7 коротких рассказов об ожидании
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
Г. Манаев
7 коротких рассказов об ожидании
Шахматы
- Твой ход, Андрей, - сказал Горин и, встав из-за стола, направился к стойке буфета. Заняв место в хвосте небольшой очереди, он достал из кармана мокрую от снега шапку, затем кошелек и, раскрыв его, принялся пересчитывать деньги.
- Вам?..
- Два чая и... с капустой, пожалуйста.
На стакан он положил салфетку, на нее - пирожок, другой стакан взял в левую руку. Дойдя до стола, вспомнил, что забыл на стойке буфета шапку. Андрей все еще раздумывал, Горин сбегал за шапкой и сел обратно за стол.
- Не забывай, мы играем в быстрые шахматы.
- Пошел в жопу.
Факультет защиты информации находился на окраине города, в здании школы, рядом с университетской общагой. Студенческая столовая была заполнена только наполовину, несмотря на время: большой перерыв между второй и третьей парами, с 12.10 до 12.50. Была суббота, середина декабря, прекрасное время для того, чтобы забить на учебу. Только самые совестливые студенты лениво пили кофе по углам столовой и изредка поглядывали на шумную группу в середине. Человек восемь склонились над столиком Горина и Кирсанова, увлеченно игравших в шахматы.
Под столом и вокруг стола образовалась одна огромная лужа талой воды, стекавшей со спортивных штанов, курток, ботинок и сапогов студентов исторического факультета, которые в целях получения зачета по физкультуре каждую субботу приезжали сюда, на прилегающее к территории общаги поле, играть в дикий зимний футбол - валяние в снегу, длинные скользящие подкаты, хриплые матерные вопли и звонкие удары по ослепительно белому мячу, наполненному ледяным воздухом. В перерыве обе команды растекались кто куда - некоторые шли давить водку в общагу, кто-то бежал за сигаретами в магазин, а кто-то оставался в столовой наблюдать повторяющиеся раз от раза шахматные поединки.
Весь стол был уставлен мутными гранеными стаканами, будто в разгар хорошей пьянки. Время от времени кто-нибудь из наблюдателей протягивал руку за стаканом, допивал остатки чая и бежал за еще. Горин и Кирсанов по очереди сосредотачивали внимание на доске, когда нужно было сделать ход, и, сделав его, снова откидывались на спинку стула.
Оба когда-то занимались шахматами, оба имели неподтвержденный второй разряд, присвоенный им тренерами в надежде на будущие достижения и победы, которых так и не последовало. Оба играли в шахматы, почти не просчитывая ходы, и их игра, по меткому выражению Кирсанова, походила на драку двух слепых боевыми топорами. Сделав удар, они не столько смотрели на доску, сколько просто ждали ответного хода - ни тот, ни другой не умели толком считать варианты и к тому же испытывали к этому стойкое отвращение. Стоило только начать строить ветвистое дерево расчетов, и сразу вспоминались долгие часы напряженных размышлений в душных комнатах, где проводились турниры, отвратительный запах пота и еврейский выговор юных шахматных дарований, холод в руках и ногах, - и, как обычно, глупейший зевок, в два счета решавший исход партии и обращавший все расчеты в ничто.
Гораздо интереснее играть, не мудрствуя особо - негласно решили они, - а то позиции получаются слишком сложные. Увидев, что один сделал ход, другой, протянув "вооо, бля", склонялся над доской и решал возникшую перед ним загадку фигур. Найдя решение, снова ждал ответного удара.
Это ожидание было, пожалуй, самой захватывающей частью партии. Трепещущая надежда - увидит вилку на следующем ходу или не увидит? Следить за глазами противника - на какой фланг он смотрит? Смотри, смотри на левый, ага, давай, у тебя конь справа летит... Или наоборот, тягучий страх где-то в глубине груди: догадается ли взять на проходе? Вспомнит ли? Ох черт, тогда же вообще хана всему... Главное - не выдать себя, не волноваться... Ходы уже не имели никакого значения, ожидание становилось самоцелью, а терпение - главным достоинством игрока.
- Ребят, ну что вы тут в одежде, да еще и в мокрой, столовая ж все-тки...
Незнакомый профессор. Сразу видно, что технарь. Наши не носят таких старых костюмов. К тому же у технарей лица какие-то более человеческие, что ли.
- Да мы ненадолго, щас вот перемена закончится. Мы только с улицы, а холодно, вообще.
- Так вы бы, ребят, по пятьдесят, и нормально...
- Тут же не наливают, столовая.
- А вы подойдите вон к ней и скажите: нам чаю с кофе!
