...Первым его увидел вахтенный офицер британского крейсера "Уриил", который шел из "таверны морей" Кейптауна на Формозу.
Утренняя вахта близилась к середине, спать хотелось немилосердно, и на огненный росчерк в небе офицер ответил зевком: удивительно яркий метеорит, уже совсем рассвело, а его все равно видно. Что еще надлежало сделать в этом случае? Ах да, загадать желание. Таковых имелось даже два: не утонуть, и поскорее вернутся домой, в Портленд. Немного подумав, офицер склонился к первому. Если не сбудется оно, то шанс на возвращение становился призрачным. Вахтенный отвернулся, приложил к глазам бинокль и добросовестно осмотрел остальное пространство. На море не было ровно ничего. К моменту окончания осмотра о небесном теле офицер уже и позабыл. Подумаешь - звезда упала. Таковых за свою жизнь он видел сотни, если не тысячи. Как-то поздно вечером, во время второй собачей полувахты на рейде Батавии он наблюдал настоящий звездопад, и успел загадать с две дюжины желаний. А звезды все падали и падали...
После огненный шар промелькнул над Цейлоном, затем - над Индией. Прогремел над горами, подпиравшими облака. От шума на одном склоне проснулся, тронулся и сошел в долину ледник. Впрочем, для человечества это бедствие прошло совершенно незамеченным. Казалось - со следующей горной грядой летящему телу не разминутся. Но, невидимое человеком, оно, назло всем законам небесной механики, выровнялось и будто пошло на подъем.
Подъем, однако, оказался недолгим. Огненный шар стало кидать из стороны в сторону, и очень скоро он снова круто пошел вниз. Пролетел над железными нитями КВЖД, разбудил смотрителя на какой-то станции. Пока смотритель поднимался с кровати, шел к окну, шар ушел за лес, оставив за собой лишь туманную полосу, которую тут же принялся растаскивать ветер.
Шар трясло, от исходящего с его поверхности жара начинали тлеть и вспыхивали верхушки иных деревьев. Порой наземь сыпался огонь. Он падал в болота, превращал иные озерца в пар, и потихоньку гас.
-
Тем временем, в новый день неспешно втягивалось село. Название его было не совсем приличным, и без особой нужды его старались не произносить. Именовалась село Дураковым. За что и кто наградил таким названием - уже никто не помнил. Село было небольшим, в нем почти половина хат стояла с краю. Стрелки единственных в селе часов как раз перевалили через семерку. Из кукольного домика выглянула кукушка, повела головой, будто осмотрев комнату. Но так ничего и не сказав, убралась в свое механическое гнездо. Впрочем, кукушке все равно не было никакой веры. Последний механизм подводили с пару месяцев назад по хронометру заехавшего пристава. Часы держали все более для красоты и в диковинку.
В речушке, что огибала село, хозяйки полоскали белье. В какой-то избе уставшая мать качала колыбель с ребенком. Малыш безмятежно спал. Воровато досматривал ночной сон пастушок на лугу. После неспокойной ночи дремали в будках собаки. Чтоб скоротать время за стиркой, одна хозяйка развлекала своих товарок:
- А ище в море-окияне есть рыба-пила и рыба-молот.
- И чего ж они там, хады, строють!? - вопрошала соседка.
- Та брешет она, бабоньки! - кричала с другого бережка реки здешняя попадья.
- И ничего я не брешу! А ище есть летучая рыба! Она из воды вылетает, до небес подымается. Там, в облаках живет, и мечет икру. Из нее вырастает малек, потом с дождем падает в моря и живет там, пока крылья не отрастут. А если ветер облако на землю отнесет, так и на город какой или деревню дождь из рыбы падает.
- Да ну! - удивлялись соседки.
- Брешешь! - снова неслось с другой стороны реки.
- Да пусть меня господь покарает, если я вру! - и, на всяк случай поправилась. - За что купила, за то и продаю...
Рассказчица хотела еще что-то сказать, но осеклась: в воде ей почудилось что-то нехорошее, водный поток дрожал, и будто покраснел...
Небо раскололось словно громом.
В испуге говорунья уронила рубаху - неужели Господь, прежде милостивый, потерял терпение к ее болтовне? День с рассвета был ясный, на небе не было и облачка. А гром среди ясного неба, как ни крути, не к добру.
Кто-то посмотрел на небо, кто-то - на зеркало реки. И там и там было одно - по небу летел огромный огненный шар. Разговор срезало. Да что там - многие затаили дыханье. Рассказчица втянула голову в плечи, а вдруг пронесет. И действительно - пронесло. Если Господь и собирался покарать сегодня лжеца, то тот находился где-то далече. А через деревню шар пролетал совершенно случайно.
Шар улетел за лес, дым рассеивался, небо стало снова голубым, вслед за ним теряла багровый цвет и река. И Хозяйки потихоньку выдыхали... Но слишком рано.
