...Зима в том году выдалась суровой и лютой. Настолько, что даже мне, хвалено-закаленному, гордо плюющему на мороз в тоненьком демисезонном пальто, порой казалось, что мир вот-вот замерзнет, а потом расколется. Или сначала расколется, а потом окончательно замерзнет. Но мир продолжал терпеть, чего нельзя было сказать о моей непокрытой ничем, кроме копны волос голове. Да, я не носил шапок. Ну, не мог я их носить, и все! Одни давили, и голова начинала потеть, как если бы ее всунули в духовку с готовящимся в ней яблочным штруделем, другие норовили сползти и, как правило, на глаза. Были шапки, которые, вроде и подходили по всем параметрам (не давили, не сползали), но они не нравились мне. Точнее, это я самому себе не нравился в шапке, и дело было не в ней, а в моей внешности, которой не шел ни один головной убор (правда, корону не мерил, так что ручаться не могу, может, и смотрелась бы).
Словом, ходил, а в основном бегал я по улицам замерзающего города без шапки, надеясь на свой пылкий темперамент, горячую кровь и волшебное слово 'авось'.
- Не помрем! - Бодро говорил я, выбегая из теплого помещения биржи, и добавляя про себя волшебное слово.
На улице сразу наворачивались слезы, дышать становилось трудно, и кто-то внутри меня что-то гневно кричал о мозгах, которым явно чего-то не хватает. Возможно, речь шла о шапке.
Так вот я и бегал, живя верой в то, что менингит 'авось' да минует, зима - когда-нибудь, но закончится, и морозов таких наверняка, уже не будет. И вера моя была крепка до того самого дня, а точнее, 21 января 94 года, когда...
...Как обычно с утра мне нужно было ехать во 'Внучку', чтобы встретить курьера из славного сибирского города. Денег он вез не так много, но Сергей, мой друг и компаньон, очень просил не опаздывать, и причина, надо сказать, была уважительной. Дело в том, что в этот раз летел новый курьер, о котором я знал совсем немного - сибиряк, 40 лет, зовут Михаил, одет в пальто и соболью шапку с высокой тульей. И еще - его жена была крестницей Сергея, которой он старался помочь в те нелегкие годы как мог - то деньгами, то советом. В этот раз помощь заключалась в предложении Михаилу поработать курьером, за что ему были обещаны неплохие деньги. С единственным условием - ни в самолете, ни в Москве он не выпьет ни капли спиртного.
Миша был алкоголиком. Из тех, кому нельзя даже видеть спиртное, потому что остановить его в этом случае могла только смерть.
Инструкции, полученные от Сергея, состояли из трех пунктов.
1. Не опаздывать, ибо Михаил в Москве в первый раз, и мало ли что; 2. Забрать деньги, и отвезти в гостиницу, откуда нужно было забрать его, чтобы отправить десятичасовым вечерним рейсом; И, наконец, 3. Ни в коем случае не давать пить! Ни грамма! Именно так, с восклицательным знаком. Сергей начал было объяснять, что такое 'запойный алкоголик', но я успокоил его, заверив, что он у меня даже из номера не выйдет...
...В семь тридцать утра я был уже во Внуково. С депутатским залом тогда были кое-какие трудности, и встречать Михаила предстояло в общем зале. Уточнив время прилета задерживающегося самолета, я зашел в кафе на втором этаже, больше похожее на советские стоячие столовые. Заказал кофейный напиток (как было написано в прейскуранте), поискал стол с относительно чистой поверхностью, проверил на качку (качался, но не критично), и поставил на него обжигающий руки пластиковый стаканчик. Запах напитка живо напомнил военные романы, в которых часто употреблялось слово 'эрзац' (галеты, кофе, табак, сахар и др.) - от 'кофейного напитка' пахло так, словно кто-то на резине жег сахар.
Я отхлебнул - что-то горько-сладкое все с тем же замечательным привкусом горелой резины, едва не убивший все мои вкусовые рецепторы, но это оказалось именно тем, что было так необходимо моему полусонному сознанию. Весь вчерашний день я провел с Майей, с которой у нас совпали выходные. А также вечер и, разумеется, ночь. Ночь, как ночь, только очень уж бессонная. Впрочем, с Майей и не могло быть по-другому - пылкая и нежная одновременно, она страстно любила жизнь во всех ее проявлениях, и не хотела терять ни одной ее минуты...
В итоге мне все же удалось забыться на пару часов, после чего я был безжалостно разбужен телефонным звонком подъехавшей на броневике охраны. В машине, как я ни пытался, доспать тоже не удалось: любитель сгибать монеты Сеня что-то добродушно басил водиле, которым в тот день был 'человек дождя' со странным прозвищем 'Кефир', а двое других охранников (Димон и Сергей), несмотря на раннее утро, отчаянно резались в дурака затертыми до бахромы картами. После чего так же громко стали обсуждать преимущество немецких биноклей. Сквозь сонную полудрему я видел, как Сергей разглядывал купленный Димоном бинокль, комментируя чуть не каждую деталь, и проявляя недюжинное знание предмета. А потом мне все же удалось забыться, но голос 'Кефира' почти мгновенно вернул меня обратно:
- Ден, приехали! Внучка!
...Очередное объявление, от вселенского звука которого у меня чуть не заложило уши, возвестило о посадке опоздавшего на 40 минут сибирского самолета. Я посмотрел в стакан, где плескались остатки бурого напитка и, решив, что экспериментов на сегодня достаточно, бодро сбежал по лестнице и оказался в зале прилета.