Общий хохот. Профессор, уже не обращая внимания на них, ушел, довольный собой, оставляя мокрые следы на кафельном полу.
- Ходи, подлец.
- Е-мое, что делать-то?
- Быстрей ходи, десять минут осталось.
- Ты спешишь, что ли, куда?
- Быстрые шахматы, сам же сказал.
Партия развивалась не в пользу Горина. Под общий ах он получил вилку на двух ладей.
- Я тебе чай ношу, а ты мне вилки ставишь, гад.
- Да, сегодня ты зевнул первый, поздравляю.
Кирсанов, мягко откинувшись на спинку стула, трепался с Мусориным, строил планы на вечер.
- Ну, забирай тогда все! - картинно крикнул Горин и отдал ладью за проходную пешку.
Народ вокруг расслабился. Послышались реплики: "Ну ладно, кончай сиськи мять", "Давай, идем играть, уже ноги затекли", "Хорош, Горин, Ботвинник в таких положениях сдавался", "Курить есть, Кирсанов? Пойдем"...
Кирсанов менялся пешками. Горин сделал вид, будто зевнул слона и преувеличенно сокрушался.
- Ферзь, - объявил Кирсанов, ставя черную пешку на первую горизонталь.
- Пат, - ответил Горин, судорожно дергая голого белого короля, запертого на a2.
Пауза. Кирсанов удивленно оглядывает доску.
- Опять ты, сволочь, сволочь!! - Кирсанов хотел сделать один из своих любимых жестов - либо смахнуть фигуры с доски, либо вмазать кулаком по столу, но и то, и другое мешали осуществить баррикады граненого стекла, перекрывшие стол.
- Шесть с половиной на семь с половиной. Общий счет я имею в виду, - сказал Горин, улыбка до ушей, собирая фигуры.
- Как можно было вылезти из такой задницы?
- Последние два года своих шахматных занятий я только этим и занимался. Помнишь, два очка на том турнире в Питере, я тебе рассказывал? Это четыре ничьих, между прочим.
- Фу, какую лужу мы тут оставили...
- Хочешь - вытирай.
Потянулись к выходу. Мусорин убирал стаканы и ставил их на движущуюся ленту, увозившую посуду в жерло кухни, в морщинистые лапы посудомойки. Столовая почти опустела, за окном кто-то уже запустил мяч в воздух. Группа студентов ждала опаздывающего преподавателя, попивая яблочный сок. "Чай с кофем так никто и не заказал", - заметил себе Мусорин, выходя на улицу.
Сон
- Нет, - сказала она, приложив палец к губам. - Только спать.
Тяжело, со вздохом, отвернулась на другой бок и притихла.
Он лежал в темноте, широко раскрыв глаза, вытянувшись по всей длине кровати. Мысли текли, выпадая из времени. Через минуту или через час он попробовал пошевелиться и осознал, что был напряжен, как струна - все тело затекло и накопило в себе свинцовую усталость.
В следующий отрезок времени он пытался поймать своими легкими мерный, спокойный, как шорох волн в песке, ритм ее дыхания. Ничего не получалось. Он дышал коротко и почти судорожно. Он чувствовал на себе какой-то вес - как если бы он поднимал штангу, но руки не выдержали, и она упала обратно на грудь. Несколько лет назад, в гимнастическом зале, у изголовья все время присутствовал кто-то, кто снимал штангу и помогал выбраться из-под нее.
Теперь изголовье стерегла глухая стена, и, казалось, он был один в этой комнате.
В четыре часа утра на улице раздались пять громких хлопков, будто выстрелы. Он очнулся от полудремы и сразу подумал: хорошо было бы, если б эти козлы поперестреляли друг друга. Но компания в парке продолжала орать и ругаться. Ночь с субботы на воскресенье. Он подошел к окну, но не увидел в освещенном фонарем дворе никого.
Пробормотав что-то, она повернулась на другой бок, не переставая прижимать к груди одеяло. Он вернулся к ней и предложил воды. Ответа не последовало: она спала.
Лечь рядом было невозможно. Казалось, она неподвижно отталкивала его даже во сне, не оставив вокруг себя места для него. Он снова лег, вытянувшись вдоль края кровати.
Сон не исказил ее черты: лицо не обвисло, не превратилось в восковую маску, поза была так же изящна. Он хотел включить свет и наблюдать, но побоялся разбудить ее.
Закрыв окно, он пошел бродить по квартире. С отвращением глядел на остатки красивого ужина и залитый чем-то липким стол на кухне. Медиаторы разбросаны по столу, гитара стоит около батареи. В другой комнате застеленная кровать, на которой он обычно спал.
