Аннотация: "Издательство Альфа-книга" Москва май 2009 г.
Мгла укутывала мертвую равнину словно ветхое одеяло. Южный ветер тащил к северу тучи и из-за дождя казался холодным. В облачных прорехах мелькали звезды, иногда показывалась половина луны, и тогда из темноты выныривали черные дома странного города. Над ним рокотала гроза, но вспышки молний ложились бликами только на крыши. Провалы дворов и ущелья улиц казались бездонными и были подвластны лишь дождю и ветру. И тот, и другой усердно погружали город в осеннюю сырость и грязь, но ничего не могли поделать с выбивающимся из дымоходов, сквозящим из-за неплотно прикрытых ставень и дверей теплом. Вздымающийся заостренными кровлями в мутное небо, напоминающий пропеченный до черноты и порубленный на улицы хлеб, - город жил и жил сытно и тепло.
Глава первая
Перекресток
Худощавый парень выбрался из окна через пару минут после удара тяжелого колокола. Мостовая была близка, но парень не прыгнул, хотя сапоги и скользнули по узкому карнизу. Крепкая рука придержала ловкача за шиворот, дав ему возможность уцепиться за причудливый резной орнамент, опоясывающий дом под окнами. Парень кивнул невидимому сообщнику и, уходя от парадного входа, двинулся вглубь переулка. Вряд ли он был вором, потому что помощник его остался в доме, бесшумно закрыв окно, и сам стенолаз явно не уходил от испытания, а двигался ему навстречу, но и за добропорядочного гуляку сойти не мог - слишком уж старался остаться незамеченным. Так или иначе, ему было от кого таиться - в зыбком свете масляного фонаря на ступенях ежились два стражника и, зло поминая ненастье, поочередно бросали кости, не забывая прикладываться к глиняной фляжке с бодрящим напитком.
Едва различимой тенью парень дошел до конца карниза, перебрался на стену следующего дома и ловко спустился по выщербленной кладке, уверенно находя выбоины между камней, однако внизу его мнимую уверенность сменили волнение и спешка. Когда ночной гуляка принялся срывать тряпье, кутающее узкий меч, руки его задрожали. Но вот ножны блеснули промасленной кожей, парень поправил пояс, подтянул шнуровку плаща и, придерживая меч левой рукой, быстрым шагом устремился по узкому переулку, скрываясь в почти непроглядной тьме.
Ему было около двадцати, но что-то в его облике говорило о том, что возраст все еще не сделал его мужчиной или уж точно не влил в него уверенности и спокойствия. Конечно, многие прощались с юностью и в более ранние годы, с другой стороны, не всегда природа властна над собственными детьми, хотя кто как не она придумывает для них испытания, в том числе и сталкивая неразумных друг с другом. Ясным было одно, именно теперь неизвестный вряд ли задумывался о том, какое впечатление он может произвести на юных горожанок, их благочестивых матерей и бравых отцов. Он крался по ночным улицам и старался остаться незамеченным. К счастью, и ненастье, и поздний час, и темная одежда вполне способствовали его замыслу. Несколько раз на пути парня оказывались кабаки, из распахнутых дверей и приоткрытых окон которых неслось гудение вельтских дудок и слышались пьяные крики, но неизвестный сворачивал с узких улиц в еще более узкие переулки и счастливо избегал столкновений с загулявшими горожанами. Что-что, а дорогу молодой путешественник знал отлично, он даже хватался за близкие стены до того, как под ногами начинали чавкать вылитые на мостовую и разбавленные дождем помои, и заранее замедлял шаг, выискивая во мраке невидимые ступени. Его плащ скоро намок, колпак, натянутый на голову, обвис, верно, и сапоги не препятствовали влаге, но парень не замечал ничего, только вздрагивал время от времени, словно кто-то невидимый касался его плеча или крался по следам. Он позволил себе остановиться лишь у проездного двора высокой башни, с оголовка которой не так давно разнесся удар колокола, облегченно вздохнул, погладил изъеденную временем кладку, заглянул в черный провал высокой арки, прислушался к шуму воды в основании древнего сооружения, оглянулся, вздрогнул от мелькнувших в отсвете молнии башенок магистрата и, ускорив шаг, нырнул в очередной переулок.
Когда торопливый путник добрался до городских ворот, дождь кончился, и даже небо стало серым, словно ветер сорвал нижнее покрывало, а верхнее, недостижимое, было намертво прибито к небосводу звездами и подсвечивалось луной. У ворот высились поленницы дров, в них упирались ручками рудные тележки, тут же стояла жаровня, в которой метался огонь, и трое стражников с нетерпением наблюдали, как брошенный на железные прутья кусок мяса пузырится соком. Парень расправил плечи и с независимым видом приблизился к дозорным.
- Стой, мерзавец! - с испугом ухватился за отворотный амулет пузатый стражник, но, рассмотрев ночного гуляку, выдохнул с облегчением. - Или еще не мерзавец? Хотя, как говаривал мой покойный батюшка, это вопрос времени и оказии, сынок. Куда собрался?
- Вот, - парень протянул усачу лоскут пергамента. - Я - сын Рода Олфейна, иду в Каменную слободу на ночную службу в Кривую Часовню.
- А почему ночью, демон тебя задери? - не понял толстяк и поискал взглядом одного из напарников. - Длинный! Ты из Верхнего города, знаком тебе этот приятель?
Долговязый охранник с трудом поднялся с грубо сколоченной скамьи и шагнул к незнакомцу, вглядываясь в его лицо.
- А кто его знает? Я младшего Олфейна уж лет пять или шесть не видел, с тех пор как хворь его отца свалила. Не показывался он на людях, да и до того я к нему не приглядывался. Может он, а может и не он. Он же тогда мальчишкой был...
- Вот ярлык! - встряхнул лоскут парень, стиснув от досады зубы. - Я сын Рода Олфейна! Сегодня последний день траура по моему отцу! Ночью в Кривой часовне меньше народу!
- Это точно, - зевнул долговязый стражник. - Конечно, если храмовник не замкнет двери и сам не убежит куда-нибудь на ночь. В последние дни бродяги да тележные перегонщики толпами вокруг часовни стоят, верно, полагают, что если долго пялиться на Клейменый огонь, Погань проникнется к ним почтением или даже пошлет им богатство раньше огненной смерти. Или надеются, что магистрат всяким отбросам будет ярлыки горожан раздавать. Ребятки с внешней стены с ног сбились присматривать, чтобы эти скамские да тарские поганцы по городу не расползлись! Замучились на ночь их выдворять за ворота! Боюсь, что Поганский поселок треснет от их нашествия! Ночами теперь кроме охотников вовсе никого через ворота не пропускают!
- Хватит болтать! - отмахнулся от долговязого толстяк, поскреб выпуклость кирасы, словно намеревался добраться до зудящего живота, и снова повернулся к парню. - Что у тебя есть кроме ярлыка?
- Я сын Рода Олфейна! - упрямо повторил тот и отвел полу плаща. - Вот меч со знаком магистра.
- Еще скажи, что ты и сам магистр, - сплюнул стражник. - Может быть, и перстень покажешь? И ярлык, и меч и украсть мог. Да и стыдно должно быть в твоем возрасте папенькой прикрываться, да пошлет ему Единый покоя в ином мире, славный был воин! Собственное имя пора славить!
- У молодого Олфейна прозвание было - лекаренок, - зевнул и поежился в стылом полумраке третий стражник. - У меня племянник в казарму, что у Западной башни, когда-то ходил, обучался воинскому делу от цеха кузнецов, так рассказывал, что Рин Олфейн сызмальства то ли к лекарскому делу был приставлен, то ли дар имел, но если синяк от удара или порез какой, только к нему и обращались. Руками лечил! Любую боль снимал! Да! Точно говорю! Не вру, чтобы мне тут же пеплом осыпаться! Тогда еще Храм не так строг с колдовством был. Впрочем, все с разрешения старика Грейна, тогдашнего старшины, делалось, да и мзду за лечение паренек не брал. Хотя так-то вроде бы травник ребятишек пользовал, Ласах который, но иглу за щекой не скроешь, да! И еще говорили, что очень ловок этот самый Рин с узким мечом! Ну, той науке его еще отец научил! Род Олфейн отличным рубакой слыл!
- Слушай, парень! - оживился долговязый. - А не про тебя говорили, что Клейменый Огонь тебя не берет? Не ты ли всю руку сжег, а отметины так и не получил? Если ты, так имей в виду, что без отметины плохой из тебя воин. Я и гроша за тебя не дам против любого юнца из городских стражников. Мало ли кто из нас в детстве ловко деревяшками размахивал?
- Так проверить недолго! - почесал угреватый нос красный от бликов жаровни толстяк.
- Хотите, чтобы я помахал "деревяшкой"? - сглатывая накатившую от запаха мяса слюну, нервно повысил голос парень.
- Еще чего! - ухмыльнулся стражник. - Посмотри-ка лучше сюда, лекаренок.
Толстяк размотал грязную тряпицу и ткнул в лицо парню распухший палец.
- Что скажешь?
- Ничего он тебе не скажет! - загоготал долговязый. - Ты уже с полгода с ковырялкой своей мучаешься! Слушай, а правду говорят, что суешь его, куда ни попадя? Может, отрезать твой крючок, пока вся рука не сгнила?
- Заткнись, дылда! - рявкнул толстяк и шагнул к молодому Олфейну, пахнув на него гнилью и перекисшим потом. - Слушай меня, парень. Боль снимешь, и то ладно. Поверю. Выпущу из города, да еще и монетку для настоятеля Кривой часовни дам. Пусть помянет твоего отца и за городскую стражу. Заодно и клеймение еще разок опробуешь, вдруг Единый сжалится над тобой?
- Ты еще скажи, что Погань над ним сжалится! - скривился долговязый. - Ты хоть кого-нибудь знаешь, чтобы Единый его жалостью почтил?
- Прикуси поганый язык! Или мало в Айсе богатеньких да здоровеньких, которых Единый только по недосмотру приветить мог? - огрызнулся толстяк и перешел на шепот. - Ну, паренек? Сговоримся?
- Я не могу лекарствовать! - процедил сквозь стиснутые зубы парень. - Храм запрещает колдовство! Да и гной у тебя в пальце, тут серьезная ворожба требуется. Нет у меня ни ярлыка травника, ни знахаря, ни колдуна!
- Так с ярлыками не рождаются, - сверкнул щербатым оскалом стражник. - Или думаешь, что охотниками с младенчества становятся? Нет, кто выжил, тот и стал. Или боишься, что в Храм донесу?
- Чистый платок есть? - скривил губы молодой Олфейн.
- А этот чем плох? - расправил засаленную тряпку усач. - Давай! А то ведь запру в караулку, утром только разбираться стану.
- Вина дайте, - прошептал путник.
- А не рано ли тебе вина? - ухмыльнулся толстяк.
- Не пить, - ответил парень, болезненно морщась. - Палец твой промыть надо. И до ворожбы, и после.
Рин Олфейн вышел за стену только вместе со следующим ударом колокола. Вынужденное целительство вымотало его. Походка стала неуверенной, глаза закрывались, словно он не спал несколько дней, рука, лежавшая на рукояти меча, дрожала, не переставая. Тонкий нос, широкий лоб с прилипшими прядями черных волос, чуть выдающиеся скулы, впалые щеки и крепкий подбородок покрывали уже не капли дождя, а пота. Парень остановился у пыточного столба, уперся в смоленое дерево лбом, вздрогнул от звона потревоженных кандалов, быстро нащупал что-то сквозь ткань на груди и с усилием выпрямился.
