Аннотация: что однажды случилось в пионерском лагере на закате СССР
Нарушая запреты.
Вадим сглотнул, прогоняя вниз по пересохшему горлу ставшую вязкой слюну. Прижался вспотевшим лбом к ржавой балке перекрытия, чувствуя, как горят щёки. Дышать нужно было тихо-тихо, стараться не сопеть и двигаться как можно тише. И ещё нужно было постараться не чихнуть, хотя это было очень сложно. Пыли вокруг было много, также как и засохших катышков мышиного помёта, перьев и оставшихся светлых потёков от когда-то и кем-то построенной голубятни. Пахло здесь, под самой крышей, отвратительно, и кисло, и едко и как-то ещё. Может, пахло старостью здания? Да какая разница, тем более что сейчас запах, поднимающийся снизу, перебивал всё. Густой, тяжёлый и сладковатый аромат, дурманящий голову, заставляющий быстрее стучать в груди сердце и глотать воздух широко открытым ртом. Хотя не только он заставлял Вадима это делать. Там, внизу...
Старые, с облупившейся синей и красной краской, доски пола спортзала были исчерчены мелом, взятым, наверное, в комнате вожатых. Извивающиеся червяки непонятных надписей, напоминающие иллюстрации к красивой книжке "Тысяча и одна ночь", которую совсем ещё недавно октябрёнок Вадька брал в детской библиотеке. Книгу давали не всем, а его библиотекарь Валентина Петровна всегда любила и подсовывала самые интересные новые поступления. А угловатые иероглифы, были чем-то похожи на те, что на чёрно-белых фотографиях в учебнике истории, на тех его страницах, где речь шла о Древнем Египте. Чёткие и острые закорючки, с рублеными концами - тоже были ему знакомы. Такие были на старых-старых камнях, выставленных в музее Ленинграда, в зале викингов. Все надписи шли по самой границе двойного круга, находящегося под уже снятым баскетбольным щитом. А в центре круга красовалась звезда из соединяющихся прямых линий, похожая на те, что Вадик с одноклассниками рисовал на "хвостах" бумажных самолётиков, пускаемых на переменах. Да и на уроках иногда. По её краям стояли взятые из столовой лагеря железные эмалированные миски, в которых тихо тлело что-то, из-за чего сюда, под крышу, поднимался этот самый тяжёлый и дурманящий запах. И ещё вокруг было установлено много свечей. Коротких и длинных, толстых и тонких, совсем почти оплавившихся огрызков и новеньких, недавно завёрнутых в плотную серую бумагу. Все они стояли на разнокалиберных тарелках, горя ровно и ярко, давая достаточно света, что бы было видно и рисунки на полу, и разложенные маты в углу старого спортивного зала.
На матах было пять человек. Трое парней и две девушки, вожатые старших отрядов, студенты пединститута: Кирилл, Роман, Сева, Лида и Татьяна Вячеславовна. Странно, но даже сейчас Вадим не смог бы назвать её Таней, не говоря про Таньку. Именно Татьяна Вячеславовна, по имени и отчеству, только так он её и мог называть. Как хохотали над ним пацаны с отряда, как глупо хихикали девчонки, когда он один из всех так обращался к ней. Пунцовый, взволнованный и немного заикающийся. Всегда старался не смотреть в холодные голубые глаза, не останавливаться взглядом на строгих, вытянутых в ниточку, тонких губах без следов запрещённой помады. Ей она была без надобности, пусть и тонкие, но губы были очень красивые, перламутрово-розовые, нежные и наверняка очень мягкие. Хуже было то, что сам того нехотя Вадик не смотрел ей в лицо, окружённое белыми пергидролевыми волосами с кудряшками от "химии", нет-нет. Он всегда старался опускать глаза вниз, и постоянно натыкался на алые концы галстука, лежавшие, именно лежавшие на белой ткани блузки, туго натянутой на её груди. От этого становилось ещё хуже и багровыми становились даже кончики ушей. А рядом всегда тихо заходились хохотом отрядовцы, давно тыкающие в него пальцами с воплями: "влюбился, влюбился!!!"