Раздался грохот как от взрыва, земля враз затряслась. Внезапно, словно пес с цепи сорвался ветер. В окнах домов треснули стекла, остановились единственные в селе часы. На речушке поднялась волна, каких не бывало даже в паводок, смыла с мостков корзины с бельем, опрокинула в воду двух хозяюшек. Те кричали, звали на помощь, пока не вспомнили, что летом в реке утонуть может разве что пьяный.
В избе проснулся ребенок, он завопил в своей колыбели, матушка тут же взяла его на руки, стала успокаивать, хотя сама была испугана без меры. Скинуло с кровати и старика Пахома, который из тайги пришел за полночь, а, потому и спать собирался до обеда. По шаткой лестнице на колоколенку взобрался попик - осмотрелся вокруг. Втянул носом воздух - почудилось пахнет горелым, и будто серой. Из-за леса подымался столб не то дыма, не то пыли. Попик поплевал на руки, схватился за бечевку и ударил в колокол.
К церквушке стал подтягиваться деревенский люд, застегивая на ходу телогрейку, подошел и проспавший все Пахом. Крикнул:
- Поче звоняш?
Священник ответствовал:
- Дак ведь звезда Полынь упала! Истину глаголю! Треть рек и источников станут горьки, и множество народу погибнет! Последние часы мира наступили! И всем надлежит причаститься перед смертию!
Пахом подошел к колодцу, бросил ведро. Подняв, стал пить прямо из него. Напившись, отер рукавом бороду:
- Да не... Обнакновенная волога... Не то ты баешь!
- Тебе, дураку, сказано: треть источников! - не успокаивался попик.
- Адали надоть схоить, изгленуть...
- Ну и иди, коль без причастия умереть желаешь!
- И пайду!
Пахом ушел через час. Ушел сам, прихватив только берданку и патронташ. А народец сельский разошелся по домам, натопил жарко бани, попарился, переоделся в чистую одежду. Затем, где-то около полудня, селяне сошлись к церкви, исповедовались да приняли последнее причастие. Стали ждать смерти - она не торопилась. Плакали дети, но от страха - он прошел. Им хотелось есть и играть. Время неспешно шло - сначала добрело до обеда, потом начало потихоньку скатываться к ужину. Уже и смеркалось.
Не дождавшись конца света, люди расходились по домам. Спать в деревне ложились рано.
В поезде
Огромный путиловский "десятиколесник" тащил состав от самого Владивостока. Делал это лихо - в чистом лесном воздухе уголь сгорал хорошо, паровоз был новым, только что с завода: колосники не успели прогореть, дымогарные и жаровые трубки - не забились. Да и груз был не тяжелый - пассажирские вагоны были заполнены сегодня едва наполовину. Состав летел сквозь лес - за окном стояла непроглядная темень - станции в этих местах были редки.
В вагоне-ресторане за столом коротали поздний час пассажиры. Темнота смущала взор, от нее прятались за опущенными шторами, тоску прогоняли вином. Музыкант в углу вагона-ресторана не сколько играл, сколько настраивал свою гитару. В центре ужинало семейство, севшее на поезд в Хабаровске. В углу трапезничал батюшка. Рядом капитан третьего ранга развлекал беседой двух дамочек.
...- Скрутили его, значит, и в участок. Дескать, смотрел на мост, чего-то рисовал. В карманах - бумаги на ненашенском. С виду - чисто японец. Стали разбираться - оказался вовсе не японцем, а корейцем. Что на мост глядел - не отрицал, но не специально, а так вышло. Надо же ему на что-то глазеть! Не с закрытыми же глазами ходить? И что характерно, бдительные верноподданные наловили таких шпионов на две Японии. Буряты, китайцы, монголы - все годиться. Как японцы выглядят - знают только по карикатуре в "Ведомостях".
Барышни захихикали.
-
На полустанке, среди тайги стояли два офицера. По календарю лето уже наступило, и уж точно тут было гораздо теплее, чем на Чукотке. Но все равно, зябко стало еще до того как село солнце. От холодного ветра Грабе и Данилин кутались в шинели. Мимо прохаживался местный путеец. Остальные обитатели полустанка уже смотрели второй сон, поэтому одиночество смотритель вымещал на гостях:
- Уголь дорожает... - ворчал он. - Скоро разразится топливный кризис! Надобно переходить на альтернативные, возобновляемые виды топлива: дрова, ветер, масло опять же подсолнечное.
- И как же вы ветер поставите на железной дороге? - интересовался Данилин. - Это что, паровозы будут с крыльями, как у мельниц?
- Я вот недавно читал о маховозах. - не сдавался путеец. - То бишь, о поездах с маховиком. Превосходнейшая идея, доложу я вам.
Грабе порылся в карманах, достал пачку папирос. Открыл ее, взглянул на содержимое, остался недоволен.
- Папироской не угостите? - спросил он. - Мои отсырели...
