик.
   Это и в самом деле было страшно и очень приятно. Тогда он испугался. Упал на колени в укрытии, в котором находился, обжегся о крапиву, но не почувствовал ожога, потому что все его существо переживало новое, неповторимое ощущение, которое и в самом деле не повторилось больше никогда, разве только проблесками вместе с Ольгой и теперь, через много-много лет, закрутило его огромной, выросшей до неба волной.
   - Я не на шутку испугался, - хмыкнул Рыбкин. - А потом меня научили добиваться этого механическим способом. И я стал обычным ребенком.
   - И вырос в необычного дядю, - пробормотала Саша. - А ты наркотики пробовал?
   - Пробовал, - кивнул Рыбкин. - В армии. Сослуживцы облепили печку в казарме, раскатывали в пальцах что-то такое вроде смолы, черное, кажется, это была анаша. Не знаю. Забивали в сигарету и курили. Ну и я попробовал.
   - И как? - подняла она брови.
   - Никак, - пожал он плечами. - Я ж не курю. Может, затягиваться надо было, а не во рту дым гонять. Короче, меня не проняло. Ребята закатывались от хохота от травы, а я смеялся, потому что смотрел на них. И всем было хорошо. Настолько, насколько может быть хорошо в армии.
   - А почему ты не спрашиваешь у меня, как это было впервые со мной? - спросила Сашка.
   - С наркотиками? - не понял он.
   - Нет, - она показала ему язык. - Как я впервые кончила.
   - А я не хочу ничего знать про то, как было, - ответил Рыбкин. - Я хочу все знать про то, как есть.
   - И даже не спросишь у меня, в чем твоя необычность? - прищурилась Сашка. - Я ведь сказала, что ты вырос в необычного дядю.
   - Если во мне и есть какое-то своеобразие, то его источник ты, - улыбнулся Рыбкин.
   - Ты хвастун и хитрец, - засмеялась Сашка, сползла с рыбкинского естества, изогнулась, взяла это в руку, легла щекой Рыбкину на бедро и стала рассматривать его достоинство.
   - Знаешь, - она говорила это как будто не самому Рыбкину, а его органу. - Когда я еще была девчонкой. Ну, ребенком. Лет в двенадцать или тринадцать, не помню. Я ехала в трамвае. Там была давка и за мной стоял какой-то дед. Я даже не знаю, может быть, это тогда мне казалось, что он был дедом. Может, ему было лет сорок. Мне тогда и те, кому за двадцать казались безнадежными стариками. Ну и я случайно коснулась его. Там.
   - Коснулась там? - не понял Рыбкин.
   - Случайно, - подмигнула она уже самому Рыбкину. - Могу повторить по слогам. Слу-чай-но! К счастью, не резко, вот было бы стыдно или ужасно, если бы он согнулся от боли. Хотя он, наверное, и от легкого прикосновения был обескуражен. Я не поняла, я вылетела из этого трамвая, как ошпаренная. А перед этим просто согнулась, чтобы поднять сумку, я ее поставила на пол, и одновременно потянулась к волосам, чтобы поправить локон, ну и кистью руки попала в это самое. Через штаны, конечно.
   - И как впечатление? - спросил Рыбкин.
   - Да кошмар, - вытаращила она глаза. - Он был мягкий! То есть - совсем! Вот уж чего я не ожидала... Я-то думала...
   - Обычно так и бывает, - сказал ей Рыбкин.
   - Теперь-то я уж это знаю, - надула она губы. - Но тогда...
   - А вот если бы ты коснулась его через пять минут, - он прищурился.
   - Не смешно! - погрозила она ему его же частью и взяла ее в рот...
   А что если он ее никогда не найдет? Что, если это был мираж? Проблеск? Видение? Обманка? Сверкающая чешуйка проплывшей мимо рыбы? Как это было в том фильме... Черт, он же ходил на него вместе с Сашей. Она еще смеялась, когда он взял билеты на последний ряд. Мол, это слишком даже для нее, а для Рыбкина-то и просто хулиганство. Они что, все еще подростки? Переростки, смеялся в ответ Рыбкин. Что там было на экране? Впрочем какая разница, он же не смотрел на экран, он смотрел только на Сашу. Но что он слышал?
   Рыбкин поднял руку, закрыл предплечьем глаза, заодно вытирая лицо... Что там было... Сейчас... Человек завел себе вместо женщины машину. Но не робота, а машину вроде программы. Для разговора. Кажется, только для разговора. Нет, надо было, наверное, точно смотреть на экран... И однажды он спросил у нее, у машины, обладающей приятным женским голосом, пусть даже это был голос дублирующей актрисы... Спросил, сколько у нее таких собеседников, как он? Сколько таких, как он, которые считают ее единственной и главной, пусть даже по своей сути она только голос? Наверное, он - этот герой - хотел услышать что-то романтическое, а она ответила честно. И назвала какое-то дурное число. Причем со многими из своих постоянных собеседников-партнеров она общалась одновременно.
   Он был одним из множества.
   А Рыбкин смотрел на Сашу.
   И она впервые за весь фильм повернулась к Рыбкину.
   Посмотрела на него именно на этом эпизоде.
   Подняла брови и дернула подбородком вверх.
   - Что?
   - Я тебя люблю, - сказал Рыбкин.
   Первый и последний раз.
   Ей.
   - Хорошо, - сказала она.
   И больше ничего.
   ***
   Рыбкин больше не смог уснуть. Он пошел в душ, включил воду. Выдавил на ладонь какой-то гель, гадая, что могла поставить в гостевую ванную Нинка, ощутил запах апельсина, улыбнулся, стал намыливать голову. Может, снова заявиться в эту парикмахерскую? Будет ли там Сашка, если ее нет дома? Она же ушла с работы. Ушла, когда появился он. Хотя никогда не просила у него денег. Ни копейки. Как она жила, когда его не было рядом? И жила ли? Или он был рядом всегда? Последние месяцы так уж точно. Уходил на работу, словно выбрасывался без парашюта из летящего в облаках самолета. Возвращался домой, словно, попланировав в облаках, вновь натыкался на тот же самый самолет. А когда все-таки каким-то чудом оказывался в собственной квартире, то неизменно натыкался на взгляд Юльки.
   - Ну ты, предок, даешь! Что? Во все тяжкие?
   - Считай, что у меня запой, - отвечал он дочери.
   Почему он почти не натыкался на Ольгу? Потому что она не выходила из своей комнаты или как почти всегда в последние годы обитала в особняке собственного отца?
   Рыбкин включил холодную воду и через мгновение уже ясно представлял себе, что летит в бездонную пропасть вместе с ледяными струями какого-нибудь водопада. Какова высота самого высокого водопада в мире? Метров восемьсот? Сколько секунд лететь? Шесть? Семь? Черт... Логист, мать твою...
   ***
   Борьку пришлось расталкивать, а потом ждать, когда тот выберется из душа и проглотит приготовленную Рыбкиным яичницу.
   - Ерунда, - ворчал Борька, путаясь в штанах. - Совещание в одиннадцать. За три часа по-любому успеем, даже с пробками.
   - Вот, - укоризненно кивал Рыбкин. - А вы все меня заклевали. Все, начиная с тестя и заканчивая Корнеем, даже мой Антон подключался. Надо строить дом, надо строить дом. А потом тратить четверть суток на дорогу от дома и обратно домой.
   - Не, не всегда четверть суток, - хихикал Горохов. - Обычно получается быстрее. Но все равно. Дом - это дом.
   - Наверное, - готов был согласиться Рыбкин.
   Пожалуй, это было бы хорошо. Приезжать домой, где тебя ждут. Однажды он сказал это Юльке. Мол, хорошо приезжать домой, если тебя ждут дома. Юлька ответила тут же.
   - Купи собаку.
   - Зачем? - не понял Рыбкин.
   - Она тебя будет ждать без всяких предварительных условий, - пожала плечами Юлька. - И радоваться будет честно.
   - И грызть обувь, - добавил Рыбкин.
   - Случается, - кивнула Юлька. - Но только с собаками.
   Водителем Горохов был так себе. Суетился за рулем, дергался и дергал машину, не соблюдал дистанцию, но хоть ехал в нужную сторону. Он и жил так. Но и жил тоже в нужную сторону.
   - Вот скажи, - как обычно начал он очередной разговор. - Что бы ты делал, если бы не твоя Ольга?
   - Ты о чем? - посмотрел на телефон Рыбкин. Сашка так и не брала трубку, а Кашину он решил позвонить позже.
   - Ну вот смотри, - Горохов наконец перестроился в левую полосу и хоть немного ускорился. - Если бы не было Ольги, ты бы не познакомился с ее тестем. Он бы не взял тебя начальником отдела, который ты по сути и создал. И ничего не было бы. Ты бы не дослужился до управляющего директора. Не стал бы совладельцем. Сколько у тебя акций? Один процент? Два? При наших объемах это рог изобилия до конца жизни. Разве не так?
   - Ты чего хочешь-то? - спросил Рыбкин, перелистывая бумаги. В руках у него был обычный отчет. Все цифры известные, ничего нового. Два предыдущих квартала были закрыты с лучшими показателями, динамика не спадала. До конца третьего квартала еще месяц. Какого черта вся эта спешка? Или и в самом деле все в этом загадочном "и др."?
   - Я хочу узнать, Рыбкин, в чем твоя ценность, как человека без всяких подпорок, - сказал Горохов.
   Рыбкин покосился на приятеля. Тот был серьезен. Слишком серьезен для Борьки Горохова.
   - Зачем тебе знать мою ценность? - спросил Рыбкин.
   - Для сравнительного анализа, - ответил Горохов. - Может быть, для самооправдания. Поскольку моя собственная ценность стремится к нулю. Даже к двум нулям. На работу меня взяли по протекции моей же Нинки. Или даже твоей Ольги, но это не так важно. Если бы не они, не было бы сейчас начальника снабжения Горохова. Ясно?
   - Ты хороший работник, Борька, - заметил Рыбкин. - Начал с рядового агента. Не шкурничаешь, все успеваешь...
   - Твоя логистическая структура помогает, - скривился Горохов. - Я винтик, Рыбкин. Безотказный, но винтик.
   - Не важно, - заметил Рыбкин. - Я ведь тоже винтик. Может быть, большой и блестящий. Просто хорошо делаю свою работу. Вижу узкие места и не допускаю их... заиливания, скажем так. В этом секрет. Можно пыхтеть и решать проблемы, а можно эти проблемы прогнозировать и предотвращать.
   - Значит, ты не полный ноль, - понял Горохов. - Только есть ведь еще одно. Каким бы ты ни был хорошим работником, а я помню, как Сергей Сергеевич расхваливал тебя в прошлом году, дорогого стоит, услышать от такого зубра - "приятно, когда можно не умалчивать, что этот кент - мой зять". Так вот, несмотря на все это, можно ведь все потерять. Понимаешь?
   - То есть? - не понял Рыбкин.
   - Ну, - Горохов поморщился, взъерошил левой рукой непослушные вихры, - вот смотри. Предположим, ты поругался с Сергеем Сергеевичем. Вдрызг. Не знаю... оскорбил его. Украл что-то. Прокололся. Нанес ущерб компании. Еще что-то сделал. И он тебя уволил. Понимаешь, каким бы ты ни был бесценным работником - это не гарантия, что ты в корпорации навсегда. Все решает он. Так?
   - Так, - согласился Рыбкин и вспомнил фотографию, которая висела у него на кухне. Ольга Клинская в обнимку со своим папашей. Черт возьми, а ведь они похожи. Не той похожестью, что выписана на лице, а чем-то большим...
   - И все, - развел руками и тут же снова схватился за руль Горохов. - И был ты управляющим директором с кучей грамот и вымпелов, и стал полным нулем. Хочешь поспорить?
   - Не хочу, - вздохнул Рыбкин. - Но кое-что сказать могу. Во-первых, кучи грамот и вымпелов у меня нет. Это ты, Борька ввернул что-то из далекого прошлого. Во-вторых, определенное количество акций предприятия, в котором я работаю уже больше двадцати лет, это, знаешь ли, некая подушка. Солидная, сразу скажем.
   - А не лучше ли держать деньги в наличных? - прищурился Горохов. - Акции... Несерьезно как-то. Ты, блин, как будто в Европе. Сегодня у тебя есть эти акции, а завтра - уже нет.
   - Они есть, - твердо сказал Рыбкин. - А если бы я держал свой доход в наличных, то его сейчас было бы раз в десять меньше. И да, я понимаю, что мы не совсем в Европе, но и не в Африке тоже.
   - В Африке полно приличных стран, - заметил Горохов.
   - Вот и езжай в свою Африку, - пробормотал Рыбкин. - Вечно тебе глупости всякие в голову лезут. Если хочешь знать - мои двадцать лет в нашей фирме - это как лучшая рекомендация. Оторвут с руками, только попросись. Я уж не говорю про конкурентов. Да и тебе нечего ныть. Такие работники, как ты, на дороге не валяются.
   - Это точно, - задумался Горохов. - Они бредут по обочине. Толпами.
   - Я не понял, что ты там заикался про два нуля? - спросил Рыбкин. - Второй-то какой?
   - Да дома, - махнул рукой Горохов. - Есть такое ощущение... Иногда кажется, что вот-вот Нинка проколется. Приедет со своего приюта или еще откуда. Да хоть с отдыха. И забудет, что я - ее муж Борька Горохов. Снимет с себя платье и повесит его на меня, как на спинку стула. Я мебель, Рыбкин.
   - Ты бредишь, Борька? - спросил Рыбкин.
   - Скорее всего, - усмехнулся Горохов и спросил. - Что бы ты сделал, если бы тебе предложили поступить подло?
   - Сложный вопрос, - задумался Рыбкин.
   - Это простой вопрос, Рыбкин! - отчеканил Горохов. - Проще не бывает! Что бы ты сделал, если бы тебе предложили поступить подло?
   - Не знаю... - ответил Рыбкин. - Хотел бы сказать, что послал бы... Но мало ли. Вдруг у них в заложниках моя дочь? У тех, кто предложил. Как тебе такой вариант?
   - А если в заложниках ты сам? - спросил Горохов. - Вот смотри. Я снабженец. Неплохой, хотя работка-то так себе. Нарабатывай, копи связи, а потом пользуйся. Да и что там пользоваться, когда за тобой такая махина и авторитет Клинского. Да еще и тень от его конторы, которая, как ты знаешь, всюду, где ее последыши. И не захочешь, а будешь хорошим работником. Главное, не зарываться. Не воровать... много. Не упускать ничего. Отрабатывать, мать твою!
   - Что это тебя понесло-то, Борька? - не понял Рыбкин.
   - А потом к тебе приходят, - скрипнул зубами Горохов, - и говорят. Хочешь, чтобы все это продолжалось? И ты смотришь так на собеседника и спрашиваешь, а в чем собственно дело? А они снова, хочешь, чтобы все это продолжалось? Ну, хочу, отвечаешь. Тогда возьми вот эту бумагу, подпиши и отнеси вон туда. И ты берешь эту бумагу, читаешь ее и вдруг понимаешь, что этой своей подписью отправляешь кого-то... да к примеру хотя бы твоего Корнея, или... Безбабного, или Никитского в глубокую задницу.
   - Насчет Никитского хорошая идея, - засмеялся Рыбкин.
   - В незаслуженную задницу, - понизил голос Горохов. - То есть, ты должен подписать ложь, пакость, гадость. Вымазаться с головы до ног. Обратиться в дерьмо. Навсегда! Потому что нельзя отмыться от того, что ты есть. Понимаешь?
   - Альтернатива? - поинтересовался Рыбкин.
   - Полная жопа, но для тебя самого, - Горохов посмотрел на Рыбкина. - По всем параметрам. А?
   - Ничего, - сказал Рыбкин.
   - Это как? - не понял Горохов.
   - Очень просто, - объяснил Рыбкин. - Я бы, конечно, поинтересовался, к чему это все? Даже с учетом того, что в нашей стране это как бы в порядке вещей. Но уж в нашей-то конторке вроде бы все было не так? Откуда ветер перемен?
