Когда в октябре месяце ракетный дивизион подняли по тревоге, спешно погрузили в эшелон и отправили на юг, рядовой Кузнецов даже обрадовался. Срок службы перевалил за середину, и хотя зима в Ворошиловграде была не в пример мягче, чем в родном Тамбове, начинать второй сезон борьбы с холодом на караульной вышке не хотелось. К тому же все эти внешне утомительные хлопоты со сборами, погрузкой, отправкой и переездом - на самом деле позволяли советскому солдату куда как чаще полежать, выспаться, помечтать о доме и, наконец, просто уменьшить срок ожидания заветного увольнения на гражданку. Единственное, что беспокоило Кузнецова, была какая-то общая неясность его судьбы. C одной стороны - друг-проныра полковой писарь Елкин доподлинно вызнал, что в Афган дивизион не пойдет, а заменит одну из уже передислоцированных туда частей. С другой стороны, никому не было известно, что там, в Афгане с этой частью может случиться, и не придется ли перебазироваться туда же и их подразделению. Не то, чтобы Кузнецов боялся гибели, просто в маленькой деревне под Тамбовом у него осталась в одиночестве мать, которая, случись что с сыном, не прожила бы без него и года. Увяла бы, как комнатный цветок, задвинутый в глухую тень. Именно поэтому Кузнецов держался тихо, в конфликты ни с начальством, ни с сослуживцами не вступал, служил старательно, но незаметно, сберегая себя для долгожданных материнских объятий и ее же мягких дрожащих губ.
Дорога оказалась не тяжелой, но нудной. Поезд подолгу простаивал на каких-то полустанках, двигался в основном ночами, поэтому к месту назначения прибыл только через неделю, когда и сам Кузнецов, и его сослуживцы вконец одурели от долгого лежания и сидения в вагонах, от холодного сухого пайка и прочих неудобств и несуразностей дорожной жизни. Дивизион выгрузился на затерянной в степи станции, с суетой и руганью поместился в машины и уже к вечеру расположился в пустых и разграбленных казармах.
-Да, - вздохнул Елкин, окидывая взглядом испещренную пулями штукатурку, разбитые рамы и раскуроченные печи. - Год работы. До дембеля не успеем. Хорошо, хоть тепло здесь. Снега, говорят, вообще почти не бывает.
Однако все оказалось не так страшно. Ноябрь еще только подходил к концу, а казармы уже принарядились новенькой штукатуркой, свежими красками заблестел спортивный уголок, зажурчала вода в арыках, а возле здания штаба полка ожил ржавый фонтан. Елкин вновь приобрел штабной лоск и, выбираясь по вечерам из своей "секретки", уже не пугал сослуживцев разговорами о возможной отправке дивизиона еще южнее.
Начался декабрь. Как-то сразу похолодало, пошли дожди, и над казармой, да и над всем поселком, прилепившемся к туркменскому областному центру, воцарилась слякотная промозглая осень. И Кузнецов, дважды в неделю заступая в караул и ежась от холода на точно такой же вышке, как и в Ворошиловграде, думал теперь, что лучше знакомые минус двадцать со снегом в тулупе, чем эти минус один - плюс два попеременно с сыростью и пылью в тонкой шинели.
Близился Новый Год, и солдаты уже предвкушали и первые увольнительные в город, и сон до восьми утра первого января, и запретные ночные чаевничания в каптерках, когда командир объявил о выезде в поле. Расстроенный, как и все офицеры этим известием, комбат капитан Горохов построил личный состав, долго и изощренно матерился, затем плюнул и, махнув рукой, ушел. Старшина батареи прапорщик Лихой понятливо кивнул и четко и быстро организовал группу из двадцати человек для установки палаток и общего обустройства полевого лагеря. К собственному удивлению, в нее попал и Елкин, который как штабная служка отеческой любовью Лихого не пользовался, но при выездах и тревогах был приписан к батарее Горохова.
- Это все надо перетерпеть! - грустно заявил писарь Кузнецову, когда вместе с лопатами, неструганными досками, печками-буржуйками и дырявыми палатками их выгрузили в холодной и сырой от зимнего дождя пустыне. - Рано или поздно - все это закончится, и мы вернемся домой. Ты в свой Тамбов, а я в свой Зеленоград.
