Марков Емельян Александрович. Крестик

Крестик

(рассказ)

Столярная мастерская, подвальное помещение под сводами. На столе соленые огурцы, водка в железных кружках, изломанный батон белого хлеба, красная квашеная капуста в разъятом мокром полиэтилене. На подоконнике бесхвостый кролик, грызущий прошлогоднюю морковь, и аквариум с гупи. Поодаль верстак, станок для древесных работ, умывальник с коричневым обмылком, на полу большой ящик со свежими стружками. В углу старый футбольный мяч. На стене светлеет фанерная самодельная божница. За столом столяр, Роман, не лишенный красивой точености в лице и фигуре, цыган, он в жилетке на голое смуглое тело; маляр, моложавый, по-детски пухлый чуваш, спросонья оттягивает из кружки. Его так все и зовут: Чувашом. Также за столом сидят: Женя, бородач с длинной, какой-то ранимой шеей, он каждый день приходит неизвестно зачем и уходит неизвестно куда; и коротко стриженая, седая от рождения голубоглазая дворничиха Яна.

Когда-то они все учились в том институте, -- который, гордый в своей классической кротости, высился над столяркой, -- у них были каждодневные мечты о вечере, упоительные мечты, и всё виделось в приглушенном мистическом свете, закат тонул, влага вечернего воздуха поглощала его, лужи тускло белели в темноте и отражали фиолетовое небо, и боязно было в него провалиться. Возвращались они домой одинокими и больными, не раздеваясь, падали на кровать и медленно страдали от неразделенной любви. Теперь же это с натугой припоминалось. Из светлого института они спустились в его мрачные подвалы; что произошло не сразу. Постепенно они мужали (мужала и Яна), отслаивались от студенчества и тяжелыми, как в ветреную ясную погоду, тенями бродили по коридорам института с вздорным желанием поступить в аспирантуру. Потом надежды не оправдались, был долгий праздник в подвале; первокурсники, юные, чистые, с пробивающимися усиками, а то и с окладистыми бородами, с омерзением смотрели на это. Праздник утих, кто выписался из больницы, кого выпустили из милиции, кто навсегда уехал в деревню. Дворник повесился в дворницкой на отопительной трубе рядом с зимней окаменевшей солью. "Вхожу, а он висит", -- рассказывала часто Яна. Самое печальное, что дворник этот не был никогда студентом и не принимал участия в празднике. Словом, всё успокоилось, улеглось.

Благовещенье. Из открытого зарешеченного окна доноситься колокольный звон. Снова пошли в магазин. Пошли Рома и Чуваш. На улице пасмурно, с тротуаров еще не стаял тонкий почерневший лед. Холодный ветер не дует, а крадется. Деревья пока не занялись прозрачной зеленью, глаз скорее хочет ее видеть, чем видит. Всё буднично укрыто: и небо, и лица прохожих. В магазине Рома указал Чувашу на троих подростков в косых кожанках и дорогих высоких кроссовках.

-- Хорошо, что мы не такие.

-- Да такие, -- не согласился Чуваш.

-- Сто, двести процентов, что не такие! -- полыхнул темными глазами Рома.

Пошли обратно. Через черные прутья ограды на территории института Рома приметил тех трех подростков, топчущихся возле большого тополя, росшего против двери столярки. Тополь, вперивший свои огромные тяжкие ветви в небо, как Атлант руки, и желтая институтская стена -- вкупе создавали картину очаровательного запустения, которым человек иногда больше дорожит, чем роскошью; и потом: прикованность тополя к месту и в то же время, его свобода, роднили обитателей подсобных помещений с каждым ломаным изгибом его коры, особенно Рому, он так любил рисунок древесной коры! Даже, как-то, в минуту печали закатав рукав, вырезал себе этот заветный рисунок лезвием на руке. Теперь настала сходная минута печали, Рома опять захотелось насилия, не над собой, так над другими. Он ссутулился, ускорил шаг. Молча, он преградил подросткам дорогу, развел изящные, но и натруженные, руки.

-- А вы знаете, кто я такой? -- спросил он.

-- Нет, -- отвечают.

-- А вы знаете, что вы попи-исали мало того, что в общественном месте, но еще рядом с дверью, за которой я работаю?

-- Нет, -- уже с робостью.

-- Ну-ка, быстро скинулись по пяти рублей в качестве штрафа.

-- Нет у нас денег, -- враждебно бормочет один.

Рома не очень сильно, но с ожесточением бьет ему кулаком в живот. Чуваш стоит в стороне с непоколебимым лицом, его кудрявый вихор треплется зыбким ветром. Подростки роются в карманах, отчаянно переглядываются, набирают только девять с полтиной. Рома выуживает у одного из-под куртки двухлитровую бутылку пива.

-- Так, -- говорит, -- беру это.