   - И? - настаивал Горохов.
   - Взял бы свои не слишком большие проценты акций и отправился бы в вольное плавание, - усмехнулся Рыбкин. - Я ж тебе говорил, Горохов, нужно откладывать и вкладывать.
   - Вложишь тут, - пробормотал Горохов. - Я ж женат на Нинке, а не на Ольге Клинской и, значит, на ее папочке и мамочке.
   - В таком случае, расслабься и получай удовольствие, - засмеялся Рыбкин.
   - Только если так, - мрачно согласился Горохов.
   - Кого хоть топить предлагают? - спросил Рыбкин.
   - Да ладно, - отмахнулся Горохов. - Это я... теоретически.
   Рыбкин посмотрел на телефон. Сашка не брала трубку, не отвечала на сообщения. Кашин, вся надежда на тебя.
   ***
   Совещание и в самом деле оказалось скучным и никому не нужным мероприятием. Нет, все-таки, чем дальше находился Сергей Сергеевич Клинский от повседневной жизни корпорации, тем лучше шли у нее дела. Ему всего лишь следовало прикрывать ее сверху, чтобы тому же Рыбкину, а так же Никитскому и прочим "випам" приходилось думать об экономике, а не о политике. К счастью, чего не мог не отметить Рыбкин, именно так оно обычно и происходило. Вот и теперь Клинский, похоже, был озабочен прежде всего дисциплиной. Сидел в самом большом кресле и, строго поджимая губы, оглядывал присутствующих. Кажется, собрал всех членов совета директоров, включая нескольких приглашенных лиц. Трех важных персон, что хмурились рядом с Клинским, Рыбкин знал постольку поскольку. Они владели крупными пакетами акций и вместе с Клинским могли провернуть любое решение, но были ли единоличными собственниками компании или представляли кого-то, Рыбкин точно не знал. Можно было докопаться и до этой информации, но он еще лет двадцать назад очертил предел своей компетенции и старался за нее не выходить.
   Кроме этих троих на совещании присутствовал директор розничных сетей Никитский, все тот же Борька Горохов, который постарался сесть подальше и даже отодвинулся от стола, чтобы не бросаться в глаза начальству. Рядом с Гороховым развалился в кресле заместитель Никитского Кешабян. Напротив Рыбкина сидел его заместитель Корней или Вадим Вадимович Корнеев, в прошлом по слухам кто-то вроде ординарца Клинского или же специального человека для каких-то особых поручений. Как периодически язвил Горохов - сбегать за водкой и договориться с девочками. Корней о шутках Горохова вряд ли знал и таинственное реноме старался поддерживать изо всех сил. Во всяком случае одевался во все черное, спину держал прямой, смотрел на всех исподлобья, за пределами главного офиса не снимал черные очки.
   Рядом с ним рассматривал собственные ноготки Илья Семенович Далич, который неофициально считался корпоративным нотариусом, а официально - юридическим советником Клинского. Возле него с кислой улыбкой осматривал присутствующих глава безопасности компании - Никита Владимирович Безбабный, или, как отзывался о нем все тот же Борька Горохов, самец породистый самоудовлетворенный - прототип номер один. Перед началом совещания он поднялся, со сладкой улыбкой объявил, что совещания не ждал и звукозаписывающее оборудование отправил на сервис. Присутствующие проголосовали за ручное стенографирование и теперь рядом с Безбабным строчила что-то на листках секретарь Клинского Лидочка. У нее за спиной сидела в качестве возможной сменщицы секретарь Рыбкина Вика и время от времени натыкалась взглядом на собственного начальника. Порой ему даже казалось, что она хочет ему что-то сказать. Рыбкин даже вопросительно уставился на нее, но Вика только помотала головой и отвернулась. Кроме них в конференц-зале были еще трое. Главный бухгалтер компании - Сметанина Майя Игоревна, которая смотрела, не отрываясь - словно змея на мышь, на Клинского. Сам докладчик - финансовый директор Матвей Григорьевич Петелин - который просто напросто зачитывал все те бумаги, что были розданы присутствующим в воскресенье, и Галка Клинская. Последняя представляла, скорее всего, саму себя, собственную мать и Ольгу. Сидела, закинув ногу на ногу и водила пальцем по собственному бедру, заставляя того же Петелина время от времени краснеть, заикаться и вытирать лоб перчаткой. Когда-то Рыбкин немало потешался над патологической чистоплотностью Петелина, похоже тот не снял бы перчаток даже где-нибудь в тропиках. Рыбкин дарил ему перчатки по малейшему поводу. А потом Ольга устроила скандал. Точнее выговорила Рыбкину, что улыбчивый моложавый красавец Матвей Григорьевич Петелин переживает из-за рыбкинских шуток. И добавила, что странные привычки есть у всех. Может, у Петелина аллергия? Или пигментные пятна? Или глупая татуировка? Или у него экзема? Псориаз, наконец!
   - Почему псориаз - наконец? - попытался обратить гнев Ольги в шутку Рыбкин, но почти тут же осекся. Она смотрела на него с ненавистью. Она умела смотреть с ненавистью. Хотя, в чем был убежден Рыбкин, особого умения не требовалось. Достаточно было ненавидеть. Это было странным, поскольку ему казалось, что Ольге было как раз все равно, поэтому Рыбкин неосторожно продолжил разговор:
   - Странные привычки есть не у всех. У меня нет, к примеру.
   - Да? - удивилась Ольга. - А твои блюзы по ночам? Или мне еще что-нибудь вспомнить?
   - Не нужно, - сказал Рыбкин.
   - Не нужно, - повторил он эти же слова теперь.
   Что-то происходило.
   И так - одиннадцать членов совета директоров из тринадцати и семеро приглашенных. Прямо итоговое годовое собрание. Какого черта?
   Рыбкин посмотрел на Клинского и вдруг ощутил странное - все как будто смотрели на него. Но смотрели именно тогда, когда он сам смотрел на кого-то другого. Лишь двое как будто не обращали на него никакого внимания. Сам Клинский и Галка.
   - Вот, собственно, и все, - торжествующе кашлянул Клинский и, громыхая креслом, начал подниматься. - Позвольте мне сейчас перейти к "др". Я, конечно, не могу не признать, что наше совещание не совсем своевременно, но своевременность это такая штука... Тем не менее... Лидочка, Илья Семенович... Оформить все следует так, как следует. Думаю, несколько минут все члены совета директоров подождут, чтобы подписать протокол собрания и... Ну, вы понимаете. Теперь, что касается "др". Как многие из вас знают, не так давно скоропостижно скончался отец нашего управляющего директора. Да, дорогой мой, - повернулся к Рыбкину Клинский. - Не ты первый, не ты последний. Отец моего зятя был весьма достойным человеком, одно время даже моим сослуживцем, может быть, отчасти другом, но никого не минует чаша сия. Уж простите за невольный пафос. Собственно, это все, что я хотел сказать. Светлая память моему другу и соболезнования его сыну. Держись, Рыбкин. Предлагаю почтить память умершего вставанием. Помолчим.
   Встали все. Рыбкин растерянно огляделся и все, с кем он сталкивался взглядом, кивали ему. Вот только ощущение, что скорбят они не по его отцу, которого никто, кроме Сергея Сергеевича, и не видел никогда, Рыбкина не оставляло.
   - Все, - стукнул костяшками пальцев по столу Клинский. - Все свободны. Но сначала нужно расписаться.
   ***
   Рыбкин никуда не пошел. Выбрался в коридор, сел в пластиковое кресло, оперся локтями на колени и стал ждать. Что-то должно было произойти.
   Следом за ним вышла Галка. Посмотрела на него, фыркнула и уцокала в сторону буфета.
   - Прости меня, если что, - постучал себя по лбу Горохов и ускакал в свой отдел.
   - Встретимся в прощеное воскресенье, - буркнул ему вслед Рыбкин.
   - Держись, - сказал ему Корней, надевая на нос черные очки. - Все там будем.
   - Соболезную, - процедил сквозь зубы Никитский.
   - Увы, - развел руками Безбабный.
   - Ты как? - спросил Рыбкин Вику.
   Вика, Виктория Ламина, Виктория Юрьевна Ламина вышла в коридор, наткнулась на взгляд Рыбкина и замерла. И он спросил:
   - Ты как?
   - Мне уже за сорок, - сказала она. - У меня хорошая работа. Есть ребенок. Есть квартира. Но я одна.
   - И что? - не понял Рыбкин. - Зачем ты мне все это говоришь?
   - Это ответ на вопрос, - сказала Вика. - Ты же спросил - Ты как? Я ответила.
   Она кивнула и пошла по коридору к своему офису.
   - Ты спросил, и я ответила, - повторил ее слова Рыбкин и подумал, что она должна была сказать "Вы спросили, и я ответила". Нет, они конечно были на ты и даже более, чем на ты, но не здесь. И не теперь. Уже довольно давно. И это было из ряда вон. Что-то происходило.
   - Так... - из конференц-зала выглянул Далич. - Все разбежались? А! Не все! Вы ждете? Заходите!
   Рыбкин поднялся, вернулся в зал, подошел к Лидочке и, вполголоса чертыхаясь, принялся подписывать толстую кипу бумаг. Да уж, лучше и не придумаешь, собрать распечатанный доклад у тех, кому он был роздан, поменять первый лист, озаглавив его "протокол собрания", и вот тебе очередное бюрократическое цунами.
   - Увы, - бормотал над ухом Рыбкина Далич. - Ничего не попишешь. Или, если откровенно, писать - не переписать.
   - Большая компания - большой архив, - неудачно пошутил Рыбкин и поднялся.
   - Соболезную, - на всякий случай сказал Далич.
   - Спасибо, - кивнул Рыбкин, вышел в коридор и спустился на первый этаж.
   - Вот черт, - услышал он в спину.
   Это был Матвей Петелин - недавний докладчик и по совместительству сын старинного друга Клинского. Настоящего друга, а не такого, как отец Рыбкина.
   - Вот черт, - повторил Петелин, вытирая пот уже порядком замызганной перчаткой и одновременно с этим пытаясь удержать в руках черную папку и почему-то молоток. - Ты забыл подписать заявление на отпуск.
   - И с таким поручением посылают финансового директора? - удивился Рыбкин.
   - Да вот так, - развел руками Петелин и уронил папку.
   Листы бумаги разлетелись во все стороны.
   - Подержи молоток, - попросил он и дал Рыбкину свой инструмент. Затем присел и начал быстро собирать листки.
   - Вот черт, - пробормотал он, выпрямляясь. - Сергей Сергеевич никак не может забыть, как я жарил для него и бати шашлыки и работал посыльным. Похоже, я для него до самой смерти буду... маленькой собачкой. Давай сюда молоток.
   - Зачем он тебе? - не понял Рыбкин.
   - На дачу, - хмыкнул Петелин. - Буду доказывать жене, что могу забить гвоздь в стену. Кстати, гвозди в пенобетон входят? Или надо сверлить?
   - Надо приглашать мастера, - посоветовал Рыбкин.
   - Правильная мысль, - согласился Петелин и открыл папку. - Вот, распишись. Вот ручка. Вот. Спасибо. Куда теперь?
   - Домой, - сказал Рыбкин и подумал, что ехать ему некуда.
   - Понятно... - пожал плечами Петелин и побежал к лифту. - А то я мог бы подвезти!
   "Дождусь Горохова", - решил Рыбкин.
   - Ах, вот ты где? - вывалился из лифта Клинский. - Хорошо, что я тебя застал. Покажи-ка свою карту. Да не эту, зачем мне... Покажи корпоративную, с кодом. Ну, чтобы...
   - Чтобы заходить в офис, - расплылся в улыбке Безбабный, который шел следом.
   - Вот, - вытащил карту Рыбкин.
   - Ты посмотри! - повернулся к начальнику службы безопасности Клинский. - Сколько тут степеней защиты?
   - Каких степеней? - не понял Безбабный. - Тут магнитная полоска и все.
   - А чип? - нахмурился Клинский.
   - Так это в течение месяца, - поморщился Безбабный.
   - Никаких, - твердо сказал Клинский и сунул карту Рыбкина Безбабному в руку. - Если решили наводить порядок, значит, будем наводить. Имеем право. Ты ведь видел, какие у нас результаты? Отличные! Или не так?
   - Так, - пожал плечами Рыбкин. - Графики выглядят прекрасно. Все налажено.
   - Это отлично! - погрозил Рыбкину пальцем тесть. - Все налажено. Давай-ка, дорогой, отойдем на два слова. Или даже на три. Выйдем на воздух.
   Клинский обнял Рыбкина за плечи и повлек его к турникетам.
   ***
   Сентябрь только разгорался, и солнце светило по-летнему. Хотя от асфальта, который окружал офис компании уже не поднимался невыносимый жар. Ветер забивал под бордюры листву. Рыбкин оглянулся, нашел окно своего офиса, разглядел в соседнем окне Вику. Похоже, у каждого окна кто-то замер. У выхода остался стоять Безбабный.
   - Пойдем-пойдем, - влек за собой через стоянку Рыбкина тесть. - Я знаю, что тебе нелегко. Но это пройдет. Ты должен понимать, что все проходит. Будешь удивлен, но абсолютно все. Даже то, что кажется незыблемым. Черт возьми, кажется я становлюсь сентиментален. А вот твой батя всегда был жесток. Может быть, даже чрезмерно жесток. Иногда оно возвращается. Знаешь, что самое обидное? Это то, что порой судьба зависит от какой-то фигни. Причем, что удивительно, эта фигня случается у каждого, а судьба ломается лишь у некоторых. И знаешь почему? Потому, что они этой фигне придавали слишком большое значение. А этого нельзя допускать. Вот к примеру, ты держишь в руках листочек бумаги. Просто листочек с буквами. А вот если ты придаешь ему слишком большое значение, то он становится таким тяжелым, что ты можешь надорваться. С другой стороны - все наоборот. Когда ничему не придаешь значения, то, чего ты недооценил, может тебя придавить. Вот так, дорогой мой... Рыбка.
   - Что-то я не понимаю, - пробормотал Рыбкин.
   Они стояли в калитке на выходе с территории компании. Невдалеке поблескивал мерседес Клинского. Толик курил рядом. Из окон несся Иглесиас.
   - Сейчас поймешь, - поморщился Клинский. - Я что еще хотел сказать-то. Вот возьмем, скажем, пытки. Без них не обходится. Нигде. Ни у ментов, ни у наших. Уж поверь мне. Когда на словах, а когда и на деле. Ты думаешь, что пытками выбивают признания? Нет, дорогой мой. Ими доводят тебя до кондиции. Ну, размягчают, что ли. Делают податливым. Это как с тестом. Его месить надо, понимаешь? И знаешь, что любопытно, самое страшное для тех, кого пытают, не боль. Потому что даже самая страшная боль становится привычной.
   - А что же? - спросил Рыбкин.
   - Вот! - обрадовался Клинский. - Это важно. Самым страшным становится ощущение, что тебя калечат. Безвозвратно. Навсегда. Ну, в легком варианте - выбивают все зубы. В плохом - ломают руки, ноги, отбивают внутренности, лишают зрения, слуха. Вырывают язык. Когда-то - ноздри. И всякое разное. Могут сломать спину. И вот уже ты овощ. Калека. Убожество. Понимаешь?
   - Это конечно жутко любопытно, - признался Рыбкин. - Но когда же вы скажете те три слова, ради которых...
   - Да прямо сейчас, - ухмыльнулся Клинский и с разворота впечатал Рыбкину нос в его же лицо. А когда тот упал, принялся бить его ногой в живот, в грудь, в голову, которую Рыбкин пытался прикрыть руками, повторяя всего три слова:
   - Плыви нахер, Рыбка. Плыви нахер, Рыбка. Плыви нахер...
   - Сергей Сергеевич! - донесся крик Безбабного. - Хватит! Вот... Твою же мать...
  