- Ты копай, - посоветовал Кузнецов, взглянув на пыхтящий "Урал", в котором скрывался от пронизывающих дождя и ветра старшина, - а то Лихой еще что-нибудь для тебя придумает. Имей в виду, что после палаток еще и сортир копать за барханом. Ты первый кандидат.
- Сдохну я тут, - посетовал Елкин после сотни взмахов лопатой, разглядывая содранную с ладоней кожу. - Сырость. До костей замерз. Шинель мокрая!
- А ты ОЗК одень, - посоветовал ему, ежась в бушлате, Кузнецов. - Вон ребята в ОЗК работают, им и дождь нипочем.
Елкин взглянул на соседние расчеты, бодро копавшие ямы для палаток, закутавшись в общевойсковые защитные костюмы, и решительно отправился к "Уралу". Выудив из кузова резиновый сверток, он залез в костюм вместе с шинелью, тщательно завязал все тесемки, застегнул пуговицы и, не колеблясь ни секунды, наделся рукавом на попыхивающую выхлопную трубу.
- Кайф! - заорал он Кузнецову, на глазах превращаясь в округлый резиновый шар. - Тепло! Мужики!
Солдаты один за другим заспешили к машине. Теперь они толкались возле ям неуклюжими зелеными пузырями, отлучаясь каждые пять минут, чтобы обновить содержимое маленьких наземных аэростатов. Даже Кузнецов, почувствовав, что и его терпению приходит конец, последовал примеру Елкина. А вечером, уже лежа в постели и с отвращением вдыхая пропитавший хэбэ удушливый запах выхлопных газов, Кузнецов, слушал жалобные стоны Елкина.
- Нет жизни солдату! Пальцы до кости содрал на копке этого сортира! Как я буду документы командиру на машинке печатать? У меня сейчас не руки, а две клешни! Лучше бы в Афган, чем так! Главное, кому это надо? Лихой из себя умного строит! А сам вместо хороших плащей полсотни лыж из Ворошиловграда приволок и лопаты для уборки снега. Комбат ваш орать на него стал, а он побился на литр водки, что снег на Новый Год и здесь будет! Попомни мои слова, Кузнецов! Встречать нам Новый Год в этих самых палатках!
Так оно и случилось. Еще через неделю полк выехал в поле, и вечером тридцать первого декабря Кузнецов, Елкин и еще четверо солдат, как и остальные ракетчики, сидели в накрытой брезентом яме вокруг маленькой чугунной печки, разогревали банки с гречневой кашей и тоскливо смотрели на огонь.
- Самый худший Новый Год в моей жизни, - плюнул в приоткрытую дверцу Елкин. - В Ворошиловграде на прошлый Новый Год, когда я молодым солдатом был и духом летал по казарме, и то сумел на праздник портвешку глотнуть. А тут.... А комбат между тем пьяный уже с обеда.
- И наш тоже, - вздохнул конопатый белорус Петрусяк, прозываемый в полку бульбашом. - На проверку даже не вышел. Стоять уже не может.
- А что это за полковник с автомобильными петлицами приехал на бэтээре? - спросил Кузнецов. - Он еще на проверке за командиром стоял? Технику проверять будет, что ли?
- Если бы технику, - усмехнулся чернявый Тимофеев из Харькова. - Это не просто полковник. Это полный звиздец приехал. Проверяющий из штаба дивизии. Наш командир только что яйца ему на поворотах не заносит. Водителей будет в Афган набирать. С каждой части, говорят, по три-пять человек. Потом месяц обучения под Термезом, пятисоткилометровый марш и на тот берег. Жгут Камазы очень в Афгане. Водители постоянно требуются.
- Три человека, - кивнул как всегда все знающий Елкин. - С нашей части три человека. Завтра и выберет. Только особо беспокоиться не советую. Водителей у нас тридцать человек. То, что возьмут именно тебя, Тимоха, или бульбаша, шанс невелик. Отнесись к этому как к лотерее.
- Легко тебе говорить, - огрызнулся Петрусяк. - Ты-то не водитель.