Встречающих было не так много, человек пятнадцать. Среди них, предлагая 'в город недорого', вертелись местные таксисты, которым, судя по таксе, больше подошло бы слово 'грабители'. Неподалеку от них отирались трое подозрительных парней, которых уж точно можно было так назвать (Ломброзо наверняка причислил бы их к отпетым уголовникам), но этих я не опасался. Во-первых, у выхода из зала стояли мои бойцы во главе с гигантом Сеней, во-вторых, сумма была не самой большой - рублей на сто тысяч долларов, и, в-третьих, но это хотелось бы выделить.
Дело в том, что в это странное во многих смыслах время я жил с чувством, что ничего плохого со мной произойти не может. Не знаю, откуда взялась эта уверенность но, в отличие от коллег в этом непростом и, скажем прямо, опасном бизнесе, со мной и вправду никогда не случалось никаких серьезных неприятностей. И в тот день также ничего не предвещало катастрофы...
Михаила я приметил сразу - по высокой, пышной меховой шапке, или мурмолке, как называли их мои сибирские друзья. Вышедшая из моды лет 200 назад, шапка с высоченной тульей диковато смотрелась среди других соболиных, песцовых и прочих головных уборов, наводнивших зал прилета, и вызывала на лицах у многих откровенные улыбки. Сам Михаил выглядел не на 40, а на все 50 лет но, учитывая тяжелую жизнь рядового советско-российского алкоголика, можно было сказать, что его глаза еще не утратили живого человеческого блеска. В руках у него была небольшая спортивная сумка, в которой, насколько мне было известно, находилось около ста миллионов рублей.
Наклеив дежурную улыбку, я негромко позвал его:
- Михаил?
Обернувшись, он настороженно посмотрел на меня, вглядываясь в данные Сергеем особые приметы ('лицо кавказской национальности', волосы черные, рост 180, по-русски говорит без акцента) и, через небольшую паузу коротко кивнул.
- Вы Денис?
- Просто Ден, - я пожал протянутую им руку, и указал на выход из зала, - и можно на ты. Ну что, - я посмотрел в его слегка очумелые после длительного полета глаза, и сказал, - пошли?
Он без слов двинулся за мной к выходу, возле которого маячил подмерзший на нешуточном морозе Сеня. Увидев нас, Сеня перестал притоптывать ногами, незаметно сдвинув оружие так, что дуло карабина смотрело теперь не в пол, а туда же, куда и его хозяин. Я проследил за его взглядом, и понял, что Сеня смотрит на тех самых подозрительных парней, которых я заметил немногим раньше.
Бывает ведь, когда тебе совершенно точно известно, что вот эти люди сейчас говорят о тебе. Может, у других не так, но со мной такое бывало и не раз. Будто кто-то внутри подсказывал - 'эй, вот эти говорят о тебе, сечешь?!'
И я 'сек', стараясь не думать, что у этого явления имелось медицинское название - повышенная мнительность или, попросту, паранойя. Работа вынуждала быть параноиком, обращающим внимание на каждую мелочь в поведении окружавших меня людей, и не исключено, что именно это, не самое приятное качество, уберегло меня от разных неприятностей, о которых я уже никогда не узнаю.
В этот раз было точно такое же чувство, и недавняя уверенность в собственной безопасности удержалась лишь видом Сени, до которого было шагов тридцать. Обменявшись короткими репликами, вся подозрительная троица двинулась нам наперерез. Они были ближе Сени, который не имел права входить в зал с оружием - кому-то из тогдашнего начальства вдруг почудилось, что едва оказавшись в здании аэропорта, лицензированные охранники сразу же начнут стрелять по несчастным пассажирам. И, несмотря на всю абсурдность подобного предположения, это самое начальство издало местечковый указ о запрете, вызвавший, мягко говоря, недоумение всех, кому по тем или иным причинам приходилось ходить с охраной.
До выхода оставалось шагов двадцать, когда троица преградила нам путь. Самый неприятный обратился ко мне и, указав на Михаила, противно прогундел:
- Зна-атная папаха! Чё везем, пацаны?!
Я почувствовал зарождающееся где-то в груди бешенство, но сумел выдохнуть, и почти спокойно спросил:
- Слышь, а ты кто?!
Намеренно сократив первое слово, и придав своему лицу наиболее неприятное выражение (было с кого 'списать'), я дал понять начинающим бандитам, что маму звать никто не будет. Поняли они это или нет, но второй из 'неприятных', более говорливый, зачем-то всунув за пазуху руку, вдруг ухмыльнулся, и скороговоркой произнес:
- С кем работаешь, братишка?
Насколько мне известно, уменьшительно-ласкательные выражения из уст подобных негодяев вовсе не означают дружелюбие или приветливость. Напротив - если ты принимаешь подобное обращение, то сразу становишься как бы 'рангом' ниже, и с тобой уже никто не будет разговаривать как с равным. Но тягаться в понятиях или 'рамсить', как это было принято называть в те годы, мне тоже не очень улыбалось. Не такой уж я был и знаток всех этих воровских понятий и законов, что не попасться на какую-нибудь дебильную в своей простоте, но хитрую уловку.
Я поднял руку и, указав на Сеню, негромко сказал:
- Видите охранника? На улице еще трое. У всех карабины, и приказ стрелять в случае чего. Ферштейн? - Немецкое слово вырвалось случайно, видимо, изжога напомнила о выпитом недавно 'эрзац-кофе', но в контекст легло вполне 'законно'.