   Глава шестая. Бенд

"I'm so strung out And now I don't know what to do
Should I take my life away Dear God or will you pull me through
I'm so strung out Some how my life has gone astray
So I lay me down to sleep"

Jason Ricci & The Bad Kind

2017

   - Началось в колхозе утро, - пробормотал Кашин, рассматривая физиономию Рыбкина.
   - За полдень уже, - поморщился Рыбкин, промокая нос ватным диском с запахом ядреного кашинского одеколона.
   Большой, широкоплечий приятель принимал его на своей маленькой кухне.
   - Нос сломан? - спросил Кашин, протягивая вложенный в полиэтиленовый пакет лед. - Сотрясение?
   - Нос не сломан, - ответил Рыбкин. - Как говорили в детстве - разбит. И зубы все на месте. Те, что были. Глаза тоже, как видишь, в комплекте. Но без синяков не обойдусь. Насчет сотрясения не уверен, но вряд ли. Я закрывался руками. Хорошо, хоть он мне пальцы не переломал. Черт, правая скула отекает. И цвет... Нужна пудра, хотя, какая теперь пудра... Черные очки есть? Да! Вовка. Почему ты дома? Вторник же.
   - Я дома только потому, что ты позвонил, - объяснил Кашин, откупоривая банку пива. - Где я тебя должен был принять с твоей разбитой физиономией? В отделе? По уму-то да, но ты же сам сказал...
   - А где твои? - спросил Рыбкин, подхватывая пиво.
   - Родичи? - скривился Кашин. - Шопинг, мать их. Так что вечером... Сам понимаешь...
   - Ясно, - кивнул Рыбкин. - Ладно, не бери в голову, что-нибудь придумаю.
   - Придумать можно, да реализовать с такой рожей будет непросто, - заметил Кашин, гоняя пальцем номера в телефоне. - Ты лучше скажи, что случилось-то? Что это стряслось с твоим тестем? Он, часом, не двинулся? А то видок у тебя, прямо скажем, так себе... Ты хоть раз ему в ответ вмазал?
   - Перестань, Вовка, - попросил Рыбкин. - Не понимаешь, что ли? Как ты себе это представляешь?
   - Никак, - признался Кашин. - Сколько ему лет?
   - За семьдесят, - ответил Рыбкин. - Отмахнуться можно было бы, если бы я ждал удара. Хотя, что-то такое назревало. Но вряд ли. Только не хватало отправить собственного тестя в реанимацию. Да что я говорю? Какой из меня боец? Это он мог отправить меня в реанимацию. Безбабный его еще и оттаскивал.
   - Крепкий старичок? - спросил Кашин.
   - Медицина движется вперед, - кивнул Рыбкин. - Понятно, что не для всех, но... гены. Ольгин дед умер в сто четыре года. Не так давно, кстати.
   - Гены, хорошее питание, ведомственная клиника или даже иностранная клиника, это, конечно, хорошо, - заметил Кашин. - Но главный фактор - это, думаю, нервы.
   - И ты туда же, - усмехнулся Рыбкин. - Прямо как моя теща. Все болезни от нервов.
   - А ты зря смеешься, - откупорил вторую банку пива Кашин. - Ты только вспомни, когда ты последний раз ложился спать, чтобы ни о чем не думать? Чтобы тебя не трясло. А? Нет, понятное дело, можно хлобыстнуть беленькой и расслабиться, но вот так, чтобы без допинга? Когда?
   - В детстве, - развалился на кухонном кашинском уголке Рыбкин. - Да и то... Другой вопрос, что проблемы были... другие. Или ты не помнишь? Ты ж сам меня защищал в классе от Гришки Грюканова. Забыл?
   - Да чего там было защищать... - покачал головой Кашин. - Дети же. Гришка, кстати, теперь в полном порядке, хотя вот ведь был оболтус из оболтусов... Значит, говоришь, проблемы были другие, а теперь вот такие? Да? А я, дурак, думал, что у таких шишек, как ты, в какую сторону не посмотри, чистый горизонт приятных событий.
   - Вот именно, - хмыкнул Рыбкин. - В смысле приятных событий горизонт абсолютно чист.
   - Ты фиксировать побои собираешься? - спросил Кашин.
   - Ты сейчас о чем? - поднял брови Рыбкин.
   - Все о том же, - пожал плечами Кашин. - Травмпункт, заявления, показания очевидцев. Свидетели избиения были?
   - Полно, - ответил Рыбкин. - Почти весь совет директоров, да и вообще все топы стояли у окон. Ты же знаешь, хлеба и зрелищ. Безбабный. Вахтеры, думаю. Такое представление грех пропустить.
   - Ну? - оживился Кашин.
   - Не прокатит, - сказал Рыбкин. - Не будет свидетелей.
   - Не захотят давать показания против шефа? - не понял Кашин.
   - Не знаю, - задумался Рыбкин. - Я, пока в такси ехал, пытался позвонить кое-кому. Похоже, я заблокирован. Всеми. Да, кстати, Борька какие-то дурацкие разговоры заводил с утра. Я же у него ночевал. Про вынужденное предательство. Понимаешь?
   - Подожди-подожди, - прищурился Кашин и заорал в трубку. - Гришка! Привет! Как дела? Слушай. Не в службу, а в дружбу. Нужно приютить одного чувака. Да, спрятать. Отвечаю. Порядочней не бывает. Да знаю я, что и свиньи бывают порядочными. Понял-понял. Как ты сказал? Спросить Махрама? И ключи даст? Понял-понял. Спасибо, дорогой. Подробности чуть позже. Буду должен!
   - Гришка? - переспросил Рыбкин.
   - Ну да, - подмигнул Рыбкину Кашин. - Твой детский враг. Сам же напомнил. Только ты не дергайся. Я же ему твое имя не назвал? Хотя он выпытает. Проныра же. Он теперь этот... как же, мать твою... девелопер! Язык сломаешь.
   - Гришка Грюканов девелопер? - удивился Рыбкин.
   - Ты только у меня ничего не спрашивай, - посоветовал Кашин. - Я в этом не разбираюсь. Он квартиру себе ремонтирует на Бакунинской, да, вот такие возможности у человека, и может приютить тебя. Там, конечно, еще бригада трудится и будет трудиться, но кое-какие комнаты уже готовы. Тряпку бросишь у порога, чтобы не таскать побелку, и все. Только комплект постельного белья я тебе дам. Там только мебель. Понимаешь?
   - Боже мой, - пробормотал Рыбкин. - "Как низко я пала"...
   - Не поймаешь, - засмеялся Кашин. - Ты же знаешь, кино моя страсть. Италия. 1974 год. В главной роли любимчик моей жены. Микеле Плачедо.
   - Каменный век... - пробормотал Рыбкин. - Мы с тобой старые, как...
   - Отходы жизнедеятельности одного вымершего животного, - согласился Кашин. - Так на чем мы остановились? Борька вел какие-то разговоры про предательство. Хочешь позвонить ему с моего телефона?
   - Пока нет, - задумался Рыбкин.
   Что-то не сходилось.
   - Послушай, - поморщился Кашин. - Из нас двоих один - директор большого предприятия. Даже я сказал бы - очень большого предприятия. Не я, а ты. Понимаешь? Ты. Вспомнил? Вот. Теперь успокойся и скажи, что собираешься делать. Пока что я понял лишь одно, тестя ты сажать не собираешься.
   - Я хочу найти Сашку, - сказал Рыбкин.
   - Стоп, - схватился за голову, взъерошил вихры Кашин. - Вот после всего этого ты хочешь найти свою Сашку?
   - Да, - сказал Рыбкин.
   - А ты понимаешь, что вот эта твоя Сашка и могла стать причиной произошедшего? - спросил Кашин.
   - С трудом, - признался Рыбкин. - Как-то раньше Клинского особо не интересовало, кем я увлекаюсь. Он сам не ангел.
   - То, что он не ангел, я уже понял, - заметил Кашин. - Но ты же сам сказал, что твоя Сашка - это что-то особенное. Вот и Клинский себя повел... по-особенному. Понимаешь?
   - Пока я ничего не понимаю, - сказал Рыбкин. - Хотя нет. Одно уже ясно. Кажется, я уже не управляющий директор компании. Было бы странно появиться там в прежнем качестве. Вообще было бы странно там появиться.
   - Что у тебя с деньгами? - спросил Кашин.
   - Пока нормально, - пожал плечами Рыбкин. - Кое-что есть на карте, солидный пакет акций компании, ну и золотой парашют в случае увольнения.
   - Квартира? - прищурился Кашин. - Дома-то точно нет, я бы знал.
   - Ни дома, ни яхты, ни бунгало в Аппалачах, - усмехнулся Рыбкин. - Квартира на Ольге, но, наверное, долей в ней я владею. Машина на дочери. Это все ерунда, Вовка. Главное - найти Сашку.
   - Вот как... - задумался Кашин. - Тогда скажу вот что. Только ты не обижайся, хорошо?
   - На тебя? - покачал головой Рыбкин. - Успокойся.
   - Я спокоен, - кивнул Кашин. - Скажи, а что ты будешь делать, если твоя Сашка имела в виду не тебя, а директора этой вашей "Фифти"? Ну, ладно-ладно. Не хмурься. Что если она имела в виду тебя вот с этим твоим качеством? Подожди, не отвечай. Это ведь не исключает... какой-то там любви. Мало ли. Поверь, чем дальше, тем меньше я предполагаю какую-то собственную неотразимость. Да, здоровье пока что есть, да и пузо не отрастил, но когда юная девчонка залипает... всегда смотрю в зеркало. Знаешь ли, помогает.
   - Залипают все еще? - усмехнулся Рыбкин.
   - Случается, - кивнул Кашин. - Хотя, кто их знает. Может, их подкладывают под меня. Не знаю, как у вас, а у меня тут... не все так просто. И вот представь. Девушка. Возраст еще не критический, времена изменились, но близкий к тому. Мать у нее, как ты говоришь, в Нижнем Новгороде. С отцом, скорее всего, неясность. Профессия - руки-ноги. Парикмахер же? Трудная профессия. Как жить? И тут наклевывается папик.
   - Ну, знаешь ли, - поморщился Рыбкин.
   - Давай называть вещи своими именами, - предложил Кашин. - Вычти из своего возраста ее годики. Вычел? Получилось больше двадцати? Или около того? Папик. Без вариантов.
   - А если мне семьдесят, а ей пятьдесят? Тоже папик?
   - Не, - скривился Кашин. - Тогда дедок. Хотя это уже какая-то археология. Заметь, все это не исключает большой и чистой любви. На какое-то время. Хотя я и за тебя бы не поручился, знаешь, надо как-то соизмерять свое внутреннее устройство с внешними факторами. Иногда же хочется ведь и поговорить о чем-то? Или нет? Там есть о чем поговорить?
   - Она очень умная, - сказал Рыбкин.
   - Только этого еще не хватало, - закатил глаза Кашин. - И в чем ее ум проявляется?
   - Она хорошо молчит, - после паузы вымолвил Рыбкин. - И умеет слушать. И слышит.
   - Черт, - поднялся с табурета, открыл дверцу над вытяжкой и выудил оттуда сигаретную пачку Кашин.
   - Ты же бросил? - удивился Рыбкин.
   - Иногда надо, - открыл окно Кашин. - "Она хорошо молчит". Черт, черт, черт! Я так влюблюсь в твою девушку.
   - Найди мне ее, Вовка, - попросил Рыбкин.
   - Может, у тебя есть ее фото в телефоне? - предположил Кашин. - Ну хоть что-то?
   - Ничего, - признался Рыбкин. - Я даже не думал об этом.
   - Ладно, - задумался Кашин. - Хозяева той квартиры, что ты назвал, насколько я понял, где-то в Испании. Кто они, я еще не выяснил, но какая-то бездетная пара. Как твоя Сашка эту квартиру оплачивала, я пока не знаю, договор официально оформлен не был. Контактов с ними нет, да и не стоит вот так сразу тыкаться в эту сторону. Мало ли. Сначала надо разобраться. Эта квартира - последняя надежда. Туда надо попасть.
   - Ты сейчас у меня спрашиваешь, как туда попасть? - поинтересовался Рыбкин. - У меня нет ключей.
   - Это я сам придумаю, - задумался Кашин. - Все ж таки земля нашего управления. Можно устроить хоть тот же потоп. А потом вскрыть... с понятыми. А там уж что-то да найдется. Или пробить скрытый осмотр? Там хоть дорогая мебель? Ремонт?
   - Квартира пустая, - сказал Рыбкин. - Выведена под чистовую, но ремонт не сделан. Кухня, правда, в порядке, а так-то... Надувной матрас на полу в зале, и все. Правда, чисто. Сашка очень любила, чтобы чисто. Говорила, что ее пустили по знакомству.
   - Знаешь, что меня всегда удивляет в таких, как ты? - прищурился Кашин. - Вас нет в соцсетях. Почему?
   - Потому что у нас обычно все в порядке, - пробормотал Рыбкин. - К тому же у меня совсем не было времени. Я очень много работал, Вовка.
   - На стройках капитализма? - скривился Кашин.
   - А Сашка... - Рыбкин замолчал на мгновение, вспоминая ее лицо. - Я тоже ее спросил, она просто пожала плечами. Так что, будешь дверь ломать?
   - Обижаешь, - отмахнулся Кашин. - Откроем. Даже замок менять не придется. Там сигнализации нет?
   - Нет, - сказал Рыбкин.
   ***
   В той квартире были две ванных комнаты и кухня. И три больших и пустых комнаты, в одной из которых посередине лежал большой надувной матрас, который служил Сашке постелью. За неделю до смерти отца Рыбкин лежал на этом матрасе и смотрел в выскобленный потолок, который словно ждал своей участи. Сашка лежала рядом.
   - Чего они тянут с ремонтом? - спросил Рыбкин.
   - Пусть тянут, - ответила Сашка. - Видишь провода? Начали тянуть сигнализацию, а потом и ее забросили. Только и сделали кухню и ванные комнаты. А насчет остального - задумались. Это как со стихами. Не пишется. А хозяевам - не придумывается интерьер. А потом их озарит, чего они хотят от этой квартиры, и я стану снова искать жилье.
   - Знакомые? - спросил Рыбкин.
   - Нет, - хмыкнула Сашка. - Клиенты. Хозяин сел ко мне в кресло. Разговорились. Хороший мужик. Я тогда где только ни жила. Он сказал, что я похожа на его жену. Ну, понятно, с разницей в возрасте. Я потом познакомилась с ней. И в самом деле. Только она ниже ростом на полголовы.
   - Зачем? - спросил он.
   - Что зачем? - не поняла Сашка.
   - Зачем знакомилась с его женой? - спросил Рыбкин.
   - Они уезжают куда-то, - пожала плечами Сашка. - И им нужно, чтобы кто-то присматривал за квартирой. Ну и оплачивал хотя бы коммунальные платежи. Он предложил мне пожить у них. Ну и она захотела посмотреть, кто будет жить в их квартире.
   - Сейчас все можно оплачивать онлайн, - заметил Рыбкин.
   - Именно это я ему и сказала, - вздохнула Сашка. - Знаешь, мне показалось, что они увидели во мне свою дочь. Не в том смысле, что у них была дочь или еще что. Он сказал, что у них нет детей. Я не стала спрашивать - нет или уже нет. Но вот так...
   - И о чем вы с ней говорили? - спросил Рыбкин.
   - О тебе, - ответила Сашка.
   - Обо мне? - удивился Рыбкин. - Но это ведь было еще до того, как мы с тобой познакомились?
   - Конечно.
   Сашка повернулась на бок, прижалась к Рыбкину грудью, стала перебирать волоски у него на груди.
   - Поэтому мы не называли твоего имени. Я просто тогда его еще не знала.
   - Но уже знала, что я буду старше тебя на...
   Она накрыла губы Рыбкина ладонью.
   - Не надо. Ты просто поспешил родиться.
   - Торопыга? - улыбнулся он.
   - Нет, - она была серьезной. - Давай бросим одеяло на пол? Мне жутко не нравится заниматься этим на батуте.
   - Поверишь? - он засмеялся. - Я сам хотел тебе это предложить.
   ***
   - Ау! - пощелкал пальцами у лица Рыбкина Кашин. - Ты еще здесь?
   - Да, - кивнул Рыбкин. - Что ты мне посоветуешь?
   - Говоришь, до конца недели ты в отпуске? - спросил Кашин.
   - Да, - согласился Рыбкин. - Если так можно сказать.
   - Тогда не делай ничего, - попросил Кашин. - Полежи, приди в себя. Купи упаковку пива. Погуляй... по Сокольникам. Пройдись по Бульварному кольцу хоть. Даже можешь съездить на дачу. Ты, кстати, не вспомнил среди своей движимости и недвижимости дом матери. Продал, что ли?
   - Нет, - поморщился Рыбкин. - Просто не был там несколько лет.
   - Хорошо там, - вздохнул Кашин. - Лес, речка, какие виды... Монастырь. Озера. Моих там даже корней уже не осталось. Мы ведь могли с тобой сгинуть в этой деревне, а не сгинули. Выбились в люди.
   - Кажется, Гришка нас с тобой перещеголял, - заметил Рыбкин.
   - Ну, он же пришлый, - отмахнулся Кашин. - Детдомовский. Откуда-то с Электростали.
   - Все равно, - не согласился Рыбкин.
   - Все одно - ты вроде повыше поднялся, - заметил Кашин.
   - Ты же понимаешь, что эту работу я потерял? - спросил Рыбкин.
   - Ты сейчас плавно спускаешься на твердую землю, - прошептал Кашин. - Под куполом золотого парашюта. Разве не так? Тебе юрист, кстати, нужен? Если будет нужен, подгоню кого-нибудь.
   - Я подумаю, - пробормотал Рыбкин. - Надо еще переговорить... с Ольгой, с дочерью. Надеюсь, они меня не заблокировали.
   - Когда дочь возвращается? - спросил Кашин.
   - Думаю, к концу недели будет здесь, - ответил Рыбкин. - Или раньше.
   - Как это все случилось? - спросил Кашин.
   - Ты о чем? - не понял Рыбкин.
   - Как жил твой отец? - спросил Кашин. - Я же его помню. Что у него было? Он же в отставку ушел рано? Инвалидность?