- Водитель! - хлопнул себя по карману Елкин. - Или ты думаешь, кто командира домой отвозит, когда он не в форме? Только в отличие от некоторых - я правами водительскими перед начальством не размахивал и в марш не рвался.
- А кто рвался? - вспылил Тимофеев. - Я вообще после школы ДОСААФ призывался! Тут уж рвись, не рвись.
- Не боись, - успокоил его Елкин. - Слушай меня. В строю вставай во вторую шеренгу. Раньше других вперед выходить не торопись, но и последним тоже не оставайся...
Кузнецов слушал, как Елкин поучает водителей, и с тоской думал, что и у него в кармане водительские права, и хоть водитель он никакой, так это в армии не главное. Вон у каждого, и у Тимохи, и у бульбаша - машины. Не проще ли командиру отправить за реку безмашинного Кузнецова, чем снимать проверенного водителя?
- Хорош! - оборвал он разгорячившихся приятелей. - Кого пошлют, того и пошлют. У меня тоже права в кармане. Давайте лучше чаю еще раз заварим, все-таки Новый Год через час. Полковник этот, похоже, водку пьет и Новый Год празднует, а мы уже с вечера его бояться начинаем.
- Нет, - покачал головой Тимофеев, - выпить, конечно, было бы неплохо, но чаем наливаться без сахара - желания нет, а чаефир меня не пробивает. Водочки бы. Или хоть бутылочку "Чашмы". Да и где взять? Тут в радиусе двадцати километров ни одного кишлака нет!
- Я слышал, что крем "Шеврон" можно пить, он же на спирту! - оживился Петрусяк.
- Это как? - недоверчиво покосился на него Тимофеев. У всех еще было в памяти, как по прибытии полка в Туркмению, Петрусяк изготавливал крюшон. Он аккуратно вырезал у здоровенного арбуза хвостик, поковырялся внутри штык-ножом и вылил туда две бутылки водки. Затем с победным видом наклонил арбуз над котелком. Оттуда не вылилось ни капли. Водка впиталась в поры арбузной мякоти и оставила после себя только запах. Весь полк сбежался смотреть, с какими гримасами на лицах неразлучные Петрусяк, Тимофеев и Елкин поедали этот арбуз.
- Очень просто! - оживленно объяснил Петрусяк, - Берется хлеб, густо намазывается кремом для обуви "Шеврон" и кладется на батарею или на печь. Под действием тепла спирт выходит из крема и впитывается в хлеб. Засохший крем срезается, а хлеб съедается. И все.
- Нет, - решительно заявил Тимофеев, пряча хлеб в вещмешок, - с таким же результатом можно полизать начищенный сапог.
- Помарин! - неожиданно тихо, но уверенно прошептал Елкин.
- Что "помарин"? - недоуменно спросил Тимофеев.
- Зубная паста "Помарин"! - поднял палец Елкин. - Совершенно точно! Сосед у меня был судимый. Так вот они пили пасту "Помарин". Он сам и рассказывал. Она на спирту, к тому же вкус приятный. Холодком отдает.
- Холодком? - усомнился Тимофеев.
- Точно! - подхватил Петрусяк, радуясь, что его крюшон, возможно, померкнет после этого изобретения. - И я слышал об этом! Надо взять "Помарин" и развести с водой. И выпить. Опьянение обеспечено! И никакого запаха!
- Так у нас всего только четыре тюбика? - развел руками Тимофеев. - Знал бы я, глотал, когда зубы чистил!
- Надо у молодых собрать зубную пасту, - засуетился Петрусяк. - Нечего им зубы чистить. Пусть едят аккуратнее. Шевелись, Тимоха. А то Новый Год провороним!
Через полчаса Тимоха, Елкин и Петрусяк вновь собрались в палатке с несколькими десятками тюбиков зубной пасты.
- Ты нюхни! - объяснил ему Петрусяк. - Запах тот же самый, что и от "Помарина"!
- Ладно! - успокоил приятелей Елкин, выдавливая в котелки с водой тюбики. - По крайней мере, я уверен, что от этого нельзя умереть. Попытка не пытка. Ты как?