Первый, самый неприятный тип посмотрел на Сеню, обернулся ко мне и, сотворив нечто отдаленно напоминающее улыбку, прогундел:
- А чё ж он стоит и не подходит?
Взглянув на молчавшего все это время Михаила, я отметил нервозность в движениях его свободной руки. Курьер явно трусил, и это было совсем нехорошо. Он сильно покраснел, вспотел, из-под шапки катились крупные капли пота и, несмотря на всю серьезность ситуации, это зрелище живо напомнило мне собственные мучения при выборе шапок.
Но сейчас было не до сочувствий откровенно трусящему Михаилу. Надеяться я мог только на Сеню но, посмотрев на возвышавшуюся голову гиганта, я увидел... Черт! Справа от нас шла высокая девица роскошных до удивления форм, и ее фигура привлекала внимание всех находящихся в зале прилета мужчин. Всех, кроме нас пятерых...
Стараясь вложить в свой взгляд побольше цинизма и уверенности, я сказал, обращаясь к 'первому':
- Слушай, ты, - в этот раз я уже не стал коверкать слово, - если он подойдет, вы все тут ляжете, ясно?! Разойдемся без 'кипеша' и никто не пострадает!
- Да он не может войти в зал, - прорезался третий 'неприятный', - им же запрещено с оружием входить! Только 'мусорам' можно!
- Короче, кладите сумку на пол, и валите отсюда! - Грозно, но той же скороговоркой проговорил второй, показывая мне зажатый в руке пистолет, который он прятал за пазухой.
- И никто не пострадает, - издеваясь, повторил мои слова первый.
Я не спец в оружии, и сказать боевой это был пистолет или муляж вряд ли смог, даже если бы им вертели у меня под носом. А тут что-то мелькнуло и исчезло вместе с рукой за кожаной курткой подмосковного пошива. Михаил тоже это увидел, и мне показались, что капельки пота, рождающегося где-то под этой смешной шапкой, и стали больше, и покатились быстрее.
Взглянув на Сеню, который (как и все остальные мужчины) продолжал смотреть на движущуюся в нашу сторону роскошную женщину, я уже знал, что нужно делать. Нужно было продержаться всего пару секунд.
Первый из троицы неприятных типов надвинулся так, словно это я был ростом 'метр с кепкой', а не он, едва не задравший голову, чтобы смотреть на меня своим, типа, гипнотизирующим взглядом.
- Ты чё, барбос, не понял?! - Его 'гундосость' явно была напускной, словно он подражал какому-то блатному авторитету, вкупе с туберкулезом заработавшему на рудниках еще и хронический гайморит, - Сумку бросил и пошел на хер отсюда!
Ненавижу, когда меня называют барбосом! Или там, козлом, например! И так мне стало неприятно, что я чуть все не испортил, лишь в последний момент сдержав дикое желание влепить гундосому левый хук. Женщина с формами была уже почти рядом с нами, и я видел, как оторвавшись от удивительного зрелища Сеня, наконец, посмотрел на меня. Выражение его лица изменилось, и я понял - пора.
Даже неприятным типам не чуждо чувство прекрасного и удивительного - 'второй' и 'третий' на пару секунд 'зависли', созерцая кораблем плывущую мимо них девицу, а я выхватил из рук Михаила сумку и изо всех сил кинул ее в сторону охранника.
- Лови! - Крикнул я Сене, одновременно отталкивая 'второго' и 'третьего', зачарованно смотрящих на удивительную зад..., в смысле, спину уходящей женщине.
Швырнув сумку, я подумал, что в моем лице страна потеряла хорошего молотобойца - пущенная почти без замаха, сумка 'стремительным домкратом' полетела в сторону Сени. Я увидел, как скинув карабин появившемуся в дверях Димону, Сеня бросился к снарядом летящей сумке, схватил 'гундосого' за воротник и, как можно гнусавее, произнес:
- Ну, чё, кто теперь барбос?!
Бандиты рванули к сумке, но было уже поздно - в этот день я установил первый мировой рекорд по метанию сумок с деньгами - не долетев до дверей каких-то пару шагов, десятикилограммовая, стомиллионная поклажа шлепнулась рядом с взвизгнувшей от неожиданности женщиной, и тут же была схвачена Сеней...
...В броневике только и было разговоров о том, что случилось в зале прилета. Сеня уже в восьмой раз рассказывал все чего-то не понимавшему 'Кефиру', как я кинул ему сумку, в восьмой же раз отвечая на удивленный вопрос, что сумка, слава богу, не порвалась, и деньги все на месте.
- У них рожи прям вытянулись! - Весело басил гигант, в восьмой раз показывая мне оттопыренный кверху большой палец.
- А сумка?! - 'Кефир' нервно посматривал на Сеню, оборачивался на меня, словно забыв, что находится за рулем.
- Да нормально я тебе говорю! Следи за дорогой, - Сеня явно был на взводе, и нерастраченный адреналин вынуждал его нервно стискивать все, что попадалось под руку.
Надо сказать, что это я не разрешил ему нанести больше одного удара в челюсть в отчаянии рванувшего, было к нему 'гундосому', и мы ретировались раньше, чем кто-то понял, что происходит.
- Да я слежу, слежу! - Нервно ответил 'Кефир', совершая опасные маневры на большой скорости так, словно за нами кто-то гнался, - Значит, с сумкой все нормально, да?!