   - Ранение какое-то было по работе... - задумался Рыбкин. - Поэтому мы и вернулись на мамину родину. И жили втроем, пока он не уехал в Красноярск.
   - Сейчас-то можешь сказать, почему они разбежались? - спросил Кашин.
   - А я не знаю, - ответил Рыбкин. - До сих пор не знаю. Просто разъехались и все. У матери спрашивал, у отца нет. Даже и потом. Когда ее не стало.
   - А что мать говорила? - спросил Кашин.
   - Ничего, - ответил Рыбкин. - Она тоже умела молчать. Однажды сказала. Представь, что у тебя в руках моток веревки. И ты его разматываешь. И вот, этот моток становится все меньше и меньше. А потом веревка кончается. Ты что же, будешь мучить себя вопросом, почему она кончилась?
   - Исчерпывающе, - заметил Кашин. - Но непонятно. Похоже, у меня с женой эта веревка замкнута в кольцо. Не кончается. Замучился уже разматывать.
   - Тебе повезло, - заметил Рыбкин.
   - А ты не думаешь, что вот эта твоя новая веревка... - Кашин прищурился, - тоже закончится? Не захочется повеситься на ней? В смысле, на веревке?
   - Найди мне Сашку, - попросил Рыбкин.
   ***
   Кашин отвез Рыбкина на Бакунинскую на своей потасканной мазде, проследил, чтобы его пустили на территорию и уехал. Через пять минут Рыбкин уже стоял в дверях роскошной квартиры. А еще через минуту худой и как будто выгоревший на солнце до седины таджик открыл ему просторную комнату. В ней была кровать, стол, стул, тумба и вешалка, как в магазинах. Только с пустыми плечиками. У входа лежала давно высохшая тряпка. Что-то везло Рыбкину в последнее время на квартиры без обстановки.
   - Вы здесь и ремонтируете, и живете? - спросил Рыбкин, снимая подаренные Кашиным черные очки.
   - Я мастер, - сухо сказал Махрам. - Видите, какая в комнате лепнина? Это я сделал. Заметьте, не наклеил, а сделал. Это вам не какой-то там полистирол. Медленно, конечно, но очень хорошо. И чисто вокруг. Это мало кто может.
   - Хорошо говорите, - заметил Рыбкин. - Давно в Москве?
   - Учился, - ответил Махрам. - В МГУ. Я учитель физики. Был когда-то.
   - Вашей стране физика больше не нужна? - спросил Рыбкин.
   - Моей страны нет, - вздохнул Махрам. - А тому кусочку, что от нее остался, не до физики. Что у вас с лицом? Упали?
   - Самый популярный ответ? - усмехнулся Рыбкин. - Нет, уважаемый. Это называется - побили.
   - Бывает и такое, - кивнул мастер. - Располагайтесь. Ключи я сейчас дам.
   - Подождите, - попросил мастера Рыбкин. - А кто здесь жил? Как-то это все...
   - Не подходит к будущему интерьеру? - улыбнулся Махрам. - Нет, если думаете, что кто-то из моих ребят, нет. Мы уходим по вечерам. Это кровать хозяина. Григория Ивановича.
   - Зачем? - не понял Рыбкин.
   - Чтобы понять, - объяснил Махрам. - Мы сделали эту комнату, потом хозяин привез кровать и вот это все и прожил здесь месяц. Я тоже удивлялся. Думал, что он за нами следит. Как мы свою работу делаем. Хотел обидеться. А потом понял. Он прислушивался.
   - Прислушивался? - не понял Рыбкин. - К чему? Насколько шумно за окном?
   - Тут не шумно, - скривил тонкие губы в улыбке Махрам. - Тройной стеклопакет, кондиционер. Тихо. Нет. Он прислушивался к себе. Сможет ли жить здесь.
   - И что же? - спросил Рыбкин.
   - Сможет, - кивнул Махрам. - Тут хорошо. Располагайтесь. Только интернета нет.
   - У меня с собой, - показал телефон Рыбкин.
   - Такой у меня тоже есть, - засмеялся Махрам. - Если что - микроволновка в кухне. Сейчас принесу ключи от квартиры и комнаты. Григорий Иванович распорядился. Сказал, оказывать содействие господину Рыбкину.
   - Хорошо, - кивнул Рыбкин.
   ***
   Гришка был обычным ребенком. Да, что-то у него случилось в детстве, и он оказался в детдоме в Рыбкинской деревне. Точнее, в селе, куда Рыбкин ходил в школу. Гришка злился на деревенских потому что у них были родители и доказывал, что они у него тоже есть. А еще доказывал, что он может хорошо петь, хотя и пел хрипло. И пел только одну песню, что-то про Карлсона со словами - "Он смешной и загадочный - добрый Карлсон". Рыбкин над ним посмеялся. Не со зла, а по глупости. Оборачиваясь назад, вспоминая прожитое, Рыбкин не уставал удивляться количеству совершенных им глупостей. Особенно в детстве. Гришка насмешки не стерпел, полез в драку. И пытался драться с Рыбкиным еще с полгода, хотя всякий раз между ним и Рыбкиным появлялся вечно взъерошенный защитник слабых и обижаемых - Кашин. А потом Рыбкин уехал из этой деревни. Тогда еще мать и отец были вместе. Почему же они разошлись?
   Рыбкин постелил выданное Кашиным белье на узкую кровать, лег и уставился в потолок. Потом поднес к глазам телефон и снова набрал номер Сашки. Длинные гудки. Ну, слава богу, хоть она его не заблокировала. Интересно, где она оставила телефон? Или не оставляла, а подходит к нему, смотрит, видит всплывающее имя Рыбкина и с досадой морщится. Глупо. Надо бы намекнуть Кашину про билинг. Или он сам допрет? Зачем-то он записал же ее телефон? Черт, у него же и своей работы полно. Кому еще можно было позвонить?
   Рыбкин набрал номер дочери.
   - Привет! Как дела?
   - Все отлично, - голос у Юльки был усталым, но довольным. - Завтра все заканчиваю, сегодня съеду в гостиницу, не по себе мне одной здесь, а послезавтра попробую вылететь. Пока не брала билет, боюсь, что сорвется что-нибудь.
   - Нож так и не нашла? - спросил Рыбкин.
   - Забудь ты про этот нож, - засмеялась Юлька. - То медали, то нож. Зачем он тебе нужен? Я бы и эти значки бы отдала кому-нибудь. Одни юбилейные. Фотографии все собрала, но их почти нет. Ничего нет. Ни писем, ничего. Может, он отдал кому-нибудь этот нож? Или потерял?
   - Он ни с кем не общался, - напомнил Рыбкин. - Я же при тебе спрашивал у соседей. Только до магазина и домой. Пенсия и та на карту сразу падала.
   - Соседка с другого этажа сказала, что приходил к нему кто-то, - вспомнила Юлька. - Дня за три или за четыре до его смерти. Она точно не помнит.
   - И кто же? - спросил Рыбкин.
   - Она не видела, - хмыкнула Юлька. - Просто слышала разговор. На площадке. Гость говорил тихо, а дед то ли не хотел его пускать, то ли расспрашивал о чем-то. Не знаю. А потом она дождалась хлопанья дверей и в глазок посмотрела. Сказала, что какой-то мужик. Высокий, средних лет, в черных очках. Спустился и ушел. Вроде, прихрамывал. Вот и все. Это тебе что-то дало?
   - Нет, - проговорил Рыбкин, рассматривая выданные Кашиным черные очки. Вовка сказал, что они женские. Чего же в них женского?
   - Может, он ему нож продал? - хмыкнула Юлька.
   - Может быть, - согласился Рыбкин. - Что еще?
   - Что там у вас стряслось? - спросила Юлька.
   - Ты о чем? - напрягся Рыбкин.
   - Галка звонила, - сказала Юлька. - Тетка.
   - Я понял, - ответил Рыбкин.
   - Сказала, что у тебя проблемы на работе, - сказала Юлька.
   - Интересно, какие? - спросил Рыбкин.
   - То ли тебя уволили, то ли ты сам уволился, - сказала Юлька.
   Она замолчала. Рыбкин ответил не сразу.
   - Кажется, что-то вроде этого.
   - Не хочешь рассказать? - спросила Юлька.
   - Нечего рассказывать, - ответил Рыбкин. - Считай, что поругались с твоим дедом. Ничего страшного. Жизнь на этом не кончается.
   - И что ты будешь делать? - устало спросила Юлька.
   - Искать работу, наверное, - сказал Рыбкин. - Может быть, чуть позже. Я тебе расскажу все. Но не сейчас. Позвони, когда прилетишь. Я тебя встречу.
   - Не нужно, - сказала Юлька. - Мама звонила. Она меня встретит.
   - Разве она уже вернулась? - не понял Рыбкин.
   - Возвращается, - ответила Юлька. - Ну ладно, я позвоню все равно. Не вешай нос, Рыбкин.
   И она тоже называла его так. Когда была в хорошем настроении, конечно.
   - Никогда, - ответил Рыбкин. - Ты только не блокируй мой номер.
   - Ты с ума сошел? - спросила Юлька.
   - Надеюсь, что нет, - засмеялся Рыбкин.
   - Пока, предок, - хмыкнула Юлька. - До связи!
   ***
   В дверь позвонили. Звонок разнесся по необжитым комнатам и залам огромной квартиры горным эхом. Везет Рыбкину на пустые квартиры. Потом раздались шаги, бормотание на незнакомом языке, щелкнул замок. Постучали в дверь комнаты.
   - Да, - Рыбкин поднялся.
   - Это я, - в дверях появился Махрам. - Вот. Кто-то приходил, оставил это. Думаю, это ваше.
   Мастер поставил на пол пакет с символикой компании.
   - Откуда можно увидеть двор? - спросил Рыбкин.
   - Из кухни, - ответил Махрам.
   ***
   Под шлагбаум выезжала служебная ауди самого Рыбкина. Значит, Антон. Рыбкин набрал телефон водителя, но вызов оборвался после короткого гудка. Выходит, и ты меня заблокировал, паршивец?
   - Все в порядке?
   Махрам стоял у него за спиной.
   - Послушайте, - Рыбкин поморщился. - Вы можете дать мне свой телефон? Мне нужно позвонить. Я заплачу.
   - Не нужно платить, - сказал Махрам, протягивая телефон. - Звоните, если нужно. Вы же не откажите мне, если я попрошу об этом же?
   - Конечно, - кивнул Рыбкин, взял телефон, замешкался, но почти сразу набрал Горохова.
   - Да! - долетел откуда-то издалека голос Борьки. - Кто это?
   - Это я, Борька, - сказал Рыбкин.
   - Черт, - пробормотал Горохов. - Не звони мне. Я... в роуминге. Я улетел к Нинке. Меня нет. Понял?
   - Тебя нет, - пробормотал Рыбкин в пустоту, потому что в трубке уже были гудки. - Понял.
   - Так бывает, - сказал Махрам, принимая телефон. - Жизнь так делится на части. Разговоры. Дела. Разговоры. Дела. На все нужно время. Одно без другого не бывает.
   - Послушайте, - поморщился Рыбкин. - У меня есть телефон. Но... мне нужно звонить с чужого. Я могу у вас купить ваш телефон? С номером? Я заплачу.
   - Ты за все платишь? - спросил Махрам.
   - Ну... - почему-то не удивился обращению на "ты" Рыбкин. - Похоже, что да. Иногда, правда, не сразу.
   - Не нужно платить, - покачал головой Махрам. - Платить нужно за работу. А за остальное нужно отвечать добром. Я дам тебе телефон Рустама. Он забыл его. И уехал домой. Он не вернется.
   ***
   Это была простая кнопочная нокия. От телефона пахло зирой и чем-то сладким. Рыбкин включил телефон, дождался запуска, размотал зарядку, воткнул ее в розетку. Подержал телефон в руках и положил его. Похоже, Махрам что-то пропустил. Жизнь состояла не только из дел и разговоров. Иногда следовало и подумать о чем-то. Даже если в голове была такая же пустота, как и в этой квартире.
   Рыбкин взял пакет, заглянул внутрь. Так и есть. Содержимое его ящиков. Блокноты, ручки, перочинный ножик, какой-то мусор. Кажется, его вытрясают из компании подчистую. Юлькин портрет. Сколько ей здесь? Года два, наверное. Было бы жаль его лишиться. Ну точно, он и Ольга тогда еще были одним целым, она устроила вечеринку по поводу этих двух лет дочери, и он прыгал с фотоаппаратом, фотографировал гостей, детей гостей, тестя и тещу, еще юную Галку, Юльку, снова гостей, полагая, что он и его жена - это единый организм, а она обиделась. Кажется, на трех кадрах, куда попала, была строгой, с поджатыми губами. Потом сказала - почему не меня? Ну как же, не понял он. Мы же одно... Как я буду фотографировать сам себя? Не поняла. Первый раз не поняла. Или не первый. Или он сам был тогда и остается по сей день абсолютным придурком? Ну, сбиты настройки, как ни калибруй, все равно прибор будет врать, потому что настройки сбиты. Какой с него спрос?
   Черт возьми, где же ты, Сашка?
   Звонок. Кашин.
   - Ну как ты там устраиваешься?
   - Послушай, - наморщил лоб Рыбкин, продолжая копаться в пакете. - Устроился нормально, собираюсь с мыслями. Уже понял, что Гришке ты меня сдал. Впрочем, плевать. Ты это... Короче, на работе знают, где я. Как это могло случиться? Кажется, приезжал мой... водитель. Ну, Антон, мы как-то тебя с ним подвозили. Проехал на территорию, вошел в дом, оставил пакет с моим барахлом, позвонил и ушел. Откуда он мог знать?
   - Ты же не думаешь, что я им сказал? - спросил Кашин.
   - Нет, конечно, - успокоил приятеля Рыбкин. - Но мне как-то не по себе.
   - В смысле, что не оставляют в покое? - спросил Кашин. - Твой тесть ведь конторский?
   - Да там у нас половина народу конторских или их родственников, - ответил Рыбкин. - И я в том числе. А ты думаешь, что хотя бы в какой-то компании, что растет, ширится и не гибнет - иначе?
   - Вопрос сложный, - хмыкнул Кашин. - Некоторые считают весь этот рост бюджетной фикцией. Нет, понятное дело, не про твою фирму разговор. Ты же честный торгаш?
   - Вовка! - попросил Рыбкин.
   - Ладно-ладно, - задумался Кашин. - Значит так. Во-первых, я бы тебе посоветовал быть аккуратнее. Прикинуть, откуда можно еще ждать пакостей. Обычно они идут пакетом, поверь мне. Во-вторых, не хочешь, чтобы тебя вычисляли, выключай телефон. Я бы его еще в фольгу завернул, батарею вытащил, но знающие ребята говорят, что это бред. Да, и еще имей в виду, что если тебя захотят найти, то найдут и с выключенным телефоном. Понял?
   - Понял, - ответил Рыбкин. - По Сашке ничего?
   - Работаю, - засмеялся Кашин.
   ***
   Телефон Сашки по-прежнему не отвечал. Черт, если она его потеряла или забыла где-то, почему он до сих пор не разрядился? Или она просто не берет трубку? Почему она не берет трубку? Черт, и почему Кашин никак не прочухает? Понятно, что МВД - не ФСБ, но все равно.
   - Послушай, - это был опять Кашин. - Ты там не названивай на телефон своей подруги. Судя по всему, он остался в той квартире. Наверное, стоит на подзарядке. Забыла или еще что. Как попаду внутрь, сам тебе позвоню. Не дергайся. Понял?
   - Понял, - пробормотал Рыбкин.
   - Приди в себя, - посоветовал Кашин. - Ну, прогуляйся. Подыши. Сходи в кино.
   - Ты в своем уме? - спросил Рыбкин.
   - К сожалению, - засмеялся Кашин. - Давай, не кисни.
   ***
   Телефон звякнул, сообщая о пришедшем сообщении, но одновременно с этим раздался звонок. Это была Галка.
   - Привет.
   - Привет, Галина Сергеевна, - сказал Рыбкин, против собственной воли представляя обнаженную свояченицу.
   - Зубы все на месте? Нос не сломан? - спросила она.
   - Почему интересуешься? - спросил Рыбкин. - Из сострадания или в плане защиты импульсивного папаши от возможных исков?
   - Исков не будет, Рыбкин, - засмеялась Галка. - Я тебя знаю. Ты на прямые гадости не способен.
   - Кривые гадости не так страшны? - спросил Рыбкин.
   - По-разному выходит, - ответила Галка. - Хотя, надо признать, что платить приходится за все. Кстати, зрелище было еще то.
   - Записала? - вздохнул Рыбкин. - Может, сбросишь посмотреть?
   - Может, и сброшу, - стала серьезной Галка. - У меня полно роликов. Замучаешься смотреть.
   - Чего ты хочешь? - спросил Рыбкин.
   - Мне нужно тебя увидеть, - сказала Галка.
   - Зачем? - не понял Рыбкин.
   - Есть дело, - ответила Галка. - Где тебе удобно?
   - В душевой, - ответил Рыбкин.
   - Пошлость тебе не идет, Рыбкин, - заметила Галка.
   - Ну, конечно, - ответил он. - Мне идет разбитая рожа.
   - За что боролись, на то и напоролись, - сказала она. - Давай завтра где-нибудь в центре. Считай, что у тебя встреча с членом совета директоров компании, в которой ты работал до недавнего времени.
   - Уже есть приказ о моем увольнении? - поинтересовался Рыбкин.
   - Подробности при встрече, - пообещала Галка. - Давай завтра на Чистых прудах. У Современника. В девять утра. Мне там удобно. Не проспишь?
   - Позвони за час, - попросил Рыбкин.
   - Ок, - нажала на отбой Галка.
   Под фотографией Юльки лежал розовый листок. Ну точно, из блокнота Вики. Что же ты написала мне, Виктория Юрьевна Ламина - верный помощник в течение долгих лет и не только.
   "Прости меня".
   Ладно.
   Рыбкин открыл сообщение. Оно было от Ольги.
   "Я тебя вычеркиваю, Рыбкин".
   - А я ложусь спать, - пробормотал Рыбкин и стал раздеваться.
   День слишком затянулся.
  
   Глава седьмая. Соль

"Would you know my name
If I saw you in heaven?"