Путеец радушно протянул свои:
- Курите, если не побрезгуете.
- Благодарствую... - Грабе блаженно затянулся. - А что касательно "побрезгую", так мы были в краях, где махорки днем с огнем не найдешь. Я уже думал начать мох курить...
- Ну,... мох не мох, а, видать, вы люди важные, если по вашему велению я поезда останавливаю.
В ответ Грабе смерил путейца таким взглядом, что тому резко перехотелось разговаривать. Но Данилин, видать, засомневавшись в могуществе не то своем, не то железнодорожника уточнил:
- А если поезд не остановится?
- Не извольте сомневаться, ваше благородие! Остановится! Я ему семафор закрыл.
-
Действительно, поезд остановился - красный фонарь было видно далеко.
В вагоне ресторане звякнула посуда. Стоящие на столе бокалы чокнулись сами по себе, без воли хозяев. Остановка была короткой. Едва офицеры запрыгнули на подножку поезда, как путеец открыл семафор, и состав тут же продолжил свой ход. Однако капитан успел выглянуть в окошко, пытаясь разглядеть, что за остановка.
- Шут его дери. Никогда тут не останавливались... - озабоченно произнес в никуда удивленный капитан. Но его спутницы быстро вернули внимание к себе:
- А что, японцы действительно отличаются от китайцев?- спросила та, что была помоложе, мило подперев кулачком подбородок.
Капитан кивнул:
- Отличаются, и весьма. Японцы ближе к полинезийцам, гавайцам, нежели к китайцам...
Меж столиков проходил официант, капитан поймал его за руку:
- Постойте, голубчик... Отчего останавливались? Мы опаздываем?
- Не извольте беспокоиться. Подобрали-с двух офицеров. Машинист всенепременно наверстает.
- Спасибо, - кивнул капитан официанту и повернулся к собеседницам. - Лет пять назад в газетах над японцами подшучивали, дескать, чурки, желтолицые макаки.... А на войне они нас поколотили крепко - и на суше и на море. - Лицо капитана отразило печальную задумчивость.
Ресторан пустел. Музыкант зевнул, качнул головой: не то отвесил поклон публике, не то попрощался и ушел в свой вагон. Ко сну отправилась и семейка из Хабаровска. Лишь попик продолжал воевать со своей бутылкой вина.
Барышни за столом уже не картинно скучали в тишине, но тут капитан быстро моргнул, и как ни в чем не бывало, продолжил. - Вот недавно попал я на Сахалин японский. Помню, как было при нас, так одно слово: каторга. Сейчас - рейсируют теплоходы, шоссе строят, будто в Европе, и железную дорогу соорудили. Крепость построили на месте Корсаковского форта. Движение, доложу вам. Зато на Северном Сахалине у нас тишь...
Тут шумно открылась дверь вагона, и вошли Грабе и Данилин. Хоть ресторан был почти пуст, присели офицеры недалеко от капитана и его спутниц. У столика появился официант. Подавляя зевоту, изобразил внимание:
- Чего изволите-с?
- Водки полуштоф нам перво-наперво. А лучше перцовки, - начал распоряжаться Грабе, - К ней изобрази закуску горячую. Замерзли с товарищем...
- Смею предложить ухи...
Грабе скривился:
- Никакой рыбы. Щей тащи, каши, хлеба побольше. Соскучились уже за хлебушком... Салат на свой выбор - чтоб овощей поболе. Лето все же на дворе. Выполняй.
Официант исчез. Но меньше, чем через минуту возник снова со штофом и салатом. Понимал: эти гости устали, за столом долго не засидятся. И действительно: Грабе даже не дал поставить графин на стол, тут же подхватил его, разлил жгучий напиток по стаканам. Произнес:
- Помянем...
Выпили быстро, не чокаясь. Официант посмотрел на них одобрительно: такие много хлопот не создадут. Новыми попутчиками заинтересовался и флотский капитан. Через проход спросил:
- А вы, господа позвольте узнать, откуда-то из Китая?
- Нет, абсолютно другая сторона - нехотя отвечал Грабе. - Мы выбираемся в столицу с Чукотки... Штабс-капитан Грабе к вашим услугам. А это мой друг - подпоручик Данилин. Десятый новоингерманландский полк.
- Капитан третьего ранга Сабуров Михаил Федорович. Еду в Ревель. Вы Александра Николаевича Граббе не родственник?
- Отнюдь. Даже не однофамильцы. У графа Граббе две "б" в фамилии, у меня одна. Да и не граф я вовсе.
- Тем приятней, что не граф. Впрочем, что же мы кричим через весь вагон. Подсаживайтесь к нам.
Грабе и Данилин действительно пересели. Капитан продолжил знакомство.
- Позвольте представить моих спутниц: Ястржембская Мария Петровна и Вера Федоровна Никифорова. Ну, позвольте, за знакомство!