Другой охранник, Димон, только вернувшийся со срочной службы так же подробно пересказывал Сергею, 'как он обалдел, увидев летящий на него карабин, как ловко схватил его, взял бандитов на мушку', и все в таком духе. Парню было немного обидно, что ему пришлось от дверей наблюдать за тем, как Сеня расправлялся с налетчиками, вот он и смаковал совершенно никчемные подробности, типа, 'держу на мушке, а руки-то с мороза задубевшие!' Он рассказывал с таким воодушевлением, словно ему и в самом деле едва не пришлось стрелять...
Михаил сидел молча, искоса поглядывая на меня, словно он до сих пор не верил, что опасность уже миновала, и ему уже ничего не грозит. Я видел его трясущиеся руки, и думал, что по-хорошему, конечно, надо бы дать человеку успокоиться, в смысле налить грамм пятьдесят тире сто. Но это было третьим, и самым главным пунктом в полученной инструкции, и нарушать которую я не собирался.
В мои планы входило покупка ста тысяч долларов в обменнике знакомого армянина, затем устройство Михаила в не очень дорогой гостинице в районе ВДНХ. После чего я собирался ехать на Цветной, чтобы поспать хотя бы пару часов рядом с наверняка еще нежившейся в постели девушкой с красивым весенним именем...
...Первая часть плана прошла, как и задумывалось. Обменяв теряющую в цене с каждым днем массу рублей на красивый 'кирпич в родной полиэтиленовой упаковке', стоивший ровно $100.000, и выслушав сетования недовольного маленькой суммой Армена, я сел в ожидающий меня броневик. Назвал адрес гостиницы успевшему закимарить 'Кефиру', услышал привычное: 'А где это?', и не стал отвечать. Ожидаемо ответив самому себе: 'А, знаю!', 'Кефир' надавил на газ, подтвердив мою мысль, что почти все его вопросы носят риторический характер. Взревев, наш броневик скрипуче покатился по покрывавшей асфальт толстой корке спрессованного машинами и морозом снега, навевая мысли о скором и приятном отдыхе.
Михаил был по-прежнему молчалив, и мне вдруг захотелось поговорить с ним.
- Миш...
Он вопрошающе посмотрел на меня.
- А ты не голоден?
Прежде чем ответить, он подумал пару секунд, как бы прислушиваясь к собственным ощущениям и, кивнув, ответил:
- Есть маленько.
- Отлично! Ты как к мясному относишься?
- К чему? - Взгляд Миши явно выражал удивление.
- Мясо, говорю, ешь?
- Мясо?! - Казалось, в ответ на мои попытки разъяснить, что я имел в виду, Миша удивлялся все сильней.
- Ну, да, ты же не вегетарианец?
- Я-то?! - Удивление продолжало нарастать.
Я понял, что выбрал не самую удачную тему, и попытался сменить, точнее, видоизменить ее.
- Миш, а ты как к суши относишься?
Если до этого мне и казалось, что дальше удивляться уже некуда, то здесь пришлось признать, что я ошибался. Михаил уставился на меня с таким изумлением, что я немного растерялся, и буркнул первое, что пришло в голову, а именно, описание блюда, которое я предлагал:
- Понимаешь, это сырая рыба...
На Мишу жалко было смотреть. То ли он не любил рыбу вообще, то ли не любил сырую, но его лицо перекосила гримаса и, торопливо, словно опасаясь, что сейчас я начну предлагать тушеных тараканов, Михаил сказал:
- А можно просто... картошки?
- О! - Сеня грузно обернулся назад, отчего мне показалось, что броневик, выполнявший правый поворот, сейчас перевернется, - Картошка!
Машина устояла, а Сеня, с расплывающейся на лице улыбкой спросил:
- Ден, а может, в 'Мак' заскочим, а?! Я бы щас картошки навернул!
- Картошечка! - Мечтательно произнес Димон, словно это было именно то, что ему остро не хватало в армейские годы, - И чизбургер!
Я подумал, что демократичный Макдональдс это то, что нужно, и кивнул:
- Точно, поехали в 'Мак'. 'Кефир', а где-нибудь по дороге есть круглосуточный 'Мак'?
- А хер его знает, что у нас по дороге! - Как обычно ответил 'Кефир', но я терпеливо подождал пару секунд, и не ошибся, - Макдональдс-то?! Есть, конечно! Ща мимо проезжать будем!
- Всем по картошке, чизбургеру и коле, нормально?
- Ништяк! - Романтично сказал Димон.
- Да, хорошо бы, - скромно присоединился Сергей.
Миша все еще казался растерянным и подавленным, и я несильно хлопнул его по плечу.
- Все нормально?
Взгляд его был долгим и красноречивым...
...Некоторая задержка в утренней очереди в АвтоМак, романтичное поедание в салоне броневика американского фаст-фуда, и к гостинице мы подъехали чуть позже запланированного. Но это было не страшно - администраторша Валя знала меня и, можно сказать, даже любила. Как редкого, но щедрого клиента. Она быстренько сдала номер, получила деньги и, оценивающе взглянув на стоящего чуть поодаль Михаила, негромко произнесла:
- Чё это с ним?
- Все нормально, Валь, - я улыбнулся, возвращая ей сдачу, - просто он плохо переносит самолеты.
- А-аа, - недоверчиво протянув, Валя посмотрела на меня и, через неуловимую паузу добавила, - а то мне показалось, что он того, алкаш.
Глаз у нее был, что называется, алмаз. Разглядеть в нормально одетом (с такой-то мурмолкой!) трезвом человеке алкаша - на такое не каждый следователь прокуратуры способен. Тем более нынешней. Я покачал головой.