Eric Patrick Clapton & Wilbur H. Jennings

"Tears in Heaven"

1991

   Кто-то играл на гитаре. Скользил слайдером по струнам, скрипел ими, прижимая пальцами к ладам, щелкал пластиковыми когтями, мусорил, но не так, как это делают старательные новички, а так, как делают мастера, которым плевать на мусор. Все это было вроде шороха, вроде пыли, поднятой ветром, вроде скрипа деревянной корзины под огромным аэростатом. Главное - воздух. Главное - небо. Главное - ветер. И ужас, если посмотреть вниз через оплетенный канатом борт или в прорехи в днище. Вот главное. А не мнимые огрехи, которые подобны шелухе в попкорне. Царапины на пленке. Шуршание винила. Слезы и стон. Усмешка и горе. Будьте вы прокляты и забыты. Или будьте вы счастливы, если забыть вас невозможно. Как я могу впустить тебя в свой дом, если это ты должна меня впустить. Женщина всегда впускает или не впускает, даже если она входит в приготовленное для нее убежище. Даже если попадает в ловушку. Даже если оказывается вывернута наизнанку. Можно овладеть, но нельзя войти. Если не впустит, не войдешь. Никогда не войдешь. Ни на секунду. Сдохнешь на пороге. От тоски. Или от того, что жизнь твоя потрачена и завершена. Выпита до дна. Что ты еще можешь, если не осталось ни глотка? Разбить бокал. Или подставить его под дождь. Но ты ли это будешь?
   Рыбкин проснулся. Проснулся, но еще минуту или несколько минут пытался удержаться на зыбкой грани между сном и явью. Там, где все еще было неясно, где он и что с ним. Где можно было открыть глаза и увидеть рядом Сашку. Или не открывать глаза, а повернуться и почувствовать носом ее плечо. Она так смешно спала. Всякий раз поворачивалась к нему спиной, но нижнюю руку сгибала и выставляла локтем. Не прижмешься. И он чуть отодвигался, клал ладонь одной руки ей на затылок, а другой - на ее лоно. И замирал. А если поворачивался на другой бок, то старался уткнуться носом в подушку. Почти уткнуться. Главное - не опрокинуться на спину. Чтобы не захрапеть. Хотя еще никогда никто не говорил ему, что он храпит. И она не говорила. Но рано или поздно убирала острый локоть, разворачивалась и наползала, накрывала, прирастала к нему. Прижималась грудью, обхватывала рукой, закидывала ногу. И дышала ему между лопаток. "Я здесь"...
   Рыбкин проснулся. Сашки рядом не было. Музыка продолжала звучать. Разлеталась по пустым комнатам грюкановской квартиры. Рыбкин открыл глаза. Потолок был ближе. Когда он открывал глаза в той квартирке, что снимала Сашка, потолок был далеко. Понятное дело, матрас же лежал на полу. Рыбкин потянулся к телефону. Ничего не изменилось. Не было ни звонков, ни сообщений. Но эта музыка. И шаги... Что-то звякнуло на кухне. Махрам?
   Рыбкин поднялся, сел. Потянулся за рубашкой. Нет, надо было уходить из этой квартиры. Черт, у него же есть своя квартира, на кого бы она ни была записана. Поехать и сломать дверь. Ольга приехала? Столкнуться с ней в коридоре, сказать "привет", пожать плечами, если не ответит, пройти в свою комнату и сесть в кресло. Если вдруг войдет, он будет сидеть в кресле. Если будет что-то говорить или кричать, он будет сидеть в кресле. Сколько раз он так садился в кресло, ожидая, что она будет что-то говорить или кричать? Черт, откуда эта музыка? Или не только Антон знал, куда везет вещи Рыбкина, но и этот безумный блюзмен, которого где-то раскопал Горохов? Как его звали? Вася?
   Музыка продолжала звучать.
   Рыбкин встал, застегнул рубашку, открыл дверь в коридор.
   Музыка продолжала звучать.
   Он прошел на кухню. Там никого не было. Плита была холодной, на столе лежал столовый нож. В холодильник нашлась половина черного хлеба (почему в холодильнике?) и десяток яиц. Но возиться с едой не хотелось. Рыбкину послышались шаги в коридоре. Он обернулся, никого не увидел, вышел в коридор. Там тоже никого не было. Откуда-то налетел сквозняк. Звякнула микроволновка. Показалось? Рыбкин обернулся снова. В кухне никого не было. Музыка продолжала звучать.
   Он обошел все комнаты, включая ту, где стоял закутанный в тряпье какой-то бак, ведро, в котором отмокали инструменты и на потолке имелась незаконченная лепнина. Квартира была пуста. И все же в ней кто-то был. И эта музыка. Или же она звучала в его голове? Через пять минут Рыбкин стоял под холодным душем и пытался прийти в себя. А еще через полчаса он уже шагал к месту встречи. Галка позвонила, когда он уже подходил к садовому:
   - Ты где?
   - Иду к месту встречи, - ответил он.
   - Издалека? - спросила она. - И чего так рано?
   - Решил прогуляться, - ответил он. - Не так чтобы издалека, но надо пройтись. Знаешь, это полезно. Даже бетон становится прочнее от вибрации. Ты же строитель. Или нет? Что ты там заканчивала, я запамятовал?
   - Ты уже сошел с ума, Рыбкин? - спросила Галка. - Какой бетон? Какой ты бетон? Забутовка, блин, в лучшем случае. Дурак ты, Рыбкин.
   - Возможно, - ответил Рыбкин. - Ты придешь? Или передумала?
   - Я приду, - буркнула Галка перед тем, как нажать отбой. - Звонила, чтобы разбудить.
   - Спасибо, - сказал Рыбкин. - Я уже встаю.
   ***
   Галка пришла вовремя. Окинула взглядом осенние аллеи, тянущиеся вдоль пруда, села на скамейку рядом. Коснулась ноги Рыбкина бедром. Черт, коснулась ноги Рыбкина бедром. Почти прижалась. Протянула пакет.
   - Держи.
   - Что это? - не понял Рыбкин.
   - Куртка твоя, - сказала Галка. - Мать отдала. Ты ее забыл. Когда в последний раз был у тестя в гостях?
   Рыбкин поправил на глазах черные очки.
   - Год назад?
   - Три года, - фыркнула Галка. - Вот уж точно, после пятидесяти время летит.
   - Кто тебе сказал? - спросил Рыбкин.
   - А разве не так? - прищурилась она. - Сними очки.
   - Полюбоваться хочешь? - снял очки Рыбкин.
   - Да, - протянула Галка. - Папец погорячился. Почему ты ему не вмазал?
   - Не догадался, - снова надел очки Рыбкин. - Чего хотела-то?
   - Как жить собираешься? - спросила Галка.
   - Хочешь что-то предложить? - спросил Рыбкин.
   - Предупредить хочу, - сказала Галка.
   - Чтобы не дергался? - засмеялся Рыбкин.
   - Ты бы и так не дернулся бы, - фыркнула Галка. - Наоборот, чтобы поостерегся.
   - Разъяренный папаша все еще хочет крови? - спросил Рыбкин. - Идет по следу подранка?
   - Не паясничай, Рыбкин, - сказала Галка. - Тебе не идет.
   - Хорошо, - кивнул Рыбкин. - Тогда выкладывай. Ты ведь здесь как член совета директоров? Или как родственница? К примеру, как тетка моей дочери. Или еще в каком-то качестве? Консильери?
   - Это тебе, - показала ему флешку Галка. - Считай это презентом от меня. Отец был против, но я решила это тебе отдать.
   - Что это? - спросил Рыбкин, принимая флешку.
   - Все, - ответила Галка. - Вся твоя жизнь, Рыбкин. Ну и кроме этого - сканы документов. Решение общего собрания. Об исключении тебя из совета директоров по твоей просьбе. Твое заявление об уступке твоих акций в пользу дочери. Да-да, именно так. Отказ от золотого парашюта. Приказ о твоем увольнении. Тоже по твоей просьбе, заметь. Точнее, по твоему заявлению. Его копия. Отказ от доли в квартире. Все сопутствующие нотариальные документы. Расписка о том, что все эти бумаги ты получил в натуральном виде. Все с иголочки. Не подкопаешься. Уж поверь мне, я просмотрела все файлы. Половину ночи сидела.
   - Ничего этого не было, - сказал Рыбкин.
   - Да ну? - удивилась Галка.
   - Ну ты же знаешь, - сказал Рыбкин.
   - Мало ли что я знаю, - хмыкнула Галка. - Ты что, думаешь, что я буду свидетельствовать против родителей? Против сестры? Если все члены совета директоров подписали это, я буду упираться? Проявлю принципиальность? Ты что, еще не понял, с кем ты связался?
   - С твоей сестрой, - сказал Рыбкин.
   - С моей семьей, - поправила его Галка.
   - Я не подписывал ничего из этого, - заметил Рыбкин. - Все это ничего не стоит.
   - А мне все равно, - сказала Галка. - Все равно, подписывал ты или нет. Или если ты что-то подписывал, не читая. Или если каким-то чудом были подписаны все эти документы именно твоим почерком, но не твоей рукой. Хотя я тебя уверяю, что подпись везде твоя. Но если даже она не твоя, куда ты пойдешь? Кто тебе поможет? Позвони кому-нибудь. Хотя бы кому-то из тех, кого ты видел в офисе. Да-да. Найдешь хотя бы кого-то, кто не заблокировал твой номер?
   - Ты? - спросил Рыбкин.
   - Я? - улыбнулась Галка. - Я сама по себе. Никто и никогда не будет мне диктовать, как я должна поступить.
   - Но как же все это? - спросил Рыбкин. - Ты же пришла.
   - Все, что я могу пообещать тебе, так это промолчать, - развела руками Галка. - Топить не буду, но руки не протяну. Могу дать пару советов.
   - Давай, пока я не наглотался, - поежился Рыбкин. Почему-то он не был удивлен. Но ежился не из-за этого. От осенней глади пруда отдавало холодом.
   - Снимай все, что есть на картах, - посоветовала Галка. - Снимай и беги. Держись людных мест. Оборачивайся. Все время оборачивайся. Будь осторожен. И повторю еще раз, снимай, карту скоро заблокируют.
   - Каким образом? - не понял Рыбкин.
   - Ты снимай и побыстрее, - покачала головой Галка. - А уж каким образом, это не твоя забота. Одно могу пообещать, ни одно копейка никуда не уйдет, все будет передано Юльке.
   - Она знает? - спросил Рыбкин.
   - Нет, - поморщилась Галка. - Но я бы не советовала ей ничего говорить. Иначе вот это, - она кивнула на флешку, что сжимал в руках Рыбкин, - увидит и она тоже.
   - Что здесь кроме документов? - спросил Рыбкин.
   - Увидишь, - ответила Галка.
   - Это все? - спросил Рыбкин.
   - Нет, - сказала Галка, вытащила телефон, набрала кого-то, дождалась ответа, сказала - "Он здесь" - и передала трубку Рыбкину.
   В трубке была Ольга. Рыбкин понял это по молчанию. Только Ольга умела так молчать. Молчать, когда он спрашивал о чем-то, молчать, когда он вовсе перестал хотя бы о чем-то спрашивать.
   - Ты разве меня еще не вычеркнула? - спросил он.
   Ольга не ответила.
   - На свидетельстве о расторжении брака тоже кто-то за меня уже расписался? - спросил он.
   - Не ерничай, - наконец произнесла она. - Может быть, больше и не поговорим никогда, так что соберись.
   - Я весь внимание, - сказал Рыбкин.
   - Не вздумай что-нибудь говорить дочери, - сказала Ольга. - Для нее - ты просто ушел.
   - Ты же знаешь, - Рыбкин поморщился. - Никогда, ни единого раза я не сказал ей о тебе ничего плохого.
   - А у тебя разве был повод? - ледяным тоном спросила Ольга.
   - Чего ты хочешь? - спросил Рыбкин.
   - Тебе нужный честный ответ? - спросила Ольга.
   - Желательно, - сказал Рыбкин.
   - Я хочу, чтобы ты сдох, - ответила Ольга.
   - Даже так? - удивился Рыбкин. - И какой вид смерти тебя устроит?
   - Ты не понял, - ответила Ольга. - Мне все равно. Я не собираюсь наслаждаться твоей смертью. Меня бы устроило, если бы просто исчез. Чтобы тебя не было. Понимаешь?
   - То есть, - Рыбкин вздохнул. - Мы счастливо миновали стадию разборок и сразу перешли к эпилогу. Так? И все же хотелось бы узнать, что послужило триггером?
   - Зачем тебе? - не поняла Ольга.
   - Ну, честно говоря, я надеялся, что мы останемся если и не друзьями, то хотя бы соблюдем нейтралитет, - предположил Рыбкин.
   - Неужели? - удивилась Ольга. - Так ты уже даже строил какие-то планы? Удивил. А я думала, что ты просто позволял событиям происходить. Наблюдал. И разве мы были друзьями?
   - А разве твои родители дружат друг с другом? - спросил Рыбкин. - Разве они живут по-другому?
   - Это ты зря, - подала голос Галка.
   - Что ты сделал в своей жизни? - спросила Ольга. - Что ты сделал в своей жизни сам? Только не говори, что ты чего-то там добился или создал в компании. Это сделал бы любой. Всякий, кого отец посадил бы на твое место. Ты пустое место, Рыбкин. Заруби себе на носу. Чтобы ты ни делал, к чему бы ни стремился, ты пустое место. Ничто. Ноль. Ничтожество.
   - И ты это наконец разглядела, - понял Рыбкин.
   - Разглядела я это давно, - ответила Ольга. - Еще боялась, что Юлька будет в тебя. Но, вроде бы, пронесло.
   - Чего ж тогда тянула? - спросил Рыбкин. - Не следовало ли раньше все это... прекратить.
   - Жалела тебя, дурака, - ответила Ольга. - Да и мать не позволяла. Все бы шло так, как шло. Но ты...
   - Что я? - спросил Рыбкин, потому что Ольга замолчала. Замолчала так, словно у нее кончились подготовленные слова или оборвался листок с тезисами.
   - Но ты захотел быть счастливым, - сказала Ольга.
   Она сказала это по-другому. Без ненависти. Устало.
   - Захотел быть счастливым? - переспросил Рыбкин, стискивая во вспотевшем кулаке флешку.
   - Да... - она как будто была не уверена. - Именно так.
   - Это что - серьезный проступок? - не понял Рыбкин.
   - Ты захотел быть счастливым не со мной, - окреп голос Ольги.
   Черт возьми... Она сама это решила или ей кто-то подсказывает? Чей там голос?
   - А я разве мог быть счастливым с тобой? - спросил Рыбкин.
   - А ты пробовал? - спросила в ответ Ольга.
   Рыбкин посмотрел на Галку. Она согнулась, оперлась локтями о колени, зажала виски пальцами. Или уши?
   - Пробовал, - сказал Рыбкин.
   - Нет, - засмеялась Ольга. - Ты не пробовал. Ты старался. Но не пробовал. Никогда. Ты же любишь только себя, Рыбкин.
   Это была неправда. Или правда?
   - Подожди, - наморщил лоб Рыбкин. - А ты разве себя не любишь?
   Она не ответила.
   - А меня ты любишь... любила когда-нибудь?
   Она не ответила.
   - Чего ты от меня хочешь?
   - Чтобы тебя не было.
   - Зачем тебе это? - спросил Рыбкин.
   - Не хочу, чтобы ты был, - сказала Ольга.
   - Скажи ему, что он подлец... - еле слышно донесся голос Фаины Борисовны.
   - Это все? - спросил Рыбкин.
   - Надеюсь, - ответила Ольга.
   - Привет маме, - сказал Рыбкин и нажал отбой.
   - Вот и поговорили, - пробормотала Галка, забирая телефон. - Поплакать не хочешь?
   Он хотел. Но не стал бы. Встал со скамейки и стал натягивать куртку. Его било дрожью. Кажется, он замерз.
   - Скажи, ты хочешь меня? - спросила Галка.
   Он посмотрел на свояченицу, вспомнил ее в душевой. Вспомнил недавнее прикосновение ее бедра. Ничего не ответил. Да, он хотел ее. Как всю свою жизнь хотел едва ли не каждую женщину, которую видел перед собой. Но теперь, если бы даже у него случилась близость с кем-то из них, или с той же Галкой, он бы видел перед собой Сашку. И с открытыми глазами, и с закрытыми. Или нет? Или он всего лишь животное? Что-то не сходилось. Как учила его теща, когда он еще был сопливым юнцом со свежим дипломом в кармане, - мужчина должен любить свою жену несмотря ни на что. На что "не смотря", - попытался он уточнить тогда это жесткое требование. Он должен обращаться к ее душе, - постаралась объяснить это непреложное обязательство Фаина Борисовна. Разве любовь держится только на душе? - удивился Рыбкин. - А как же физическое влечение? Никак, - ответила ему теща.
   - Никак, - произнес он вслух. А что если она была права?
   - Что никак? - не поняла Галка. - Ты хочешь меня?
   - Тебе это важно? - спросил Рыбкин.
   - А если да? - прищурилась Галка.
   - У меня яма здесь, - прижал руку к груди Рыбкин.
   - А там? - спросила она.
   - Не знаю, - замотал он головой.
   - И все-таки?
   - Почему ты развелась? - спросил Рыбкин.
   - А если я не разводилась? - спросила Галка. - Если Кирилл просто сбежал?
   - Сбежал? - Рыбкин вспомнил белобрысого парня, который вечно смотрел на свою бойкую супругу с легким изумлением. - С чего бы это? И как же он мотивировал свое бегство?
   - Сказал, что я слишком токсичная, - засмеялась Галка. - Кстати, угадал. На самом деле, из-за несовпадения... масштабов. Ну, знаешь, это как большая сука и маленький кобелек. Дети могут получиться, но для этого сука должна лечь. Я не о физических параметрах, как ты понимаешь. С этим у него было все в порядке. Не хуже, чем у тебя.
   - Ты в душ заходила, чтобы мои параметры рассмотреть? - спросил Рыбкин.
   - Не знаю, - ответила Галка. - Захотела развлечься. Знаешь, это бодрит. Да и жаль, в конце концов. Я ведь красивая, а никто этого не видит. Вот ты... увидел. Хочешь меня?
   - Это предложение? - спросил Рыбкин.
   - Это вопрос, - сказала Галкин.
   - Я всех хочу, - сказал Рыбкин.
   - А свою дочь? - спросила Галка. - Ты когда-нибудь хотел свою дочь?
   - Нет, - замотал головой Рыбкин. - Даже мысли такой не было. Это... немыслимо. Почему ты спрашиваешь?
   - Тебе повезло, Рыбкин, - ответила Галка. - Будь твоя дочь помладше, тебя бы сломали через нее. Хотя, я думаю, ничего бы у них не получилось. Она упрямая девочка. Не продала бы тебя. В отличие от всех этих...
   - Почему ты отделяешь себя от "всех этих"? - спросил Рыбкин, наклоняясь к Галке. - Почему, если твоя подпись стоит, как ты говоришь, под протоколом?
   - Потому, - сказала Галка и вдруг обхватила Рыбкина за шею, вцепилась в него железной хваткой, впилась в губы поцелуем, запустила ему в рот язык и как будто срослась с ним. Как будто хотела напиться. Утолить жажду... И он поддался.
   - Вот...
   Она медленно отпустила его губы, еще мгновение держала его за шею, прижавшись щекой к его щеке, потом выдохнула и оттолкнула.
   - Что с тобой? - спросил Рыбкин.
   - Как это... - спросила она. - Как это... любить?
   - Ты о чем? - спросил Рыбкин.
   - Как это - любить? - повторила вопрос Галка, открыла глаза, уперлась взглядом в лицо Рыбкина. - Ты ведь отдался мне, но не предал ее. Целовал меня, отвечал на мой поцелуй, но ни на мгновение не предал свою... подругу. Как это?
   - Ты можешь это отличить? - удивился Рыбкин.
   - Я - женщина, - сказала Галка.
   - Где она? - спросил Рыбкин.
   - Забудь, - посоветовала Галка, поднимаясь.
   - Где она?! - понизил голос Рыбкин, хватаясь за воротник Галкиного пальто.
   - Иди в жопу, Рыбкин, - зарычала Галка, выхватила из кармана баллончик и прыснула в лицо Рыбкину.
   - Черт... - он зажал глаза, повалился на скамейку.
   - Галина Сергеевна! Все в порядке?
   Это был голос Антона. Так вот, кого ты теперь возишь, приятель? Черт. Глаза жгло нестерпимо.
   - Все в порядке, - откликнулась Галка. - Иди. Я сейчас. Значит так, Рыбкин, - она говорила и постукивала пальцами по его плечу. - Умоешься, все пройдет. Водичка тут рядом. Только осторожно, опавшая листва скользкая. И вот еще. Я же тебе два совета обещала? Первый, снимай все деньги с карты или с карт, сколько бы их у тебя не было. И срочно. Второй, беги. Или я и это уже сказала?
   - Зачем, от кого, куда? - процедил сквозь стиснутые зубы Рыбкин.
   - Куда не знаю, от кого - сам знаешь, а зачем... - Галка помедлила. - Затем, чтобы выжить. Ты разве еще не понял? Тебя хотят уничтожить. В прямом смысле. Не думаю, что убить, это было бы слишком просто. Но смешать с грязью в любом случае. Да, не пытайся устроиться на работу в приличную фирму. Не возьмут.
   - А ты, значит, имеешь обо всем этом свое собственное мнение? - спросил Рыбкин.
   - Я по этому поводу не парюсь, - засмеялась Галка. - Пока.
   - Где она? - крикнул ей вслед или куда-то в сторону Рыбкин.
   - Забудь, - донеслось в ответ. - И не медли. Скоро начнет подгорать!
   ***
   Рыбкин снял с одной карты сто пятьдесят тысяч, с другой - сто. Распихал деньги по карманам и решил, что в ближайшее время куда-нибудь переведет оставшиеся средства. Да хоть тому же Кашину. Их было не так уж много, этих средств, но с известной экономией можно было бы прожить пару лет, не заботясь о заработке, и даже снимать при этом приличное жилье. С другой стороны, пожалуй, не стоило и дергаться. К его теперь уже бывшей работе эти счета не имели никакого отношения. Надо было вовсе себя не уважать, чтобы поддаваться панике. От Клинского стоило ждать любой пакости, но вряд ли следовало предполагать его всесилие. Да и не хотелось терять деньги на перечислении, теперь это вдруг показалось важным. Затем Рыбкин позвонил Кашину, уверился, что никаких новостей о Сашке пока нет, но ничего не сказал ему о разговоре с Галкой. Зашел в магазин и купил ноутбук. Пока ждал приобретенный девайс у окошка выдачи товара, сунул продавцу несколько купюр и попросил распечатать документы, которые тот найдет на флешке. Когда тот вернулся с толстой пачкой бумаг, Рыбкин уже сидел с ноутом и настраивал браузер. Как он и предполагал, все корпоративные сети для него оказались заблокированы. Забрав документы и флешку, Рыбкин отметил странный взгляд продавца, вставил флешку в ноутбук, но сначала занялся бумагами. Пачка была довольно толстой, качество оставляло желать лучшего, документы были не отсканированы, а засняты на телефон, но главное Рыбкин понял. Во-первых, у него теперь действительно ничего не было, во-вторых, всюду стояла его подпись. Он мог бы усомниться в этом, если бы заполучил тщательно отсканированные документы, но именно небрежная репортажная съемка уверила его в подлинности бумаг.
   - Все в порядке? - спросил его кто-то из покупателей.
   - Что? - недоуменно посмотрел на незнакомца Рыбкин, и тут же понял, что капли пота сбегают у него со лба, висят на кончике носа и падают на нотариальное свидетельство. Ай да Илья Семенович... И ты приложил к этому руку? Корпоративный нотариус. А ты еще, Рыбкин, смеялся, что такого не бывает. Бывает...
   - Все в порядке, - вытер платком пот Рыбкин и открыл флешку.
   Кроме рисунков, на ней были еще и видеоролики. Штук двадцать. Рыбкин запустил первый же и окаменел. На нем был он и Сашка. Съемка велась откуда-то из-под потолка, как раз оттуда, где висели провода незаконченной сигнализации. Голый Рыбкин. Голая Сашка. Петтинг. Секс. Снова секс. Не слишком привлекательное зрелище. Ужасное. Хотя Сашка, конечно... Второй ролик. Третий. Четвертый...
   Рыбкин вытащил флешку. Закрыл ноутбук. Какое-то время просто тупо смотрел в магазинный кафель. Вдруг подумал, что пора перекусить, желудок напоминал о себе. "Чай не мальчик", - вспомнил почему-то слова матери Рыбкин и подумал о том, что смерть его отца как будто произошла не неделю назад, а год назад. Или десять лет назад. Или даже жизнь назад. Он вытащил телефон и набрал Юльку.
   - Ты как там, солнце мое?
   - Все в порядке, - закричала в ответ Юлька. - Тут шумно. Я уже в аэропорту. Все закончила! Поменяла билет на сегодня! Хочу домой!
   - Прилетишь, сразу позвони, - попросил Рыбкин. - Я соскучился.
   - Обязательно, - закричала Юлька. - Я тоже. Обнимаю. Все будет хорошо!
   Несомненно, подумал Рыбкин, нажимая отбой. Надо только подлечить физиономию, чтобы не пугать дочь. Да, во всем этом была только одна хорошая сторона. Это то, что и тесть, и теща души не чаяли во внучке. Значит, хотя бы ей никакая беда не угрожает. И то ладно. Правда, было еще что-то. Что-то, чего Рыбкин пока осознать не мог. Нет, он понимал, что главным по-прежнему остается найти Сашку, но еще что-то засело кривой занозой у него между глаз и не давало сосредоточиться. Он тщательно сложил бумаги, убрал их в сумку. Сунул туда же ноутбук. Подумал, что вовсе не хочет идти пешком обратно на Бакунинскую. А когда встал, осознал, что вовсе никуда не хочет идти.
   Сейчас, в этом шумном и просторном магазине компьютерной техники, ему вдруг показалось, что он стоит на краю пропасти. Сколько людей видели эти ролики? Галка? Тесть, теща? Что они сделали с Сашкой? Зачем им все это было нужно? Или Ольга сама была безупречна и щепетильна? Нет, он никогда не следил за женой, не копался в ее телефоне, не искал ее в соцсетях, принимал на веру все, что она говорила. Или не принимал на веру, а всего лишь плевал? Плевал, потому что ему было все равно. Так может, не вот эти ролики стали причиной, а то, что ему было все равно? А было ли ему все равно? Что он испытывал к жене, кроме чувства вины и досады? Вины в том, что продолжает бултыхаться в одной емкости с чужим человеком?
   Рыбкин надел черные очки, поднялся, пошел к выходу. Остановился у зеркальной витрины. В зеркале стоял все еще статный, но уже немолодой человек. Рыбкин снял очки. Немолодой человек с побитой рожей. Ну хоть не пропитой пока еще.
   ***
   Через полчаса его нагнали в проходном дворе, дали чем-то тяжелым по голове, а потом, наверное, попинали ногами. Сквозь беспамятство Рыбкин слышал, что его трясут, слышал чьи-то слова про пьянь, которая "задолбала", слышал сирену скорой и звук мотора. Уже в машине, нюхнув нашатыря, скорчил гримасу боли и, еще не открывая глаз, ощупал лицо и обрадовался, что и на этот раз не лишился зубов. Затем втянул ноздрями воздух и понял, что его не только избили, но и кажется, помочились на него. Или это он сам? Начал хлопать по карманам.
   - Не было у тебя ничего, - услышал он голос врача или фельдшера. - Что пропало-то?
   - Сумка, - ответил Рыбкин, пытаясь сесть. - Телефон. Два телефона. Документы.
   - Хороший телефон? - спросил фельшер.
   - Последний айфон, - сказал Рыбкин. - Какая разница, впрочем? Ноутбук, бумажник, деньги.
   - Много денег? - спросил фельдшер.
   - Не знаю, - поморщился Рыбкин, глаза у него заплывали. - Кажется, тысяч триста. Или чуть больше. Ну и немного евро.
   - Кто ж ходит с такими деньгами? - спросил фельдшер.
   - Разве это большие деньги? - спросил Рыбкин. - Что со мной?
   - Множественные ушибы, синяки и кровоподтеки, - ответил фельдшер. - Скорее всего - сотрясение мозга. Но черепушка не пробита. Болит?
   - Да, - кивнул Рыбкин, хлопая по карманам. Флешки не было.
   - Одежда приличная... была, - заметил фельдшер. - Вроде и не пьяный. Радуйтесь, что добрые люди вызвали помощь. Где работаете?
   - Я... временно безработный, - сказал Рыбкин. - Куда мы сейчас?
   - В больницу, - сказал фельдшер. - Уже подъезжаем.
   ***
   В больнице Рыбкина ждал Кашин.
   - Ты почему здесь? - спросил Рыбкин, с трудом ворочая языком в разбитом рту.
   - Галка позвонила, - покачал головой Кашин. - Сказала, что тебя побили. Ну, а остальное дело техники.
   - Ограбили, - сказал Рыбкин. - Телефон, ноут, бумажник, карты, флешку... Документы.
   - Думаешь, опять тесть? - спросил Кашин.
   - Точно не сам, - усмехнулся Рыбкин.
   - Галка говорит, что нельзя исключать человеческий фактор, - заметил Кашин.
   - Не понял? - поморщился Рыбкин.
   - Казус, - пожал плечами Кашин. - Это могут быть и леваки. Сказала, не надо деньгами у банкомата шелестеть. Это Россия, детка. Просто какие-то гопники. Хотя она и не уверена. Антон их спугнул, но... без энтузиазма. Сам-то что думаешь?
   - А какая разница? - посмотрел на Кашина Рыбкин. - Какая мне разница?
   - Разница есть, - сказал Кашин. - Леваков я могу найти.
   - Найди, - пожал плечами Рыбкин. - Хотелось бы вернуть документы и ноут. Да и телефон не помешал бы. О деньгах уж и не говорю.
   - Что же мне с тобой делать? - задумался Кашин.
   - Может, пристрелить? - спросил Рыбкин.
   - Предлагаю еще помучиться, - засмеялся Кашин. - Поехали ко мне, мои родичи свалили на пару дней вместе с женой. Признаюсь, пришлось это ускорить. Устроил им путевочку в один пансионат под Москвой. Так что... Сейчас тебя перевяжут, смажут, зашьют, если надо, и поедем. Или все-таки будешь заявлять о нападении? Проверку мне в любом случае проводить. По факту. О чем думаешь-то? Очки раздобали? Я тебе новые дам. Но теперь тебе понадобятся большие очки. Стрекоза, называются!
   Рыбкин посмотрел на Кашина. Кажется, он что-то понял.
   - Понимаешь, на всех кадрах она ни разу не посмотрела вверх. Там нет ее лица. Нет лица Сашки. Она знала, что нас пишут.
   - Ты о чем? - не понял Кашин. - Все-таки думаешь, что тебя ломают?
   - Хуже, - махнул рукой Рыбкин. - Я покатился, Кашин. По склону. И это только начало. Меня смешивают с грязью.
   - И чего будешь делать? - спросил Кашин.
   - Искать Сашку, - ответил Рыбкин. - Это самое главное.
   - Ты идиот, - заметил Кашин.
   - Возможно, - согласился Рыбкин.
   - Поехали, - вздохнул Кашин. - Хотя бы продублируем твою сим-карту. И купим тебе телефон. И давай дальше со всей аккуратностью. Найду я тебе твою Сашку. Зуб даю.
  