Пока пили, Вера Федоровна осмотрела штабс-капитана внимательно и даже попыталась построить ему глазки. Ответом ей был все тот же взгляд, коим недавно Грабе угостил железнодорожника. Дама поперхнулась вином. Ситуацию тут же исправил Сабуров, звеня вилкой, которой картинно пытался насадить гриб на вилку, он как ни в чем не бывало сообщил:
- Между прочим, я бывал в Анадыре - жуть, дикое место. - Позвольте поинтересоваться, что вас туда занесло?
- Мы боролись с происками чукчей, - ответил Грабе.
- Я так понимаю, вы шутите? - улыбнулся Сабуров.
- Отнюдь: чукчи хитры, они умелые охотники, отважные мореплаватели. И что досадно - очень, очень жестоки. Прошлой осенью, к примеру, они переправились через Тихий океан, вырезали племя эскимосов, между прочим, граждан Северо-Американских Соединенных Штатов. И угнали стада оленей. Был международный скандал.
- Вы, наверное, искали этих оленей? - Вставила свой вопрос Мария Петровна.
- Нет. Их искали войска под командованием генерала Мансурова. И вот этой зимой, во время бурана, генерала выкрали. Его я и искал...
- И как? Успешно? - Совершенно серьезно поинтересовался Сабуров.
- Не совсем. Мы нашли его тело, но душа отбыла к Господу. Чукчи обычно не пытают своих пленных.... Убивают сразу. Но генералу так не повезло.... Знаете северный промысел: резьба по кости?
Капитан кивнул:
- Милое занятие...
- Но не тогда когда режут на кости живого человека...
Ястржембская поперхнулась, из рукава достала надушенный платок, поднесла его к лицу. Сабуров выразительно посмотрел на Грабе.
Грабе спохватился:
- Простите. Не буду утомлять вас подробностями - мы же за столом.
- Но вы наказали виновных? - задумчиво спросил капитан, прожевывая все-таки отловленный гриб.
- Снова нет. Виновных я не нашел. Они укочевали куда-то на острова. Хотя, по моему рассуждению, эти дети природы живут в столь жестоких условиях, что любое наказание излишне.
- Дети! Да под пулеметы таких детей собачьих!
- Вы излишне эмоциональны. Тем паче, сказано в Писании: "Не судите...". Я вообще, думаю по приезду подать в Военное Ведомство письмо с предложением создать из чукчей военные части особого образца вроде французских зуавов или английских гуркхов.
- Ага. И вы этих сверхлюдей вдвоем победили? Совсем как Зверобой и Чингачгук?..
- Да вы что, не поняли? - удивился Грабе. - Посылали, господин капитан, отряд! Только от этого отряда двое живых осталось. Я и этот везучий парнишка...
Сабуров и дамы молча посмотрели на сосредоточенно жующего Данилина. Подпоручик за разговором почти не следил, думал лишь о горячем куске мяса и своих хоть и чистых, но совершенно заскорузлых пальцах с черными ободками возле ногтей, которые так вызывающе смотрелись на фоне белоснежной скатерти и начищенных до блеска приборов.
Качели
В Москву заползала жара. Гимназии и институты закрывались на каникулярное время, отцы семейств нанимали шарабаны и брички, для того чтоб откочевать из города прочь, на летние дачи.
Собиралась из Москвы и семья Стригунов. Во дворе уже стояла повозка, в которую отец семейства и дворник сносили подготовленные в дорогу вещи.
- Осторожнее, осторожнее с бумагами! - пугал дворника Виктор Иванович. - Не уроните - они ценные и очень ветхие!
- Papa, а мои книги вы не забыли?..
- Да если и забыли, что за беда? Мои книги почитаешь.
- Там же нет картинок! И они такие пыльные!
Отец, пожав плечами, направлялся вверх, за очередной порцией сумок. Улучив минутку в общей суматохе, к Аленке подошла кухарка, подала конверт из суровой казенной бумаги:
- Барышня. Вам Андрей письмо прислали...
- Какой Андрей?
- Да племяш мой.
- Мне дела нет, до того, чего он там пишет. - Надув хорошенькие губки шепотом сообщила курсистка.
Конверт неопределенно завис между кухаркой и девушкой. Но по лестнице громко спускался с очередной картонкой дворник, и Аленка выхватила письмо.
- Пожалуй, все же возьму. В деревне бывает так скучно.
С конвертом сбежала вниз, во дворик. Присела на качели, торопливо открыла письмо и стала читать:
"...Драгоценнейшая Алена Викторовна! Я давно вам не писал, но право-слово ближайший почтамт от нас сейчас за многие сотни верст. Потому и не прошу ответного письма, ибо адреса не имею. Сию эпистолу передаю с оказией - довелось встретить хорошего человека.
Хотя несколько наших товарищей тяжко болели и умерли, Вам решительно нечего обо мне беспокоиться..."