Он вопросительно посмотрел на Кузнецова, привыкнув уже, что тот не принимает участия в рискованных предприятиях. Посмотрел так, для порядка.
- Нет, - покачал головой Кузнецов, брезгливо поглядывая на содержимое котелков.
- Ну, как знаешь!
Елкин всмотрелся в белую жидкость, взглянул на молодых солдат, спящих на лежаках, обернулся к приятелям.
- По котелку на брата. Пить сразу, иначе не схватит. Или выворотит. Ну что? Ждем? До Нового Года еще три минуты!
- Давай, чего уж там, - морщась, пробормотал Петрусяк, - это ж еще и выпить надо.
- Ну! - Елкин глубоко вздохнул. - С новым счастьем!
Друзья припали к зеленым армейским емкостям. Кузнецов с каким-то внутренним содроганием смотрел, как тяжелыми поршнями шевелятся их кадыки, разглядывал тонкую белую струйку, стекающую по впалой щеке Петрусяка, и, вдыхая мятный и еще какой-то аромат, почему-то вспомнил деревенского пастуха немого Степана, который вот так же готовил собственную смерть, всыпая пригоршнями соль в дурно пахнущую жидкость и опуская в нее якорь электродрели. С каждой секундой вращения разбитого электроинструмента на сверло накручивался ком омерзительной гадости, жидкость светлела, а Степан темнел лицом, дрожь пробивала его ноги и руки, спина сгибалась, и к тому мгновению, когда отвратительное пойло было готово, и он казался готовым к изуверской пытке. Пытке, которую сам же и жаждал. И которую однажды не вынес.
- Ну? - тяжело выдохнув и обтерев белые губы, спросил Тимофеев. - Как? Схватывает?
- Ну и дрянь, - сплюнул Елкин, - словно мела нажрался.
- С ментолом, - подтвердил, мучительно морщась, Петрусяк. - Тимоха! Подай воды, а то этот алебастр у меня в горле схватится!
- Не схватывает! - качнул головой Тимофеев. - Елкин! Ты ничего не перепутал.
- Нет! - неуверенно ответил Елкин, положив руку на живот и тревожно прислушиваясь в происходящему там. - Дело верное. Только надо к теплу ближе сесть. Спирт тепло любит.
Елкин сместился к печке, Тимофеев и Петрусяк последовали его примеру, поочередно прикладываясь к фляжкам с водой, а Кузнецов полез на лежак. Все происходящее казалось смешным, но смех этот словно существовал где-то отдельно и не мог пробиться в далекий полевой лагерь в зимней туркменской степи. За брезентом палатки задул ветер, холод ухватил Кузнецова за бок, и уже кутаясь в одеяло, он смотрел и смотрел, засыпая, на три нелепых фигуры, застывших у гудящей печки в ожидании кайфа.
На следующий день с утра, когда над мерзлой степью стоял еще полумрак, командир скомандовал построение, и первая, вторая батареи, взвод обеспечения, транспортный и прочие составные части дивизиона выползли из холодных палаток и построились в две шеренги. Кузнецов, тычась носом в широкую спину прапорщика Лихого, пытался укрыться от пронизывающего ветра и с тоской слушал командира. Тот представил таинственного полковника и стал говорить правильные слова об интернациональном долге, о том, какая хорошая машина Камаз и о нехватке водителей в Афганистане. Затем вперед вышел сам полковник и повторил те же самые слова, только исключив из них матерные, что позволило ему уложиться в несколько минут. После него слово вновь взял командир и спросил, есть ли в строю водители, желающие перейти служить в Афганистан. Необходимо выбрать троих.
Никто не пошевелился. И Кузнецову показалось, что даже стылый ветер стих между палаток.
- Снег! - неожиданно прошептал прапорщик. - С тебя литр, комбат!
- Где? - удивился стоявший рядом Горохов.
- Да вон же! - показал прапорщик в сторону бархана. - Что я говорил? Прапорщик Лихой, товарищ комбат, ничего не упустит. Меня можно в разведку определять. Я глаза опущу, и скажу тебе, что сейчас американцы у себя в Америке замышляют. Сквозь землю увижу!