И размашисто, словно плывет саженками, идет к столярке. Чуваш в раздумье ступает за ним.

-- Э-э...-- слабо окликают их подростки, -- лучше мы пятнадцать рублей дадим.

Рома, не оборачиваясь, делает отрицательный жест.

В столярке он открывает взбаломученое пиво и, не предлагая, разливает его всем. Чуваш, хоть и любил пиво, не притронулся к нему. Рома посмотрел на него с улыбкой. В одну из былых студенческих драк Рома лишился переднего зуба, и ему с тех пор весело было обращать внимание людей на напоминающий о его блестящей юности изъян. Юность его действительно была блестящей: профессора многозначительно жали ему на переменах руку, поздравляли с входом в большую науку. Потом они перестали его замечать, и это тоже было многозначительно.

Чуваш не ответил на его улыбку. Рома уперся ладонями в колени и уставился на стол, так смотрят на вещь, видя всё, кроме этой вещи. Возникла пауза. Дворничиха, как птица, крутила большой седой головой и пряталась в воротник куртки.

-- Я тут на полу чей-то нательный крест нашел, -- сказал Женя и округлил глаза.

-- Тут на полу много что можно найти, -- с охотой сказал Чуваш.

Рома взял крест, приказал всем отвернуться, опустился для земного поклона на пыльный пол перед божницей. Потом сел на место, вытянул под столом длинные ноги в сапогах с острыми концами.

-- А я свой крестик нашел. Нет, -- Рома повернул улыбающееся лицо к Жене, -- это ты нашел. Как я его не вымел, когда убирался, не понимаю.

-- Потерял крест, -- сказал Женя, -- это тебе предупреждение. Когда я попал в плен, в Приднестровье... Сижу, помню, на земле, а вокруг прогуливаются молдаване, сами тощие, а животы торчат большие, винные. "Вот, -- думаю, -- так и умру некрещеным". Как демобилизовался, сразу крестился. Когда я тоже потерял крест, всё, помню, боялся из дома выйти.

Чуваш надул губы:

-- А я вообще никогда крест не носил.

-- Ты что, некрещеный?

-- Почему, крещеный. Только у нас в Чувашии что-то среднее: мы и язычники, и все православные. У нас колдуны, заговоры, но все крещеные. Здесь колдунов боятся, а что их бояться? Может, я сам колдун. Я и сам не знаю, колдун я или нет. Вот такой я человек.

-- А я крестик нашел, -- напомнил Рома.

-- Да, у тебя сегодня большой праздник, -- сказал бородач Женя угодливо и с трепетом в глазах.

-- Я давно заметил, -- сдерживая себя, заволновался Рома, -- что праздник приходит не тогда, когда его ждешь.

Решили было сразу навесить крестик, но не оказалось шнурка. Нашли в ящике со стружками фортепианную струну. Долго пытались завязать ее у столяра на шее, рвали струну плоскогубцами.

-- Что за столярка, кусачек даже нет! -- сказал сквозь зубы Чуваш, от старания у него повлажнел вихор.

Натерли смуглую шею докрасна, но струна не держалась, скользила из узла. Яна ударила себя подушечками пальцев в лоб, подтянула свою метлу, развязала веревочку, державшую прутья, розоватые прутья посыпались на пол. Крестик повесили на эту веревочку. Рома взял с полки молитвослов, вышел на улицу, на влажный вечерний холод, и, переполняясь густой синевой, подступающей к глазам, пропел молитвы, голос его был незвонким, белым. Немного озябший, он вбежал в столярку.

-- Хорошая капуста, -- сказала Яна.

-- Да ну... -- не согласился Чуваш.

-- Хорошая, хорошая, -- подтвердил Рома, садясь, -- это потому что я ее выбирал. А огурцы пересоленные.

-- Да бабка за пятнадцать рублей их отдавала, я сразу и взяла! -- стала оправдываться Яна.

-- Водка -- дрянная, -- с улыбкой покачал головой Женя.

Рома взял бутылку, посмотрел на этикетку, сказал:

-- Хорошая водка...

Кто-то заглянул в окно, -- девушка, волосы распущенные, когда наклонилась, провисли. Она постучалась в дверь.

-- Да! -- властно ответствовал Рома.

Девушка заглянула и спросила:

Тут находится столяр?

Тут находится, -- ответил Рома.

Девушка стала затаскивать стул.

-- У /Ивана Ивановича Зимородка стул сломался, -- объясняла она.

-- А сам он что? Почему такую тоненькую красивую девушку заставил свой стул переть? Совсем что ли зазнался?

-- Да нет... -- улыбалась девушка.

-- Тебя как зовут? -- прервал Рома.

-- Нина... Да нет, он не зазнался. Он присел, а стул под ним треснул, он успел вскочить и дочитал лекцию уже стоя. А потом убежал вдохновенно, забыл про стул. А в следующий раз он сядет и провалится на пол.