- Не, все нормально. Он вообще не пьет, - я подумал, что для убедительности нужно добавить еще что-нибудь, и сказал, - ни капли.
- Ну-ну, - неопределенно ответила Валя, протягивая мне ключ от 306-ого номера.
- Спасибо, - я улыбнулся ей, и спросил, - а ты до вечера?
- Нет, - Валя мотнула головой, - в 12 меняюсь. И два дня выходная! Замучилась уже тут!
- Ну, тогда, - я подмигнул ей, - удачных выходных!
...Номер был обычный, советской еще планировки, кровать, тумбочка, кресло, окно но, что приятно удивило, в углу стоял небольшой телевизор, который, как я надеялся, скрасит Михаилу унылое ожидание вечернего рейса. Поставив на небольшую тумбочку пакеты из Макдональдса, я указал на них.
- Миш, здесь чизбургеры, картошка и вода. Если этого не хватит, закажи Вале, а я с ней потом рассчитаюсь, ок?
Он посмотрел на меня, и в его взгляде мне почудилось.... Впрочем, что почудилось, я понять не успел, потому что Миша негромко произнес слова, потрясшие меня даже после утреннего инцидента.
- Серега сказал, что если я все испорчу, он выселит нас из квартиры.
Я оторопело смотрел на него, не понимая, о какой квартире идет речь.
- Мы с женой живем в его квартире, - сказал он, и добавил, - бесплатно.
Да, это было похоже на Сергея. 'Душить' конкурентов, не стесняясь в средствах, доводя их чуть не самоубийства, и помогать вот таким никчемным, по сути, людям - в этом был весь Сергей.
- Все нормально! - Нарочито беспечно ответил я, - Ты, главное, не пей.
- Да я..., Миша замолчал, уставившись на пакет с заокеанской пищей, - все, я слово дал!
- Ну, раз дал, значит...
- Денис, а ты не мог бы запереть меня здесь?! - Перебил меня Михаил.
- Запереть?!
Признаться, в разговоре с Сергеем я выдвигал это предложение, но оно было отметено, как негуманное, нецелесообразное и бесполезное.
'Ты не знаешь, что такое, когда горят трубы', - сказал мне Сергей, - 'и тогда никакое высшее образование не поможет!'
Насчет высшего образования у Михаила я сильно сомневался, но 'трубы его горели' - это было видно невооруженным взглядом.
- Ну, да, закрой меня здесь, и все! А потом откроешь! А?!
- Ладно.
Я подумал, что ничего страшного в том, что он целый день проведет взаперти, нет. Еда есть, вода и сигареты тоже. А этаж третий, высоковато...
Я достал пачку Парламента, положил ее рядом с пахучим пакетом, и посмотрел на Михаила.
- Смотри сам. Если не уверен, так и сделаем. Осилишь денек в 'карцере'?
Последнее было попыткой развеять повисший в воздухе номера негатив. Шуткой, хотя и не самой удачной. Миша хмуро взглянул на меня и, отведя глаза в сторону, проворчал:
- Не знаешь ты, что такое карцер.
Он был прав - я ни разу не сидел в тюрьмах и прочих местах лишения свободы и, честно говоря, был очень доволен этим обстоятельством.
- Да это я так, шучу, - я улыбнулся, протянул ему руку, и добавил, - ладно, если тебе ничего не нужно, я поеду. Отсыпайся, отдыхай, и жди меня к восьми часам.
Миша протянул руку но, не донеся ее до моей протянутой навстречу ладони, неожиданно согнулся пополам, и с натужной болью в голосе быстро спросил:
- А где здесь... это...?
- Там, - я махнул рукой в сторону полуоткрытой двери в туалет.
- Блин! - Добежав до туалета, Миша скрылся за дверью, откуда вскоре раздался громкий вздох облегчения.
Пора было уходить, и я решил сделать это, не дожидаясь его выхода. Я уже подходил к дверям, когда неожиданный звонок моего мобильника изменил и мои планы, и сам ход истории...
Как часто бывает, какое-то незначительное происшествие, или ничего не значащий человек, или просто бабочка, взмахнувшая крыльями где-то там за океаном, меняют судьбы многих людей. В этот раз - 'бабочкой' оказалась моя квартирная хозяйка Татьяна, едва не оглушившая меня своим криком.
- Ты что, кинуть меня собрался?! Не получится! Я таких как ты, знаешь где видела?!
- Послушайте, в чем..., - начал я, но был мгновенно перебит разъяренной Татьяной.
- Ничего не хочу знать! Ты не оплатил, поэтому я имею право тебя выселить! - Прокричала она так, что у меня закрались сомнения в ее вменяемости.
- Да вы сами опоздали! Я же говорил, что тороплюсь! - Меня возмутило, что о своем опоздании она даже не заикнулась, но это было ошибкой.
- Я?! - Взвизгнуло на другом конце телефонного провода, - Все! Я выбрасываю твои вещи! Найдешь их в мусорке!
Короткие гудки в трубке быстро оборвались.
'Ну, сука!' - Подумал я в сердцах, и быстро пошел к двери. Не хватало еще, чтобы она привела свою угрозу в исполнение.