Главная городская стена осталась за спиной, впереди серели заборы и крыши приземистых домов Каменной слободы, левее, к северо-западу торчал темный силуэт скособоченного здания, наводящий на мысли о заявленной цели ночного путешествия. Вдоль улиц, спешивших вниз по склону к окраинным башням внешней стены, бежали грязные ручьи, навстречу наползал мутный туман. Олфейн поднял глаза к небу, на котором освобожденная от облаков сияла половина луны, и неуверенно зашагал по скользкой мостовой.
Он свернул в последний проулок перед невысокой, пузатой башней. У костра, разожженного под ней, толпились стражники, забывшие о дозорах на стенах, но Рин не рискнул вновь сталкиваться со стражей и скрылся в темноте. Идти приходилось на ощупь, за глухими заборами недовольно ворчали собаки, но лаять не решались. Близость городской окраины угнетала даже их. Наконец руки нащупали шершавую стену низкого дома.
- Кто там? - раздался приглушенный голос в ответ на осторожный стук.
- Это я, мастер Грейн, - ответил молодой Олфейн и вскоре уже сидел за потемневшим от времени столом.
Колыхался в глиняной плошке язычок пламени, темнело в кубках перекисшее ягодное вино из Пущи. Мастер Грейн, сцепив сухие коричневые пальцы, смотрел на прикрывшего глаза гостя так, словно видел его в последний раз.
- Лица на тебе нет! - покачал головой старик. - Сдал прямо как и я...
- Нет, - вздрогнул Рин. - Да и ты - постарел слегка, не больше. Но не сдал. И я не сдам.
- Дурное дело ты задумал, маленький Олфейн, - пробормотал старик.
- Я не маленький, - расправил Рин. - Я уже не был маленьким, даже когда заболел отец. Больше пяти лет я удерживал его на краю жизни, но его хворь оказалась сильнее...
- Для меня ты навсегда останешься сопливым мальчишкой, - ухмыльнулся углом рта Грейн. - А уж хлопот было с тобой, маленький Олфейн! То ты на стальных мечах до срока рубился, потом раны залечивал да от изнеможения шатался, то по городской стене да по Водяной башне карабкался, что твоя огненная ящерица! Как шею себе не сломал, до сих пор удивляюсь! Вот и теперь дурное дело ты задумал. Не в том смысле, что постыдное, а неразумное! Никого ты не найдешь нынче ночью. Ни хозяйки Погани, ни опекуна. Хозяйка, как говорили наши деды, или, как теперь талдычат храмовники, огненное дыхание Единого, людям вовсе не показывается и не показывалась никогда, а если кому и показывалась, так "счастливчики" от священного же пламени в пепел скорее всего заживо и обращались! Только ты не верь, парень, никому, что это Единый пламенем карает отступников и нечестивцев. Не верь.
- Я и не верю, - потер пальцами глаза Рин. - Или мне собственного отца в отступниках и нечестивцах числить? Ты мне другое скажи, мастер. На вопрос ответь, на который даже мой старый наставник Камрет ответить не смог или не захотел, почему дух Погани или огненное дыхание Единого - хозяйкой охотники кличут? Или сказки стародавние, что айские мамаши детям на ночь рассказывают, и не сказки вовсе?
- О сказках ты меня не спрашивай, - пожевал губу Грейн. - Если времечко на тысячу лет назад отматывать, тут любая сказка былью может обернуться, потому как небыль на быль, словно кора дубовая на молодой дубок, сама по себе прирастает. Да и не сложилось у меня как-то с айскими мамашами. А охотники больше других видят. Да и зря ничего не бывает. Всякая стихия сама себя под женскую или мужскую сторону клонит. Тебя же не удивляет, что ветер стылый - он, что зима с ее пакостями мерзлыми - она? Или ты хотел когда-нибудь речку городскую Иску мужским именем окликнуть? Вот! А что касается Погани - Погань ведь и есть Погань. Она! Да и предание не мамское, а в древности записанное, как говорят, указывает точно, Клейменый Огонь на камне, когда еще и Кривой часовни никакой не было, не сам по себе, не от молнии гнева Единого, как нынче опять же храмовники вещают, зажегся, а от бабской руки.
- Слышал и я о том, - кивнул Рин. - Только я у Солюса, что в Кривой часовне служит, спрашивал об этом предании. Так он заявил, что молния гнева Единого или по храмовому канону - огненное дыхание его, самим Единым исторгается, а творец и вседержитель сам выбирает и путь свой, и образ, в котором собственную волю исполнять будет.
- Солюс с чужого голоса поет, - прищурился Грейн. - Я, кстати, так думаю, что огненное дыхание бывает, когда с вечера плеснешь горючки в горло, да за ночь притушить ее не успеешь. А молния гнева, когда глазом на кулак в латной рукавице наскочишь. А вот насчет бабской руки... Я всегда охотников слушал. Они по краешку смерти не в ратную пору ходят, а, считай, еженощно. Они с этим самым огненным дыханием на ощупь знакомы, и если они говорят, что у Погани есть хозяйка, так я им скорее поверю, чем Солюсу. Ты, я так понял, как и обещался, на перекресток собрался, от того места до самой Погани еще с половину лиги будет, может и минует тебя, неклейменого, огненная пакость, только не найдешь ты на перекрестке опекуна. Охотники нынче по кабакам сидят: бушует в последние дни Погань! Даже ночью спалить любого готова, что клейменого, что неклейменого! Зарницы так и вспыхивают у дальних холмов! Говорят, что даже желтые волки стаями, да гады ползучие тьмою немерянной в Пущу из Погани откочевывают! Неладное что-то творится на востоке, неладное! Я и не припомню похожего. Да и горожане здесь, в слободе, словно звери стали, за косой взгляд в глотку вцепиться готовы! То и дело чей-то пепел по улице несет, а чей - и не всегда разберешь. Так ведь не то страшно, что вцепиться готовы, а то, что зубами щелкают, а не цепляются, будто мертвецы ожившие бродят. Везде все неладно, везде. Будь осторожен, парень. И за стенкой, и до нее. Да и выпадет тебе спаситель, не за каждого хватайся. В глаза посмотри сначала, прикинь, да сообрази. Колечко надеть недолго, снять трудно. Нынче из трех встречных двоих стороной обойти надо, а на третьего меч наставить! И насчет Камрета подумай. Да и какой он наставник, всегда был себе на уме! Зря веришь седому гуляке. Он, конечно, карты ловко раскидывает, говорят, но вот раскинутое всякий раз по-разному толкует.
- Однако сбываются его толкования часто, - нахмурился Рин. - Смотри-ка, берет за предсказания Камрет немало, а число желающих прислушаться к нему не уменьшается. Или просто так, думаешь, ни один трактирщик не разрешает Камрету кости в своих стенах бросать? У него всегда шестерки выпадают! Да и нет у меня выбора! Иначе завтра в полдень дядюшка мой пожалует, под свою руку дом возьмет. Опекун по-всякому нужен.
- Неужто в городе никого не нашлось? - сдвинул брови Грейн. - Ладно, не говори ничего, знаю. Убьет твой дядюшка всякого. Может быть, и не своими руками, а все - изничтожит. Найдет способ. А не убьет - пакость какую-нибудь измыслит. Наверное, ждет - не дождется, как траур закончится? А за охотника может вся Каменная слобода встать. С другой стороны, как встанет, так и снова на зад опустится. Ты не обижайся на горожан, парень, не те у них сердца, чтобы против первого богача Айсы и лучшего мечника вставать. Эх, был бы жив твой отец, я бы его лучшим мечником числил! Хотя даже он против Фейра...
- Я уже значит в счет не иду? - напряг скулы Рин.
- Молод ты, маленький Олфейн, - сморщил лицо Грейн. - Молод и горяч, но твой жар против того холода и неистовства в схватке, что Погань клейменным дает, слаб.
- Что же мне теперь, лед глотать? - напрягся Рин. - Пробовали, говорят, некоторые, что магией не владели, а другого средства от ран или хворей, кроме магического льда, не находили! Так он без колдовского умения льдом и остается, только что не тает! Кишки проморозит, а холода все одно не даст! Сам-то, отчего клеймить запястье не стал? Отчего от храмового обета отказался? Ты-то уж по-всякому достоин лучшего жилья и доли, нежели эта халупа!
- Не я один отказался, - пробормотал Грейн. - Ты сам-то деда своего вспомни! Да и не только его, раньше только стражники клеймились, да то не все, а теперь... Не по нраву мне новые порядки, раньше никого поганым пламенем не насиловали, многим и того огня, что в сердце горит, хватало. Так что выбранной долей не кори меня. Из тех, кто в последние годы смерть принял, никто на смертном ложе поганого огня не избежал, всякий пеплом осыпался, не подарил земли тлена, но клейменые, говорят, и в посмертии в пламени корчиться продолжают! Не хочу я этого, маленький Олфейн! Не боюсь, а не хочу! Не по нутру мне. И подпорки поганые духу моему не нужны. А если не веришь, так поспрашивай стариков, отставал ли я от клейменых, когда в былые годы скамы на наши стены лезли? А должностей, что ныне только клейменым выпадают, мне и задаром не нужно!
- Прости, мастер, - после паузы прошептал Рин. - Пора мне. Ничего. Если ты от клейменых не отставал, так и я не отстану.
- Отступись, - тяжело поднялся старик. - Лекарствуй, если Единый тебя великим даром попотчевал, хватит уж руку над поганым огнем жечь, не даст тебе Погань клейма, хоть тысячу раз ее дыханием Единого покличь. Почему - не знаю, но не даст. Не все клейма получали и в прошлые годы, случалось, что не ловила рука синюшный манжет на запястье, колдунов некоторых доля сия миновала, умалишенных Погань не принимает, но никого она не обжигала на часовенном камне! Это ж суметь надо в ледяном пламени ожог получить! Не хочет она тебя и гонит! Или ты не понял все еще? Успокойся! Отступись!
- А дом отца? - напрягся Рин. - Дяде отдать? Отец еще до болезни своей сказал, что мне род держать! Мне честь Олфейнов блюсти! Хочешь, чтобы сотни лет славы дома Олфейнов на мне пресеклись? Что ж, теперь весь род в Гниль спустить? Или ты думаешь, что я лекарскую стезю позорной считаю? Да я в уборщики уличные пошел бы, если бы это дом Олфейнов сохранило да род в прежнем праве продолжило! Так ведь не дадут мне жрецы ярлыка лекаря без клейма! А дали бы, чем я платить за ярлык стал? Теперь, после того, как половина магистров с голоса дяди моего поют, мне не только магистром, но даже стражником не стать! Ты-то не из-за того же из казармы ушел?
- Ярлык лекаря только в городе нужен, - произнес, откинувшись в темноту, старик. - А за городом умение и честь твои. И лекарская честь, которая ничем не мельче любой другой. Чего тебе о магистрате беспокоится? Тебя в любом поселке приветят! А дома за Дальней заставой в Дорожной слободе не хуже олфейновского. И род твой всегда с тобой будет. Ты теперь и есть твой род. В Гниль не полезешь, и род твой от трясинной пакости убережется. В Погань не пойдешь, род свой без ожогов оставишь. А обо мне не думай, по старости я казарму покинул, по старости.
- Ты учил дядю владеть мечом? - спросил Рин после недолгой заминки.