-
Товарищи и правда, болели, равно как и сам Андрей. Кровоточили десны, зубы шатались как молочные в детстве. Командир экспедиции Грабе, варил какое-то варево, внешне похожее на деготь и столь же аппетитное на вкус. Однако помогало это слабо - у солдат выпадали зубы, Андрею не то просто везло, не то спасала молодость. Но умерли они совсем не от скорбута - во время одного перехода рота попала в засаду - произошло это среди чистой степи, вернее тундры. Чукчи выскочили, будто из-под снега - спереди, сзади, и даже между солдат. Началась драка, вернее резня. Солдаты кричали, чукчи напротив, дрались и умирали молча. Их безмолвие пугало больше всего.
Грабе быстро отстрелял барабан револьвера и дальше дрался сначала саблей, а потом подобрал еще и нож. Что касается Данилина, то свою часть боя он помнил смутно: все застилал ужас. Палил из револьвера, потом из винтовки. Кого-то посадил на штык, тут же его сломав. Схватил другую винтовку, дрался ей как дубиной. Безымянная сопка, залитая кровью, осталась за ними. Чукчи погибли все. Правда от взвода осталось двое - Грабе и Данилин. Двое раненых солдат умерли - мороз и пустынная местность не оставляли шансов выжить. Покойных похоронили на вершине сопки, в тесной могиле. Двое уставших мужчин остервенело долбили мерзлую землю, затем стаскивали камни, из которых вышел маленький обелиск. Грабе прочел молитву, сделал пометки в своем дневнике, и пошел прочь. Данилин заспешил за ним боясь отстать от широко шагавшего командира.
Впереди были десятки верст, заметенных снегом. Где-то на Украине вовсю цвели сады, а здесь в тундре лишь кое-где таял снег. В проталинах вместо подснежников рос мох.
"...
А еще тут чудесная природа, много свежего воздуха, простора, - писал Данилин. - Единственное, для середины весны довольно холодновато.Здесь поистине крыша мира. Даже в деревне у нас не увидишь столько звезд. И они кажутся такими близкими - протяни руку и можно ловить их горстями.
Народ тут хороший, по-сибирски гостеприимный. Аборигены милы...
..."
-
У Данилина был шикарнейший шанс умереть на следующий день, а, вернее, ночь. На ночевку остановились во вросшей по окна в землю избушке охотника. Перед тем, как заснуть, Андрей по малой нужде вышел на улицу. Делая свое дело, засмотрелся на звезды, и не заметил, как ему на спину прыгнул абориген. Противник был молодым, таким же как он, а то и моложе. И запах от него стоял, что верно, было слышно за версту. Но противник подкрался с подветренной стороны, и блаженно глядящий на звезды поручик прошляпил бросок. Кривой нож просвистел у лица, рассек шарф. По неопытности чукча промазал мимо горла, не закончил бой одним ударом. И драка приобрела затяжной характер. Упали на снег, катались среди веселой весенней пурги. Чукча что-то шипел - казалось, все слова в его речи матерные. Данилин берег дыхание - думал невозможным докричаться до Грабе. Но бой потихоньку скатывался не в пользу Андрея. Чукча положил его на лопатки, и ножом целил в глаз. Данилин пребывал в замешательстве, не зная, что надо делать в таком положении: не то вспоминать всю жизнь, не то спешно молиться. Но тут, среди пурги грянул гром - револьвер Грабе жарко выдохнул.
Аркадий Петрович, удивленный тем, что его подопечный так долго не возвращается с мороза, решил полюбопытствовать, чем там занят юнец. Если бы штабс-капитан замешкался на минуту, или, напротив, Данилин сдался бы чуть раньше - они бы не свиделись на этом свете. А так - пуля "Смит энд Вессона" была такой тяжелой, что практически обезглавила напавшего.
Затем над остывающим телом чукчи Грабе читал долгую лекцию о том, как опасна безалаберность и как полезно заниматься гимнастикой. На морозе кровь остывала быстро, холодила лицо, руки. Но Данилин молча стоял перед Грабе, кивая в такт нотациям, радуясь про себя, что это не его кровь сейчас застывает в венах.
-
Заржала лошадь. Аленка одним глазом взглянула на шарабан, и тут же вернулась к чтению.
"...
Аборигены милы, хотя немного дикие, необученные манерам и этикету. Надо заметить, Аркадий Петрович чудесно находит со всеми общий язык.Штабс-капитан Грабе мною очень доволен, и обещает по возвращению написать рапорт о присвоении мне звания поручика.
За сим письмо я оканчиваю.
Думаю, что мой вояж по северной стране подходит к завершению, и вскорости я предстану пред вами лично.
Остаюсь искренне ваш подпоручик Андрей Данилин..."
От письма Аленку окликнул Виктор Иванович стоящий уже подле шарабана:
- Алена, мы едем! Или ты решила остаться?