Я уже схватился за дверную ручку, когда в голову пришла мысль, заставившая меня резко притормозить. У меня с собой были деньги, сто тысяч американских долларов, которые я не имел права доверять никому, даже своей охране. Утренний случай был из разряда тех, когда бросок сумки со ста миллионами выглядел единственным решением, и вряд ли кто осудил бы меня за это. Но сейчас был совсем другой случай. Брать с собой было неразумно - мне предстояло куда-то пристроить свои вещи, и хоть и небольшой 'кирпич' американских денег, без сомнения, мешал бы при переносе вещей и техники, которой у меня было не мало. Везти к Майе, значило потерять время - съемная квартира находилась в Новогиреево, и я боялся, что мне потом и в самом деле придется собирать вещи по помойкам. Оставлять 'кирпич' в броневике тоже не хотелось - деньги имеют свойство сводить людей с ума, и не стоило подвергать ребят соблазну.
Взглянув на дверь, за которой раздавались звуки сливаемого бачка, я окинул номер быстрым взглядом, прикидывая, куда можно спрятать не очень большой 'кирпич', стоивший тогда как две, не самые плохие квартиры в центре. Номер был пустоват, но пришедшая в голову мысль заставила подойти к креслу. Я наклонил его и, всунув под него 'кирпич', отошел, чтобы оценить сделанное.
Кресло стояло ровно, словно его и не трогали, что немного успокоило меня. Подумав, что лучше места здесь не найти, я пошел к двери, и едва не столкнулся с выходящим из туалета Михаилом. Он с удивлением посмотрел на меня.
- Михаил, ты не обидишься, если я запру тебя?! Ну, ты же сам просил, верно?
- Закрывай, - махнул рукой Михаил, и пошел в комнату...
...Договориться не удалось - едва завидев вызвавшегося помочь с переносом вещей в броневик Сеню, Татьяна заперлась на кухне, откуда сразу же стали доноситься вопли о спасении. Подозреваю, что вопила она не просто так, а в телефонную трубку, но приехал ли кто-нибудь (милиция или Скорая) так и осталось загадкой, потому что, покинув квартиру с последней сумкой, я никогда больше не слышал противного голоса истеричной Татьяны.
Запрыгнув в броневик, я посмотрел на качающего головой Сеню.
- Ну и стерва, - констатировал гигант, и добавил, - я даже испугался, что она сейчас сойдет с ума от собственного крика!
- Да хрен с ней! - Мне не хотелось это обсуждать и, взглянув на ожидающего распоряжений 'Кефира', сказал, - Поехали на Цветной...
На Цветном Сеню ждало еще одно потрясение, правда, на этот раз куда более приятного характера - вид Майи в халатике, который не скрывал, а лишь усиливал убойное впечатление от ее точеной фигурки, мог потрясти не только добродушного гиганта, но и сами основы государства. Не обращая внимания ни на распахнувшийся халатик, ни на замершего при виде ее прелестей Сеню, Майя мило зевнула и спросила, указывая на многочисленные сумки и пакеты:
- Ты решился, наконец?
Это была наша самая болезненная тема. Майя давно настаивала на моем переезде в ее квартиру, но я, стараясь не потерять последние остатки мужской свободы, сопротивлялся давлению, как мог, выдумывая причины, по которым сделать это было невозможно. И вчера, перед тем, как уснуть на моем плече, она несколько раз повторила, что я должен уже на что-то решиться, после чего отключилась, избавив меня от необходимости придумывать и врать.
- Ну..., да, - ответил я с некоторой заминкой и посмотрел на Сеню.
Гигант продолжал стоять с разинутым ртом, глядя на почти открытую грудь моей девушки. Ревность кольнула меня, и я добавил:
- Все, Сеня, спасибо. Вы можете ехать. Жду в семь.
Сеня нервно кивнул пару раз, с трудом отвел глаза от завораживающего зрелища и, посмотрев на меня, кивнул еще раз.
- В семь, да? - Спросил он, но в глазах у него читался совсем другой вопрос.
- Да, - сказал я, отбирая у него зажатый в огромной ладони пакет, - все, иди.
Не удержавшись, чтобы еще раз не взглянуть на пригнувшуюся за сумкой Майю, отчего ее почти обнаженная грудь стала просто оголенной, Сеня шумно сглотнул, и побежал вниз по лестнице. Я взглянул на Майю.
- Ты специально так делаешь?
- Что? - С самым невинным видом спросила Майя, решившая, что как раз передо мной она просто обязана запахнуться.
Я не стал продолжать, чтобы вновь не услышать обвинений в необоснованной ревности, и схватил попавшиеся под руки сумки...
...Время пролетело незаметно. Сначала Майя с ребячьим восторгом раскладывала по полкам, ящикам и вешалкам мои вещи, комментируя каждую на предмет 'модности' или 'отстоя'. Потом мы позавтракали, после чего не сговариваясь, запрыгнули в постель, где и провели время до самого вечера. Объятия сменяли разговоры о будущем, поцелуи - воспоминания о прошлом. В конце она завела свою любимую пластинку об отъезде в Штаты, куда ее так настойчиво звала старшая сестра, живущая там еще с советских времен, но я был не готов покинуть страну. Еще не был. Майя успела обидеться на меня, простить, и вскоре наступил вечер, время, когда нужно было ехать в гостиницу к Михаилу, чтобы отправить его обратно в родную Сибирь.
Пробило семь, и я услышал тонкий зуммер моего мобильника. Это был Сеня.
- Мы приехали, Ден. За тобой зайти? - Раздался в трубке характерный бас, и я подумал, что образ полуголой Майи, наверное, по-прежнему будоражит воображение гиганта.
- Не нужно, - ответил я, и мне показалось, что я услышал тяжелый вздох разочарования, - я скоро.
Выключив телефон, я посмотрел на Майю.
- Уже?! - Спросила она чуть обижено.