Кузнецов скосил глаза в сторону бархана и действительно увидел белеющую в утренних сумерках полоску снега. Зима словно зацепилась за вытоптанную солдатами тропинку к сортиру, разбросала тут и там горсти снежной крупы, которая уже обреченно готовилась таять под лучами зимнего, но теплого солнца.
- Молчи, нахрен, Иван! - зло прошипел комбат старшине, заметив, что полковник обратил на них внимание.
- Молчу! - громким шепотом ответил Лихой, но было уже поздно. Привлеченный разговором полковник сделал шаг в их сторону, затем остановился, обернулся к командиру, который был младше его по званию, спросил что-то, кивнул и внезапно заорал диким голосом:
- Дивизион! Ровняйсь! Смирно! Штатные водители и личный состав с водительскими правами два шага вперед ша-а-гом марш!
Кузнецов с тоской вздохнул, шагнул в сторону, чтобы не сбить с ног замеревшего прапорщика, и вместе с тремя десятками притихших бойцов сделал два шага вперед.
- С какой стороны солдата не целуй, везде жопа! - тихо, но отчетливо произнес полковник, останавливаясь напротив Лихого. - Так, товарищ прапорщик?
- Так точно! - четко ответил Лихой.
- Именно так, - довольно кивнул полковник и, окинув строй глазами, уставился на Кузнецова. - Что теребим в кармане, товарищ солдат? Играете в карманный бильярд? Почему руки не швам?!
В строю кто-то прыснул, полковник обжег его взглядом и требовательно протянул вперед ладонь. Кузнецов сунул руку в карман и вытащил письмо от матери, которое, наконец, нашло его во всех этих переездах, и которое он успел прочитать всего только раз пять, не больше. Полковник строго взял в руки листок, развернул, пробежал глазами пару строчек, сложил и, медленно разорвав, громко объявил:
- Советский солдат должен читать письмо только два раза. Первый раз при получении. Второй раз в сортире. Вам ясно, товарищ солдат?
- Так точно! - вытянулся в струнку Кузнецов.
- Тогда почему разговорчики в строю? - напряг лиловые веки полковник.
- Так снег же? - растерялся Кузнецов, не решаясь обернуться к комбату и старшине. - Товарищ полковник! Смотрите на бархан! Снег!
- Снег? - удивился полковник и, обернувшись в ту сторону, куда смотрел Кузнецов, замер.
Со стороны сортира спускались три сумрачные фигуры. Вот один из них рванулся в сторону, согнулся и, спустив штаны, присел по нужде прямо на тропинке. Второй скорчился пополам в отдалении от него, выворачиваясь наружу белыми брызгами рвоты. Третий, пошатываясь, продолжал спускаться вниз.
- Убью суку! - прошипел за спиной Кузнецова старшина. - Сгною Елкина в нарядах!
- Товарищ командир полка! - обернулся назад полковник. - Как это прикажете понимать? У вас что здесь? Эпидемия? Гепатит?
- Нет, - спокойно ответил командир. - Не гепатит, а "Помарин" и "Фтородент". Ребята не рассчитали свои силы на новогодний праздник. Сейчас ими фельдшер занимается. Желудки им марганцовкой промывает.
- Желудки? - потерял всякий интерес к Кузнецову полковник. - А как насчет мозгов? Водители среди них есть?
- Есть, - кивнул командир. - Все они и водители. Правда, у одного практики маловато. Вот у того, что первым идет.
С бархана почти уже спустился Елкин. Глаза у него были навыкате, он тяжело дышал, вытирая крупные капли пота со лба, попытался перейти на строевой шаг, но, не дойдя до командира десятка метров, неожиданно развернулся и побежал обратно вверх по склону, расстегивая на ходу штаны.
- Ничего, - сказал полковник. - Практику я ему обеспечу. Заодно и повеселимся. Отдадите всех троих?
Через пару минут командир скомандовал разойтись. Комбаты построили подразделения и поставили перед каждым солдатом неотложные полевые задачи. А еще минутами позже Кузнецов ползал по импровизированному плацу, подбирал с сырого песка мелкие обрывки письма и довольно шептал:
- Все в порядке! Ничего страшного. Все в порядке! А ты волновалась. Все хорошо!