   Глава восьмая. Минор

"...tell me, baby

Whats the, matter with you?

Why dont ya hear me?"

Howlin' Wolf (Chester Arthur Burnett)

"Smokestack Lightning"

1956 г.

   - Папа! Что случилось? Я вчера обзвонилась! Да и сегодня с утра уже три раза набирала!
   Рыбкин открыл глаза и какое-то время разглядывал новый телефон, из которого раздавался голос дочери. Кашин сказал, что чем проще, тем лучше. Китайский - предпочтительней. Надо отвыкать от айфонов и становиться "как все". Как он к нему привыкнет, если они договорились, что телефон пока останется у Кашина?
   Рыбкин рывком сел. Было уже девять. В голую коленку тут же ткнулся холодный нос кашинского пса Бобика, который напоминал гибрид сеттера и таксы, и, хотя это и не совпадало с кличкой, являлся стопроцентной сукой.
   - Ты где?
   - Уже дома! Отошла за гараж, чтобы позвонить. Слышишь музыку? Тут дед, бабка. Галка. В саду накрыли стол. Меня мама привезла.
   - На своей?
   - Нет, с Антоном. Ты чего не отвечал на звонки? Где был твой телефон?
   - Черт... Забыл поставить на зарядку, наверное, Кашин с утра воткнул... Я у дяди Володи ночевал. Это другой аппарат... Короче, у меня... украли телефон. Я не сразу восстановил номер. Считай, что уже ночью. Но ты лучше не звони больше на него. У меня его не будет. Отбей его. Я сейчас перезвоню с другого номера.
   Рыбкин поморщился от проснувшейся в висках головной боли, взялся за приготовленный с вечера старый самсунг Вовкиного сына, нащупал студенческую банковскую карточку его дочери, набрал Юльку.
   - Папа! Ты в порядке?
   - В относительном. Мама говорила что-нибудь?
   - Нет, - Юлька тяжело вздохнула. - Но она как будто напряжена. Я ее расспрашивать ни о чем не собираюсь. Если дед или бабушка полезут с увещеваниями, попрошу оставить меня в покое. Скажу, что я взрослая девочка, и у тебя своя жизнь, у меня своя. Не обидишься?
   - Нет, конечно, - ответил Рыбкин. - Ты ведь и в самом деле взрослая девочка. И жизнь у тебя своя. Другой вопрос, что моя жизнь без тебя...
   - И все-таки, - она снова запнулась. - Что происходит?
   - Ничего особенного. Вчера да и позавчера были очень трудные дни. Я... слегка переволновался. Или перенапрягся, и мы с дядей Володей немного употребили. Знаешь, иногда надо, чтобы моторчик не заклинило. Ты номер запомнишь? Если что, он куплен на дядю Володю, но ни о нем, ни обо мне никому ничего не говори. И звони мне только в каких-то исключительных случаях. Хотя бы, первое время. Я... постараюсь устроиться как-то.
   - Ну просто детский сад, - явно скривилась на другом конце линии Юлька. - Что за деньги?
   - Я перевел тебе вчера все, что у меня оставалось на картах. Через онлайн-банк. Побудешь пока моей федеральной резервной системой?
   - Пап, тут больше двух миллионов рублей. Не долларов, конечно, но...
   - Юля, это все, что у меня теперь есть. Я, конечно, найду другую работу, но на первое время - только это.
   - Подожди, мы же продали квартиру в Кр...
   - И это мы тоже обсудили. Считай, что ничего не изменилось. Те деньги - твои.
   - Подожди, но как же...
   - Я диктую тебе номер карты. Перебрось на нее триста тысяч. Не пугайся, высветится Инга Владимировна К. К сожалению, мы нашли ее карту с дядей Володей уже ночью. О процентах не думай.
   - А где сама Инга? - спросила Юля. - Я ее тысячу лет не видела!
   - Какая разница? - поморщился Рыбкин. - На эту карту приходила ее стипендия. Диплом она уже получила, а карта еще действует. Инга уехала куда-то с мальчиком. Кашин места себе не находит. Но разрешение воспользоваться картой - дала. Кашин ей ночью звонил.
   - Я тоже себе места не нахожу, - сказала Юля. - И я хочу тебя увидеть.
   - Увидишь, - твердо сказал Рыбкин. - И я тоже очень хочу тебя увидеть. Очень. Ты - самое главное. Понимаешь?
   С каждым словом ему все больше казалось, что он несет чушь. Что говорит не то, что должен говорить.
   - Ты... совсем ушел? - спросила Юля.
   - От тебя я не уходил, - ответил Рыбкин. - А так... все сложно. Но для того, чтобы уйти от кого-то, наверное, надо быть с ним. Не так ли?
   - Наверное, - вздохнула Юля. - Честно говоря, меня все это уже давно задолбало. Ты слышал? Меня включили в совет директоров. Наверное, скука смертная?
   - Да нет, - вздохнул Рыбкин. - Иногда бывает довольно весело.
   - Дед говорил про какие-то акции, - вспомнила Юля. - Это еще зачем?
   - Не самый плохой вариант, - ответил Рыбкин. - Но, на всякий случай, никому ничего не передавай. Не подписывай ничего, не посоветовавшись со мной.
   - Хорошо, - сказала Юля. - Ты будешь забирать какие-то вещи?
   - Надо бы, - согласился Рыбкин. - Но у меня нет ключей.
   - Я тебе сделаю, - сказала Юля.
   - Тогда передай их через Кашина, - попросил Рыбкин. - У тебя есть его телефон? Я могу быть вне зоны доступа.
   - Что ты собираешься делать? - спросила Юля.
   - Мне надо все обдумать, - ответил Рыбкин. - Произошло много всего, и это все мне теперь нужно обдумать.
   - Мама, - сказала Юля. - Меня зовут.
   - Если я буду звонить, сначала напишу, - сказал Рыбкин и нажал отбой.
   Какие-то секунды он сидел, рассматривая обожаемую Кашиным дворнягу, которая явно пыталась открутить собственный хвост, потом подумал, что само слово "мама", произнесенное Юлькой, вызвало у него в памяти вовсе не образ Ольги, а лицо его собственной матери, на могиле которой он уже не был несколько лет. Он, конечно, и в отпуске толком не был в последние годы, но найти день, чтобы смотаться на север Подмосковья, мог бы, конечно. И то, что он заходил в сеть, включал режим "карты-панорама", отыскивал в Волоколамском уезде деревню Спирово, рассматривал придорожную церковь, а потом и кладбище, которое располагалось точно возле дороги, нисколько его не оправдывало. Он даже не мог точно сказать, какой из оголовков гранитных памятников, что он увеличивал на мониторе, установлен над могилой его матери. Да. Она лежала недалеко от дороги. А ее муж лежал чуть ли не в вечной мерзлоте. В четырех тысячах километров. Или там расстояния не имеют значения?
   Встряхнув головой, Рыбкин поднялся, прошлепал в санузел, потом долго пил холодную воду, пока поскуливающий Бобик не встал на задние лапы и не попытался легонько прикусить Рыбкина за бедро.
   - Сейчас выгуляю, - пробурчал Рыбкин, натягивая штаны.
   На улице Бобик уверенно потащил Рыбкина с Уральской улицы, на которой жил Кашин, куда-то в лесопосадку, и когда в кармане у Рыбкина зазвонил все тот же самсунг, Рыбкин как раз пытался защитить лицо от колючих ветвей бузины. Звонил Кашин.
   - Ты где? Дома еще или уже умотал куда?
   - Бобика твоего выгуливаю, - раздраженно ответил Рыбкин.
   - Во-первых, не Бобика, а Бобби! - укоризненно поправил его Кашин. - Только не от режиссера Эмилио Эстевеса 2006 года, а болливудский "Бобби" 1973 года с песнями и танцами.
   - С песнями и танцами? - посмотрел на собаку, которая присела по неотложной нужде, Рыбкин. - Как ты помнишь все эти фильмы?
   - Не самое плохое хобби! - засмеялся Кашин. - Хотя индийское кино я не очень. Ты забыл? Мы ж вместе ходили на этот фильм. В четвертом или пятом классе. А во-вторых, я эту хитрую суку уже выгулял, так что можешь тащить ее обратно. И не корми ее! С утра уже насыпал ей норму. И так уже скоро треснет. Что решил?
   - Отведу твою собаку домой, перекушу и пойду по своим делам, - ответил Рыбкин. - Телефон, как обещал, оставлю дома. Вооружусь стареньким от твоего сына. Дверь захлопну. На ночь не заявлюсь, не бойся. Знаю, что твои возвращаются. Есть новости по Сашке?
   - В процессе, - пробурчал Кашин. - Не забудь. Наденешь то, что мы подобрали. Черные очки. Не брейся! Бумажка об утере паспорта у тебя пока есть, а там мы что-нибудь придумаем. Главное - будь осторожен. Вечером обязательно позвони. Куда собираешься направиться?
   - В одно место, - ответил Рыбкин.
   - Думаешь, что нас могут прослушивать? - удивился Кашин. - Кому мы нужны?
   - Найди Сашку, - попросил Рыбкин.
   - Завтра, - твердо сказал Кашин. - Не забудь, сделай себе новый имейл и сбрось его мне.
   - Пишите письма, - мрачно проговорил Рыбкин гудкам в телефоне.
   ***
   Дома Бобик-Бобби тут же запросила еды, но Рыбкину уже было не до нее. Он подхватил приготовленную амуницию и пошел в ванную, где с помощью насадки на парикмахерскую машинку обкорнал свою шевелюру до состояния "бобрик", а затем чуть подбрил скулы, наделяя назревающую бородку выраженной окантовкой. Результат ему не понравился. Из зеркала на него смотрел то ли какой-то сомнительный репетитор, то ли мутный айтишник. А то и сутенер. Если бы он еще знал, как должен выглядеть сутенер. Впрочем, репетиторы и айтишники ему тоже не попадались. Те, что сидели в логистическом отделе, ничем не отличались от обычных клерков. Да и в любом случае, если бы он и походил на того же сутенера, то лишь такого, который остался ни с чем.
   - Ни с кем, - пробормотал Рыбкин и вдруг согнулся от боли и присел на край ванны.
   Прошло секунд десять, прежде чем он понял, что боль была не физической.
   Все было кончено.
   Вот именно теперь, в эти секунды он это осознал.
   Все было кончено. Его работа, которой он отдал больше четверти века, его семья, которая обрушилась уже несколько лет как, его кресло в квартире, в которую вряд ли он уже попадет. Его книги, его гитара, его одежда. Коллекция винила и обожаемая вертушка. Коробки с фотографиями, которые он так и не разобрал. Письма матери от отца - из армии, на пожелтевшей бумаге. Какие-то записи... Его благополучие, достаток, возможность зайти перекусить в любой московский ресторан, возможность поехать в любую страну, вообще - любая возможность, которая еще неделю назад казалась ему сама собой разумеющейся - все подошло к концу. Не подошел к концу только он сам. Вроде бы.
   Он глубоко вдохнул, поднялся и посмотрел в зеркало. Вспомнил собственное отражение в зеркале парикмахерской. Вместе с лицом Сашки. С ее пальцами, которые лохматили ему шевелюру. С ее щекой, коснувшейся его скулы. С ее запахом... Он показался ему похожим на миндаль. Когда он ей сказал об этом, она долго смеялась. Потом сказала, что, кажется, миндалем пахнет от какого-то отравляющего вещества. Может, следовало как-то по другому относиться к ее шуткам? Так почему же она не смотрела вверх, когда его, Рыбкина, снимали из-под потолка? Сможет ли он ее когда-нибудь об этом спросить? И так ли это уже важно? Так ли это уже важно, если она пропала?
   Внутри снова что-то начало скручиваться спазмами. Рыбкин наклонился к крану, попробовал глотнуть холодной воды, почувствовал привкус хлорки и с трудом сдержал рвоту. Прополоскал рот и встал под душ.
   ***
   Через полчаса из дверей квартиры Вовки Кашина на четвертом этаже панельной пятиэтажки вышел затянутый в китайскую джинсу мужчина среднего роста. Даже легкая, подшитая изнутри байкой куртка на нем была джинсовой. Подбиравший ему наряд Кашин выудил все это из собственного гардероба и, спьяну заикаясь, посетовал, что висит все это в дальнем углу уже лет десять, и пора признаться уже самому себе, что никогда он не похудеет и не влезет в то, во что влезал в тридцать лет. К счастью, у него еще остались друзья, которые ни черта не прибавили за прошедшие годы.
   - Прибавили, - жмурился Рыбкин, натягивая предложенную одежду. - Просто ты отсчитываешь от крепыша, а я от хлыща.
   - Тогда скажи, что в тебе нашла твоя Ольга, если ты был хлыщом? - пьяно икал в ответ Кашин.
   - Не знаю, - отвечал Рыбкин. - Тогда мне казалось важным, чтобы что-то нашел я. И мне казалось, что я нашел. И даже почудился отклик.
   - А потом? - спросил Кашин.
   - А потом я привык, - пожал плечами Рыбкин. - И она вроде привыкла. И оказалось, что вот то, что было до привычки, было как... клей. Мы были склеены, понимаешь? Клей высох и мы... рассыпались.
   - Клей, значит, - продолжал разливать водку Кашин. - Тогда я что-то не пойму. Вот у меня с Лариской. Тоже ведь был клей. И привычка тоже есть, куда ж без нее. Но что ж мы не рассыпаемся? Ведь, если что, я ж за нее порву! И она за меня! Нет, она, конечно, не порвет, куда ей, но глаза точно выцарапает. Понимаешь, это вот как... Инга. Или, как Серега мой. Они мои навсегда. Это не может рассыпаться. Так и Лариска так же. Мы ж... сиамские близнецы. У нас же сердце на двоих одно!
   - Мне так тоже одно время казалось, - шептал Рыбкин. - С Сашкой.
   - Ты с ума сошел? - укоризненно смотрел на Рыбкина Кашин. - Вот сейчас, когда мы с тобой уже хлобыстнули одну поллитру и перешли ко второй, знаешь, что я тебе скажу? Ты - старый дурак. Так не бывает!
   - Чего не бывает? - спросил Рыбкин.
   - Не бывает, чтобы молодая девушка выбрала старика! - Кашин погрозил ему пальцем. - Неравный брак!
   - А мне плевать, - тряхнул головой Рыбкин. - На все плевать. На то, что она вверх не смотрела, на то, что я старше ее на... сколько-то лет. Плевать. Она настоящая. Понимаешь? Настоящая!
   - А Ольга твоя разве не настоящая была? - повысил голос Кашин. - Еще какая настоящая!
   - Была, да сплыла, - глупо прошлепал губами Рыбкин и задумался, как так вышло, что простоволосая, восторженно смотрящая на Кашина деревенская девушка Лариса и через тридцать лет продолжала на него смотреть восторженно, а тонкая, быстрая, элегантная и напоминающая прирученного чертенка Ольга превратилась в уменьшенную копию своего отца. Нет, она не стала старее, возраст словно не прилипал к ее фактуре, разве что морщинки появились в уголках глаз. Она стала смотреть на Рыбкина, не замечая его. Насквозь. Что он сделал не так?
   - Что я сделал не так? - спросил он Кашина.
   - Может, ты ее... плохо любишь? - замялся Кашин.
   - Я ее никак не люблю, - ответил Рыбкин. - Уже лет десять. Или больше.
   - И как же? - удивился Кашин.
   - По-разному, - отмахнулся Рыбкин. - Вот... Сашка. Найди мне ее.
   - Дурак ты, - икнул Кашин. - Я не про тебя. Дурное дело - нехитрое. Я про Ольгу. Она-то как? Не интересовался?
   - Нет, - запрокинул голову и закрыл глаза Рыбкин, потому что все вокруг - вся кашинская комната начинала кружиться вокруг него. - Не хотел интересоваться. Есть, знаешь ли, вопросы, которые лучше не задавать.
   - Не понимаю, - опрокинул рюмку Кашин. - Она же такая... Что, отказывалась? Посылала тебя? Как так?
   - Знаешь, - Рыбкин задумался. - Сначала она отнекивалась. Ну... там разное. Голова-руки-ноги. Потом... Знаешь, когда ссоришься, не до этого. Я знаю, некоторых вроде постель мирит. А некоторые сначала должны помириться. Впрочем, я чушь несу, конечно. Прости. Блин. Не могу поверить, что говорю об этом. Ты наливай, давай. Член он сломал. Как ты себе голову не сломал. Надеюсь, завтра ни ты, ни я этого не вспомним. Короче. Она не хотела меня. Это вот точно. Я это видел. А потом... потом еще хуже. Я ей стал противен.
   - И как ты это узнал? - спросил Кашин.
   - Почувствовал, - ответил Рыбкин. - Давно уже. Были у ее родителей. Выпили. Вернулись. Ехали в лифте. Ее пошатнуло, я поддержал. Обнял даже. И поцеловал. Ну, показалось, что ухватился за кончик нити. Главное - не выпустить. Мне же все время хотелось вернуть ту... свежесть, что была когда-то. Она ведь даже и в глаза мне смотрела раньше. И вот... Я хотел поцеловать в щеку, а она вывернулась и попала губами мне в губы. Так... с краю.
   - И? - не понял Кашин.
   - Ее вырвало, - ответил Рыбкин. - Прямо там. В лифте. От моих губ.
   - Это просто совпало, - поморщился Кашин. - Так не бывает.
   - Не бывает, - кивнул Рыбкин. - Но я видел ее лицо. Ты наливай. Я вызываю у нее отвращение.
   - Всегда вызывал? - сдвинул брови Кашин, позвякивая бутылкой о рюмки. - Или как? Когда это началось? Ну, должен же быть момент, когда все было хорошо, а потом - стало плохо. Что случилось?
   - Когда?
   Рыбкин задумался. В голове шумело. Кашин куда-то отплывал в сторону. Звуки прилипали к языку, и хотя голова работала на удивление ясно, работала она очень медленно. А ведь он не мог вспомнить, когда. Как-то накопилось. И, пожалуй, едва ли не в самые первые годы. Юлька только-только пошла в школу. И он заметил... Он заметил, что Ольга перестала к нему прижиматься. Она позволяла ему обнимать ее и прижимать к себе, но сама перестала прижиматься. И что он сделал? Он начал стараться ее расшевелить, разжечь, но все становилось только хуже. По крупице. Когда по крупице - это почти незаметно. Да и вообще, много разного происходит. Не все же время... обниматься и секс.
   - Все время, - ответил Кашин. - Все время - обниматься и секс. Ты знаешь, это... Вот я - на вид здоровый мужик. Ну, разное случалось. Порой и краснеть приходилось. Но с Лариской - никаких сбоев. Никогда. Сам не могу объяснить. Химия какая-то. Она говорит, что привычный вывих. А мне насрать. И я ее все время хочу. До сих пор. Понимаешь?
   Рыбкин посмотрел на Кашина, тряхнул головой, пытаясь собрать сразу три изображения приятеля в одно, с трудом вымолвил:
   - Ты мысли читаешь или я вот перед тобой... вслух все говорил?
   - А я не знаю, - икнул Кашин.
   - И я не знаю, - кивнул Рыбкин и едва не упал со стула.
   - Пора баиньки, - сказал Кашин.
   - Похоже, - кивнул Рыбкин, перед этим ухватившись за столешницу.
   - А вот эта Сашка твоя, - спросил Кашин. - С ней все по-другому?
   - Ты знаешь... - Рыбкин вдруг тонко захихикал. - Я впервые перестал себя чувствовать, как будто я на экзамене! Я перестал стараться! Ты не представляешь, какая это херня, когда в постели, как на работе!
   ***
   Значит так. Ботинки свои, хотя Кашин и предлагал кроссовки. Всего на размер больше. Бейсболка Ларискина с каким-то китайским драконом. Джинсы, рубашка, куртка. В кармане справка из милиции об утере паспорта, Серегин телефон и Ингина карта. В брезентовой сумке - зарядка, смена белья, бутылка воды. На опухшей физиономии - черные очки типа стрекоза. Нет, надо будет прикупить что-то более приличное. Или, какая уж теперь разница? Сгорел сарай, гори и хата? И куда он теперь пойдет? Ведь была же какая-то мысль... Была...
   Навстречу по лестнице поднимались двое строителей. Палки с валиками, ведра, вымазанные в краске робы. Рыбкин прижался спиной к стене пролета, и все же едва не зацепил коленом ведро, поймал его обод пальцами, вымазал в зеленой краске ладонь.
   - Пардон, - буркнул один из двух маляров - что помоложе и пошустрей. - Вот, о плечо вытирайте. О мое плечо. Все равно в краске.
   - Спасибо, не нужно, - ответил Рыбкин, доставая из кармана прихваченную у Кашина дома салфетку. - Как знал.
   - Ну ладно, - кашлянул шустрый, почесал острый нос и пошел дальше, и Рыбкин, который уже было собирался дальше считать ступени, вдруг замер и окликнул здоровяка, что ковылял вверх по лестнице следом за остроносым.
   - Послушайте.
   - Что надо? - оглянулся здоровяк.
   - Ничего, - с облегчением выдохнул Рыбкин. - Показалось.
   Не Вася это был, что пришел босым по стерне к дому Горохова. Другой человек. Просто очень похож. Очень.
   ***
   Черт, а ведь он уже пропасть времени не ездил в метро, подумал Рыбкин, когда наконец спустился к перрону станции Щелковская и забился в угол последнего вагона. Сел и уставился в окно. Немолодой мужчина в уже нормальных очках, с распиханными по карманам пятьюдесятью тысячами рублей, что он успел снять в банкомате с карты, с простеньким планшетом в сумке. Как объяснил ему продавец - с выходом интернет и с доступным интерфейсом.
   - Пришло время доступных интерфейсов и простых радостей, - пробормотал Рыбкин и закрыл глаза, чтобы никого не видеть, потому как меньше всего хотел стоять, держась за поручень, а не встать, если бы рядом оказалась женщина или пожилой человек, он не мог.
   Но просидел так Рыбкин недолго. После Баумановской он поднялся, а на Курской вышел и перебрался на кольцевую линию. Пропустил пару поездов, пока не увидел полупустой последний вагон и уселся в тот же самый угол. Выудил из кармана Серегин телефон, убедился, что никаких звонков на этот номер не поступало и выключил телефон вовсе, отметив чуть слышно:
   - Четверг. Пятое сентября. Начало новой жизни.
   Он закрыл глаза.
   Ольга сказала - "я вычеркиваю тебя, Рыбкин".
   Чему его учил двадцать пять лет назад ее папочка, взявший "этого хлыща", на которого положила взгляд его дочь, рядовым логистом в свою фирму? Когда тебе говорят что-то, ищи второй смысл только в том случае, если поймешь первый. Обычно, если это происходит, второй смысл уже не требуется. Так он и действовал. Точно так же, как слушал и второй совет из того же источника - если не знаешь, что делать или дело кажется тебе неподъемным - просто начинай делать. Разбирай, вникай, систематизируй, принимай решения, разруливай. Все решаемо. Это как леску распутывать. Сергей Сергеевич даже как-то вытащил Рыбкина вместе с Ольгой к себе на дачу, на месте которой только через десять лет появился роскошный дом, и повел его в сад. Там он сдернул с полки старый рассохшийся катушечный спиннинг и показал Рыбкину кружевную "бороду" вместо лески.
   - Надо было снять блесну, да протащить леску по травке, когда домой шел. Да поленился. Раз поленился, два, а потом - это. На безынерционной, кстати, еще сильней закрутиться может. Надо распутать.
   - Это невозможно, - покачал головой Рыбкин.
   - Думаешь, Гордиев узел? - скривился тесть. - Нет дорогой. Это проверка на вшивость. И дело не в деньгах, дорогой. Это урок. Может быть, главный в твоей жизни.
   - И как же? - не понял Рыбкин. - Да тут жизни не хватит.
   - Думаешь? - прищурился тесть.
   Они распутывали эту, как решил для себя Рыбкин, мочалку, полтора часа. Тесть взял молоток, гвозди, набил в стене сарая пару десятков крючков и с помощью Рыбкина стал растаскивать "бороду" в стороны. Не пытаясь сразу вычленить конец и вытягивать его из сборища узлов, а распуская сразу всю путаницу. Подцепляя вытянувшиеся петли на крючки, на ветви яблони, на воткнутые в землю лопаты и прутья арматуры, пока изрядный конец сада не оказался затянут полупрозрачной паутиной.
   - Главное - не тянуть за конец, - увещевал Рыбкина тесть. - Не получится. Увидел комок, сборище узлов, распускай его, растягивай в стороны петлями. Там, где узлы не растянуты, там твоя проблема. Их вообще не должно быть. А когда все растянуто, когда только петли и перекрестки и почти нет узлов, тут уж можно взять шпульку и понемногу сматывать. И параллельно растягивать и распускать. И все.
   Полтора часа.
   Тогда Сергей Сергеевич просто похлопал Рыбкина по плечу, а теперь затянул один из узлов на его горле. Значит, "я вычеркиваю тебя, Рыбкин"? Из работы, из квартиры, из собственной жизни, из бизнеса, из... будущего. Почему все-таки Сашка не смотрела вверх?
   ***
   Он прокатался по кольцевой несколько часов. Вышел на улицу на Добрынинской и только наверху понял, что именно сюда ему и надо. Зашел в фастфуд на стыке Люсиновской и Большой Серпуховской, поел и пошел в сторону Парка Горького вдоль Садового кольца. Пошел, ощущая странную легкость. Так, словно сбросил балласт и улетает облегчившимся воздушным шаром в стратосферу. С Мытной перешел на Шаболовку и, дойдя до троицкой церкви, повернул во двор, где нашел за пятиэтажкой скамью, на которой и просидел следующие несколько часов, разбираясь с приобретенным девайсом. Ровно до той минуты, когда во дворе появилась Вика.
   Она должна была пройти к своему подъезду мимо него. И, наверное, прошла бы, но, услышав знакомый перестук каблучков, Рыбкин снял черные очки.
   Вика, Виктория Юрьевна Ламина, постоянный и единственный секретарь Рыбкина, которой было уже за сорок, у которой хорошая работа, у которой есть квартира почти в центре, есть ребенок, и которая одна. Что там случилось с ее мужем? Просто не повезло? Какое дурацкое заболевание для молодого мужчины? Диабет, кажется? Люди до старости с диабетом живут, а тут... Сколько она уже одна? Пятнадцать лет? Значит, она осталась одна, когда ей было около тридцати. Рыбкину... около сорока. Так себе разница. Ерунда. А ведь он мог жить душа в душу с ней. Красивая, пусть и не смазливая. Спокойная. Выдержанная. Умная. Отзывчивая. Пожалуй, только Сашка дрожала так же от его прикосновений, как и Вика. И выглядит прекрасно для своих сорока с лишним. И запах у нее всегда был словно запах родного человека. Выкинули бы, конечно, Рыбкина с работы, если бы Ольга что-то узнала, тем более если... Но не в этом дело. Даже не в том, что уже тогда главным для него была собственная дочь. Дело было в том, что он не любил Вику. Не любил так, как нужно было, чтобы уйти к ней.
   Она остановилась так, словно наткнулась на невидимый столб. Ударилась. До боли. Скривилась. Замерла в пяти шагах от него, медленно развернулась. Хороший двор. Скамейки в наличии, но бабушек на них нет. Или еще не время?
   - Ты что здесь? - спросила Вика.
   - Хотел попроситься на постой, - сказал он. - На одну ночь. Я бы в гостиной перебился. На диване. Костик где?
   - В школе, - поежилась Вика и оглянулась, словно кто-то должен был идти за ней. - Вторая смена. Я не пущу.
   - Боишься? - спросил Рыбкин.
   - Боюсь, - кивнула она. - Но не тебя.
   - А кого? - спросил он. - Почему положила ту записку? Считаешь себя виноватой?
   - Немного, - сказала она и поморщилась, когда он оперся о скамейку. - Не вставай. Просто ты не заслуживал ничего этого.
   - А чего же я заслуживал? - спросил Рыбкин.
   - Не знаю, - она пожала плечами, как будто выдохнула с облегчением. - Но не этого. Потому что с той стороны тоже не все гладко.
   - Ты о чем? - не понял Рыбкин.
   - Неважно, - она как будто вздрогнула, поморщилась с досадой. - А ведь было время, когда я всерьез на тебя рассчитывала. Ты знаешь, почему я спала с тобой?
   - Почему? - спросил Рыбкин.
   - Из жалости, - у нее заблестели глаза. - Не самое плохое чувство. Мне до сих пор тебя жалко. Но себя мне жалко не меньше. Поэтому я тебя ненавижу.
   - Есть причина? - спросил Рыбкин.
   - Ты никого не можешь защитить, - понизила голос Вика. - Ты неплохой управленец, неплохой человек, но как... личность - никто. За тобой нельзя укрыться как за каменной стеной. Ты... как декорация.
   Рыбкин молчал.
   - Вот, - она улыбнулась. - Сказала и стало легко. Я не давала те листы. Их Корней сам взял. Подошел, сказал, что знает, что у меня есть листы с твоей подписью. Мало ли. Я хранила их в сейфе. В отдельном отсеке. С отдельным ключом. Ну, ты знаешь. Я не хотела давать. Тогда он взял меня за кисть и начал ее выкручивать. Он бы сломал мне руку. Вот.
   Она задрала рукав и показала повязку на запястье.
   - Растяжение. До сих пор рука не работает. Уже полторы недели прошли. Он как прилетел, так... Я кричала, но никто не вышел. И еще... Ножом...
   Она задумалась на мгновение, потом махнула рукой, как будто сдержала рвоту. Перевела дыхание.
   - Ладно. Тебе этого знать не надо. Ты все равно бы ничего не смог сделать. Главное, что мне уже за сорок. У меня все еще есть работа. И Костик. Я отдала ему бумаги. Я не могла не отдать.
   Рыбкин молчал.
   - Знаешь, почему никто мне не помог? - она хмыкнула. - Потому что каждый боялся оказаться на моем месте.
   Рыбкин молчал.
   - Прости меня, - сказала Вика и пошла к подъезду.
   Рыбкин вытащил телефон, набрал Кашина.
   - Послушай. По Сашке пока ничего? Позвони Гришке. Скажи, что я попал в беду и потерял его ключи. Пусть там... как его... таджик его меня дождется. Я там кое-что оставил. И мне больше негде ночевать.
   Глава девятая. Аджитато