Он включил компьютер, надеясь погрузиться в бессонную дискуссию. "Зимой и летом одним цветом", - подумал, глянув на привычный бежевый фон домашней страницы. Виртуальные собеседники молчали, писем тоже не было.
Он вернулся и стал курить. Последняя сигарета в пачке отвратительна на вкус, если пачка скурена за один вечер. На часах было пять. Подвинувшись к ней настолько близко, насколько мог, снова попытался уснуть.
В семь под окнами проехала поливочная машина. На такой я ездил от Сокола до Октябрьского поля, пьяный, - подумал он и вздрогнул, вспомнив, что тогда тоже было холодно, почти, как сейчас.
В восемь она проснулась и сказала несколько слов. Нет, я не спал. Всю ночь. Только с пяти до семи немного. Бродил. По квартире. Чай? Сейчас.
Сидя в кровати, они выпили свежезаваренного чаю.
- Сколько сейчас времени? - спросила она.
- Восемь с лишним. Еще час можешь спать.
- Спать что-то не хочется.
Он унес чашки на кухню и вернулся.
- Теперь можно, - сказала она, отпуская одеяло.
"Копейка"
- Ну я готов, идем, - сказал Денис, застегивая пальто.
- Поехали, - отозвался я, накидывая рюкзак на плечо.
- Запивки возьмите какой-нибудь, - послышалось нам вслед из комнаты.
- Только если хватит денег, - пробормотал я в ответ, и мы направились к лифту.
Коридор общаги был заполнен людьми, они сидели на полу у открытых дверей своих комнат, курили, разговаривали.
Мы молча спустились в лифте, затем прошли мимо охранников, бросив им "мы сейчас вернемся", и, выйдя на улицу, скоро зашагали по снегу.
- В "Копейку"?
- Да, в стекляшке дорого.
Помолчали.
- Мудро говорят в народе: сколько водки ни бери, все равно еще два раза бегать.
Перебежав дорогу, мы пошли по широкой улице к магазину. Вечер постепенно заканчивался, поток машин становился все реже, а мы почему-то все молчали. Денис был очень задумчив. Солидность его облику придавало сшитое матерью бесформенное коричневое полупальто; в нем он выглядел как битник, о чем я ему и сказал. "Чего?" - переспросил Денис. Я пустился в рассказ о битниках. Молчание было нарушено.
Мы свернули во дворы, к "Копейке". "Копейка" - сеть дешевых супермаркетов. Один из них располагался недалеко от общаги. Все ее жители отоваривались в нем. Вынырнув из темноты, мы поднялись на ярко освещенное крыльцо и вошли в магазин.
Супермаркеты прекрасны. Здесь - апофеоз еды, ее звездный час. Любой человек мельчает возле длинных полок с сыпучими продуктами. Ежится от холода, подходя к холодильникам с пельменями, китайской смесью, морожеными блинчиками, куриными окорочками. Нет ничего сложнее, чем выбрать именно ту банку зеленого горошка, которая сегодня вечером ждет тебя, и только тебя. Покупатель ничтожен перед продавщицей мясного отдела, грозно спрашивающей: "Вам порубить?" Батареи пивных бутылок и жестяных банок готовы атаковать тебя, обрушившись всей сокрушительной мощью дешевого алкоголя.
Но ты - властелин этого мира. Ты можешь выбрать все, что душе угодно. Золотой век настал. Плати деньги и бери все, что хочешь. "Сам-бери" - с этими словами жители СССР периода поздней империи радостно встретили долгожданную свободу покупателя. Вот она, демократия в чистом виде. Бедный ты или богатый, ты найдешь здесь еду по карману. Ты добился своей цели, парень. Это больше не сон. Ты будешь сыт! Продавцы улыбнутся тебе, касса торжественно пропищит, а на товарном чеке будет написано: "Спасибо!" Давайте же под громкий звон монет и призывный шелест купюр восславим салаты из морской капусты, гречневую крупу и макароны "Макфа", воздадим хвалу йодированной соли, сахару рафинад и овсяному печенью, воспоем пиво "Жигулевское", майонез "Провансаль", сыр "Дружба" и колбасу "Останкинская", о да, колбасу "Останкинская"!
Денис улыбался моей безумной тираде, пока мы шли сквозь стройные ряды полок в глубь магазина, к его сердцу - вино-водочному отделу. Здесь никогда не бывает особенно людно. Здесь - мертвая зона ожидания и нерешительности. Переминаясь с ноги на ногу, мы остановились перед полками.