А сейчас... мягкий свет свечей ровно ложился на по-кошачьи выгнутую спину Лиды, её напряжённые руки, вцепившиеся во всегда сыроватую ткань матов, короткие рыжие волосы с осветлённой чёлкой на закинутой назад голове и рот, постоянно открытый, громко охающий в такт движениям Севы. Здоровенного парня, который сейчас, стоя сзади неё, равномерно двигал взад-вперёд тазом, заставляя вздуваться мышцы на широкой спине и блестевших от пота ягодицах. И чуть в стороне ещё три тела вместе, шумно дыша, постанывая, сплетались вместе. Отсюда, с высоты, видно было плохо, но и это хватало. Она, она... сидела сверху, то ли на Романе, то ли на Кире, равномерно и быстро двигая всем своим сильным и стройным телом. Вадиму было видно, как подпрыгивает вверх-вниз та самая грудь, на которой лежали кончики галстука. Как жадно хватают её за самые кончики руки того, кто грубо охал сзади Татьяны. Перед глазами мальчишки всё поплыло, ему захотелось никогда не оказываться здесь, никогда не нарушать правил, не сидеть ночью в кустах у её корпуса и не красться потом тайком к стоящему в стороне кирпичному спортзалу. Вадим крепко вцепился в ребристую балку, густо затянутую паутиной, стиснул пальцы, чувствуя, как впивается в ладонь острая, когда-то ещё на заводе не счищенная окалина от сварки. Руке стало больно и горячо, что-то потекло по ней вниз. Он поднёс ладонь к глазам, заторможено уставившись на тёмную дорожку крови, побежавшей вниз от глубокого пореза. Крупная капля, почему-то так явственно видимая даже в полутьме, мягко скатилась по коже и полетела вниз. Подросток не видел, как перед самым ударом о пол она чуть задержалась, качнулась в сторону и попала точно в самую середину кустарно сделанной пентаграммы. И в этот момент что-то сдвинулось вокруг, на несколько секунд убрав из старого и начавшего разрушаться здания все звуки, включая громкий и высокий крик восемнадцатилетней второкурсницы педагогического института. Которая в этот самый момент, вместе с сильнейшим оргазмом почувствовала, как что-то проникает в неё. И это был не стоявший дыбом член старшего вожатого.
Вадим захлопнул дверь, провернул ключ в замочной скважине, кинулся к стоявшему у двери несгораемому шкафу, навалился на него. В коридоре уже раздавались мягкие и крадущиеся шлепки босых ступней. А впереди того существа, что шло к двери кабинета начальника лагеря, мощно и неотвратимо накатывалась волна леденящего страха. От неё скручивало внутри холодной и леденящей спиралью всё, что можно было скрутить. Шкаф не поддавался, парнишка всхлипнул, чувствуя, как шаги становятся всё ближе. Еле слышно скрипнула доска, что-то твёрдое и острое с треском провело по двери сверху вниз. Вадим зажал рот ладонью, чувствуя, как футболка прилипает к спине от разом выступившего пота. Он знал, что сейчас, царапая крашенные в белый цвет доски, выдирая из них мелкие щепочки и засохшие куски старой краски, по двери прошлись вытянутые и тёмные когти. Именно когти, как у громадной седой хищной птицы, которую ему показывал отец, когда они с ним ездили в Москву и ходили в зоопарк. Такие же длинные, такие же острые и такие же загнутые. И ещё паренёк знал, что за ним пришла именно она... Татьяна Вячеславовна. Потому что видел:
Как неожиданно задёргались, неимоверно скручиваемые и выгибаемые судорогами, тела на матах. И спина здоровяка Севы покрывается густой тёмной шерстью, совсем как в тайком просмотренном, у имеющего видак Серёжки с параллельного класса, "ужастике". А выползшая из-под него Лида, бледная до синеватой белизны, странно выгнувшись, встаёт на четвереньки и быстро бежит в сторону входной двери. Как двое парней кидаются следом за ней, низко стелясь над полом, прыжками, принюхиваясь и подвывая. Заросший густой шерстью Сева чуть останавливается, поводя широкими ноздрями на косматой морде, в которой тяжело узнать лицо. И всё это Вадим рассматривает сверху, спиной пятясь в сторону давно держащейся на "честном слове" вентиляционной решётке, через которую он и пролез в спортзал. Но, даже пятясь, он успевает увидеть, что ОНА не ушла вместе с остальными. Стоит, выпрямившись, посередине двойного круга, жадно прогоняя воздух, улавливая в нём запах его, Вадима, страха, и смотрит в сторону переплетения крышных балок глазами, которые потеряли свой голубой цвет. У НЕЁ вместо них теперь багрово рдеющие угли, которые, как ему кажется, сейчас видят только его. И Вадик спиной вываливается в отверстие, падает вниз, автоматически успевая хвататься за толстые ветви старого клёна, по которому всего час назад карабкался под крышу. Приземляется, ударившись всем телом о землю и выбивая дыхание, сучит ногами, пытаясь встать. И видит, как разлетается, блеснув в лунном свете россыпью осколков, одно из высоких окон под напором вытянувшегося в прыжке гибкого и сильного обнажённого тела с красными глазами на мёртвом лице. И тогда он вскакивает и бежит. А за ним, мелькая в редких лучах фонарей, мягко и неумолимо движется его бывшая вожатая.