Впрочем, ей было позволительно спрашивать в любом тоне - Майя выглядела так соблазнительно, что у меня мелькнула шальная мысль отправить броневик за Михаилом, а освободившееся время провести с ней. Но следующая мысль заставила меня быстро натянуть штаны - я вспомнил о деньгах, которые оставил под креслом в номере Михаила. Самое удивительное, что я ни разу не вспомнил о них - сначала истеричная хозяйка, пробудившая во мне инстинкты, с которыми я едва смог справиться (ну, в самом деле, не отправляться же в тюрьму из-за какой-то истерички?). Затем Майя, возбудившая такие инстинкты, с которыми я уже совладать не мог. Когда было думать о деньгах?
Майя сползла с кровати, обвила руки вокруг меня и, глядя снизу вверх, томно спросила:
- Ты же не долго, правда?
- Два часа, не больше, - я наклонился, чтобы поцеловать ее.
Наши губы встретились, заставив обоих замереть так, словно это не мы только что лежали на кровати утомленные сексом и любовью. Мне с трудом удалось заставить себя оторваться.
- Все, я скоро, - сказал я слегка обиженной девушке, еще раз поцеловал ее (в этот раз в щечку, что вновь не 'зависнуть' в долгом поцелуе), и пошел в прихожую...
...В броневике Сеня несколько раз посматривал на меня, но ничего не спрашивал, за что я был ему благодарен. Он был хорошим парнем, но я не люблю делиться своими женщинами, поэтому любой разговор о Майе мог изменить мое мнение об этом добродушном, в сущности, гиганте. Так мы и промолчали до самой гостиницы, а потом начались такие события, что нам всем стало не до женщин...
В гостинице меня встретила уже другая администраторша, Ирина Васильевна. С ней я тоже был знаком, хоть и не могу сказать, что наше знакомство было таким уж приятным. Ирина Васильевна была из породы сварливых, даже скандальных теток, которых хлебом не корми, дай с кем-нибудь поругаться. И в этот раз, едва увидев меня, она встала и, возвышаясь над своей стойкой, мрачно ожидала, пока я не подойду ближе.
Мне не хотелось с ней разговаривать, и я надеялся пройти мимо, ограничившись коротким 'Здрасьте', но у нее были совсем другие планы.
- Денис! - Ее закаленный в перепалках голос прогремел под сводами пустого вестибюля.
Я повернул к ней голову, кивнул и продолжал идти к лестнице, до которой оставалось шагов пять.
- Что вы себе позволяете?! - Ирина Васильевна откинула полку и вышла из-за стойки, перегораживая мне путь совсем, как утренняя троица неудачливых грабителей.
- В чем дело, Ирина Васильевна? - Я неприязненно посмотрел на нее, не понимая, что ей от меня нужно.
- И он еще спрашивает?! - Возмущенно и немного в сторону сказала администраторша, словно в полутемном вестибюле дешевой гостиницы притаились невидимые зрители, - И ты еще спрашиваешь?!
- Я спрашиваю, потому что не знаю, о чем вы говорите, - холодно ответил я, вынужденный остановиться перед раскинутыми в стороны пухлыми руками администраторши.
- Ах, ты не знаешь?! - Она продолжала 'играть на публику', которой не было, - Значит, ты ни в чем не виноват?!
- Послушайте, - я почувствовал, как в меня вползает негодование и желание ответить ей словами из лексикона матерого сапожника, но каким-то чудом сумел удержаться, и просто сказал, - я только что пришел, и знать не знаю, о чем вы говорите.
- Ну, так я тебе скажу, - она демонстративно уперла свои короткие руки в полные бока и, тоном, каким, наверное, в 30-ые обличали изменников Родины, произнесла, - наше терпение лопнуло! Больше мы не сдадим тебе ни одного номера! Так и знай!
Я уже давно чувствовал какую-то неясную тревогу, очертания которой были так размыты, что она казалась естественным последствием моей всегдашней подозрительности. Но после слова 'номер' я понял, что не ошибся в своих предчувствиях и, подняв руку, чтобы остановить разогнавшуюся администраторшу, быстро спросил:
- Что с моим человеком?
Но Ирина Васильевна продолжала гнуть свое:
- Нет, вы только посмотрите на него! - Она театрально взмахнула руками, посмотрела в невидимые глаза, несомненно, восхищенных ее игрой зрителей, и смерила меня высокомерно-надменным взглядом, - Вашего человека здесь больше нет, и никогда не будет! Это я вам говорю!
Дальше я не слушал. Просто сдвинул в сторону и быстро пошел..., нет, побежал к лестнице, ни звуком не отвечая на выкрики, которым позавидовал бы тот самый сапожник...
Часть вторая
...Номер был пуст. Ни Михаила, ни сумки, ни денег. Я проверил под креслом, кроватью, в санузле, шкафу, тумбочке, на подоконнике. Больше смотреть было негде. Я сел на заправленную кровать, пытаясь собраться с мыслями, но в голове билась одна единственная - 'этот гаденыш нашел деньги и сбежал!' Другого объяснения не было, да и быть не могло. Ответ на вопрос, как он их нашел, всплыл сам собой - Михаил видел, как я что-то спрятал под кресло. Найдя после моего ухода сто тысяч долларов, он подумал, что жизнь удалась и, плюнув на все - жену, квартиру, долги, бросился получать удовольствия, которых был лишен всю свою предыдущую жизнь.
'Скотина!' - Подумал я, с тоской оглядывая пустой номер.