- Фейра Гальда? - переспросил Грейн. - Родного братца твоей матери, урожденной Амиллы Гальд, что выносила тебя, да на ноги поставила, а потом сгорела в поганом пламени, хоть и неклейменой была? Да, было время, когда неклейменые умирали как люди, но видно слишком тщательно горожане выскребают гнезда магического льда под своими домами... Ослабла Айса... А Фейр... Я не учил его. Он приехал в Айсу двадцать один год назад, за полтора года до твоего рождения. И все что он умеет, он умел уже тогда. Правда, бешеным стал только после смерти своей сестры... А уж то, что он выглядит немногим старше тебя, значит - порода у него такая. Мне приходилось фехтовать с ним, когда он только появился в городе, - напряг скулы старик. - Тогда еще и тебя на свете не было, парень. И мать твоя была просто сестрой своего брата, прибывшего в Айсу из каких-то дальних краев. Я тогда был моложе, рука еще не дрожала, а теперь... - мастер растопырил пальцы перед глазами, - ...как видишь, время на породу Грейна-мечника действует безжалостней, чем на породу Фейра Гальда...
- Ты сражался с ним? - затаил дыхание Рин.
- Я бы так не сказал, - нехотя признался старик. - Да, удалось сдерживать его выпады пару минут, хотя мне показалось, что он просто забавлялся со мной. Фейр не стал доставать собственный меч из ножен, кстати, странный у него меч, судя по ножнам... Он, ведь морщился поначалу, взяв в руки обычный скамский одноручник. Я предложил ему, пусть фехтует собственным оружием, я любил, когда приходили к казармам иноземцы, а Фейр тогда был иноземцем, хотя ярлык-то сразу раздобыл, у них всегда есть чему поучиться... А твоя будущая мать крикнула, что если мальчик - она называла твоего дядю мальчиком - если он достанет собственный меч, то мой меч придет в негодность! Я сражался так, как никогда до или после того дня, а твой тогда еще будущий дядя просто забавлялся со мной, а потом легко выбил у меня меч и за четыре взмаха срезал с куртки четыре костяные застежки, не зацепив ни ткани, ни самих пуговиц. Я и разглядеть ничего не успел... Что уж тут обижаться, что он меч выбил...
- Почему же она... погибла? - выдавил сквозь сомкнутые губы Рин. - Почему погибла моя мать? Какая... она была?
- Не знаю, почему погибла, - вздохнул старик. - Ты бы у дяди своего и спросил. Это ведь он нашел ее пепел. Где-то или на Дровяной, или на Оружейной улице... Ночью! Только и узнал ее по заколке для волос. Говорят, он ее прикрепил к рукояти своего меча. Я сам не видел. Еще что-то искал, долго искал, потом, считай, весь город перевернул, но все сгорело, даже пряжки от обуви не осталось, так тоже бывает, кстати, если пряжек на обуви нет или кто-то другой успел... поискать. А уж почему вышло так? Видно, помог кто-то Амилле Гальд закончить жизнь на темной улице. Мало ли... добрых людей, - старик презрительно скривил губы. - А вот какой она была, сказать тебе не могу, потому как не приглядывался. Точнее, приглядывался, да не пригляделся. Ты радуйся, что отец твой ее разглядел! Конечно, говаривали, что красавица, но рассмотреть не удалось, как ни косил взгляд, а словно горизонт в мареве разглядывал, плыло все. А в упор взглянуть не мог, будто взгляд кто мне отводил. Явно от нее у тебя способности к врачеванию! Одно скажу, Фейр у нее на посылках был, младшенький, наверное, любимый, да балованный, вот он и лютует... который год. Отступись, парень! Дядя твой всегда добивался своего! Или ты думаешь, что кто-то другой мог загнать меня в эту халупу? Теперь он в казарме заправляет! Заправляет, да только отнял и бросил, заколотил и забыл! Отступись, парень! Что тебе дом Олфейнов, если кладовые его пусты, магические кристаллы вы со стариной Хакликом в штольне вашей выскребли подчистую на год вперед, а магистерским знаком тебе все равно не владеть!
- Не в кладовых честь дома Олфейнов! Да и не в магистерском знаке, просто без него честь отстоять труднее будет! Но я не сдамся... - Рин сузил взгляд, - может быть, женюсь на клейменой. Выберу девушку побогаче. Она родит мне сына. Я отнесу его к пламени и сделаю наследником Рода Олфейна. А в магистрате пока опекун посидит. Пусть и без права голоса.
- И ты думаешь, что Фейр будет смотреть, как сумасшедшая, что за тебя согласится пойти, плод вынашивает? - закашлялся старик. - Не дадут ей родить. Да и родит, неужели и в самом деле к поганому огню потащишь кроху? А если его рука, как и твоя, обгорать будет? Молчишь? А если девка родится?
Ничего не ответил молодой Олфейн, к двери двинулся.
- Что ты так уцепился за дом свой или же сам веришь, что отец твой ключ от Водяной башни хранил? - окликнул парня старик у порога. - Да не тот, что ворота открывает, а другой, тайный? Который всей Айсой правит? Что магия им направляется, которая богатство города создает? Отчего же тогда впал в нищету дом Олфейнов? Молчишь? Если о том слухи по всему городу ходят, точно не оставит тебя в покое Фейр! Ни в Айсе, нигде! Убить его надо, парень, и будь я проклят, если Единый за то, что твой родственничек успел в Айсе натворить, не простит тебе эту смерть!
- Он брат моей матери, мастер Грейн, - ответил Рин и скрипнул дверью. - Младшенький, как ты говоришь. Я тороплюсь. И никакого тайного ключа у меня нет! И у отца не было!
- Что ж ты Фейру этого не объяснишь? - закашлялся старик и поднялся. - Подожди, маленький Олфейн. Провожу я тебя.
Лачуга Грейна примыкала к невысокой, в десять локтей стене вплотную. Олфейн приставил к кровле лестницу, осторожно взобрался на крышу и переполз с нее на прясло стены.
- Осторожней, парень, - донесся снизу приглушенный голос старика. - Погань она погань и есть. Ни ей не верь, ни людишкам, печатью ее отмеченным. И сам печати ее не ищи! Да, веревка там у меня за дымоход подвязана, по веревке спускайся!
Рин кивнул, словно Грейн мог его видеть, и одним прыжком оказался вне города.
Привычный ногам камень заканчивался вместе с холмом. Дорога, огибающая внешнюю стену, подпирала ее основание пылью, черной от задуваемой с востока гари. Сразу за дорогой начиналось кочковатое поле, где-то впереди за последним поселком переходящее в пространство Погани. В лунном свете равнина казалась серой, почти белой, но ступать на нее не хотелось. Чуть севернее от близкой башни начиналась дорога в Погань, но выходить на нее Рин собирался через поле, с башни дозорный спросонья мог и стрелу пустить. В сотне шагов впереди снова начинались дома, в некоторых окнах мерцал свет, но парень колебался. Наконец он зажмурился, сделал один шаг, следующий, пересек дорогу, открыл глаза и двинулся дальше.
Холод пробежал по спине, головная боль, мучившая его еще от главной стены, резко усилилась, стоило только ступить на равнину. Один шаг и каменный холм вместе с городом и слободами, покрывающими его твердь, и даже будто бы вся прошлая жизнь Рина, остались за спиной. Впереди покачивались мутные огни Поганки, последнего поселения к востоку не только от города, но всей обитаемой земли, включая мелкие королевства севера и запада, редкие деревни Пущи, селения кочевников и охотников в Диких землях. Впереди стояли ветхие хибары, времянки, навесы, меж ними основательные, сложенные из камня окраинные, как говорили в Айсе, трактиры, а за ними лежала Погань, пепельная пустота и огненная пустыня, обиталище смерти и ужаса. Усиливающаяся головная боль и невыносимое удушье напоминали об этом все сильнее и сильнее с каждым пройденным шагом. Ветер еще торопился с юга на север, но уже не нес тяжелых ароматов топи: запах гари к востоку от города пропитал саму землю. Дома диких поселенцев, не прибившихся еще ни к одной застенной слободе, и лачуги человеческого отребья, которым и не могло найтись места ни в одной из общин, светили огнями, но сам огонь в окнах убогих строений казался вестником смерти. Ничем иным он и не мог быть. Огонь за пределами городского холма не подчинялся людям, мог выйти из повиновения в любую секунду, да и само существование близ Погани никому не обещало долгой жизни. С другой стороны, где еще было остановиться уставшему охотнику или отчаянному добытчику, в очередной раз избежавшему смерти, как не в первом же попавшемся трактире? Часто именно там же и спускалась за бесценок добыча. Таких трактиров в Поганке было никак не меньше, чем наскоро слепленных из всякого хлама лачуг, правда, празднества в сих заведениях чаще всего напоминали поминальные тризны, хотя в некоторые ночи даже их не случалось. Но именно теперь все придорожные харчевни были полны. Неужели вправду не для охотников нынешние ночи?
Рин прошел больше половины поселка, когда в одном из заведений распахнулась дверь, из шума и гама вывалились трое подвыпивших гуляк. Ничем они не напоминали охотников, под просторными рубахами угадывались легкие брони, да и короткие скамские мечи на поясах явно свидетельствовали об их отчаянном характере. Верно, гуляли охранники какого-то купца или веселые смельчаки, что горазды сами пощупать обозы не слишком опасливых торговцев. Говорил ведь Хаклик молодому хозяину, что больше прежнего понаехало купцов к Айсе, ледяные кристаллы в цене поднялись, всякая поганьская добыча влет идет, даже тесанный камень расходится. Правда, и ночи не проходит, чтобы какой-нибудь бедолага в Диком поселке или Поганке не заполучил нож в спину и в пепел не обратился. "Не такие же ли молодцы озоруют"? - подумал Олфейн, нащупывая рукоять меча. К счастью, распевая какую-то непотребную песню и с трудом удерживая равновесие, троица прошла мимо Рина, не обратив на него ни малейшего внимания. Олфейн уже с облегчением выдохнул, когда разобрал сквозь удаляющийся пьяный ор тихие шаги. Не задумываясь ни на мгновение, он развернулся и обнажил меч. Троица по-прежнему уходила в сторону следующего трактира, но еще двое, одетых то ли в тряпье, то ли в выцветшие плащи, замерли в пяти шагах.
- Чуткий, - прошелестел тихий голос.
Раздался смешок и в полутьме шевельнулись узкие клинки. Противный голос раздался словно над самым ухом.
- Далековато ты забрел, парнишка. Отдай меч, кошелек и плащ и можешь молиться своим богам. Впрочем нет, похолодало не слишком, раздевайся вовсе. Я не спрашиваю, зачем тебя занесло так далеко, но ты, почитай, легко отделался. Конечно, если не собирался поохотиться в Погани, ведь в таком случае тебе повезло еще больше: мы избавим тебя от ночной прогулки. Нынче Погань бушует. Считай, что благоразумие настигло тебя.
- Дай я ему врежу, Кат! - прорычал второй. - Щенок свихнулся, как я посмотрю! Меч обнажил! Клинок-то, кстати, паршивый, весь в зарубках! Ничего, моя шпага длиннее!
- Не спеши, - оборвал его первый, и Рин заметил еще две или три тени, крадущиеся вдоль домов справа.
- Ну? - повторил Кат с явным раздражением. - Сбрасывай все и можешь дождаться утра в ближайшем трактире. А утром хозяин доставит тебя домой. Конечно, за хорошую плату. Ну, ты оглох или слишком занят порчей штанов?
- Нет, - почти безучастно произнес Рин.
- Нет? - удивился вожак и шагнул вперед.
Рин упал на колено в тот миг, когда странный клинок разбойника пошел вперед. Прием был испытанным, правда, никогда еще молодому Олфейну не приходилось выполнять его с мечом, а не с палкой. Отведя лезвие противника, он ткнул его в бедро и тут же откатился в сторону. Второй разбойник замер, пытаясь понять, отчего вожак завизжал и скорчился, и Рин успел вскочить на ноги.