"You damn right, I've got the blues"

Buddy Guy

"Damn Right, I've Got the Blues "

1991 г.

   - Давай. Заходи.
   Это был сам Гришка Грюканов. Все такой же. С чуть хрипловатым голоском. С топорчащимися волосами на висках и затылке. Погрузневший, поседевший, но прежний. Правда, в дорогом костюме и дорогой рубашке. И неуверенность, надлом куда-то исчезли. Нет, не исчезли. Покрылись жирком и позолотой. Но все там же. На месте.
   - А ты чего думал? - довольно оскалился Гришка. - Если детдомовский, значит, конченый? оторви и брось? Фиг тебе. Да у нас все ребята в порядке. Ну, хотя бы те, про кого я знаю. Танюха, Женька Попова, Серега Коршунов, Сашка Гринев... Да все!
   Он отчего-то волновался. А Рыбкин, который отшагал несколько километров по осенней, на глазах становящейся прохладной Москве, вдруг понял, что ему наплевать. На Гришку, на то, что у него в кармане всего пятьдесят тысяч, снятых по пути в уличном банкомате, что у него теперь нет ни дома, ничего. Ясность на ближайшие сутки у него имелась, а больше ему ничего и не было нужно. Конечно, если не о чем не думать.
   - Это хорошо, - неопределенно ответил Рыбкин.
   - Что это у тебя с лицом-то? - огорчился Гришка. - Подожди, Кашин же говорил, что ты вроде поднялся, но налетел на какую-то бяку по семейным обстоятельствам, а потом еще и под гопников попал? Вот же тебя угораздило. Перебор, братец. Точно перебор.
   - Пустое, - выдавил необязательное слово Рыбкин.
   - Пустое? - не понял Гришка. - Что пустое? Квартира, да пустая. Или ты еще о чем? Всегда ты так, Рыбкин. Слова в простоте не скажешь. Пошли на кухню. Я по такому случаю два табурета притащил со второго этажа. А ты как думал? У меня в этом доме целых три квартиры к заселению готовятся. Вот эта - моя. А там для хороших людей. Пошли-пошли. Ключей у меня лишних нет, но утром Махрам придет, принесет тебе ключи. Я договорился. Живи. Пара месяцев у тебя есть. А может и больше. Я с тебя копейки не возьму. Ты же честный человек, Рыбкин. Я знаю. Козел, конечно, как все вы - деревенские, но честный. Мне даже приятно, что ты здесь. То ты на меня, как на дерьмо смотрел, теперь я на тебя так посмотрю. Только ты не волнуйся. Я тут редко бываю. А хочешь, возьму тебя снабженцем? Не главным, конечно, но полтыщи баксов в месяц положу, не волнуйся. Да, оклад не московский, но уж что есть.
   - Спасибо, - опустился на табурет Рыбкин. - Я как-нибудь сам.
   - Как знаешь, - кивнул Грюканов, вытащил из холодильника кусок сырокопченой колбасы, какое-то печенье, постучал ножом, звякнул стаканами, сорвал крышку с бутылки виски. Набулькал едва ли не до краев.
   - Пей, Рыбкин, - звякнул Грюканов своим стаканом о стакан Рыбкина, не заморачиваясь над тем, что тот не успел оторвать его от столешницы. - Кашин сказал, что ты не очень по этому делу, но это как лекарство. Поверь мне, у меня жена врач. Боль терпеть нельзя. Это как в ремонте. Если что-то протекло, перекрывай сразу, а то и то, что в порядке было, говном станет. Ничего, что я так выражаюсь?
   - Ничего, - опрокинул Рыбкин стакан виски, подхватил кружок колбасы с печеньем и стал их жевать, удивляясь тому, что жжение в горле, в животе, туман в голове происходили как будто с каким-то другим Рыбкиным, а он сам медленно отлетал куда-то в дальний угол огромной кухни, и видел издалека маленького Грюканова с бутылкой и самого себя - жалкого и почти старого, прижавшегося левым боком к электрической плите.
   - Как она жизнь-то? - спросил Грюканов и, не дождавшись ответа, снова потянулся к бутылке, махнул рукой и начал плести неспешный разговор про то, что он вот тоже поднялся, но срываться не собирается, поскольку дружить умеет и свою черту знает. И что жену выбирал долго и придирчиво, чтобы если уж влюбиться, так навсегда. И два пацана у него - на загляденье. Суворовское закончили, потом пошли по строительному делу, всех пристроил, на обоих не нарадуется. И что главное - не упустить момент, а если не упустил, то все уже будет в порядке, если, конечно, дурака не валять. - Вот зачем ты, Рыбкин, валял дурака?
   - Я не валял, - с трудом произнес Рыбкин, обнаружив у себя в ладони то ли третий, то ли четвертый стакан виски.
   - Кому ты будешь рассказывать? - процедил сквозь зубы Грюканов, наклонился, стиснул кулак, поднес его к лицу Рыбкина, как будто собирался закончить обработку его физиономии, поискал неповрежденное место и приставил кулак куда-то между подбородком и скулой, надавил, скорчив жалостливую физиономию, и почти проскулил с ненавистью. - Хорошо мне, Рыбкин. Вот ты в говне, а мне хорошо. Даже объяснить не могу, как хорошо. И вроде ничего ты мне плохого не сделал, а мне хорошо. Ты пей, пей. Ты понимаешь, оно ведь как... Справедливость, она ведь бывает. Не на этом свете, так на том, но все равно бывает. И когда на этом, то даже лучше. Хотя мне жена говорит, чтобы я не радовался, если какой козел на этом свете огребет, потому как по-любому выходит, он к искуплению пакости своей приступил...
   - А я разве делал пакости? - спросил Рыбкин.
   Нет, не спросил, подумал. Не мог он спросить, потому что как раз проталкивал в глотку очередной стакан виски. И подумал-то он с трудом, потому что оказался в каком-то молочном месиве, голос Грюканова в который пробивался как через стену дома. И Рыбкин начал барахтаться, всплывать из этого месива, пока не оказался на поверхности, где вспомнил сразу все. И Ламину Викторию Юрьевну, которая какое-то время была для него Викой, и с которой у него было то, что улетучилось с его женой. Податливость, жажда, желание, блеск в глазах. И дочь, обнимая которую, ему всякий раз хотелось замереть и стоять неподвижно как можно дольше, пока она не начнет трепыхаться и ускользать, приседая, хихикая - Ну ладно, ладно, я уже взрослая девочка. И Сашку, которая не смотрела вверх, когда принимала его прикосновения, отворачивалась, прятала лицо от камеры. И пустую квартиру отца, деревянный крест на его могиле и пыль на его пустых книжных полках. И тестя, который где-то там на окраине его сознания продолжал тыкать ему носком ботинка в ребра, шипя и брызгая слюной - "Иди нахер, Рыбка". И Борьку Горохова, который испуганно бросил трубку. Но, главное, Корнея. Вадима Вадимовича Корнеева, который вывихнул руку Вике, а потом тыкал в нее ножом. Тыкал в женщину ножом. Ножом. В живое.
   Ненависть захлестнула. Схватила за сердце, перехватила дыхание, свела челюсти так, что скулы заныли, а зубы заскрипели. Изогнула спазмами спину. Свела судорогами ноги и кулаки. И выдавила из глаз слезы, а из носа сопли.
   Грюканов замолчал. Кашлянул. Тяжело поднялся. Скрипнул дверцей шкафчика, отправил пустую бутылку в мусорное ведро, вытащил откуда-то пачку влажных салфеток, бросил ее на колени Рыбкину, похлопал его по плечу и ушел, хлопнув в прихожей дверью. Рыбкин с трудом встал, прошел в комнату с кроватью и, испытывая странное ощущение, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим, стал выцарапывать из-под рамки портрет дочери, пока не почувствовал, что и пустая рамка, и кровать, и вся комната опрокидываются куда-то в пропасть...
   ***
   Он проснулся от музыки. Она пробивалась откуда-то издалека, словно вода, которая скопилась неимоверной тяжестью в огромном оцинкованном баке и теперь капала изо всех сочленений и соединений труб, окутывающих этот бак. Или же уже била тонкой струей. Тонкими, как иглы, струями. Кашин как-то пожаловался, что поставил новый кран, а он прохудился через пару месяцев. Водяные иглы начали прыскать прямо из массива. Пришел на рынок, а ему говорят, что кто-то из соседей, друг, у тебя электричество экономит хитрым способом. Отсюда и пробои. Мол, блуждающие токи. А вообще-то просто не покупай, друг, дешевую ерунду. Даже у нас не покупай. Мы же тебя предупреждали. Да неужели? Что он им ответил, интересно? Неужели не вставил этот кран в одно место? Ведь так ни разу и не добрался до конца рассказа...
   Он еще спит или уже нет?
   Неизвестный играл "Rememberin' Stevie" - Бадди Гая. Нет, это не была запись. Музыкант обходился без ударных, может, отстукивал ритм ногой, да и то необязательно. Да и ничем он не напоминал манерой игры Бадди Гая, не парил над ладами, не прятал время от времени медиатор в ладони, обращаясь к струнам пальцами. И Стива, которому был посвящен этот инструментал Бадди, он тоже не напоминал. Нет, у него явно были стальные когти. И еще более стальные струны, которые и не думали рваться от безжалостных ударов. Но там, где Бадди Гай останавливался, оставаясь в собственных гениальных рамках, этот музыкант улетал в бездну. Хотя и мусорил нещадно. Но каждая крупинка его мусора была на вес золота. И прислушиваясь к этому адовому каверу знаменитой мелодии, Рыбкин начал в ритм ему стискивать кулаки и зубы и наполняться той же самой ненавистью, которая разрывала ему сердце, но была лучше, чем слабость и жалость к самому себе. Черт... Этот пассаж, что рефреном проходил в начале композиции, где он его еще мог услышать? Он от Бадди Гая или еще откуда? Словно забытое слово вворачивается саморезом в висок... Где это уже было? У Бадаламенти? Нет, конечно, нет... У Вангелиса? Нет... Неужели Пинк Флойд? Или все это безумие последних дней? И как этот незнакомец умудряется сыграть этот ход на гитаре? Всю жизнь завидовал тем, у кого абсолютный слух. А потом услышал как-то, что таким и музыку сочинять сложно. Они уже все знают. А обычный человек продолжает искать золото даже там, где его и быть не должно. И иногда находит. Самооправдание. Ерунда от первого до последнего слова. Да, он же как-то смотрел ролик про одного композитора... Тот еще написал волшебную музыку к этому фильму... Ну ладно. Вот уж у кого абсолютный слух... И журналист у него что-то спросил... Что-то про семью. Мол, жена у вас вроде тоже музыкант? Музицирует дома? Нет, - ответил композитор. Старенький, седой, скукожившийся, но с живым взглядом. Гений, что уж говорить. "Нет", - он сказал. И в его живом взгляде появилась боль. Ясное дело. Трудно быть женой Рембранта и при этом увлекаться рисованием. Упиваться примитивным искусством. А если Ольга так же? Нет, не в смысле музыки, к музыке она как раз была равнодушна. В смысле души. Ощущений. Любви. А что если абсолютный слух был как раз у нее? А его она только терпела? До времени...
   А потом Рыбкин почувствовал взгляд.
   И открыл глаза.
   На кухне горел свет. Но чуть ближе, на шаг в комнату сидел огромный черный кот и смотрел на Рыбкина. И непостижимым образом, хотя свет бил животному в спину, обрисовывая силуэт с настороженными ушами, глаза зверя тоже светились.
   - Эй, - свистящим шепотом окликнул кота Рыбкин и тут же поправился. - Кис-кис! Ты откуда? Вот черт... Мэйкун, что ли? Разве они бывают черными? Кис-кис!
   Кот оставался неподвижен. Но когда Рыбкин опустил ноги на пол, зверь непостижимым образом развернулся и ушел в другую комнату. Перелился во тьму словно и сам был куском тьмы.
   Рыбкин поднялся, включил свет в комнате. А затем прошел по всей квартире и включил свет везде. Кота не было. Его не было ни в стенных шкафах, ни в ванных комнатах, ни за кухонными тумбами, ни под раковиной, нигде. В двух комнатах оказались открыты окна, но на них стояли противомоскитные сетки. Дверь была заперта. Чувствуя, как по спине пробегает холод, Рыбкин заставил себя посмотреть в зеркало в прихожей. Подумал было, что кота, к счастью, нет и в зеркале, а потом пробормотал чуть слышно, что надо меньше пить, и вгляделся в собственное лицо. Нет, с таким лицом в той парикмахерской у него не было бы никаких шансов. Даже с учетом того, что Сашка не поднимала голову. Не смотрела в камеру.
   ***
   Второй раз он проснулся уже утром сидящим на кровати. Голова болела. Кота в квартире все еще не было. Впрочем, с утра уже уверенность в том, что он появлялся ночью, у Рыбкина порядком уменьшилась. Он собрал в сумку все необходимое. Все, за чем стоило бы вернуться на эту пустующую жилплощадь. Чтобы не возвращаться.
   Затем застелил кровать.
   Умылся, побрился, почистил зубы, принял душ.
   Оделся.
   Поставил чайник и слегка укоротил оставленный Грюкановым в холодильнике кусок колбасы.
   За окном моросил дождь, но он был легким, о чем свидетельствовал и ветерок, что лепил желтые листья к окнам.
   В дверь позвонили.
   Рыбкин открыл, впустил Махрама, пожал ему руку, с недоумением пожал плечами.
   - Зачем же звонить? У вас же есть ключи?
   - Два комплекта, - кивнул Махрам, с огорчением вглядываясь в лицо Рыбкина. - Просто так положено. Вот у вас дети есть?
   - Дочь, - сказал Рыбкин.
   - Вот, - почему-то обрадовался Махрам. - Если у нее есть отдельная комната, то в нее всегда нужно стучать. Ну, хотя бы с такого возраста, когда она может ответить. Даже если дверь без замка. Стучать и ждать, когда разрешит войти. Всегда надо стучать. Или звонить. Это как с кошкой.
   - Как с кошкой? - не понял Рыбкин.
   - У каждого должно быть место, - объяснил Махрам. - И у кошки. И тут тоже железное правило. Если кошка запрыгнула в свое гнездо, трогать ее - нельзя. Ни тискать, ни гладить, ничего. У меня дома она пулей в это место летела, если ее затискивали. Понятное дело, что человек - не кошка. Однако... сами понимаете. Вот ключи.
   Рыбкин не взял ключи. Покачал головой.
   - Разве на востоке так? Я про комнату дочери.
   - На востоке иногда не так, - согласился Махрам. - Иногда хуже. У людей так. Только не все могут себе позволить отдельную комнату для дочери. Или для сына. Но это не мешает уважать их.
   - Я ночью видел кота в квартире, - сказал Рыбкин. - Большого, черного. Обыскал потом все. Не нашел. Окна закрыты. Сетки. Не знаю. Нет кота. Но был.
   - Я учителем физики был, - напомнил Махрам.
   - В том-то и дело, - кивнул Рыбкин. - Я не возьму ключи.
   - Почему? - спросил Махрам. - Есть другое место?
   - Нет, - замотал головой Рыбкин. - Нет другого места. Ничего нет. Но я выкарабкаюсь. А здесь - не хочу.
   - Хорошо, - после недолгой паузы сказал Махрам и коснулся рукава Рыбкина, который уже шагнул к двери. - Вот.
   - Что это? - спросил Рыбкин, беря в руки кусочек картона из чайной коробки.
   - Адрес тебе даю, - ответил Махрам, переходя на "ты". - Послушай. Тут не так уж далеко. На Спартаковской. Общага. Койка всегда найдется, если что. Там, правда, все наши, но тебя не должно это беспокоить. Правда, приходи после восьми вечера. До этого времени мы все работаем. Мы много работаем.
   - Почему? - спросил Рыбкин. - Почему мне?
   - Мне кажется, что сейчас этот город для тебя такой же чужой, как и для меня, - ответил Махрам.
   ***
   Рыбкин вышел на Садовое кольцо по Старой Басманной. Нет, этот город не был ему чужим. Равнодушным, пожалуй. Но в этом не было ничего удивительного. Для того, чтобы кто-то обратил на тебя внимание, следовало обращать внимание самому. Хотя бы иногда. Особенное, если у тебя полно времени. Рыбкин набрал Кашина:
   - Привет. Есть новости?
   - Привет, как сам?
   Кашин явно был чем-то озабочен.
   - Вышел прогуляться.
   - Прогуливайся, - посоветовал Кашин. - Только будь осторожен. Не шелести купюрами на виду у других людей. Не все из них люди.
   - Рептилоиды, - пошутил Рыбкин.
   - Может быть, - не поддержал шутки Кашин. - Короче, я сейчас занят. Позвоню ближе к вечеру. Кажется, новости будут. Еще раз - будь осторожнее. Понял?
   - Понял, - кивнул Рыбкин и поправил на носу черные очки.
   - Будь здоров, - отключился Кашин.
   - Будь здоров, - сказал в пустоту Рыбкин.
   День обещал быть солнечным. Так же, как и следующий. Значит так... Снять деньги. Не шелестеть купюрами. Ждать. Целый день ждать. А что дальше?
   Что дальше?
   Отвечать не хотелось.
   Рыбкин нащупал в кармане горошину наушника, позаимствованного еще у кашинского Сереги. Пощелкал простеньким телефоном. Нашел ролик Сони Бой Уильямсона "Help me". Закольцевал его. Убрал телефон в карман и повернул направо. Садовое кольцо. Почти шестнадцать километров. Если никуда не торопиться, можно убить часов пять. А с остановками - все десять. Надо же хотя бы когда-то отдать дать любимому городу. Так что - вперед.
   ***
   Он снимал деньги в каждом третьем попавшемся на пути банкомате. Снимал по десять тысяч рублей. Успел снять сто шестьдесят тысяч. С теми, что снял вчера, у него в карманах было уже за двести. Но уже в полдень - недалеко от Триумфальной - карта оказалась заблокирована. Пусть.
   Позвонила Юля.
   - Ты как?
   - В порядке, - он обрадовался ее звонку как ребенок. - Прогуливаюсь.
   - Работу ищешь? - спросила дочь.
   - Еще нет, - признался он. - Последние пять лет толком и в отпуске не был. Думаю, отдохнуть пару недель. Но никуда не поеду. Останусь в Москве.
   - Где остановился? - спросила Юля.
   - Пока... нигде, - признался он. - Думаю. Друзей-то полно, где-нибудь остановлюсь. Потом найду квартиру. Недалеко от метро, этаж не выше третьего, в хорошем районе. Или нет, этаж самый высокий. Чтобы был вид на Москву и ножки работали. Лифты - враги здоровья.
   - Ищи работу, - сказала Юля.
   - Что случилось? - спросил он.
   - Дед заблокировал мою карту, - сказала она после паузы. - С твоими деньгами.
   "И мою", - подумал Рыбкин.
   - Я не знаю, как он это сделал, - всхлипнула дочь.
   В ушах, нет в одном ухе продолжала звучать "Help me"/
   - Но точно он. Пришел. Протянул другую карту. Сказал, что там есть деньги, что в сбере какой-то сбой, чтобы я не чувствовала себя ущемленной. Сказал, что разберется.
   - Он разберется, - согласился Рыбкин.
   Ему было плевать на тестя. "Иди нахер, Рыбка".
   - Я перечислю тебе деньги с этой карты, можешь еще продиктовать номер своей? - спросила дочь.
   - Пока не надо, - рассмеялся Рыбкин. - Позвоню, как потребуется. И работу найду. Успокойся. Все будет хорошо. Я тебя люблю.
   - И я тебя люблю. Я твой телефон дала Галке.
   - Зачем? - спросил Рыбкин.
   - Она попросила, - вздохнула Юля. - Очень попросила. Плакала.
   - Ладно, - и Галка его не беспокоила тоже. - Как мама?
   - В порядке, - ответила Юлька. - У меня золотая мама. Или железная.
   - Ну и отлично, - засмеялся он.
   - Пока, - вздохнула Юлька.
   - Пока.
   Галка позвонила уже после того, как Рыбкин зашел в ближайшее кафе, закрылся в туалете и распределил деньги по всему телу. По всем карманам, сумке, сунул часть купюр под надорванную подкладку рукавов куртки, под стельки ботинок. Вышел к зеркалу, прицелился в себя в зеркале из пальца, подумал, что надо было бы вставить в уши что-нибудь из Бондианы. Но настроению соответствовал все же больше Санни Бой. И тут позвонила Галка.
   - Я слушаю.
   Солнце продолжало жарить.
   - Ты еще жив, Рыбкин? - спросила она.
   - Раньше тебя это не беспокоило, - ответил он.
   - Меня и сейчас это не слишком занимает, - заметила она.
   - Тогда почему звонишь? - хотел он изобразить удивление, но не смог.
   - Знаешь, дочь твою жалко, - призналась она. - Хорошая девчонка. Тоже Клинская, как и все мы тут, но вроде без порчи. Не хотела бы, чтобы она прослышала что-нибудь про... тебя и сорвалась.
   - Она взрослая девочка, - сказал Рыбкин. - Если ей покажут те ролики, она не будет смотреть.
   - Она и не стала, - сказала Галка. - Но дело не в этом. Я говорю о другом. Беги, Рыбкин.
   - Бежать? - не понял Рыбкин.
   - Беги, - настойчиво повторила Галка. - Они не успокоятся. Ольгу я вообще не узнаю. Она словно и не она стала. Про отца я и вовсе не говорю. Беги, Рыбкин. Они тебя уничтожат.
   - Пока, значит, еще не уничтожили? - уточнил Рыбкин.
   - Ты еще даже меню не прочитал, - нехорошо засмеялась Галка.
   - И что там? - хмыкнул он. - Что на десерт?
   - Ты не доживешь до десерта, - пообещала Галка. - Хотя бы раз соверши умный поступок. Ради дочери.
   - Что они могут кроме того, чтобы убить меня или покалечить?! - почти заорал в трубку Рыбкин.
   Пешеходы, оказавшиеся рядом, отпрянули в сторону.
   - Простите, - выдохнул Рыбкин и добавил в трубку. - Галка, это ведь перебор, не так ли? Я не верю. Выкинули на помойку - могу понять. Но идти потом на ту же помойку и рвать, топтать и рубить - глупо. Согласна?
   - Мое согласие тебе не поможет, - ответила Галка и, прежде чем отключиться, добавила. - Ладно. Я хотя бы попыталась.
   Он остановился на площади Восстания. Или на Кудринской, какая уж теперь была разница. Все эти новые и старые названия улиц и площадей волочились за ними по времени словно елочные гирлянды. Выключил блюз в ухе. Понял, что если бы не этот ритм и этот голос, сошел бы с ума от мыслей, которые разрывали голову. Посмотрел направо и вспомнил, как он шутки ради предложил Сашке пойти в зоопарк, но она отказалась наотрез.
   - Там звери в клетках, - сказала, глядя ему в глаза. - Ты понимаешь? Звери - в клетках!
   - Цирк, я так думаю, предлагать тоже не стоит, - догадался он.
   - Именно так, - сказала она. - Поехали ко мне. Я хочу тебя. Ты даже не представляешь, как я тебя хочу.
   Они не поехали. У него умер отец. И он довез ее до дома и помчался за дочерью, а потом в аэропорт. То есть, по сути, последними ее словами, что он запомнил, были вот эти - "Ты даже не представляешь, как я тебя хочу".
   Она не врала. Совершенно точно. Но голову она не поднимала.
   ***
   Он позвонил Вике, когда перешел Москву-реку по Крымскому мосту. Она жила неподалеку. Вчера он уже был у нее во дворе. Нет, он не собирался к ней снова и знал, что сейчас она на работе, но близость ее дома и еще что-то, что накапливалось у него в животе черной жижей, вынудили набрать номер.
   - Да, приемная Вадима Вадимовича Корнеева. Я вас слушаю.
   - Быстро, - удивился он. - Приемная Вадима Вадимовича Корнеева. Я думал, что Никитский займет мое место.
   - Чего ты хочешь? - спросила она.
   Рыбкин закрыл глаза, представил своего заместителя и неожиданно спросил:
   - Он хромает?
   - Немного, - ответила Вика. - Спину застудил, отдает в ногу. Чего ты хочешь?
   - Послушай... - Рыбкин говорил медленно, потому что ярость начинала стискивать железные пальцы у него на горле. - Ты можешь мне ответить всего на один вопрос?
   - На один вопрос? - не поняла Вика.
   - На один единственный вопрос, - понизил он голос. - И я больше никогда не позвоню. Я исчезну из твоей жизни.
   - Тебя и так нет в моей жизни, - сказала Вика.
   - Я совсем исчезну, - сказал Рыбкин. - Только ответь. И прости.
   - Ну?
   - Ты запомнила, каким ножом он... это делал? - спросил Рыбкин. - Мне очень важно, как выглядел этот нож. Как он...
   - Пошел нахер, Рыбка.
   ***
   Кашин позвонил, когда уже стояла ночь. Его звонок выдернул Рыбкина из пустоты. Выдернул вовремя, он уже задыхался. Последние часы он шел куда-то по Москве, не соображая, куда идет. Шел, хотя его колени уже дрожали от усталости, а ступни горели.
   - Да, - хрипло сказал Рыбкин, оглядываясь.
   С ума сойти. Как он мог сюда забрести? Кажется... Второй Крестовский. Знаменская церковь. Впереди - эстакада третьего кольца.
   - Ты где, Рыбкин? - спросил Кашин.
   У него был плохой голос. Как у человека, у которого не было во рту ни глотка воды сутки. Или больше.
   - Прогуливаюсь, - ответил Рыбкин. - Забрел тут... в одно место. Как-то. Какие новости?
   - Новости так себе, - сказал Кашин. - Я тут тоже забрел в одно место. Значит так, слушай меня. Уезжай из Москвы. Куда-нибудь. В любую сторону. Сними где-нибудь дачку или квартирку в радиусе ста километров от Москвы и не высовывайся. Телефон этот выброси. Карту, с которой деньги снимал - тоже. Исчезни на пару месяцев. Потом... сбросишь мне смс или еще как-то. Монета есть?
   - На первое время хватит, - ответил Рыбкин.
   - Вот, отлично, - как будто обрадовался Кашин. - Думаю, у тебя есть пара дней, пока тебя не начали искать. Успеешь. Но все равно. Не светись. Нигде, где нужно показывать паспорт, не появляйся. Когда идешь по улице, не смотри никому в глаза. Тем более нашему брату. Просто поверь мне, так будет лучше. Все понял?
   - Нет, - ответил Рыбкин. - Что случилось?
   - Мы квартиру вскрыли, - сказал Кашин. - И придумывать ничего не пришлось. Запах пошел из-за дверей. Не дергайся и не хрипи. Нет там твоей Сашки. Можешь не волноваться. Но все в крови. Возможно - это подстава. Судя по всему, твой тесть на такое способен.
   - Чья кровь? - прохрипел Рыбкин.
   - Я тебе не криминалист, - ответил Кашин. - Завтра буду знать. Там могут быть твои отпечатки?
   - Да, - сказал Рыбкин. - Полно. Но крови там не было, когда я их оставлял.
   - Это понятно, - сказал Кашин. - А на молотке?
   - На молотке? - не понял Рыбкин и тут же вспомнил слова Петелина - "Подержи молоток".
   - На молотке, - сказал Кашин. - Весь в крови, а рукоять на удивление чистая.
   - Новый? - спросил Рыбкин. - С гвоздодером?
   - Да, - ответил Кашин.
   - В тот день, - Рыбкин выдохнул. - В тот день, когда меня выкинули из фирмы, Матвей Петелин давал мне подержать молоток. Он документы рассыпал. Он... всегда в перчатках ходит.
   - А пистолет тебе никто не давал подержать? - зло спросил Кашин.
   - Пистолет - не давал, - ответил Рыбкин.
   - Уезжай из Москвы! - прорычал Кашин. - Пешком уходи. У тебя - два дня!
   ***
   Рыбкин не помнил, что было дальше. Но ранним утром следующего дня он обнаружил себя на Рижском вокзале у кассы. На первой же электричке он выехал из Москвы в сторону Волоколамска. Если бы древние греки не заблуждались, то направился бы в сторону Алаунских гор. Чтобы укрыться на их южном склоне. В предгорьях.
  
   Глава десятая. Тернэраунд

"After midnight, we're gonna let it all hang out.

After midnight, we're gonna chug-a-lug and shout..."

JJ Cale

"After Midnight"

1966 г.