Алена сложила письмо в конверт, поднялась:
- Да, papa, уже иду...
Девушка быстро встала с качелей и направилась к шарабану. За чтением письма в доме были забыты альбомы и книги курсистки. Их прислали на дачу позже, по случаю...
Ограбление
Под аркой Антипа скрутил кашель. Мужчина сначала крепился, потом кашлянул разок несильно. Затем в организме его случилась какая-то лавина: кашель становился, все громче, чаще, изо рта летели сгустки. Больного скрючило в три погибели, глаза налились кровью. За кашлем некогда было и вздохнуть. Не прекращая кашлять, из кармана пиджака Антип достал пачку папирос, выбил одну, вставил гильзу в рот, но тут же выплюнул ее с очередным приступом Андрюха достал папироску из своего кармана, прикурил ее, подал Антипу. Тот принял с кивком благодарности, затянулся...
...И кашель довольно быстро стал сходить на нет. Антип перевел дыхание, вытер с глаз слезы.
- Курите, - разрешил он остальным и добавил. - Может, в последний раз затянемся.
По брусчатой мостовой катила бричка, напротив, у подъезда углового дома скучал швейцар. Над ним, омытая летним дождем, словно новая сверкала вывеска: "Ресторанъ Лондонъ".
- Если вдруг кто хочет отказаться - еще не поздно. Сейчас самое то время.
- Да ладно, нам-то чего?.. - ответил за троих Андрюха. - Ты самое сложное на себя берешь? - Последнюю фразу полуспросил - а не раздумал ли сам Антип.
Но суровый мужчина покачал головой: нет, все по плану.
- Ну, тогда начали...
-
В ресторане веселье было на излете. Половина зала уже опустела ввиду утреннего часа. Но на окнах висели шторы, часов не имелось, и некоторые посетители хоть и зевали, пребывали в благостном неведенье о времени суток.
Впрочем, оркестр уже отдыхал, лишь пианист, мучимый бессонницей о чем-то спорил со своим инструментом. Звуки музыки, мелодичной и одновременно нестройной было слышно - на улице, на втором этаже здания, и в комнатах заведения, куда допускались немногие. Там велась игра азартная, запрещенная, а потому и особенно желанная. Играли в винт, в очко, в "железку". Крутилось колесо рулетки.
Наверху хозяин заведения как раз закончил писать письмо. Пробежался взглядом по листу еще раз, остался доволен. Присыпал чернила песком, струсил его. После положил письмо в заранее подготовленную капсулу. Закручивая прошел с ней мимо сейфа, к окошку станции пневмопочты, опустил капсулу в ячейку, нажал на клавишу клапана...
Капсула, грохоча по трубам, улетел на почтамт.
-
Внизу открылась дверь, впуская в обеденный зал Антипа, Андрюху и Пашку. Подошел приказчик:
- Желаете отдохнуть, выпить?
- А сколько у вас стоит стакан водки?.. - поинтересовался Антип.
- Здесь цену на такие пустяки не спрашивают, сударь. Здесь просто платят. А коль денег у вас нет - зачем же вы сюда пожаловали?
- Хам...
- А может и хам! Да вам-то с того что за печаль? Это заведенье для благородных господ! А вас за версту видно - суконное рыло! Не понимаю, как вас вообще швейцар пустил?
...Швейцар боялся вздохнуть громко. Ему в нос упирался ствол "браунинга". Пистолет был дамский, с перламутровыми ручками, но без сомнения, пули в нем были достаточно серьезными, чтоб прервать жизнь, еще вчера казавшуюся никчемной. Антип оглядевшись вокруг, произнес довольно громко:
- И не мучает же вас совесть, господа? Спускать здесь сотни и тысячи рублей, когда народ прозябает в нищете!?
Заскучавшие было посетители с удивлением обернулись на говорящего. Но на приказчика это не произвело ровно никакого впечатления.
- Ну, вот еще один оратор... Петруха, Николка, помогите молодым господам выйти - они ошиблись дверьми.
Подошли двое вышибал, стоявшие ранее у дверей в игровую комнату. Антип смерил их взглядом:
- Ваша охрана?
Приказчик согласился:
- Наша...
- А больше никого нет?
- Да на вас хватит.
Антип кивнул:
- Ну, тогда с богом начнем!
Из-под пиджаков появились револьверы. Выстрелы больно ударили по перепонкам. Антип и Андрюха били по-македонски, с обеих рук. Охранники вряд ли поняли, что их убило. Приказчик стал пятиться назад, но было поздно. Антип экономно всадил в него лишь одну пулю. Этого хватило - недавний обидчик, словно куль рухнул наземь.
- Хам... - подвел итог жизни приказчика Антип, и уже своим добавил. - Время пошло.
"Наган", из которого уложил наглеца, Антип вложил в руку Пашки, из кармана достал часы.