- Пропори ему ноги! - просипел вожак, зажимая хлещущую кровь. - Не убивай, но пропори ему ноги! И руки! Он проткнул мне бедро, демон его раздери на мелкие куски! Эй! Все сюда!
Рин еще успел заметить все те же тени поодаль и шагнул вперед. Противник превосходил его на голову и был раза в два тяжелее, но вряд ли он был ловчее вожака, к тому же свой странный меч держал так, словно был более привычен к дубине или топору. Рин легко ушел от широкого взмаха и ткнул мечом в гортань разбойнику. Грабитель захрипел и осел в пыль беспомощной тушей.
- Взять его! - снова завизжал вожак и тут же осекся. Труп его сообщника вспыхнул колдовским пламенем и с шипением начал обращаться в пепел. Погань торопилась принять жертву.
Рин прихватил полой плаща острие меча и оглянулся. На крыльце ближайшей харчевни стоял как будто кто-то знакомый, невысокий человек с мечом, который громко насвистывал, похлопывая клинком по сапогу. Остановившиеся в стороне разбойники исчезли между хибарами.
- Взять его! Грязные скоты! - не унимался вожак, отползая в сторону.
Рин прищурился, но человек перестал свистеть, и ощущение знакомства рассеялось, к тому же сумрак, почти сотня шагов и тень от навеса над крыльцом не позволили разглядеть вольного или невольного помощника. Олфейн прижал руку к груди, незнакомец кивнул и скрылся за дверью.
- Что с тобой делать? - спросил Рин скулящего вожака. Наверное, тот и в темноте сумел разглядеть сомнение в глазах несостоявшейся жертвы: не следует ли ему расправиться и со вторым врагом, - потому что замолчал и судорожно пополз в придорожный бурьян. Рин развернулся и пошел дальше.
Когда он вышел на перекресток, Поганка за спиной почти скрылась во тьме. Сотню шагов назад, едва бурьян по краям дороги начал обращаться в крученые колючки поганской травы-листовертки, подул ветер, и перед Рином поднялась стена огня. "Пламенная погибель, здесь, за половину лиги до Погани!", - с ужасом подумал молодой Олфейн, потому как по рассказам охотников знал - стена не огненный вихрь, она идет куда хочет, часто поперек ветра и не жалует ни клейменых ветеранов, ни необстрелянную зелень, и спасения от нее нет. Были, правда, способы выжить: накрыться свежесодранной шкурой желтого волка или смоченной кровью тканью, молиться Единому об избавлении от смертельной напасти или положиться на быстроту ног, - но Рин не сумел совершить ничего. Он замер в ужасе и, когда стена разорвалась на части за пару шагов до него, не сразу смог не только отдышаться, но даже двинуться с места. Лишь через минуту Рин судорожно вдохнул и двинулся туда, где в лунном свете казался почти белым нужный ему перекресток.
Две дороги встретились под ногами молодого Олфейна. Та, по которой он пришел, и та, которая огибала Айсу с юга и вела к Погани с другого берега реки, рассекавшей город и городской холм, как мог бы рассечь краюху хлеба кривой нож. Две дороги встретились под ногами последнего отпрыска древнейшего рода Айсы чтобы, соединившись, уйти нахоженным трактом в пепельную тьму Погани. На четырех перекрестках горожанин мог воззвать к милости или суду Айсы - у Водяной башни, у магистрата, у Северной башни и здесь. Правда, кто его мог услышать здесь?
Рин остановился и вытер со лба липкий пот. Чуть слышный удар колокола возвестил, что нужный ему час настал. Боясь опоздать и морщась от невыносимой головной боли, Олфейн встал в центр перекрестка, воткнул в пережженную землю и вправду зазубренный меч, задумался на мгновение и стиснул пальцами виски. Под пальцами заискрился иней, над дорогой неведомо откуда закружились снежинки, но только когда по запястьям побежала к локтям талая вода, Рин вздрогнул и опустил руки. Головная боль, мучившая Олфейна, немного утихла, парень с облегчением выдохнул и замер, прикрыв глаза. Его выдох улетел во тьму и вернулся порывом ветра, словно ответно выдохнул невидимый, присыпанный мертвой землей великан.
Порыв ветра как будто вернул Олфейну силы. Загоняя меч плотнее в грунт, он ударил кулаком по рукояти, на оголовке которой был выгравирован магистерский герб, вытащил из болтающейся под плащом холщовой сумки огарок толстой свечи и посадил его на гравировку. Еще секунды ушли на то, чтобы извлечь из той же сумки огниво, выцарапать из деревянной коробки трут и, сбивая пальцы, осыпать его искрами. Наконец пахнуло дымом, язычок пламени задергался, зашипел, переполз на завиток фитиля, задрожал, но ветер пожалел народившийся огонек, и вот уже свеча замерцала, не достигая слабым светом даже дорожной пыли. Рин торопливо побросал огненную утварь на прежнее место, опустился на колени, сложил ладони у подбородка и напряженно вздохнул.
Огонь свечи взметнулся, но не погас, а, потрескивая, загорелся еще ярче. Рин поежился и решительно провел большим пальцем по лезвию. Черные капли вздулись на разрезе почти мгновенно и побежали по клинку вниз, к земле.
Олфейн удовлетворенно кивнул и оглянулся. Пока что все шло так, как должно было. Город за его спиной на фоне серого ночного неба казался далекой грудой уснувшего камня, степь по левую руку ощетинилась колючкой, справа лежала дорога, уходящая к восточному мосту через Иску, а впереди багровыми сполохами озарялась Погань, словно где-то у горизонта буйствовала гроза или горели несуществующие леса. Чувствуя, как дрожь охватывает все тело, Рин вытянул над свечой руку и уронил и в огонь каплю крови.
- Прими жертву, хозяйка Погани, - исступленно прошептал Олфейн. - Дай мне неистовость и храбрость, которую ты даешь клейменым! Возьми меня под свое покровительство! Отметь меня знаком!
Меч вспыхнул, едва он произнес последнее слово. Огонь побежал по гарде и клинку так, словно Рин облил металл ламповым маслом. Олфейн вздрогнул и сунул руку в пламя, но уже в следующее мгновение боль ясно дала ему понять, что и в этот раз хозяйка Погани не принимает его жертвы.
- Но почему? - вскричал Рин Олфейн, прижимая обожженную руку к груди. Тишина была ему ответом. Только потрескивал огонь, пожирая клинок, который пылал, словно меч рода Олфейна был не выкован в кузне, а вырезан из смолистого полена. Ужас охватил сердце парня. "Костер, нужен костер!", - зашептали пересохшие губы. Путаясь пальцами в узлах, Рин сбросил с плеч плащ и отправил его в огонь. Стянул с головы колпак и тоже бросил его в пламя. И полотняный пояс скормил огню. И надергал стеблей колючки, уже не чувствуя боли даже в обожженной руке. Опустился на колени у взметнувшегося пламени, зажмурился и принялся торопливо бормотать то ли заклинания, то ли молитвы.
Он причитал бы еще долго, если бы вдруг не услышал шаги. Легкие, но редкие шаги, словно кто-то не то едва ковылял в его сторону, не то переступал с ноги на ногу, не двигаясь с места. Олфейн замер, прикусил задрожавшую губу и почти сразу над истлевающими угольками костра разглядел силуэт незнакомца, приближавшегося со стороны Погани. Сначала ему показалось, что над плечами неизвестного торчат рога или шипы невидимых крыльев, Рин похолодел от ужаса, но вскоре разглядел рукояти мечей. Он еще успел удивиться столь странному способу переноски оружия, затем различил лохмотья плаща, блеск какого-то странного доспеха, третий меч, болтающийся на поясе незнакомца и чиркающий ножнами по земле.
Незнакомец замер в пяти шагах, но ни единым жестом не дал знать, что слышит обращенную к нему просьбу. Рин бросил взгляд на лицо охотника. Оно было затянуто тканью, но глаза незнакомца поверх повязки смотрели в глаза Олфейна. Они смотрели внимательно и неотрывно, но отчего-то казались безжизненными, словно на парня смотрела сама смерть. Или все дело было в глубокой тени и ввалившихся глазницах?
Юноша перевел дыхание и успел произнести положенное обращение еще раз, когда незнакомец наконец шевельнулся и едва слышно спросил.
- Просить? Рука? Помощь? Опекать? Не понимать.
Рин не разобрал его голос, потому что голоса не было. Он даже не назвал бы услышанное шепотом, это был едва различимый шорох, верно, так бы разговаривал умирающий, если бы дух его прощался с плотью словами, но сейчас думать об этом молодой Олфейн не мог. Он радостно закивал, и, не вставая с колен, рванул ворот, сдернул с тонкого шнурка желтый перстень с белым камнем и вытянул его перед собой, торопливо подбирая слова полузабытого языка, пригодного ныне только для молитв.
- Да! Мне нужен опекун. Если ты согласен стать опекуном и покровителем дома Олфейнов хотя бы на год, надень перстень магистра.
Задыхаясь от волнения, Рин коснулся руки незнакомца и разглядел не одну отметину колдовского пламени, а несколько. Они оплетали руку не только у запястья, а уходили полосами под рукав. Рин судорожно выдохнул и, с трудом скрывая охвативший его восторг, одел сверкнувший наговором перстень на странно тонкий палец. Покрытая ожогами рука дрогнула, и Олфейн замер, а вдруг не охотник, а сама хозяйка Погани все-таки вышла к нему навстречу? И подчиняясь необъяснимому желанию, не выпуская из ладоней тонкую, но обожженную и исцарапанную ладонь, Рин зажмурился и вновь заставил затанцевать под пальцами иней.
Проверенное колдовство не удалось. В ладонях у Олфейна что-то вспыхнуло, и волна света мгновенно охватила ладонь незнакомца, скользнула под его одежду, накрыла лицо, вторую руку, захлестнула все тело и нестерпимо засияла, заставив Рина зажмуриться. Где-то в отдалении зародился крик, но не прозвучал, а обратился порывом ветра, который облизал лицо и руки Олфейна нестерпимым жаром. И в то же самое мгновение Рин почувствовал огромное облегчение, словно весь огромный каменный холм Айсы свалился с его плеч! Слабость охватила его, руки и ноги задрожали, словно он только что завершил беспрерывный путь длиной в тысячу лиг, но сердце его пело от легкости и полета!
Вот только незнакомец выдохнул и повалился навзничь, обратившись в темное и безжизненное тело. Еще не понимая произошедшего, превозмогая бессилие и одновременно глупо улыбаясь, Рин потянулся к откинутой руке найденного опекуна и почувствовал, что тот умирает. Может быть, он еще не взошел на порог смерти, но смерть начала затягивать на его горле смертный плащ. "А, может быть, ты и есть хозяйка Погани, - промелькнула шальная мысль. - Камрет говорил, что она не любит холода... Но разве может повелительница пламени сама страдать от ожогов?" Рин метнулся вперед и наклонился к закованной в закопченную сталь груди. Сердце незнакомца едва билось, дыхание трепетало подобно тлеющему огню, руки были холодными, а лоб даже сквозь ткань пылал пламенем. Рин провел пальцами по мерцающему на тонком запястье отпечатку его собственных пальцев и решительно взялся за обе руки только что обретенного опекуна. Времени на раздумья не оставалось. Сил не было и на ворожбу, сумей Рин даже подняться на ноги, он не прошел бы и десятка шагов, но и другого выбора, кроме как вытаскивать незнакомца из-за смертной черты, не было тоже.