-- Пусть провалиться. Разве не смешно? -- спросил Рома.

-- Нет, -- очень серьезно ответила Нина.

-- Понятно, она влюблена в Зимородка, поэтому притягала его стул, -- объяснила Яна.

Нина сокрушенно опустила светлые, серые или голубые, глаза.

-- Интересно, -- обратился Рома к присутствующим, сколько еще в Зимородка будут студентки влюбляться? Моя тетка училась в нашем институте и тоже была влюблена в него по уши.

-- Он гений места, -- объяснил Чуваш, для него институт, как для Самсона его локоны без института, вне его, Зимородок совершенно обыкновенный человек, я видел его как-то в закусочной, ну, совершенно обыкновенный господин! Жует со среднестатистическим аппетитом. В институте же у него появляется эдакая античная стройность, какая-то гениальная подтянутость, хоть не красавец совсем и лыс. А вот уже в закусочной его знаменитое метафизическое сверкание в глазах превращается в вороватый блеск глаз проголодавшегося кота.

-- В институте мы все были богами, -- сказал Рома.

-- А я не учился в вашем институте, -- напомнил Женя.

-- А может, вы все завидуете Иван Иванычу, -- предположила Нина, -- что вы покинули светлый институт, спустились в подвал, а он навсегда остался там, в свете, а вы ему уже и перекусить спокойно не позволяете, так завидуете?

-- Ни что не вечно под луной! -- с облегчением вздохнул Чуваш, -- и Иван Иванович когда-нибудь того...

-- Ну, сюда он, во всяком случае, не спустится, -- сказала Яна, -- нечего ему тут делать. Свои лекции нам читать? Так мы их все уже слышали. Пусть ей читает, -- не глядя указала она на Нину.

-- Как знать! -- не принял Чуваш, -- тут вот, например, недавно один академик заживо сварился. Известный ученый, академик, понимаешь. Но любил он исчезнуть так вечерком из своих пяти комнат и спуститься в подвалы. Там, на самом смрадном городском дне, подсаживался он к компании бомжей, смаковал из пластмассовых стаканчиков с ними паленую водку, беседовал с ними о вечности, а о чем еще говорить? И только там чувствовал себя живым человеком, иначе не лез бы старик в подвал. Но жилуправление решило выварить отвратных бомжей из своего замечательного подвала, пустило потоком крутой кипяток. Ну, и вместе с бомжами сварился и академик.

-- Но мы-то не бомжи! -- гордо произнес Рома.

-- Но и Зимородок -- не академик, -- ответил Чуваш.

Все засмеялись.

-- А знаете, ребята, -- с воодушевлением произнесла Нина, -- вы так и остались богами! И -- вы... -- отнеслась она отдельно к Жене. Тот поклонился веками. -- Вы смеетесь, как боги...

-- А ты красивая! -- неожиданно и крикливо, по-дворницки, проговорила Яна.

-- Ты тоже, -- робко, бодрясь, ответила Нина.

Яна расхохоталась от души.

-- Можно я буду заходить к вам в гости? -- попросила Нина.

-- Конечно... -- начал было Чуваш.

Но Рома его прервал:

-- Нет.

-- Почему? -- изумилась Нина.

-- Более того, -- развивал Рома, -- оставляй стул и выматывайся сейчас, а стул я сделаю и потом сам Зимородку приподнесу.

-- Почему так? -- спросила Нина.

-- Потому что, если ты сейчас же не уйдешь, ты останешься со мной. Но не надолго, на один раз.

-- Ты уверен? -- улыбнулась Нина.

-- Уверен, -- твердо ответил Рома.

-- Ну а почему ненадолго?

-- Потому что такая ты мне уже будешь не нужна.

-- А сейчас нужна?

-- А сейчас нужна, поэтому уходи, через полчала уже будет поздно.

-- Да что ж это?.. -- растерялась Нина, усмехнулась, глянула быстро на каждого.

Но все смотрели на нее надменно и торжественно, они изгоняли ее из столярки обратно в институт.

Быстро и легко, резво и грациозно Нина взбежала по ступенькам, дверь за ней захлопнулась.

Выпили. Помолчали.

-- Кто кролику хвост оторвал? -- громко спросила Яна.

-- А кто их знает, сволочей, -- Рома покосился на Женю и Чуваша.

Наступила ночь, застолье продолжалось. Столяр пел и танцевал, выстукивал каблуками, у него был праздник.

----------------------------

Оставить комментарий © Copyright Марков Емельян Александрович (emarkov@yandex.ru) Размещен: 02/02/2012, изменен: 02/02/2012. 14k. Статистика. Рассказ: Проза		Ваша оценка:
Аннотация: Новая редакция рассказа "Крестик", опубликованного в книге "Волки купаются в Волге".

Марков Емельян Александрович: другие произведения.

Крестик