Аннотация: А я ведь никогда не брал в руки кисть...
Принц.
Посвящается Насте, как той, кто вдохновил меня на это, своей забавной ленью и своими рисунками, которых я, к слову, даже не видел. Надеюсь, тебе понравится!
"Что для вас значит быть художником?"
Большинство моих друзей сразу бы ответили на этот вопрос, не задумываясь. Для них быть художником значило выживать. Хотя некоторые, скорее всего, просто бы отмолчались, отделались парой ничего не значащих фраз мол "я люблю показывать людям красоту" или "это дает мне выразить свое чувство прекрасного". Но в отличие от них я много думал, и до такой степени меня поглотило это занятие, что с какой-то поры мысленные монологи стали для меня дороже любых разговоров. Не зря кто-то сказал: "Хочешь услышать что-то умное - начни говорить". А довели они меня от таких вот низменных рассуждений до простой фразы. Даже не фразы, а фразочки, составленной всего из пяти слов. А фраза эта была следующей: "Пока я рисую, я жив".
Банальщина чистой воды, конечно же. Как не переиначивай, фраза останется простой, избитой веками, но мне она подошла. Я вообще люблю старые вещи, поэтому странно, что я не стал продавцом в какой-нибудь сувенирной лавочке китайского квартала или, чем Бог не шутит, археологом. Хотя мое сердце и дух мой были еще молоды, о чем говорили многочисленные рисунки, развешанные на стенах моей студии, поэтому я не терял надежды, что и мой характер не слишком похож на стариковский.
К слову мне было двадцать два года, а, может, двадцать три, я ведь могу назвать довольно много чисел, и все они вас устроят. Мы, люди, схожи в своей безразличности к таким маловажным деталям, как возраст. Одно могу сказать точно: чувствовал я себя молодым, влюбленным и к тому же еще задорным, словно пятиклассник, и это меня вполне устраивало.
Итак, пройдя такую "необходимую" вам деталь, как возраст, настало время перейти к моему скромному облику, и здесь меня уже не удержать: я же художник. В данный момент я сидел посреди поля, усыпанного сорняками, клевером, и чем-то, отдаленно напоминающим колоски пшеницы. На мне была простая серая майка, без каких либо логотипов, зато дешевая и вполне удобно сидящая. Я всегда с подозрением относился к продвинутым фирменным вещам, а со временем выбора мною профессии наши с модой пути вообще разошлись в противоположные стороны. Остальная часть моего наряда тоже была ничем не выдающейся: потертые черные кроссовки, синие, немного рваные, джинсы, и белая кепка, на которой почему-то синела кружка с кофе. Не знаю, чем меня зацепила эта вещица, но на барахолке я взял её, даже не торгуясь, а это многого стоит. Сам я, по своим представлениям, представлял зрелище все-таки лучшее, чем мой наряд: высокий, неплохо сложенный брюнет, со странной улыбкой (ну не привык я улыбаться если), короткими волосами и медово-карими глазами, в которых я видел одну из немногих своих привлекательных черт. Психологи очень много плетут про то, что нужно быть уверенным в себе и всегда думать, что выглядишь идеально. Так вот, черта с два, лучше я буду считать себя вполне обычным, но глаза у меня будут необыкновенные.
Несмотря на свой, грубо говоря, неброский облик, я все-таки умел западать людям в душу какой-то визитной карточкой, хотя, подозреваю, что это была простая болтливость. Да, говорун из меня всегда получался неплохой, что еще раз доказывает, что на поприще магазинного торговца меня ждали бы пылившиеся в углу миллионы. Но и в рисовании это приносит немало выгоды: вы даже представить себе не можете, какими грубыми, недоверчивыми и несговорчивыми бывают редакторы журналов, организаторы выставок и еще много таких людей, которые созданы для того, чтобы превратить жизнь художника в ад. Но я, на удивление, хорошо с ними ладил, ко мне даже обращались коллеги, чтобы протолкнуть очередную безвкусицу в массы.