Глава вторая
Айса
Вольного города не должно было существовать. А уж если он вопреки воле Единого или вследствие его недосмотра случился, то должен был подчиняться ближайшему королю или, на худой конец, какому-нибудь воеводе, что, конечно же, мгновенно и справедливо умалило бы исконные айские вольности. Именно так считали многочисленные скамские короли, орлинги тарсов, вожаки вельтов, таны айгов и шиллов и прочие с той или иной степенью справедливости коронованные правители обитаемых земель. Правда, считать-то они считали, да вот так и не смогли вынудить "айских наглецов" оплатить хоть один из счетов, коих было предъявлено к оплате предостаточно. За столетия Айса отразила не один набег ревнивых до чужого богатства дружин и собиралась отразить неменьшее количество будущих посягательств. Тому способствовали высокие городские стены, немалой ценой обретенные вольности горожан и не только возможное покровительство Единого, которому горожане, будь они хоть тысячу раз грешниками, в конце концов воздвигли величественный храм, но и покровительство самой Погани, которая издревле защищала неуступчивое поселение не хуже высоких стен и острых стрел, и не только подобно воде, прикрывающей толщей своею уединенные острова. Впрочем, Погань и плату за помощь брала соответствующую. Хотя, как говорил старый болтун, гуляка и пьяница Камрет, не все сказанное - правда, а что правда, не все лучше лжи. Именно Камрет и рассказал Рину Олфейну в пору его восторженного мальчишества историю Айсы.
- Не было в стародавние времена никакого города на этом холме, - бурчал старик, щурясь в сторону распахнувшего удивленные глаза маленького Рина. - Не было никакого города, только башня Водяная стояла, как и теперь стоит, деревенька из одной хижины, да полуобрушенные стены то ли дворца, то ли крепостенки какой над холмом высились. О них давно слухи ходили, будто жил некогда на холме злой колдун, да только никто и приблизиться к его жилищу не мог. Забредали в давние времена редкие смельчаки в эти края, выглядывали издали башню, да развалины, а близко не подходили. С другой стороны, как тут подойдешь, если раньше Погань айский холм и с севера охватывала, и с запада, да и южная топь - Гниль, куда страшнее была? Уж на что Пуща ужасами полнится, но даже от нее до холма нужно было с десяток лиг по избыткам Погани идти, Пуща лишь сотни две лет назад к городу подобралась. Теперь-то первые деревья сразу за Диким поселком встают, а раньше Погань со всех сторон стояла, и в Погань прежде соваться куда страшнее считалось. Не было раньше клейменых, что ночами теперь почти без страха по Погани шастают. Зверя поганого бьют, иглы огненные щиплют, руду долбят. Раньше всякий собственным страхом клеймился. Да-да, и начинал, как водится, со штанов.
- Откуда же город взялся? - торопил старика маленький Рин. - И почему он Айсой прозывается, и почему ...
- Цыц, торопыга! - обрывал нетерпеливого мальца Камрет и так же степенно продолжал. - Откуда развалины и Водяная башня взялись, то отдельная присказка. Был ли тут колдун или не был, о том говорить без толку, хотя язык у каждого второго на ту сторону чешется. Ты еще спроси, откуда Погань на тутошних землях распласталась. И не пересказывай мне храмовые бредни. Сразу скажу, хочешь о Погани разузнать, подрасти, да в Темный двор обращайся, это колдуны темнодворские камни Айсы облизывают и в Погань не за добычей, а за черепками и железками охотников посылают. Вот они, может, и раскопали чего, а я тебе лучше нынешнюю историю расскажу. Прямо с твоего, Рин, предка и начну. Наперво тебе, парень, признаюсь, не княжеского ты рода и не королевского. Не вздумай даже возмущаться и сразу выброси из головы все эти городские россказни про десять могучих воинов, что победили на этом холме страшного огненного зверя или того самого колдуна и положили начало десяти магистерским родам Айсы. И колдуна тут никакого уж не было, и со зверем известная натяжка выходит, хотя в Темном дворе хозяйку Погани в былые времена, да и теперь, иначе как огненным зверем не величали никогда, и воинов никаких не наблюдалось, а очутились тут беглые да выкупленные простолюдины. С другой стороны, кто их знает, были ли среди них отпрыски знати или нет, да и мнится мне, что какого королька или княжича ни ковырни, рано или поздно выковырнешь обычного селянина, который, надо заметить, мог оказаться корольком и по случайности, и даже вовсе из-за какой-нибудь ерунды! Точно как же и всякий простолюдин вполне может оказаться потомком какой-нибудь важной персоны. Когда ветер дует, семя далеко разлетается, а где примется, одному Единому известно. Опять же, запомни, если ковш в бадье по дну чиркает, вовсе не значит, что тебе уже все речные и морские глубины подвластны и изучены. Так или иначе, но был твой предок, парень, обычным рабом без права и имущества. Уж не знаю, как там у него приключилось, без малого тысяча лет уж минула или больше, но впал он в немилость к своему хозяину. Или украл он что, или в рот не тот кусок кинул, или на бабу какую без должного почтения глянул. Знаешь, и нынешние времена не сладки, а в стародавнее время деньки и погорше случались. Посекли твоему предку спину так, что мясо с костей слезать начало. Посекли, да к знахарю отнесли, чтобы подлечить, да ту же забаву продолжить. Тот предка твоего в чувство привел, да и лечить начал, потому как и сам права над собой собственного не имел, но посоветовал бежать, покуда хозяин вовсе несчастного в пыль не перемолол. А бежать-то особенно некуда было. Погань и в ту пору полмира занимала, ходу в нее не было никакого, о клеймении тогда слыхом не слыхивали, да и в прочие стороны прибытку искать не следовало. В Дикие земли на юг идти - степные племена чужеземцев и теперь не любят, так они их и раньше не жаловали, ничего кроме рабской же участи не предлагали; на запад уходить - тоже выгоды нет, всех беглых с запада в Скаму же возвращали, на север - не всякий выдюжит северную жизнь, если еще прижиться удастся. Одна дорога оставалась - в Пущу. Она как раз по течению Иски лежала, где и теперь лежит, как прослойка между Скамой и Поганью. Покорячился, правда, бедолага, мол, Пущи не только охотники, но и воинства скамские опасаются, да только никакие корчи страшнее предстоящей казни быть не могли. Выждал парень, когда забрали его в людскую от знахаря, прикинулся все еще слабым, чтобы в железо не заковали, да первой же ночью бежал. Ума-то большого на побег не надо было: запасай сухих корок да зерна, которыми скот кормят, в горшок отсыпь, садись в лодку, толкайся от берега да моли Единого, чтобы тебя на порогах вместе с лодкой в щепу не перемололо. Успеешь до Пущи добраться, а там уж никто тебя искать не будет, если только сам выживешь, да нос наружу из чащи высунешь.
- А Пуща-то чем страшна о ту пору была? - робко вставлял Рин.
- А чем и теперь, - морщился Камрет. - Дикий лес он дикий лес и есть. Дорога-то и теперь южнее Иски к западу идет, а к северу от реки и до самого моря чащи такие, - не то что ноги переломаешь, а оставишь их на пропитание таким тварям, что в страшном сне тебе не снились. Опять же колдовство какое-то меж стволов таится, лесовики, что в самой Пуще в деревнях живут, и то его страшатся. Одно тебе скажу, старики говорили, что Пуща это как перехлест нормальных земель с Поганью. Так уж и выходит, что пакость - все одно, что умножилась там. Хотя, опять же, и в Пуще люди живут. Так и сладилось: лесовики на нас дивятся, что мы между Поганью и Гнилью выживаем, не задыхаемся, а мы их понять не можем, как же они с чащами ладят. Впрочем, ладно, не тяни веревку на себя, дай рассказать, а то в другой раз и начинать не стану. Прошел твой предок милостью Единого пороги, да только такого страху нагнал на него знахарь, что вовсе несчастный из лодки выходить отказался. И Скамы избыток в лодке прошел, и край Диких земель в лодке же провалялся, а уж как Пуща началась, только и делал, что сидел на дне, воду вычерпывал, да зубами клацал. Особенно, когда деревья чуть не до облаков поднялись, над рекой наклонились, да так ветвями сплелись, что ночь от дня отличить невозможно. Забыл уж тут беглец про мучения бывшие, потому как будущие страшнее страшного ему показались. Однако, мучения мучениями, но пообвыкся он постепенно к речной жизни, рыбу из речки таскать научился, хотя напряга насчет рыбалки особого не испытал, не больно-то рыбаков на Иске тогда было, зато рыбы - весло в воду не вставишь! Так или иначе, решил он плыть, покуда Пуща не иссякнет. Долго плыл, недели три или больше, пока плывун его не иссяк. Проснулся он как-то от шума и водяного рева. Оглянулся, а вокруг стены каменные, а над головой полоска неба. Видишь, не заметил, как Пуща на нет сошла, край Погани кончился, а только в айском ущелье, когда еще и Айсы никакой не было, в себя пришел или из себя вышел, то мне неведомо, но верно приучил хозяин бывшего раба к испытаниям, потому как многие из Скамы в лодках бежали, но вернулся обратно только твой предок, Рин.
- Это куда же он вернулся? - не понял младший Олфейн.
- Цыц, неугомонный! - снова рявкнул Камрет. - Успеешь еще услышать! Беглец наш еще от ужаса в пропасти гнется, а ты про возвращение лепишь! На чем я остановился?
- Шум его разбудил, - робко пролепетал Рин.
- Вот! - крякнул Камрет. - О том и речь. Шум. А когда шум этот достиг такой силы, что уж и в глазах у бедняги помутилось, он с лодки и спрыгнул.
- В воду? - не поверил Рин. - В самой пропасти? А как же мертвая яма у Водяной башни? Неужели погиб? А как его звали?
- Олфейном его звали, - запыхтел Камрет. - И убей меня демон, если его имя значит что-нибудь приличное, хотя смысл из него за сотни лет выветрился безвозвратно. Во всяком случае, всякий возможный смысл выветрился из головы одного потомка этого самого Олфейна. Вот скажи мне, парень, откуда бы ты взялся, если бы предок твой погиб? А? Вот то-то. Не погиб он. Верно, Единый услышал его мольбу или нить судьбы его так захлестнула, но выжил он. Вместо того чтобы в Мертвой яме погибнуть, которая под Водяной башней бурлит, и где лодка его сгинула, на парапет он упал. Да, да, тот самый, с которого вы с приятелями по малолетней дурости рыбу пытались ловить.
- И что же дальше? - зажмурился Рин, представляя сырые темные коридоры подземелий Водяной башни, скользкие ступени и бурлящий в каменном мешке водоворот.
- Ничего, - буркнул Камрет. - Очнулся твой предок через пару дней. В мягкой кровати в себя пришел.
- Здесь на холме? - воскликнул Рин.
- Нет, в живодерне у своего хозяина! - обозлился Камрет. - Отыскался добрый человек. Нашел несостоявшегося утопленника, принес его в свою лачугу, да выходил беднягу.
- Подожди! - воскликнул Рин. - Откуда же взялся человек тут на холме, если, как ты сам говоришь, Погань со всех сторон тогда охватывала?
- Не знаю, - недовольно пробурчал Камрет, украдкой вытащил из-под засаленного манжета камзола пучок огненных игл, заложил их в правую ноздрю и шумно втянул воздух. - Я, как ты должен понимать, родился несколько позже, да и вообще пришлый я. Что разузнал, то и говорю. Дед твой кое-что рассказывал. Я тогда только попал в Айсу, по первости ключником в вашем доме обретался, так вот твой дед любил у камина потянуть горячего вина из кубка, а отец твой сызмальства предпочитал острую сталь длинным разговорам, так что вот и был я единственным слушателем в этом доме.
Камрет взлохматил на висках седые космы и продолжил говорить, полузакрыв глаза.