Слева - ликеры и коньяки. У подножия - самое дешевое. Бутылки с этикетками грязных цветов, с мутным содержимым. Глаза поднимаются выше и выше, и вот они, "Куантро", "Хенесси V.S.O.P.", Bailey's, Baron Otard.
- Ты что-нибудь пил из этого?
- Bailey's.
- Ну?
- Да... Так. Для баб-с.
Справа - вина и портвейны. Снизу - три топора и Арбатское, романтические "Южная ночь" и "Анапа", приглашающие погрузиться в тяжелое безумие сивухи. Выше - мир эстета, обсуждения, на каком склоне рос виноград, не слишком ли терпкое послевкусие остается после этого вина, не передерживают ли...
- Какую и сколько?
- Ну, вот эту, это понятно. А сколько - вот это вопрос вопросов.
Одну или две? Две или три? Может, ноль семь? А если дешевую? - эти неразрешимые вопросы повисли в воздухе вино-водочного отдела, сколько раз рука тянулась к бутылке и затем ставила ее на место, сколько раз возвращались и брали больше, в ущерб закуске и запивке.
Мы обсуждали долго, стояли в нерешительности, смотрели на часы. Казалось, вот - мозг пронзает светлая мысль, вот оно, я точно знаю - и тут же опять задумываешься, и снова куча вариантов наваливается, а может, портвейна?
- Нет, ты что.
- Ладно, хватит, вот эту и... нет, лучше две, пошли.
- Да нет, давай ноль семь.
- Ноль семь и ноль пять.
- Ладно, литр, все, все! Бери еще чего они там хотели, и пошли отсюда быстрей, я больше не могу.
На улице зарядил снегопад. Аккуратно, стараясь не поскользнуться на льду, мы отправились по светлой дороге назад. Ночь вставала перед глазами, грустная и тягучая, и мы опять шли молча, перекидываясь короткими фразами.
В коридорах общаги стало значительно тише.
- Заждались? - громко сказал я, распахивая дверь в пустую комнату.
Тамбур
Андрей Кирсанов ехал восьмичасовым поездом от станции Чехов. Тряский вагон шумно несся сквозь холодные загородные просторы. Шел мокрый снег, немногочисленные пассажиры то ли спали, то ли смотрели в окно.
Кирсанов возвращался с дачи друга. Тяжелое, похожее на обязанность или работу празднование зимнего дня рождения за городом. Горстка отчаянно бездельничающих людей собирается под вечер на вокзале и, еле поворачиваясь в многослойных оболочках одежд, сначала долго едут в полных поездах, потом тащат сумки со свалявшейся едой в направлении запорошенного загородного дома и, шумно дыша, вваливаются в холодные сени. Труд вознаграждается разрушительным весельем и безмерным количеством алкоголя.
На следующий день все растекаются группами, постепенно, а самые преданные, такие, как Кирсанов, уезжают под вечер.
Вялые воспоминания о прошедшем не сделали дорогу короче.
Оставив пустую сумку на сиденье, Кирсанов пошел в тамбур курить.
Распахнув скользящие двери, Кирсанов, не закрывая их, сразу прошел в угол тамбура и чиркнул тремя спичками.
- Слышь, ты, нахуй, тебе двери закрывать слуги, что ли, есть?
Кирсанов был довольно высокого роста, но этот тип был даже несколько выше. Андрей даже не стал ничего отвечать, зная, что обычно следует после таких реплик. Выставив правую ногу вперед, он делал последнюю длинную затяжку, одновременно напрягая мускулы и готовясь ударить первым. Противник решительно шагнул из противоположного угла тамбура.
Незакрытая железная дверь между вагонами, ритмично хлопавшая в такт ходу поезда, распахнулась от сильного удара ногой. Оба - и Кирсанов, и его противник - застыли на своих местах.
Шедший первым жирный детина был в черном наглухо застегнутом бомбере, красно-синей фанатской шапке, надвинутой на глаза, и такой же расцветки грязном шарфе. Исподлобья глянув на Кирсанова, он, не останавливаясь, прошел через тамбур в вагон и зашагал по проходу дальше. За ним появился еще один фанат, затем еще один и еще один.
Кирсанов отодвинулся назад в затемненный угол. Они шли близко, почти дыша друг другу в затылок, время от времени пиная ногами железную дверь, не позволяя ей закрываться. Почти все несли пиво в стеклянных или пластиковых бутылках. У одного Кирсанов заметил в руке розочку.