   Он проспал всю дорогу. Почти проспал. Иногда открывал глаза, сонно смотрел в окно и думал, что любой приличный трек можно сделать видеоклипом, если положить его на такой видеоряд. Просто зафиксировать камеру под прямым углом к движению поезда. Одним куском. Без склеек. Если бы еще тот не останавливался, не пыхтел у подмосковных полустанков, не впускал в себя других людей. Кашляющих, сопящих, шуршащих, жующих, пахнущих. К счастью их было мало. Осень, из Москвы, будний день, рано. Очень рано.
   Рыбкин ежился, поднимал воротник куртки и старался удержаться между сном и явью, балансируя в зыбкости. И там, и там таился ужас. Можно было включить какую-нибудь музыку, но не было сил даже на то, чтобы вытащить из карманов руки. Да и зачем было еще что-то включать? Нет, зыбкость упорядочивать не следовало. Надо же пожалеть сердце, каково ему будет стучаться об упорядоченное? Хотя, конечно, к этому утреннему ужасу лучше всего подошел бы Джей Джей Кейл. Да. С его легкостью и прозрачностью. Для смягчения нравов и пейзажа. Хотя, не все так просто. Или же проще некуда?
   Рыбкин выбрался из электрички на железнодорожной станции Волоколамска. Понял, что не бывал здесь лет сто, да и вряд ли бывал хотя бы когда-то. В ту же Москву ездил через Клин, пока не перебрался окончательно в столицу сначала для учебы, а потом и для жизни. А после уже не обходился без машины. К тому же имелись и более короткие пути. И все-таки он наконец оказался почти в родных местах. Купил на спуске с перрона у бабушки пышный букет хризантем, поймал частника и уселся на заднее сиденье его покоцанного ланоса, чтобы оставаться в полудреме до места назначения, но все-таки еще в пути дважды открыл глаза. Сначала на главной площади Волоколамска, где все-таки узнал высокий холм с церквями и уверился, что он оказался там, куда и намеревался попасть, а потом в деревне Кашино, которой его приятель Кашин очень гордился, хотя никакого отношения ни к этой деревне, ни к "лампочке Ильича", кроме фонетического совпадения, не имел.
   Окончательно проснулся Рыбкин уже на месте. Там он и вышел - на окраине деревни Спирово у белой церкви с синими маковками. Поисковик в телефоне подсказал, что церковь называется Введенской. В их детстве она была просто спировской. Единственной действующей во всей округе. Даже монастырь напротив нее в то время обходился без церковников. Тогда в нем была школа и детский дом. Но для того, чтобы увидеть монастырь от церкви, пришлось бы забраться на колокольню. Рыбкин приблизился к строению и, ежась от утреннего холода, вошел внутрь. Под сводами оказалось неожиданно тепло. Между столиков со свечами суетились какие-то бабушки, хотя священника видно не было. Рыбкин подошел к деревянной стойке, заказал помин матери на год вперед и поспешил уйти, не перекрестив лба. Не потому что не верил в бога. Просто не мог. Не мог делать то, что было частью формального ритуала. То что казалось ему чем-то вроде обязательной маски в театре кабуки. Хотя шапку, входя в церковь, снимал. Но шапки у него в этот раз не было. Да и слишком старательно крестился тот же Сергей Сергеевич Клинский, когда внезапно приехал на похороны матери Рыбкина. Вылез из черного мерседеса у входа в церковь, прошел внутрь, наклонился над гробом и поцеловал матери Рыбкина сухие руки. Потом кивнул дочери, похлопал по плечу Рыбкина и уехал. Отца на похоронах не было. Не приехал. Когда Рыбкин позвонил ему в Красноярск и сказал, что мама умерла, в ответ он услышал звериный вой. И этот вой продолжался до тех пор, пока Рыбкин не нажал отбой. Почему Клинский приезжал на похороны? Почему целовал его мертвой матери руки? Не потому ли, что именно она позвонила ему как старому знакомцу еще по отцу и не спросила, нет ли у него места для ее молодого, но старательного оболтуса, который только что закончил вуз? Тогда все и началось... Но для того, чтобы целовать руки, этого было явно недостаточно.
   Рыбкин вышел на дорогу и зашагал вдоль белой ограды кладбища к нужному месту. Продрался сквозь подсыхающий бурьян, протиснулся между тесных оград и подобрался к могиле матери. Долго и усердно обрывал затянувший погребение вьюн, наконец, положил на серую плиту цветы и только после этого опустился на крохотную скамейку, посмотрел на овальную фотографию матери и сказал:
   - Ну вот.
   Юльки не хватало. Сейчас бы она села рядом, уцепилась бы пальцами за его куртку, а он бы обнял дочь, прижал к себе и думал бы, что было у него всего три по-настоящему родных человека, а остался только один. Правда, была еще Сашка, но она была словно открытая рана. Прикасаться к ней не следовало. Невозможно было ни думать, ни прикасаться.
   Рыбкин закрыл глаза, представил залитую кровью комнату в Сашкиной квартире, молоток и, не открывая глаз, поднялся и стал выбираться на дорогу. В конце концов забрел в какой-то бурьян и все-таки огляделся. И увидел перед собой памятник со знакомой фамилией. "Крестьянников". Все остальное было затянуто бурьяном, но год смерти виден был отчетливо. Умер молодым. То есть совсем молодым. Всегда чистый, аккуратный мальчишка, чуть постарше Рыбкина. Вечно читал стихи и выступал на всех мероприятиях, как образцово-показательный ученик. Белокурый красавец, похожий на молодого Есенина. Мама ведь рассказывала о нем, сокрушалась... Рыбкин нахмурился, в голове закрутилось что-то о командировке в Африку, о работе медиком, о заражении, еще о чем-то... Но то, что он похоронен именно здесь... А где еще?
   - Вот так оно и бывает, - сказал вслух Рыбкин и, удивляясь тому, каким тихим оказывается голос, если его не стискивают стены, добавил, обращаясь к самому себе. - А ты вот все еще живешь.
   Он выбрался на дорогу и зашагал в сторону села. Добрался до луговины, разглядел впереди шпили монастырских башен и луковицы собора и уже не спускал с них глаз, пока не дошел до перекрестка. Озеро перед монастырем было затянуто тростником, в прежние времена с этой стороны царила низина, коровьи стада подходили к самой воде, и Рыбкин с приятелями нередко бродил по мелкоте с бреднем, увязая в холодном иле чуть ли не по колени и с ужасом то и дело сдирая с себя присосавшихся пиявок. С левой стороны озеро огибала дорога. Раньше ее не было, разве только тропинка через просеку, по которой отправлялись домой одноклассники из небольшого лесного хутора. И вот тебе - дорога.
   Ноги Рыбкина еще не отошли от вчерашней прогулки, но он замешкался лишь на мгновение и зашагал по новой дороге. Через полчаса Рыбкин уже стоял у входа в монастырь, где, уже пофыркивали туристические автобусы, но внутрь заходить не стал. Он был здесь не за этим. Да и знал он уже, что ни школы, ни детского дома, ни даже роскошного школьного фруктового сада внутри уже не было. И по крепостным стенам, по башням, по руинам некогда семидесяти пяти метровой колокольни он вдоволь налазился еще в детстве. Нет, ему это было не нужно. Он представил себя мальчишкой, который тащил в далекую школу тяжелый портфель, а потом - возвращался из школы домой. Даже присел на скамейку, чтобы увидеть все вокруг с детской высоты. Но сидел недолго. Поднялся и пошел. Сначала, вдоль стены до крохотного прудика у Кузнечной башни, в котором, по фантазиям сельских мальчишек, Наполеон, отступая, утопил золотую карету. Потом, по узкой дороге между двух озер. Хотя, еще раньше можно было свернуть налево и проселочными улицами добраться до бывшего дома куда быстрее, но и этого ему было не нужно, да и прочно забыт был уже тот дом на окраинной улице села. И люди в нем жили другие и незнакомые. Нет, он так и шел вдоль воды, выглядывая в стенах тростника знакомые пляжи, вспоминая, как пахнет озерная вода, стоявшая внутри смоленных лодок, пока не добрался до центральной улицы и не ужаснулся тому, какая она, оказывается, узкая. Постоял у крайнего дома, в которой когда-то жила девушка, в которую он еще малышом был влюблен до беспамятства. Не разглядел в глухом бурьяне тропинку к лучшему пляжу на озере. Затем двинулся дальше. Дошел до перекрестка, в очередной раз удивился, какой крохотной была столовая, куда их класс из начальной школы отправлялся на обеды. Впрочем, теперь в ней продавали всякую хозяйственную ерунду. Пошел дальше. Смотрел по сторонам и удивлялся, что пропала бывшая чайная и закуток, в котором соседка тетя Надя продавала квас из желтой бочки. Не сумел разглядеть сельский кинотеатр и библиотеку. Вглядывался в расплодившиеся магазины, не узнал памятник на братской могиле, куда-то исчезли стандартные гипсовые фигуры. Не стал подходить к ткацкой фабрике, где одно время трудилась его мама. Точно так же и начальная школа напротив уже не была школой. Дошел до моста через узкую деревенскую речку, которая дважды год становилась желтой и полноводной. Обнаружил, что давно уже нет тяжелого баллона, что был подвешен вместо рельсы возле пожарного сарая. Да и самого пожарного сарая не было. И бывшая стеклодувная мастерская заросла бурьяном. И дома вокруг казались другими. И лица. Ни одного знакомого. Чужие лица.
   Наверное, он так бы и шел до самого конца села, чтобы подняться на гору, повернуть налево и найти на окраине деревни Смольниково садовое товарищество, в котором все еще стояла теплая дача, когда купленная им для собственной матери, отказалась она категорически перебираться в Москву, просто просила дом поменьше и с удобствами, но на повороте к Кузьминскому ноги словно сами понесли Рыбкина влево. Он дошел до старой церкви, половина которой так и оставалась обрушенной уже лет тридцать. Посмотрел направо, где примыкающее к футбольному полю кладбище сократилось вполовину, а на оставшейся части поднялась школа, придавив к грунтовым водам кости Рыбкинских предков. Вышел на северную околицу села и повернул по асфальтовой полосе, которой в рыбкинском прошлом тоже не было, направо к поселку.
   Он прощался. Сама эта мысль, что он прощается с чем-то или кем-то внезапно так обожгла его, что он остановился, сошел с дороги, обхватил четырехгранный бетонный столб и вспомнил, что и телефон он не выбросил, и карту, и верно уже объявлен в розыск, но если вся та кровь, в которой была вымазана квартира Сашки, действительно ее, то нет никакого смысла прощаться. И выбрасывать смысла нет. Разве только ради Юльки. А нужно ли ей это? Может быть, лучше, если оборвется и эта ниточка, и боль, которая, конечно же, охватит его дочь, постепенно развеется? Все лучше, чем такой камень, как он, на шее.
   - Дядя? У вас сердце или вы пьяный? - остановил велосипед напротив Рыбкина конопатый мальчишка.
   - Ты почему не в школе? - хрипло спросил Рыбкин.
   - Так уже почти вечер, - удивился мальчишка, встал на педалях и зазвенел звонком велосипеда по поселковой улице дальше.
   - Уже вечер? - удивился Рыбкин, огляделся и понял, что и в самом деле осенний день явно перевалил за середину. Когда же он успел его потратить?
   Зазвонил телефон.
   - Алле! Рыбкин! - Кашин явно был и зол, и раздосадован одновременно. - Ты почему все еще телефон не выбросил?
   - Так несу, - ответил Рыбкин. - Как раз и несу на помойку.
   - Выбрасывай, - отрезал Кашин. - И дальше, как договаривались.
   - Какие новости? - спросил Рыбкин.
   - Никаких, - буркнул Кашин. - Потому и звоню. Точнее, неутешительные новости. Насчет твоей Сашки ничего сказать не могу, а дело твое у меня забрали. Думаю, без твоего тестя не обошлось. Нет, так-то все чин чином, прибыл какой-то хлыщ из следственного и все материалы изъял. И вот еще. Тебя в розыск объявили. Понял?
   - Понял, - кивнул Рыбкин.
   - Затаись, - посоветовал Кашин. - А если ты сейчас в нашей деревне, а тебе больше некуда деться, то не зависай там. Чтобы завтра же тебя там уже не было. Ясно?
   - Ясно, - сказал Рыбкин и нажал отбой.
   "Мне нужно, чтобы тебя не было".
   Рыбкин закрыл глаза и вспомнил юное и счастливое лицо Ольги. Что-то было в нем с самого начала... Что-то такое нехорошее... Ну, точно. Сомнение. Выдюжишь ли ты, Рыбкин, ту задачу, что я на тебя возлагаю? Сможешь ли соответствовать? Не выкрошится ли от времени твой пластик?
   Какой пластик?
   Рыбкин ожесточенно замотал головой. Влезет же в башку какая-то ерунда. Пластик. Скажи еще, потенция. И зачем было объявлять его в розыск, если ей нужно, чтобы его не было? Или ей нужно, чтобы его совсем не было? Да еще и с соответствующими ощущениями?
   Надо было спешить.
   Вскоре он уже стоял на самой окраине поселка. Перед ним лежала кочковатая луговина. На горизонте поднимался крохотный лесок Коноплево, часть которого уже лет тридцать как оттяпало очередное садовое товарищество. К Коноплеву примыкала деревня Фадеево. Правее кудрявилась кустами низина и протекала еще одна речка. Вот ведь как. Деревня вроде одна, а речки через нее протекало сразу две. А за этой второй речкой поднималась возвышенность, за которой вставал лес. Нет, не горы, но что-то вроде холма. Фадеевская сеча. Пробоевская сеча. Почему сеча? Потому что вся жизнь деревни из леса? Что подсечешь, тем прокормишься и согреешься в зимнюю стужу? Нет, надо поторопиться. Еще километра три или четыре топать до родного крыльца.
   До речки по проселку Рыбкин дошел минут за сорок. Мог бы быстрее, но ноги уже едва слушались. Была бы Сашка рядом, еще храбрился бы, а так-то... Нашел старый перекат-брод, который оказался на прежнем месте, разулся и ступил в ледяную воду. Неделя другая, зарядят дожди, и близко к этой речушке не подойдешь. А так-то, и до колен вода не доходит.
   Перешел на другую сторону и с трудом справился с неутолимым желанием раздеться и окунуться в ледяные струи. Смыть с себя и усталость, и безнадегу, и отчаяние, и, может быть, саму жизнь. Но разве утонешь в этакой речушке, где самое глубокое место - по пояс? Нет, без посторонней помощи точно не обойдешься. Да и о каком утоплении можно говорить, если у него есть Юлька, если комната Сашки вся в крови, а Корней выкручивал руку Вике и тыкал в нее ножом. Тыкал в нее каким-то ножом...
   Рыбкин обулся и пошел по косогору вверх. И на проселке, что соединял между собой деревни Фадеево и Смольниково, увидел мужика. Тот стоял на дороге и смотрел на Рыбкина. Точнее, нет. Смотрел не на Рыбкина, а ему за спину. И Рыбкин против собственной воли оглянулся и увидел на фоне осеннего закатного неба монастырь. Мама еще говорила, что он словно в чаше. С какой стороны ни отойдешь, видно его так, как будто ты сверху.
   - Красота, - сказал мужик, и Рыбкину показалось, что он уже слышал этот голос.
   - Да, - кивнул Рыбкин, разглядывая корзину полную черных груздей. - Зеленые?
   - Вы местный? - оживился мужик, сдвигая на затылок кепку. - Тут все черные грузди называют зелеными. А в лесу их - полно. И вот вроде, возле того же Смольниково - на Пробоевской сече, у самого забора - собирай, не хочу. Нет, грузятся в машину и едут куда-то далеко. В Курбатово, к Макарихе. А всего-то и надо - наклониться и собрать. Нет, все-таки какая красота...
   Рыбкин снова оглянулся на монастырь и подумал, что еще немного, и он будет идти по этому полю на ощупь.
   - Представляете, - засмеялся мужик. - А если бы колокольня стояла? Семьдесят пять метров! Всего на шесть метров ниже колокольни Ивана Великого! Может быть, вся жизнь в этой стране пошла бы по-другому.
   - Принцип бабочки? - наморщил лоб Рыбкин.
   - Я не шучу, - вдруг серьезно сказал мужик.
   - Ее же взорвали немцы, - вспомнил Рыбкин. - Или наши?
   - Наши, - сказал мужик. - В сорок первом, но вроде бы еще до войны. Мол, покосилась немного. Итальянцев это не испугало. Что же это они свою Пизанскую башню не взорвали?
   - Не захотели, - предположил Рыбкин.
   - Именно, - согласился мужик. - Вот здесь, где мы с вами стоим, была деревня. Пробоево называлась. Почти от реки и до верхотуры. Я, правда, всех домов не помню, но кое-что в памяти навечно осталось. А ведь ее еще в пятидесятых снесли. Точно, как эту колокольню. Неперспективная, чтоб им пусто было. Архаровцы... Подожди, сейчас я тебе все расскажу. Так... мы на дороге. Раньше от деревни липы оставались, а потом и их выкорчевали, но ничего-ничего... Значит, вот здесь стоял пожарный сарай. Да, в каждой деревне был. Как положено. С рельсой. Напротив, через дорогу, но на другой стороне улицы - дом Батариных. Кто там жил... Инна, Иван, Коля. Они потом в село переехали. На Заречную улицу. Рядом с сараем стоял дом, кажется, Рыбакова Виктора, потом не помню, потом еще один Батарин, еще два дома запамятовал, у самой реки - Гусевы. Валя, Саша, Тоня... Напротив тоже Гусевы. Петька, Викентий, Аля. У самой реки - Чулюдины. Повыше - у самой дороги - Малинины. Михаил и Анюта. И полный дом детей. Еще выше через дорогу Батарины, ну, это я уже говорил... Потом... неважно. Потом Рыбаковы. Федор и Леша. Дальше опять Рыбакова Фрося. Потом Малинкины. Коля, Миша, Галя. Опять Батарины. Дальше не помню. А по этой стороне сверху вниз снова Батарины, потом Гусевы. Сестра тех Гусевых, что внизу. Опять Батарины - Глаша и Володя. И опять Гусевы. Зоя, Нина, Валя. Хотя, конечно, что-то мог перепутать или запамятовать. Ты понимаешь? Кому они мешали?
   - Четыре фамилии, - засмеялся Рыбкин. - Всего четыре фамилии - и почти вся деревня.
   - Община, - развел руками мужик.
   - Где я вас видел? - спросил Рыбкин. - Или, точнее, где я вас слышал? Ваш голос?
   - Если ты не вспомнишь, то никто не вспомнит, - усмехнулся мужик, вешая корзину на локоть.
   - Значит, говорите, что если бы эта колокольня... - прищурился Рыбкин.
   - Все было бы по-другому, - серьезно сказал мужик. - Или, если бы все было по-другому, колокольня еще бы стояла. И деревня была бы. Уж поверь мне.
   - Поздно, - покачал головой Рыбкин.
   - Никогда не поздно, - твердо сказал мужик и пошел в сторону реки, крикнув напоследок через плечо. - Главное - захотеть. Никогда не поздно. Ты вспоминай, приятель. Если вспомнишь, где ты меня слышал или видел, еще потолкуем.
   - Еще потолкуем, - пробормотал вслед незнакомцу Рыбкин и вдруг почувствовал, что огромная тяжесть висит у него на плечах и давит его к земле. Монастырь начала окутывать вечерняя мгла, хотя на луковицах храмов еще поблескивали солнечные лучи.
   - Хватит, - замотал головой Рыбкин и поспешил в сторону Смольниково.
   ***
   В сторожевой будке Рыбкин обнаружил самого Митрича. Можно было перелезть через забор, но сил уже не было, и Рыбкин постучался в ворота. Митрич и вышел. Старый уже, седой, под хмельком, но тот же самый. Черт, неужели Рыбкин выглядит так же? Ведь ровесники...
   - Погодь-ка! - вытаращил глаза Митрич. - Никак Рыбкин? Глазам не верю! А что без машины? Да черт с ней! Я ж тебя уже лет пять не видел! Ну как ты? Что ты? Где? Заходи, заходи... И выпить-то у меня уже нет...
   - Успокойся, - принял объятия школьного приятеля Рыбкин. - Все завтра. С ног валюсь. До обеда буду спать, не меньше. А там посмотрим. Устал.
   - Как сам-то? - спросил Митрич.
   - Нормально, - кивнул Рыбкин и для верности показал большой палец. - Вот так вот!
   - Вот! - обрадовался Митрич. - Это по-нашему! Ты погодь еще десять секунд. Дело у меня к тебе. Я быстро. Погодь.
   Он метнулся к сторожке, споткнулся, едва не растянулся на дорожке, но тут же поправился, затопал по крыльцу, хлопнул дверью и через обещанные десять секунд уже мчался назад.
   - Вот!
   - Что это? - спросил Рыбкин, принимая бумажку с каракулями.
   - Записка, - просиял Митрич. - Сберег. Года три уж как. Старикан один тут объявился. Из Москвы. Якобы и в селе был у вашего старого дома, потом в самом Смольникове, а потом и сюда добрел. Отца твоего искал. Сослуживец его вроде. Только вот как выходит, матушка твоя к тому времени давно померла, где твой отец я не знаю, а твой телефон потерял.
   - У меня уже другой номер, - сказал Рыбкин, пряча бумажку в карман. - Завтра продиктую. А отец умер. Две недели назад.
   - О как... - побледнел Митрич.
   - Ничего, - вздохнул Рыбкин. - Возраст. Вот я и приехал. Проведать дом... Может, буду заглядывать.
   - Так ты тогда заглядывай! - оживился Митрич. - Посидим, есть же ведь, что вспомнить. К тому же не дело дом без присмотра оставлять. Шныряют тут бродяги. На том краю уже два пожара были. Твой дом вроде в порядке, но мало ли. Я ж к дверям-то ночами не подхожу. А днем - как договаривались, ты же мне за пять лет заплатил вперед! Выкашиваю раз в месяц - не участок, а загляденье. Только заглядываться некому особо. А тут ведь еще как - осень. Сегодня так вообще никого кроме меня на все товарищество. Телефон, правда, есть, а все одно - пожарка час будет ехать. Я, конечно, с участковым ругался. Он тут с командой даже заглядывает иногда. Гоняет этих бродяг, а что толку? Хоть кулаки об их рожи обломай, все равно не доходит. Понимаешь? Так что... до завтра, выходит?
   - До завтра, - кивнул Рыбкин.
   ***
   Дом возвышался над штакетником, словно темная скала. Точно, как хотела мать. Небольшой, теплый, с водой и отоплением. Газа, конечно не получилось, но электричество расходовалось в меру. Только оплачивал его Рыбкин сам, чтобы мама не ужасалась счетам. А потом и ужасаться стало некому.
   Рыбкин достал телефон и включил фонарик. Митрич не соврал. Трава и в самом деле была выкошена. И дорожка выметена. Вдоль дома, за угол, на крыльцо. И ни звука вокруг. Только собака погавкивает где-то далеко. Или в Фадееве, или вовсе в Стеблеве. Какая разница?
   Рыбкин наклонился, сунул руку под нижнюю ступеньку, но ключей там не нашел. Пошарил дальше, опустился было с досадой на крыльцо, но тут же встал, поднялся и осторожно толкнул дверь. Она с легким скрипом открылась. Внутри царила тишина. Рыбкин вошел на террасу, включил свет, дернул вторую дверь, которая тоже оказалась открыта, и шагнул через порог, нащупывая выключатель.
   На полу возле кухонного стола ничком лежал человек. В грязном, заляпанном грязью плаще, в вымазанных в иле кроссовках. Седые волосы топорщились у него на макушке.
   - Эй... - позвал Рыбкин и коснулся носком ботинка ноги неизвестного.
   Тот не шевельнулся.
   Рыбкин наклонился, взял человека за плечо, уверившись, что спиртным от него не пахнет, но и мертвечиной тоже вроде пока не несет, и с трудом перевернул тело. О пол звякнули зажатые в кулаке незнакомца ключи.
   Лицо его было разбито. И похоже, что его били долго и упорно. Лоб, нос, щеки, губы, скулы - оплыли. Глаза казались узкими щелками. На мгновение Рыбкину почудился взгляд, он даже вздрогнул, но, встряхнув за бесчувственное плечо, убедился, что и этот взгляд мечется вместе с дерганьем головы. Рыбкин наклонился и, преодолевая брезгливость, приложил ухо к груди. Ответом была тишина. Тогда он поднялся, снял зеркальце, что висело над кухонным столом, поднес его к губам человека. Ничего.
   - Только этого мне не хватало, - пробормотал Рыбкин и стал оглядываться.
   Человек, который каким-то чудом нашел ключи, был избит не здесь. Крови на полу не оказалось, хотя на лице, особенно под носом, она запеклась. И грязь тянулась за ним только до кухонного стола. Получается, что и набедокурить в доме он не успел. И умер...
   - Отмучился, - почему-то произнес вслух Рыбкин и словно услышал чей-то шепот.
   - Еще нет.
   - Кто это сказал? - спросил он.
   Вокруг стояла тишина. Он сделал шаг вперед и щелкнул еще одним выключателем, включил большую люстру. Всюду лежала пыль, но следов на ней не было. Только до кухонного стола. И все-таки Рыбкина начала пробирать дрожь. Он потянулся за телефоном, чтобы вызвать скорую или полицию, и вдруг подумал, что не может сделать ни того, ни другого. "Выкинь", вспомнил он требование Кашина. Телефон, карточку, всю свою жизнь.
   Еще не соображая, что он делает, Рыбкин наклонился к мертвецу снова, потряс его, удивляясь, как холод начинает охватывать человека, затем поморщился и стал обыскивать его карманы. Вскоре в руках у него оказался замызганный, но все еще действительный паспорт. Рыбаков. Почти Рыбкин. Почти ровесник. С идиотской датой рождения. Первое января. Как говорила дочь, если ты, папочка, когда-нибудь залезешь в соцсети, не поздравляй своих друзей первого января, эта дата выскакивает по умолчанию, если скрывать свой день рождения или не обращать на нее внимания вовсе. Но не везде.
   - Но не везде, - пробормотал Рыбкин, листая паспорт.
   И на дурацком фото, на котором голова этого Рыбакова была задрана куда-то вверх, оказался обычный человек, в чем-то даже похожий на Рыбкина, разве только губы у него были поджаты и волосы подстрижены коротко, под машинку. И мешки под глазами казались двумя тяжелыми карманами. Да и глаза были посажены пошире, чем у Рыбкина. Или все это шутки широкоформатного объектива? Когда-то тот же Максим Петелин приходил к Рыбкину в кабинет, чтобы поржать, когда увидел в отделе кадров паспорт грузчика, в котором тот был сфотографирован в майке. А чего было удивляться, как участковый поймал бедолагу, так и сфотографировал. Все равно же на работу его не взяли...
   - Ты что задумал-то? - спросил сам себя Рыбкин, переворачивая следующую страницу паспорта.
   "Московская область, Волоколамский район, д. Пробоево, дом. 29"
   И еще раз.
   "Деревня Пробоево".
   И место рождения - деревня Пробоево.
   Когда ее уже не было.
   Но паспорт был.
   Да и мало ли? Полно деревень с одним и тем же названием. Да и не было в этом Пробоеве двадцати девяти домов.
   Рыбкин огляделся. Кухня, зал, спальня. Все вещи матери раздал сразу после похорон. Все ценное - фотографии, письма, открытки, старые книги - давно упаковано, разложено по коробкам, надписано и ждет дома, когда Юлька найдет время этим заняться. В самом этом доме Рыбкин толком и не жил. Сколько он сейчас стоит? Миллион? Два? Все меньше, чем его свобода. А может, и жизнь. Да, можно было бы остаться здесь и пожить, так ведь не дадут.
   "Я хочу, чтобы тебя не было, Рыбкин".
   А чего хочет Клинский? Чего хочет Корней? Или он уже всего добился?
   - Меня нет, Оля, - сказал Рыбкин.
   Он поднялся, включил обогреватель, и пока искал более или менее приличную одежду, что была припасена на этой заброшенной даче на всякий случай, согрел воду. Вымылся, привел себя в порядок, переоделся, собрав деньги в единую пачку, чтобы потом рассовать их уже по тем карманам, которые закрывались на молнию. Не бог весть что, но что-то. Потом дошел до сарая и выудил с нижнего стеллажа канистру керосина и канистру бензина, что была припасена для бензопилы. Там же отыскал и старую керосинку. Притащил все это в дом, раз за разом перешагивая через покойника. Разбрызгал одну канистру по всему первому этажу, чтобы дом занялся разом. Выставил ее на террасу. Открыл вторую канистру и поставил ее на пол возле керосинки. С трудом поднял мертвое тело и постарался усадить его у камина. Сунул в руку мертвецу зажигалку, в карман - свой телефон, паспорт и банковскую карту. Сумку оставил тут же. Вытащил только фотографию Юльки. Уронил канистру на бок, с минуту смотрел, как по и так наполненной удушливым запахом кухне расползается темное пятно, а потом отступил к порогу. Чиркнул о коробок и бросил спичку.
   Когда Рыбкин выбрался с территории товарищества через дыру в заборе, его дом пылал факелом.
   - Вот и все, - сказал он сам себе, продираясь холодным перелеском к соседней деревне. - Меня нет.
  
   - Становится слишком темно, чтобы видеть
   - Детка, давай оставим это между нами... Sonny Boy Williamson
  
   - 1. Жанр популярной музыки афро-американского происхождения. 2. Soul (англ.) - душа.
   - музыкальный термин
   - в этом городе у меня есть женщина, и она хороша для меня
   - я пришел к перекрестку и упал на колени
   - Песня Г.Васильева и А. Иващенко
   - Московский Дом Блюза B.B.King
   Музыкальный термин
   Мне нужна моя малышка, мне нужна моя малышка, здесь дома. О, да.
   Музыкальный термин
   Когда я был маленьким мальчиком пяти лет, мама сказала, что я буду величайшим человеком
  
   - Музыкальный термин
   - Что ж, сейчас три часа ночи, а я даже не могу закрыть глаза. Три часа утра, а я даже не могу закрыть глаза. Не могу найти своего ребенка
  
   - "Она" 2013. Режиссер Спайк Джонс
   - Музыкальный термин
   - Я нервничаю и не знаю, что делать. Должен ли я забрать свою жизнь, боже, или ты вытащишь меня? Я нервничаю, потому что моя жизнь сбилась с пути. Так что я ложусь спать.
   - Фильм Луиджи Коменчини 1974 года. Италия
   - Ты бы вспомнил мое имя, если бы мы увиделись на Небесах?
  
   - Скажи мне, детка, что с тобой? Почему ты меня не слышишь?
   - agitato - музыкальный термин - взволнованно, возбужденно, тревожно
   - Ты чертовски права, мне грустно
   - Вспоминая Стива
   - Stevie Ray Vaughan
   - Анджело Бадаламенти - композитор
   - Эва?нгелос Одиссе?ас Папатанаси?у - композитор
   - Turnarund- музыкальный термин
   - после полуночи мы позволим всему этому продолжиться. После полуночи мы будем пыхтеть и кричать...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"