Распахнулись двери в игорную комнату. Привлеченные выстрелами, на пороге стояли игроки. В общем, стрельба в этом заведении была не редкой: стрелялись, прогусарившие состояние игроки, в неверных мужей разряжали пистолеты обманутые жены. Но так чтоб пять выстрелов? Самоубийца промазал? Или же случилась дуэль? Только все оказалось проще.
- Перейдем к сути! - громко сообщил присутствующим Антип. - Это как вы, верно, поняли - ограбление! Вы не знаете истиной цены денег, за что должны быть наказаны.
В этот момент, толкая в спину швейцара, вошел Петька. Осмотрел зал, бросил:
- Это же сколько неудачников собралось в одном месте.
- К заведению у нас свой счет! - продолжал Антип. - Что касается посетителей - правила просты. Дамы снимают драгоценности, мужчины отдают бумажники - и можете быть свободны. Слово чести анархиста. Все сугубо добровольно. Но кто не раскошеливается - остается с нами. Через пять минут здесь будет полиция и много шальных пуль. А теперь прошу меня извинить - мне надо увидаться с хозяином заведения. Прощайте ребята.
И действительно - ушел вверх по лестнице, на ходу перезаряжая револьвер. Прошелся по короткому коридору, ногой открыл дверь в кабинет владельца. Тот судорожно бил по рычагу телефонного аппарата, пытаясь вызвать станцию. Увидев чужака в дверях, вспомнил о пистолете в ящике стола, попытался его вытянуть, но Антип всадил две пули в столешницу. Хозяин одернул руку.
- Кто вы такой?
Антип криво улыбнулся:
- Я на твоем месте о другом бы спросил. Впрочем, прости, но совершенно нет времени. Говори код от сейфа, быстро!
- Нет...
Антип не стал спорить. Он выстрелил в щиколотку хозяина. Тот упал на пол, завыл:
- Нога, нога!..
Антип присел на краешек стола, стал выдвигать ящики. Достал из одного "Кольт", положил себе в карман.
- Именно... Нога. Вернее та часть, которой у тебя уже нет. Мне, знаешь ли, тебя не жаль. Я буду отстреливать по суставу в минуту. Закончатся ноги - примусь за руки.
- Вам отсюда не выбраться! -Взвизгнул хозяин ресторана.
- Правильно! Тем более нет смысла запираться! Ну, не тяни же! Даю слово - я тебя не убью. Можешь ползти куда угодно, да хоть прямо в сейф и там пересидеть заваруху!
Антип открыл еще один ящик из него достал шикарную "гаванну".
- Я угощусь... Говори! Полиция здесь будет через пять минут и спасет тебя и денежки. А не то...
Антип взвел курок.
На улице было слышно, как поднимая тревогу, дул в свисток дворник. Хозяин кивнул.
НЛО
...Феоктист-то - добрый мужик был, хоть жил на отшибе, гостям всегда был рад. Да вот беда - помер три года назад. Полол капусту, да сердце, наверное, не выдержало. Упал промеж грядок. Может, был бы кто рядом - спасли человека. А так - умер старик. Его плоть клевали птицы, до костей рвали звери, что-то досталось и муравьям. Даже капусту погрызли зайцы. Когда Пахом зашел во двор - оставалось лишь похоронить скелет. Это было сделано тут же - между обгрызенными кочерыжками.
Хозяйство, ясен-пень, пришло в упадок. Земля, отвоеванная с таким трудом у леса, потихоньку зарастала. Только дом стоял крепко. Пахом переночевал в Феоктистовой заимке. Спал чутко, с заряженным ружьем у бока, просыпался от каждого шороха. Однако ничего особенного не случилось. Позавтракав вместе с зарей, Пахом снова пустился в дорогу. Впереди лежал край Багуновой пади. В иное время охотник обошел бы ее стороной - место недоброе, кто заходил в него - часто не возвращался. А кто все же выходил - говорил, мол, чертей видел и всякую другую непотребность. У холма, за которым падь начиналась, Пахом присел. Набрал в манерку водицы - пить воду из реки в Багуновой пади было дурной приметой. Очень дурной. Затем горсть с водой поднес ко рту, втянул влагу. Думал: а вдруг попик был прав, вдруг полынь уже в водах, и черти летят к своим... Но нет, вода была самой обыкновенной. Ободренный этим, охотник вошел в падь. В ней дул ветер - это было знаком скорее добрым.
Через долину Пахом прошел без остановок, до обеда сделав верст десять. Спешил, шел не оглядываясь, словно черти за ним гнались. Думал: оглянешься - лет на десять постареешь, остановишься, присядешь - так и вообще найдут тебя лет через сорок. Если найдут вовсе. Ну а далее.... Далее начинался безымянный лес, тайга обыкновенная, со зверьем часто непуганым, и вечно голодным. Пройдя падь, Пахом выдохнул с облегчением - к тайге он был как раз привычен. Охотник, прищурившись, посмотрел на солнце - оно только перевалило через зенит, до заката можно было пройти далече. Пообедал не так чтоб плотно, попил водицы и снова двинулся в путь.