У многих кисти рук были перебинтованы или одеты в гипс. Сломаны были не только правые, ведущие руки, но у некоторых даже левые. Бывший боксер, Кирсанов с некоторым страхом удивления думал, какой силой удара с левой нужно обладать, чтобы сломать руку.
Сквозь протекающую мимо него массу тел Кирсанов различал своего противника, который также отошел в угол и наблюдал за идущими.
Два человека, стоявшие по углам, понимали, что, соверши кто-нибудь из них хоть одно агрессивное движение, тамбур во мгновение ока превратится в арену короткой и жестокой бойни.
Они продолжали идти, и Андрею казалось, что это шествие бесконечно.
Кирсанов почувствовал, что напряжение внутри него спадает. Сигарета в руке почти истлела. Он затянулся и, подойдя к железной двери, бросил бычок в дыру между вагонами. Шествие уже закончилось.
"Станция Подольск", - прозвучал женский голос откуда-то сверху.
Двери со скрежетом разъехались. Противник Андрея, не глядя на него, шагнул на перрон.
В тамбур повалили свежие, с мороза, пассажиры, и Кирсанов поспешил занять свое место в вагоне.
"Уже не так много и ехать осталось", - подумал Кирсанов.
Велосипед
В конце августа падает прохладная и дождливая погода. Дождь начинается вечером одного из воскресений.
Следующее утро промозгло и зябко. Главная улица деревни в лужах; дети в резиновых сапогах играют непонятно во что в мокрой траве. Деревенский магазин открывается поздно: большинство дачников еще вчера уехали в город на работу.
На отшибе, у леса - новый дачный поселок. Даже не поселок, а несколько домов, занимающих большие невозделанные еще участки, разбросанные в поле около леса. В поселке всего одна улица, да и на ней то здесь, то там зияет пустое место или строящийся дом пугает голыми ребрами неоконченной кровли.
Утро переходит в день практически незаметно. Солнце совершает свой путь где-то в толще облаков; тени не удлиняются и не укорачиваются, потому что их нет.
В дальнем конце улицы стоит дом за глухим забором с черными воротами и черной калиткой. Калитка открывается, из нее выходит человек и медленно идет по дороге в деревню.
Солнце незаметно проходит еще небольшую часть своего пути.
Человек возвращается, в одной руке он несет сумку с продуктами, в другой - бутылку портвейна. Человек входит во двор, идет к дому, поднимается по ступенькам крыльца, входит в пустой дом.
Как скоротать время до вечера? Приготовить себе какую-нибудь незамысловатую еду: отварить макароны, смешать с тушенкой.
Можно послушать музыку. Долго рыться в залежах винила, разгребая горы Бетховена и Гайдна, Брамса и Шопена. Отыскать старую пластинку Стоунз - "Sticky Fingers". Прослушать ее до конца, вставая с кресла разве для того, чтобы закурить еще одну папиросу.
Копаться в старых журналах. Потом найти на полу выпавшую из журнала иссохшую змеиную кожу, которую когда-то спрятал между страницами, чтобы просушить. Долго думать, что бы с ней сделать. Резать ее ножницами, исполосовать бритвой. Потом выбросить.
Залечь на диван с никогда не читанной книгой нелюбимого писателя. Прочитать немного. Еще раз убедиться в том, что неприятие к этому автору - вещь на редкость стойкая и постоянная.
Посмотреть на часы. Прикинуть время и понять, что пора.
Нужно взять ключи от сарая и достать оттуда старый велосипед. Посмотреть, хорошо ли накачаны шины. Подкачать их, используя хлипкий ручной насос, постоянно выскакивающий из рук. Поставить велосипед у крыльца.
Одеться тепло, надеть старую байковую рубашку и теплую куртку. Пройти по дому, проверить, закрыты ли окна. Взять папиросы. Достать из шкафа портвейн, сунуть его в тряпичную сумку и положить в сетку на багажнике велосипеда, укрепив там с помощью веревки.
Выключить в доме весь свет, повернув большой рубильник.
Прозвенев ключами, закрыть дом; выехав из калитки, повесить на нее внушительный замок.
Оседлать велосипед, скрипящий всеми частями усталого металлического скелета, и, оттолкнувшись от земли, отправиться в путь.
Ехать сначала по деревне, медленно, объезжая лужи. Вязнуть в песке. Время от времени проверять сохранность бутылки в багажнике.
Проехать по тропинке в перелеске и выехать на асфальтированную дорогу.
Постепенно развивая скорость, ехать по дороге. Заметить, что начинает темнеть. Наблюдать необычные, не-городские облака и движущийся красным и темно-синим в порывах ветра закат.