Вадька пролетел, не останавливаясь, мимо корпуса самых младших отрядов. Подбегая, заметил, как ему показалось - мелькнувшую у двери раскоряченную бледную фигуру, передвигающуюся на четырёх конечностях. Когда завернул за угол корпуса, то услышал тонкие и высокие крики ужаса. Понял и чуть не заревел, вспомнив назойливых и нахальных мелких, постоянно путавшихся под ногами и мешающихся. Теперь навсегда так и оставшихся мелкими.
Один раз он споткнулся, полетев кубарем вперёд и рассадив локоть о половинку кирпича из тех, которыми были выложены газоны. Тонко завизжал, увидев, что зацепился ногой за вздрагивающего и хватающегося руками за горло Сан Саныча, начальника лагеря. Глаза того закатились, между плотно сжатых пальцев с хрипом и бульканьем струйками брызгала тёмная кровь. Вадим оглянулся, увидел, как метрах в ста с небольшим в его сторону плавно движется высокий и стройный силуэт. Заорал, нащупал что-то под руками, непроизвольно сжал руку и, вскочив, побежал. Пронёсся мимо своего собственного корпуса, слыша, как там дико орут и воют. Наконец-то взглянул на то, что врезалось в ладонь, и резко повернул влево. Потому что в ладони были три ключа на металлическом кольце. А кабинет Саныча был с надёжной дверью и с решётками, которые тому недавно поставили. Впереди показался свет от фонаря, постоянно включённого над дверью административного здания, и открытый дверной проём, в самом конце которого была цель Вадима. Пулей пролетев коридор, он начал подбирать ключ. Их были одинаковых, с неровными рядами бородок на одной стороне. Повезло на втором, замок мягко щёлкнул как раз в тот момент, когда длинная тень скользнула в коридор, мягко касаясь пола босыми ступнями.
Металлическая громада шкафа подалась как раз в тот момент, когда в дверь с той стороны ударились всем телом. Стальная махина с грохотом повалилась, ударилась о широкую тумбу, на которой стояли два горшка с цветами, сбила со стены календарь с портретом улыбающегося Михаила Сергеевича и встала, надёжно заклинив дверь. Вадим сполз по стенке, вжался в угол и сел, обхватив разбитые и покрытые засохшей уже кровью колени. Уткнулся носом в ткань шорт и заплакал. Глубоко, навзрыд и тоскливо. Он остался живым, пока...
Вадим просидел в углу около часа. Зажимал руками уши, когда с улицы до него доносились... крики. Для себя он решил, что именно крики, потому что если назвать их так, как нужно было назвать, то можно было свихнуться. А потом, громко треснув, на стол Сан Саныча посыпались осколки стекла. И в свете фонаря на него легла длинная и вытянутая тень:
- Вадим... Вад-и-и-и-м... - тихий шелестящий голос вплывал в кабинет. - Подойди к окну, Вадик. Подойди. Посмотри на меня, ну же. Я здесь, стою и жду тебя. Там, на колечке, есть ключ от замка решётки. Открой и впусти меня, мальчик. Я же знаю, что ты так этого хочешь. Ничего не было, тебе просто приснился плохой сон. Но никто тебя не будет наказывать. Даже наоборот. Я сейчас одна. Подойди, посмотри на меня, малыш. На мне ничего нет, никакой одежды. Я же знаю, что ты меня любишь. Подойди, подойди ко мне, Вадик, впусти, ну же...
П.С: в самый закат СССР на барахолках и развалах (типа нашей, к примеру, "Болгарки") можно было купить что угодно. От сомнительного качества джинсов "Монтана" до фильмов типа "порнография" "Эммануэль", "Греческая смоковница" и "Калигула". Книжный рынок начали заваливать "Фантомасами", "Анжеликами" и прочим, бывшим недоступным. Тогда же можно было купить самиздатовские вещи типа того же доктора Папюса.
Молодёжь, дёргающаяся под "Мираж", "Технологию" и Юру Шатунова на дискотеках - курила, варила, пила и колола всякую дрянь. Типа солутана, "чернушки", "ханки", "мазлов" и прочего. Ну а то, что секса де в СССР не было - всегда было ложью и враньём. Допустить вариант того, что наиболее "продвинутые" представители молодого поколения затеяли групповушку с выпендрёжным оккультным уклоном - да запросто. А то, что среди кучи шлака может оказаться что-то серьёзное и кустарная пентаграмма призовёт в наш мир кого-то с Той стороны? Почему бы и нет. Надеюсь, что те, кто будут читать - несильно на меня обидятся за допущенные вольности.
П.П.С: отдельное спасибо ВИА "Убийца" за использованный при написании саундтрек.