- В ветхой хижине пришел в себя твой предок. А лечил его древний старик, скрюченный, как закопченный на углях рыбец. Потом уже Олфейн обошел весь холм, даже в Погань пытался прогуляться. Полазил и по развалинам, и по Водяной башне, подивился, как старик умудряется выращивать почти на бесплодных камнях овощи, походил за козами, нашел и несколько десятков могил, выдолбленных в камне. Тогда вот старик его и просветил. Пошел вдоль каменных надгробий, стал читать письмена, на них выбитые и рассказывать - это мой отец, это моя мать. Это отец моего отца. Это мой дед. Это дед моего деда. Это брат моего прадеда. Это моя прапрабабка. Так все могилы обошел, а у последней только и сказал, что захоронен в ней слуга хозяина холма, называется сей холм Айса, и придется теперь Олфейну вставать под руку хозяина холма, потому как на старике род айских хранителей иссякает, и верно Единый послал к Водяной башне молодого парня, чтобы службу продолжить до тех самых пор, пока хозяин холма не вернется. Хозяин холма, а никакой не злой колдун!
- Ну, об этом всякий знает, - надул губы Рин. - В Храме говорят, что сам Единый посещал айский холм и вернется однажды! И будет тогда знамение, и избудется то, что кажется неизбывным, и истратится Погань, как тратится хворост в зимней печи. Вот только какое знамение неведомо...
- Знать и понимать - не одно и тоже, - проворчал Камрет. - Эти присказки, что жрецы Единого в Храме талдычат, и для них самих уже давно в пустые слова обратились. Им бы только ярлыки на колдовство раздавать, да послушание на тех, что побойчей и половчей накладывать! Думают, что если накрыли своим Храмом ту самую хижину и могильники, если раскинули храмовую площадь поверх бывшего поля, так истину и сумой накрыли? Ты одно знай, парень, чтобы кто ни говорил, а слугой хозяина этого холма, пусть он хоть на веки вечные удалился и не вернется вообще никогда, ты считаешься. Ты и дети твои. Или не говорил тебе отец ничего?
- Говорил! - восторженно кивнул Рин. - Он ведь старшим над всеми магистрами числится? Так и сказал, ты, Рин, весь оголовок рода хранителей. Правда, что я хранить должен, не объяснил. Только и объяснил, что служество служеству рознь. И что наша служба сродни службе великого воина при дворе великого короля! А кто он был, тот хозяин?
- Кто он был? - хохотнул Камрет и громко высморкался, вытирая пальцы о масляно блестевшие порты. - Ну, насчет короля я сомневаюсь, конечно. А так-то, кто его знает? Тут разные думки ходят. Старик-то тот недолго протянул, помер, еще когда Олфейн не вполне здоровым хаживал. Правда, перед смертью заставил его вызубрить все имена на плитах, заодно и языку своему обучил, на котором, как оказалось, храмовники до сего дня службу ведут, да и ты именно на нем свитки, да пергаменты читаешь, и приволок целую корзину кристаллов. Того самого чудесного льда, за счет которого наш город поднялся.
- Так что же это за кристаллы? - воскликнул Рин. - Ведь ледяные они! Почему же не тают тогда? Вот зимой лед на окнах намерзает, а возьмешь его в руки, он тут же водой обращается. А эти кристаллы, что по подвалам и штольням растут, те же ледышки, так же руки жгут, но не тают отчего же?
- Не простой это лед, - пробормотал Камрет. - Хотя вроде как и настоящий. По всему выходит, что хозяин Айсы был или великим магом, магом - а не каким-то там колдуном, или вправду чуть ли не самим Единым, уж, по крайней мере, его родственником или приятелем точно! Недаром за каждый кристалл в королевствах меру золота дают. Я слышал, что некоторые богачи в напитки кристаллы бросают, чтобы в жару питье охладить. Но это все равно, что подметки к сапогам золотыми гвоздями прибивать. Другие в оправу эти кристаллы заключают и носят. А мудрейшие умудряются их и растапливать, но не ради озорства, а по нужде, ибо таятся внутри этих кристаллов силы немыслимые. Это здесь, в Айсе они Погань в отдалении сдерживают и никакой другой пользы не приносят, а отъедешь куда подальше, там они для любой магии - первейшее средство! Говорят, что кристалл величиной с кулак способен заставить вскипеть воду в Иске на сотню шагов вдоль русла!
- Да разве бывают такие, с кулак-то? - усомнился Рин.
- Насчет кулака не скажу, а камешек с ноготь мизинца может любое колдовство оживить, пусть даже заклинание неуч или школяр плетет, который собственной силы и на сотую часть от собственной дурости не имеет! Но об этом опять же в Темном дворе лучше знают, а я тебе одно скажу. Погань и Айса связаны между собой, как стылое зимнее небо и жаркое солнце в нем. Занеси с холода в дом щит, и ты увидишь, как капли росы выступят на железе. Так и кристаллы. Оглянись, Погань вокруг, всякого она может по разумению своему испепелить, а на холме силы не имеет, если только мертвого или смертельного раненого прибрать. Вот от бессилия этого поганого и силы хозяина Айсы рождаются кристаллы льда, который не тает!
- А что такое Погань, Камрет? - робко спросил Рин. - Только не посылай меня в Темный двор о Погани спрашивать, туда детям хода нет, да и взрослые не больно к темнодворским колдунам рвутся в гости. Что такое Погань? А то ведь по жару-то своему Погань на солнце похожей кажется, а Айса как раз стылым зимним небом представляется! Неужто - солнце беда, а зима холодная - благо?
Замолчал старик, новую щепоть огненных игл в нос отправил, правда, уже в другую ноздрю, поморщился и о предке Олфейна разговор продолжил, словно и не слышал вопроса о Погани.
- Обжился тут Олфейн. Ловил рыбу и плавник для очага в Иске. Сберегал коз и овощи на крохотном огородике. Собирал кристаллы на верхушке холма. Даже отметил камнями пределы, за которыми они не появляются никогда, потом по этим меткам главную городскую стену подняли. Облазил развалины, прикинул, как бы можно было здание каменное восстановить, а через два года двинулся обратно в Скаму.
- Зачем же? - вытаращил глаза Рин.
- Человек - словно дерево, - пожал плечами Камрет. - Конечно, дерево может и на косогоре подняться, но там его ветер крючит, и мороз кору лупит, солнце листву жжет, а в лесу совсем другое дело - тут тебе и тень, и от жары защита, и от ветра ледяного, даже сухие деревья и то не сразу падают, порой уже мертвые годами стоят, кронами со здоровыми сцепившись. Вот и человеку плохо одному. Поэтому и пошел Олфейн в Скаму. Как он через Пущу перебрался, то мне неизвестно. Как сумел первые кристаллы сбыть - тоже неведомо, только появился он в своей родной деревне в богачом. Его и не признали сперва. Только когда он по всей округе скупил за сотню рабов да и вывез их на край Диких земель, только тогда открылся. Открылся и предложил бывшим землякам свободу. Или опасную вольную долю между дикими племенами и ненавистной Скамой, или новую жизнь в далекой стороне. Надо сказать, что не все согласились идти с обозом через Пущу, да еще в сторону ужасной Погани. Даже богатство Олфейна их не прельстило. Тех, кто не согласился, Олфейн отпустил. Осталось десятка два семей, считая самого Олфейна и девушку, которую он присмотрел. А добрались в итоге до холма только десять семей, которые и положили начало вольному городу.
- Десять семей - десять магистров! - прошептал Рин.
- Именно так, - кивнул Камрет, - и отец твой старший из них, потому и камень в перстне у него не черный, а белый. Перстни-то эти тоже непростые: были в прошлые времена маги, неизбалованные еще заговоренным льдом, которые умели подобные штучки сотворять, это теперь они повывелись! А тогда-то многие из них с годами перебрались на здешний холм, уж больно их все, что на холме и вокруг творилось, интересовать стало! Так и получился из них тот самый Темный двор. Они и перстни смастерили магистерские, правда, мастеров уж таких в Темном дворе не осталось, да и тогда непросто такая работа сладилась. Еще бы, теперь незачем годами силу постигать, так, нахватался верхушек, кристаллик в приговор вставил, и вот уж ты чудотворец! А раньше... Да хоть и перстни эти! Их же просто так на палец не наденешь, если не суждено их носить, а надевши - не снимешь уж! Хотя, с таким богатством, как магический лед, твой предок мог и золотом крыши в Айсе покрыть, не то, что кольца диковинные сладить! В конце концов, и кольца эти только знак для магистрата, что каждый член его имеет право стоять во главе соответствующего магистерского дома Айсы! И если, когда магистры суд вершат, голоса поровну делятся, то голос отца тяжелее прочих идет, и даже настоятель Храма только советы может давать, а голоса не имеет. Поэтому должен ты, парень, к такой же доле готовиться.
- Отец то же самое говорит, - закивал Рин и добавил. - Но мал я еще, я пока и клеймение не прошел. А о Погани расскажешь? А то ты словно глухим прикидываешься, когда я о ней заговариваю! Откуда она? Храмовники говорят, что от гнева Единого, Шарб - звонарь Зверя поминает, а мальчишки что-то о Хозяйке Погани тараторят. Правда, что она до сих пор по улицам Аисы ночами бродит? А кто ее узнает, тот с клеймом или без, на месте в факел обращается? А почему клеймо ставят в Кривой часовне? И как колдовской огонь в ней на голом камне пылает?
- Пылает, - согласился Камрет и задумался. - Но это уже вовсе другая присказка.
- А о восстановлении дворца, в котором теперь магистрат обретается, расскажешь? - заныл Рин. - О том, как дорогу прорубали через Пущу? Как со всей Скамы всякий убогий пытался в Айсу сбежать? Как скамские да иные короли пытались взять город? Про то, как не осилили защитников Айсы и заключили торговый союз с ней? Про то, как Храмовники храм свой строили? Что такое творится за стенами Темного двора теперь, ведь служил ты при дворе, Камрет, служил! Отчего маги Темного двора всю власть по колдовству Храму отдали? Про Погань расскажешь? Что молчишь-то? Она-то откуда взялась?
- Все оттуда, - задрал глаза к темному потолку Камрет, очнувшийся от нахлынувших раздумий. - Все от Единого. И дождь живительный и ливень беспощадный. Не от зла небесного, а от естества его и от страданий наших. Все от естества, только естество на части делится и среди тех частей много чего есть, но одна горит ярче прочих. Это боль, парень. Так вот Погань от боли. И что там внутри ее - Зверь или Хозяйка какая, или и то и другое в одном обличье - дело-то последнее. Главное - боль. А боль - это кара. Значит, и Погань кара. Только не спрашивай меня - за что эта кара, и на чью голову она послана. Да ни на чью. Срослось так, и пока не вырубишь, так и не разберешься, отчего побеги судьбы так сплело да перемотало. Когда в Пуще обозы дорогу прожигали, они деревья в уголь обращали, до мелкой лесной живности поджигателям и дела не было, а ведь для твари насекомой всякий костерок что твоя Погань!
- Так след от костерка в полгода травой забивается! - шмыгнул носом Рин.
- От костерка да, - хмыкнул Камрет. - А если костерок за горизонт раскинулся? Не думаешь, что для такого кострового наши полгода равны десятой части от мига его жизни? Вот так-то, парень... А все прочие твои расспросы от скудности твоей юношеской происходят. Не засыпай многими вопросами ни мудреца, ни дурака, потому как во всякий миг у тебя должен быть только один вопрос, на который ты ответа добиваться и должен!