Шел, сверяя путь по солнцу, по проплешинам, ожогам на траве и деревьях. Казалось странным, что не вспыхнул пожар. Может, после недавнего дождя лес не успел отойти, пропитаться жарой. Летний день был долог, но и он шел к своему завершению. В лесу темнело рано, как назло появился туман. И подходя к малиннику, охотник уже думал о месте для ночевки. Но все только начиналось: где-то недалеко взлетела испуганная птица, что-то зашумело в кустах. Пахом снял ружье с ремня, взял его наизготовку, прислушался, затаив дыхание. Что-то двигалось в малиннике - небольшое, но достаточно тяжелое и быстрое. И оно приближалось.
Пахом топнул ногой:
- А-ну кыш, окоянный!
Ответом был шум, уже ближе. Пахом выстрелил поверх малинника. Тут же выбросил стреляную гильзу. Она, дымясь, упала на мох. Новый патрон быстро вставил в ствол, и дослан затвором. Чтобы не было в кустах, выстрел его не испугал. Напротив - нечто двигалось прямо на старика. Пахом вскинул "берданку" к щеке - что-то синее мелькнуло в кустах. Видно его было лишь долю секунды, но Пахому этого хватило. Прогремел выстрел. Еще до того, как в кустах упало тело, Пахом перезарядил винтовку. Но это было лишним - стало тихо. Лишь ветер шумел где-то далеко. Аккуратно ступая, Пахом пошел по малиннику. Шагов за десять нашел свою жертву. Остановился, осмотрел. Пробормотал под нос.
- Ото такое... Синий чорт.
Существо совсем не было страшным - худосочное, но жилистое, синего цвета, с кожей тонкой, полупрозрачной, высотой, может в полтора аршина. Пахом почти не сомневался, что убил черта. Известно ведь: не так страшен черт, как его малюют. Всех тварей в этой области он знал. Эта ему встретилась в первый раз. Немного смущало, что черти прилетели по небу, а не вылезли из-под земли. Но это были мелочи.
Охотник прошел по следам чертяки, сперва по малиннику потом вглубь по лесу. Туман сгущался, темнело. Лес закончился поляной. Вдруг, как по заказу подул ветер, сметая туман. Стало видно далеко.
- Мать-честна! - пробормотал Пахом, снимая шапку и неожиданно крестясь.
Вдали, наклоненная на бок, закрывая верхушки деревьев, лежала огромная металлическая тарелка. Наверняка она когда-то была летающей, но время это безнадежно прошло....
В окружении
В ресторане заканчивали собирать деньги. Зал пустел - расставшихся с деньгами честно отпускали. В углу игровой комнаты на стуле сидел мужчина, потягивая коньяк. На анархистов смотрел взглядом прямым и равнодушным. Это обидело Петьку.
- Чего вылупился? Гони бумажник.
Мужчина протянул шикарное портмоне без разговоров. Но когда Петька его открыл, расстроился так, что ствол упер в лоб собеседнику.
- Шутки шутить надумал? Он пустой! Где деньги? Умереть хочешь?
- Да мне плевать! - спокойно ответил не трезвый мужчина. - Я проигрался вдрызг! Если б не вы - допил коньяк, пошел домой, и застрелился!
- А коньяк чего пьешь...
- Проигравшимся за счет заведенья - выпивка и извозчик.
Петька осмотрелся. Со стола сгреб жменю фишек и засунул их равнодушному пьянице за пазуху.
- Потом отыграешься.... А теперь брысь отсюда!
На удивление скоро банкрот встал, и пошел к двери.
Андрюха глянул на часы, крикнул:
- Пора!
Налетчики рванули через кухню. Там что-то натурально горело на плите - когда началась перестрелка, повара разбежались, даже не удосужившись убрать с огня сковородки. Когда выскочили на улицу - едва не попали под копыта казачьих лошадей. Андрюха и Петька успели нырнуть во двор, ушли, как и было задумано через проходной подъезд... А вот Пашка чуть замешкался, опоздал.
- Эй, гляди! Вот он! Лови гаденыша! - крикнул казак, обнажая шашку.
Пашка с испуга выстрелил не целясь, и попал в лошадь. Повернул обратно. Казак спешился, тоже побежал. Но молодой анархист оказался проворней - нырнул на кухню, захлопнул перед носом преследователя тяжелую дверь. Пробежал между плитами, задел сковороду - кипящее масло выплеснулось на огонь, вспыхнуло. Метнулся к парадному выходу, но через стеклянную дверь увидел городовых, которые прятались за афишными тумбами и столбами.
-
- Полиция уже здесь! - заметил лежащий в углу хозяин.
- А как же! - согласился Антип, выглядывая в окно.