Впрочем, долго предаваться унынию не пришлось, и моей заслуги в том нет никакой. В открытую дверь номера втиснулось тело Ирины Васильевной, явно горящей желанием продолжить неоконченный в вестибюле разговор. Она снова уперла в бока свои короткие пухлые ручки и, неприязненно проговорила:
- После вашего Михаила нам пришлось номер отмывать!
Я подумал, что информация сейчас важнее личных пристрастий, и встал.
- Ирина Васильевна, что где мой человек?
- И он еще спрашивает! - Она слишком часто пользовалась этой фразой, что с каждым разом вызывало все большее раздражение, - Не знаю и знать не хочу где сейчас этот ваш человек!
Я решил зайти с другого конца.
- Хорошо, где он вы не знаете. Но что здесь случилось, вы можете сказать? - Мой спокойный тон вовсе не отражал истинного состояния, и это слегка сбило с толку настроенную воевать администраторшу.
- И он еще..., - начала она свою коронную фразу, но мне удалось вежливо перебить ее.
- Да, черт тебя возьми! Я спрашиваю! - Сделав в ее направлении пару шагов, я заметил мелькнувший в глазах толстухи испуг, - Я спрашиваю, потому что если он не найдется, тебе, старая грымза, придется отвечать за пропавшие сто тысяч долларов, ясно?!
- Что?! - Испуганно взвизгнула 'грымза', - Не знаю я ни про какие тыщи! Не видела, не слышала, ничего не знаю!
Она сделала попытку развернуться, чтобы выскочить в коридор, но с ее комплекцией сделать это было не так просто. Я настиг ее в проеме, схватил за руку и, наклонившись к испуганному лицу, быстро спросил:
- Что здесь случилось?!
- Напился ваш человек! - Переход на 'вы' показался мне добрым знаком.
- Толком расскажи, по-порядку!
Я продолжал нависать над ней, и не думая отпускать мгновенно вспотевшее под моими пальцами толстое предплечье.
- Да не знаю я толком! Пришел какой-то алкаш, сказал, что от... Дениса..., то есть, от вас, - она испуганно взглянула мне в глаза, - мол, в 306-ой номер ему! Я ему говорю, идите, мол, а он мне, ключ, говорит, потерял, а в номере человек заперт. Ну, я и пошла с ним, а там и правда человек.
- Как он выглядел?
Ирина Васильевна посмотрела на меня совсем уж испуганно, и осторожно произнесла:
- Как человек и выглядел.
- Алкаш этот..., как он выглядел?!
- Алкаш?! - Она смотрела на меня как на сумасшедшего, - А как он мог еще..., как алкаш!
Я чуть не задохнулся. Разговор с этой женщиной просто оскорблял мой интеллект, о котором, если честно, я был не очень-то и высокого мнения.
- Одежда, рост, возраст, цвет волос, - начал я перечислять все, что могло различаться даже у алкашей, - ну, вспоминай!
- Одежда, рост..., - машинально повторила она, даже не пытаясь вырвать свою руку, - да обычная одежда, как у... алкашей, - последнее слово она произнесла совсем тихо.
- Ладно, - о приметах с ней говорить было так же бесполезно, как и с креслом, под которое я прятал деньги, - рассказывай!
- Что рассказывать-то?!
- Ты открыла дверь..., что дальше было?
- А ничего. Этот..., - она замолчала, глядя на мою свободную руку так, словно это была готовая жалить змея.
- Алкаш? - Надо было немного помочь ей, и это сработало.
- Да! - Обрадовалась Ирина Васильевна, - Он зашел в номер, и сказал, что я больше не нужна.
- И все?
- И все! - Уверенно повторила администраторша.
- И ты их больше не видела?
- Алкаша не видела, а этот ваш... человек-то который..., - она замолчала, не зная, куда спрятать свои глаза.
- Ну! - Я почувствовал, что, правда, которую сейчас узнаю, будет заметно отличаться от моей первоначальной версии.
- Бегал по вестибюлю в этой своей дурацкой шапке, все про деньги кричал, что ограбили его и избили, - она задумалась на одно мгновение, и добавила, - или избили, а потом ограбили? Я уже не помню. да он и сам был такой пьяный, что...
- Пьяный?! Ты уверена?!
- Что я, пьяных не видела?! Ходил тут, все кричал, а потом наблевал в том углу! - Она неопределенно махнула куда-то рукой, - Пришлось отмывать после него! А у нас гостиница, культур...
- Что дальше было? - Перебил я ее.
- Дальше?! - Она вновь 'вильнула взглядом' но, поняв, что я не отстану, пока не узнаю все до конца, выдохнула, - А его это, в отделение забрали! Часа два назад!
Я понял, почему ей так 'вертелось на моей сковороде' - эта сволочь сама вызвала милицию, которая забрала оказавшегося почему-то пьяным Михаила. А деньги, скорее всего, взял тот самый алкаш, который каким-то чудесным образом узнал обо всем - обо мне, о запертом в 306-ом номере Михаиле, и о спрятанных под креслом деньгах. Это казалось невозможным, но факты упрямо говорили об обратном. Михаил в милиции, денег нет, и я даже не мог представить, где их искать!
Это был удар даже не ниже пояса, а просто по яйцам! Вернуть компании сто тысяч я мог при хорошем раскладе года через три-четыре, и это если не тратить деньги даже на еду, не говоря уже обо всем остальном. Какого-либо недвижимого имущества, за которое я мог получить такие деньги, у меня не было, скопленной за год работы суммы едва хватило бы, чтобы покрыть десятую часть внезапно нависшего долга.