- Есть у меня такой вопрос! - шумно выдохнул Рин. - Что за тени ходят вокруг меня и днем и ночью? Никто их не видит, только кошак наш вздрагивает, да усы топорщит, а некоторые из теней я уже и узнавать стал! Вот и теперь прямо за спиной твоей женщина какая-то стоит, Камрет, стоит, словно сказать что хочет, а вымолвить ни слова не может!
- Я знаю, Рин, - вздохнул Камрет, опустив плечи. - И след у нее поперек лица, словно молния его рассекла.
- Ты тоже видишь? - удивленно прошелестел Рин.
- Да, парень, - качнул головой Камрет. - А ведь это мать твоя, парень. Помню я ее, помню. Только ответить на твой вопрос не могу... Но ничего, подскажу я тебе, как с видениями твоими справиться, подскажу, не обижу. Есть у меня тонкое колечко с наговором...
Глава третья
Хаклик и Джейса
Рин проснулся от боли. Боль начиналась в больших пальцах ног, натягивалась стальной бечевой в коленях, выжигала переднюю поверхность бедер вплоть до живота, ползла к поясу и, пронзая сердце, впивалась в затылок. Она была знакома, десятки раз он точно так же выбирался из-под нее после безрезультатных попыток исцелить отца. Парень шевельнулся и, не открывая глаз, начал освобождаться от недуга, растаскивать его в стороны, как липкую паутину, опутывающую тело и проникшую внутрь; сначала выпрямил ноги и потянул на себя носки, затем глубоко выдохнул и тут же прижал подбородок к груди, выгнулся вперед, пока боль не лопнула, хлестнув его по затылку. Слезы выступили из глаз, заломило в висках и в горле, почувствовался вкус крови на языке. Сдержав стон, Рин потянулся к шее, убедился, что шнура с перстнем нет, шмыгнул носом, проглотил комок, застрявший в горле, и открыл глаза. Он лежал в собственной, напоминающей пустой каменный ящик комнате, но падающий через узкое окно бледный свет не позволил ему угадать, утро или вечер накатывает на город. С трудом сев, Рин прижался спиной к единственному украшению стены - потертой шкуре желтого волка, подтянул ноги под себя и закутался в ветхое одеяло. Обретенная перед забытьем странная легкость не исчезла, но сместилась куда-то в желудок и мучила голодом. Вдобавок измученное тело пробивала холодная дрожь. Его одежда лежала на потемневшей от времени скамье, тут же стоял кувшин с водой и торчал из высверленного в деревяшке отверстия меч. Рин долго рассматривал влажные пятна на боку кувшина, затем замотанную тряпицей собственную руку, наконец, пересилил слабость и опустил ноги на каменный пол. К горлу подступила уже привычная тошнота, перед глазами закружились мерцающие круги. Даже здесь доставала неклейменого Погань, почти в центре Айсы. Или же не в Погани было дело, а в том, что с того самого дня, когда, подойдя в ряду сверстников к пламени в Кривой часовне, получил он ожог вместо посвящения, нет ему ни покоя, ни радости? И не от того ли отец его умер раньше срока? Вряд ли, выгорело у него что-то внутри за долгие годы, вот и умер. А выгорать начало, когда он жены лишился. Давно уже, очень давно. Тогда еще Рин, по рассказам Хаклика, едва ходить начал. Так и сгорал Род Олфейн заживо, пока не свалился с высохшего пальца перстень. Загремел по каменному полу, закатился под тяжелую кровать, а пока Рин поднимал его, да возникший в кольце крест, перегородивший путь для пальца, рассматривал, отец в кучу пепла и обратился. Даже губы не к чему оказалось приложить. Отчего же не поддалась его хворь Рину? Сколько раз он терял сознание у ложа отца, а все без толку!
Вода оказалась не только холодной, но и вкусной. Листья лимонника плавали в питье не просто так. Рин поставил кувшин и, с трудом распутывая шнуровку, начал одеваться, не спуская глаз с меча. Меч был чужим. Пустые ножны от сгоревшего родового меча Олфейнов лежали рядом.
- Проснулся? - раздался от двери скрипучий голос.
- Как видишь, Хаклик, - пробормотал Рин, пытаясь унять дрожь в пальцах.
Старый слуга присел на скамью, взял в руки жилет и стал помогать распутывать завязки.
- Эти вельты ни демона не смыслят в айской одежде, - пробурчал старик, поблескивая лысиной и надувая обрюзгшие с фиолетовыми прожилками щеки. - А один из них наверняка украл твой плащ, пояс и колпак!
- Я не знаком ни с одним вельтом, - осторожно заметил Рин.
- Зато один из них знаком с тобой, - крякнул Хаклик. - Не помнишь здоровяка в пять локтей ростом с обожженной щекой и с рыжей бородой, широкой, как скребок у уличного мусорщика?
- Нет! - удивленно признался Рин.
- Зато он отлично тебя помнит, - поджал губы Хаклик. - Хотя, что такое сутки для вельтского остолопа? Не поручусь, что он вспомнил к вечеру, где был с утра, вином от него пахло за десять шагов! В любом случае именно он притащил тебя вчера утром на тележке и, кстати, заметил, что твоя прогулка обошлась добрым людям в тридцать монет серебром. Я уж подумал, не завернул ли ты в какой трактир? Где у нас нынче добрые люди собираются?
- Вчера? - напрягся Рин. - И я провалялся все это время без чувств?
- Насчет чувств ничего не скажу, но храпел ты как здоровяк, - бросил слуга жилет и спросил шепотом. - Что скажешь, молодой Олфейн? Как прогулялся? Вельт сказал, что Камрет хочет говорить с тобой.
- Это все? - Рин потянул на голову одежду.
- Жам из магистрата был вчера в полдень, вернул магистерский щит на дверь.
Хаклик опустил подрагивающие пальцы все еще сильных рук, одна из которых позапрошлой ночью удержала стенолаза на узком карнизе, на колени и уставился мутными глазами на Рина, пытаясь поймать его взгляд.
- А дядя? - спросил Рин.
- Дядя? - усмехнулся слуга, неуклюже повернулся и, задрав рубаху, показал вздувшуюся красную полосу на спине. - Одно радует, стражникам на крыльце досталось еще крепче. Твой дядя снимал стражу, парень, пинками и зуботычинами, едва меч не выхватил. Я даже думал, не поискать ли на ступенях пару выбитых зубов, у меня то во рту их почти совсем не осталось... А дядя заодно и по комнатам прошелся, даже в штольню спустился, опять искал что-то, впрочем, нет там ничего, так, изморозь одна, тебя пытался разбудить, так приложил о лавку, что я уж испугался, не пришиб ли он тебя! Ключ от ворот в Водяной башне забрал. Зачем он ему? Ворота те уж лет двести как не закрывались! Зубами от злости скрипел твой дядюшка, Рин. Я уж думал, что прибьет он меня, хотя ему и прибивать не нужно, словно наговор какой знает: так посмотрит в глаза, и хотел бы чего скрыть, а все одно - не сумеешь! Жам его, правда, спугнул, хотя и сам испугался. Фейр, кстати, уже знал, что ты нашел опекуна, и непременно наведается еще раз, чтобы расспросить тебя о нем. Я сказал Фейру, что ты ходил к Грейну. Боюсь, что не поздоровится старику. Но, признаюсь, если бы я знал имя опекуна, то не смог бы утаить.
- Я тоже не знаю его, - признался Рин. - Мне пришлось нелегко ночью, добрый Хаклик, но я все сделал как надо, вот только имени спросить у опекуна не успел. Он вышел из Погани израненным, пришлось подлечить его и... силы оставили меня. Но, наверное, его имя знает Камрет? Жам-то уж точно должен знать! Иначе, зачем бы он возвращал магистерский щит?
- Жам выглядел так, словно клеймил ночлежку, набитую клопами и бродягами, - покачал головой Хаклик. - И головой вертел, будто боялся, что Фейр ему голову отшибет. А когда тот прошел мимо, Жам уж точно наложил в штаны. Уверен, что если он хоть что-то знает, твой дядя уже знает не меньше. Надеюсь, твой опекун сможет за себя постоять? Лучше бы он сидел где-нибудь в глухом углу и не высовывался, твоему дяде ничего не стоит натравить парочку головорезов на любого смельчака Айсы! Правда, раз в месяц опекуну все равно придется присутствовать на собраниях магистрата, и ближайшее через два дня. Человек хоть достойный?
- Пока могу точно сказать, что мой опекун не выше меня ростом и вряд ли намного сильнее, - пробормотал Рин. - Во всяком случае, пяти локтей в нем точно нет. Но он охотник, потому что пришел со стороны Погани.
- И ты поменялся с ним мечами? - спросил Хаклик, осторожно касаясь отполированной чужой рукой рукояти.
- Не знаю, - нахмурился Рин. - Но моего меча больше нет. Погань забрала его, Хаклик... И ничего не дала мне взамен!
- Нет меча с гербом магистра, - обескуражено надул щеки Хаклик. - Старого меча, который был выкован не из самой лучшей стали, клинок которого подпортил твой дядюшка, но которым твой отец гордился, потому что он помнил рукопожатия твоих предков, парень, за последние двести лет. Теперь у тебя другой клинок... На нем нет никакого герба... Мне ведь его на бечеве за окно спустить пришлось, чтобы Фейр его не унес или лезвие не покалечил .... Ты думаешь, что мы найдем деньги, чтобы заплатить оружейнику за новую рукоять? Хотя, айский канон магистрата не требует специального оружия...
- А ты думаешь, что мне еще придется клясться городу в верности на мече магистра? - горько усмехнулся Рин. - Клейма на моей руке все еще нет, а опекун не имеет права голоса, его задача только присутствовать в магистрате и хранить дом. Старшим среди магистров останется старший по возрасту, то есть седой Гардик. Так что меч магистра мне пока не нужен.
Слуга покачал головой и сцепил на коленях пальцы.
- Зато теперь у Фейра нет причин убивать меня! - постарался сделать голос бодрым Рин. - Теперь он должен оберегать меня, потому что если гибнет последний из рода, то права на дом переходят к опекуну и его родственникам!
- Или к твоему прямому родственнику, а Фейр и есть твой родственник - единственный и весьма близкий! - заметил слуга. - Или ты думаешь, что Фейру не достанет наглости и решимости истребить твоего опекуна вместе со всеми его родственниками? Я потушил овощи и испек лепешки, поешь, прежде чем отправишься к Камрету. Да! И не ищи гуляку в его норе, иди к Северным воротам в вельтскую харчевню.
- Если Фейр убьет меня, магистром станет опекун, - отрезал Рин. - Если опекун будет убит... дальний родственник наследует имущество дома, но не магистрат! Конечно, если его не изберут магистром вследствие уменьшения их числа. Такое случалось лет пятьсот назад, но не с домом Олфейнов! К тому же ты забываешь, что Фейр станет убийцей! Не думаю, что он решится преступить законы города столь нагло!
- Фейр хитер... - поскучнел Хаклик. - Если он решит кого-то убить, то найдет способ. Ему не обязательно размахивать мечом, хотя вряд ли кто в городе умеет это лучше него. Завтра или послезавтра его милостью расстанется с жизнью твой опекун, который не будет сожалеть об этом, потому что он явно лишился разума, когда согласился на твое предложение. И уже никто не станет твоим опекуном. А еще твой дядя рано или поздно сможет протолкнуть через магистрат закон, что в случае смерти магистра и отсутствия прямых родственников, признанных Храмом и прошедших обряд клеймения, право магистрата переходит к дальним сразу без всякого опекунства! А до принятия такого закона ты еще поживешь, парень! Он многое может, Рин. Возможно, он даже не станет убивать тебя. Объявит сумасшедшим, обвинит в преступлении или в святотатстве, упрячет в темницу, из которой ты не выйдешь! И пока ты будешь разгребать и пережевывать вываленное на твою голову дерьмо, он завладеет не только домом, но и гербом!
- Для этого Фейр слишком нетерпелив, - поднялся Рин. - Я знаю, что ты не слишком добр к Камрету, Хаклик, но старик мудр, и он сказал мне совершенно точно - согласно древним законам Айсы, которые не знали ни клеймения, ни храмовых обетов, есть лишь один безоговорочный способ лишиться герба и права на магистрат - потерять его вместе с честью. Но для этого я должен оскорбить кого-то из магистров, чтобы заслужить вызов на поединок! Пролить кровь или оскорбить герб одного из домов! Ты можешь это себе представить? Клянусь Поганью, я все сделаю, чтобы этого не случилось!
- Многие на моей памяти сделали все, чтобы добиться весьма скромных целей, но не добились и малой их доли, - проворчал Хаклик. - К тому же, не стоит клясться Поганью или еще какой мерзостью, потому как грош цена таким клятвам. Пусть даже Храм славит Погань так, что скоро мы будем возносить ей молитвы, как Единому!
- Просто сорвалось с языка, - вздохнул Рин. - Грейн учил, что клясться не следует вовсе. Простые слова должны быть крепче любых клятв, а если они теряют цену, то ничего не стоят и клятвы, потому как они тоже составляются из слов. Эх, Хаклик! Когда умирал отец, я думал, что умирает всего лишь самый близкий мне человек, а когда он умер, оказалось, что умерло все. Ничего дорогого после смерти отца у меня не осталось.
- А твой дом, твое имя? - надул губы слуга. - У тебя впереди еще вся жизнь! Прирастешь и дорогим, да еще таким дорогим, что потерять его будет дороже, чем расстаться с жизнью!
- Моя жизнь, как жизнь моего города, - скрипнул зубами Рин. - Тонкие стены и Погань вокруг.
- Вот об этом я и отправлюсь поговорить к Камрету, - сказал Рин, рассматривая диковинный меч.
- Седельный, эсток... - заметил Хаклик. - Тебе не подойдет, парень. Ты, конечно, со всяким оружием ловок, но этот только для верхового боя, да против доспеха. Им как пикой орудовать надо, да и длина его почти три локтя... Кстати, ножны оставь, они и сами по себе дрянь, да и ты не лошадь, чтобы носить такую железку на боку в чехле; я вот кольцо сюда приладил, так цепляй к поясу и то насмешек не оберешься. Эсток, с каких краев только занесло к нам этакую диковину, с юности с такими не встречался... Работа чудная, хотя и искусная. И сталь отменная. Я не назову тебе не только мастера, который бы мог выковать нечто подобное, но даже не намекну на то, из какой страны прибыл этот образец, а ведь я разбираюсь в этом деле, разбираюсь...
- Верно из той страны, откуда пришел мой опекун? - усмехнулся Рин. - И там седельные мечи в ходу. Что ж, если забыть об удобстве, он длиннее меча магистра. А если я прицеплю его к поясу без ножен, значит мне не придется вытаскивать меч из них!
- Лучше бы тебе не пришлось обнажить меч ни разу в жизни, - проворчал Хаклик. - Я прожил много лет, молодой Олфейн, поверь мне, если однажды обнажишь меч, то уже никогда не уберешь его в ножны, даже если будешь забивать его туда молотом!
- Ты по-прежнему любишь присказки, - кивнул Рин. - Я спрашиваю в который раз, хочешь, я отпущу тебя? Мне бы не хотелось, чтобы ты... пострадал из-за меня.
- Ты все еще не имеешь никаких прав, - нахмурился слуга. - У нас нет денег, а долгов столько, что даже если мы будем собирать кристаллы целый год, не выплатим и десятину. А ты знаешь, что мы и не будем их собирать. И не кори себя: ты не мог спасти отца от той хвори. Не простая она была, не простая. Держись, парень, и помни, для меня ты все еще маленький постреленок.
- Я убил той ночью человека, - прошептал Рин. - Разбойника, но я впервые убил человека! И он сгорел в Поганом пламени.
- Жаль, что его звали не Фейр, - вздохнул слуга. - А что касается пламени... Кто теперь не сгорает, из тех, кто добрался до края жизни? Или ты не знаешь, что в Айсе не осталось ни единого погребальщика? Погань заботится о мертвецах...
Камрет жил в тесной клетушке в Нижнем городе, но время проводил в трактирах и на постоялых дворах. Рин так и не понял, что больше предпочитал его престарелый, но удивительно бодрый приятель - обильную выпивку и еду или задушевную беседу, поскольку тот отдавал все свободное время и тому и другому. Кости ему в трактирах на самом деле бросать не разрешали, но старик словно особенно об этом не горевал, он заводил друзей так же легко, как некоторые приобретают врагов, и если зарабатывал на друзьях, то исключительно с учетом их трезвого и обдуманного на то согласия. Для серьезных заработков хватало и заезжих простаков. А зарабатывать удавалось немало. И в умении разговорить любого молчальника равных Камрету не было, а уж когда он сам начинал плести какую-нибудь историю из древних времен, порой в трактир народу набивалось больше, чем могло поместиться в случае раздачи дармовой выпивки. Правда, когда Камрету не хотелось ни с кем общаться, он натягивал на лицо такую отвратительную мину, что вчерашние друзья предпочитали обходить старика по другой стороне улицы. Впрочем, Рин ни секунды не сомневался, что какие бы рожи тот ни корчил, от разговора с ним старик не откажется.
Раздумывая об этом, Олфейн наскоро перекусил, помахал руками, пытаясь разогнать или пыль и паутину, затянувшую углы некогда первого дома Айсы, или поселившуюся в плечах немощь, набросил на плечи ветхий плащ Хаклика и прицепил к поясу эсток. Новый меч был длиннее прежнего, но все-таки не слишком велик, хотя приноровиться к нему явно следовало. По-крайней мере ромбовидный в сечении клинок если и предназначался для рубящего удара, то явно не в первую очередь. В любом случае вытягивать его из ножен оказалось бы не слишком удобно, и Рин махнул рукой на собственный явно нелепый вид. Еще несколько минут заняли пустые увещевания Хаклика и рассматривание герба дома Олфейнов, который вновь заслонил светлый круг на тяжелой входной двери. На магистерском щите поблескивал древней бронзой загзаг Иски, разрезающей каменный холм на части, сияли Водяная башня и лодка.
- Рин! - послышался тонкий голос.
Олфейн оглянулся и поморщился, словно от головной боли. Улица, как он и ожидал, была пустынной, но у ступеней стояла дочь звонаря Шарба - Джейса. Девчонке было уже за семнадцать, но детское выражение лица делало ее похожей на пятнадцатилетнюю, хотя тонкая талия и высокая грудь украсили бы любую ровесницу Рина. К счастью звонарка, как называли ее сверстники, не пыталась прибавить себе возраста чернением светлых бровей и ресниц, она лишь неизменно туго перевязывала рыжие волосы красной лентой и тщательно следила за аккуратностью бедной одежды. Впрочем, никто не приглядывался к ее одежде, в Верхнем городе девчонка слыла первой красавицей и, по убеждению многих, могла бы считаться первой красавицей Айсы, если бы звонарь разрешал ей разгуливать по городу без присмотра. По мнению молодого Олфейна, исключая нищету и безродность ее отца, о которых Рин вовсе не задумывался, Джейса была девушкой с одним единственным недостатком, - каким-то странным образом она утвердилась в мысли, что Рин ее суженый, и последние несколько лет пыталась убедить в том же самом и своего избранника. Кто его знает, не будь она столь настойчива, возможно, он и вправду утонул бы в зеленых глазах?
- Смотри, Рин! - звонарка потянула к локтю рукав и показала охватывающее запястье синеватой полосой клеймо. - Я ходила к Поганому огню!
- В стражницы нанимаешься? - недовольно буркнул Олфейн, сходя со ступеней и двинувшись в узкий переулок. Выходить на главную улицу ему не хотелось. То ли дело улочка Камнерезов, на которой даже днем между зданиями стояла тень. Верхние этажи мрачных домов выдавались вперед, почти соприкасаясь друг с другом, а внизу, между штабелями тесаного камня, в пыли и каменной крошке бегали чумазые дети, которые радовались узкой полоске солнечного осеннего неба над головой. Где-то под домами раздавался стук - лучший камень добывался именно в этой части холма, в штольнях, которые имелись под каждым жилищем. К сожалению, глубина проходов в каменном основании города количество собираемых кристаллов не увеличивала, но зато пыли и мусора приносила изрядно. Именно поэтому улочку Камнерезов не слишком жаловали горожане, и Рин рассчитывал добраться до Северной башни, не встретив никого из знакомых.
- Почему в стражницы? - удивилась увязавшаяся следом Джейса, стараясь не зацепить ветхим платьев сложенные у домов плиты и блоки. - Разве девушек берут в стражницы? Если только стряпухой, но стряпухе клеймение не требуется. Ты знаешь, я так перепугалась в этой Кривой часовне! У настоятеля Солюса отвратительная бородавка на носу! И там было не меньше сотни пришлых, из этих, которые волокут от Пущи обозы, лошади ведь боятся Погани. Да, тележных перегонщиков! Они толпами приходят посмотреть на клейменый огонь и некоторые из них щипали меня за ноги, посмотри какие синяки!
Джейса обогнала Рина и взмахнула подолом платья. Олфейн поморщился и с некоторым усилием отвел взгляд от белых ног.
- Больно было... в пламени?
- Не-а! - завертелась перед ним раскрасневшаяся звонарка. - Уж по-всякому не больнее щипков! Я, правда, здорово трусила, но закрыла глаза, прошептала молитву Единому и сунула руку в огонь. А потом даже глаза открыла, боли-то не почувствовала! Только холод! А холод как раз от огня и исходил! И камень, на котором огонь горит, холодный! И вот!
Девчонка снова подняла над головой руку и продолжила крутиться, развевая светлое выцветшее платье. Сразу несколько ребятишек, присвистывая, присоединились к ее танцу.
- Я тороплюсь, - отрезал Рин и протиснулся между звонаркой и пыльной стеной.
- И ты ни о чем больше не хочешь меня спросить? - надула губы Джейса.
- Чтобы услышать еще какую-нибудь глупость? - бросил через плечо Рин.
- Стой! - выкрикнула девушка.
- Ну что еще?
Рин с раздражением обернулся. Раньше Джейса не позволяла себе произнести больше пяти-шести слов в его присутствии.
- Я не могу идти за тобой, - она едва не плакала. - Отец запретил мне уходить дальше, чем на три квартала от дома!
- И как же ты ходила к Кривой часовне? - удивился Рин.
- Камрет ходил со мной вчера! - выпалила Джейса. - Отец отпустил меня с Камретом. Он хороший!
- Не сомневаюсь, - сплюнул под ноги Рин.
- Подожди! - она опустила руки. - Камрет сказал, что если ты женишься на клейменой, и у тебя родится сын, то, возможно, дом Олфейнов останется тем, что он есть.
- И что из этого следует? - Рин скривился от досады.
![Обложка книги [Вячеслав Федоров]](/img/m/malickij_s/pechatlda/pl1.jpg)
![иллюстрация к книге [Вячеслав Федоров]](/img/m/malickij_s/pechatlda/pl2.gif)
![иллюстрация к книге [Вячеслав Федоров]](/img/m/malickij_s/pechatlda/pl_3.jpg)
![карта для книги [издательство]](/img/m/malickij_s/pechatlda/pl3.jpg)