Почему "безвкусицу"? Сам не знаю. Наверное, с какого-то времени все чужие работы становятся для художника "безвкусицей", набором мазков, испортивших бумагу. Это, конечно, очень цинично, но лично для меня до сих пор оставались авторитетами только Дали, Рубенс и ван Гог, да и то не слишком великими. Что уж говорить о начинания моих напарников: чушь, да и только.
Здесь, наверное, было бы уместно сказать, что я рисую сам? Увы, это совершенно невозможно, ведь я рисую жизнь, во всем её многообразии, как ни претенциозно это звучит. Например, сейчас карандаш порхал в моей руке, вычерчивая на нелинованной странице блокнота оперение степного орла, усевшегося на ветке усохшего дерева метрах в десяти от меня. А два дня назад, на другой странице этого блокнота вырисовывалась картина детей, играющих под дождем в большой резиновый мяч. Да, возможно, этим картинам далеко до того, чтобы быть признанными всем миром, им далеко до мнимой глубины импрессионизма или абстракционизма, но это только на ваш взгляд. На мой же они оставляли всю эту витиеватую чепуху далеко позади, и, могу спорить, в свое время сами импрессионисты думали о других художниках ничуть не лучше, чем сейчас о них я.
Но и мои картины меркли перед той мечтой, которая горела огнем в моих глазах. У всех ведь есть мечта, и у тех, кто сейчас читает эти строки. Обязательно есть и, скорее всего, не одна. У меня же осталась единственная, в какой-то мере несбыточная, но манящая своей вольной безумностью. И из-за неё в данный момент рушилась моя жизнь, неважно личная или профессиональная, они обе страдали: мой давно разряженный сотовый отказывался принимать чьи-либо звонки, у квартиры, наверняка, ошивались налоговые инспектора, а в редакции отменяли посланные мне заказы. И все это, потому что я был одержим одной несбыточной идеей: я хотел, чтобы мои рисунки оживали.
Эта мысль пришла ко мне в голову еще, когда я был ребенком. Тогда я прочитал одну прелестнейшую сказку, которая, уверен, ютится где-то у вас на полке между томиком Шекспира и Пушкина. А называлась эта сказка названием совершенно волшебным: "Маленький принц". Вы, конечно, помните эту бессмысленнейшую историю про коробки, барашков, розы, облака... И именно в этой детской, не в меру романтичной бессмыслице определился смысл моей жизни: я хочу стать "маленьким принцем", впрочем, и не маленьким уже совсем. Как я завидовал ему, и сейчас завидую, потому что ни розы, ни барашка у меня нет.
Но из каждой безвыходной ситуации всегда есть выход, пусть даже в другую, да еще и более запутанную. Мой выход заключался в остервенелом и даже несколько фанатичном рисовании, прерывающимся на сон, еду и редкие прогулки с друзьями, если конечно их можно было так называть. Только поэтому оно было фанатичным лишь "несколько", хотя, была бы моя воля, и я бы с радостью выбросил сон и еду за борт.
Я ведь пытался обмануть реальность: рисовал только то, что есть, и ни капли вымысла. Из-под моего карандаша, мелка, кисти, пера выходили только картины, которые так же реальны, как ваш нос. И все это, чтобы однажды, подсунуть судьбе свою реальность вместо, так любезно ею предоставленной.
Рисовать только реальные вещи, кстати, довольно чарующее занятие. Вам приходится изворачиваться, юлить и все это ради того, чтобы найти зрелище, достойное того, чтобы быть запечатленным. Здесь нельзя просто сказать своей фантазии вольно, здесь за тебя воображает сам мир, а заодно и все его населяющие. Представьте, семь миллиардов людей все из себя стараются, чтобы доставить вам удовольствие и застрять образом на одном из листков блокнота. Мечта любого эгоманьяка, но, увы, не моя.
Мне хватало просто сидеть на месте, аккуратно выводить перья, на удивление спокойно сидящей птицы, и тешить себя подлой надеждой. Между тем степное солнце припекало, а я не взял с собой ни зонта, ни палатки. Единственным от него укрытием здесь было то самое дерево, которое оккупировал позирующий мне орел, впрочем, укрытием его можно было назвать лишь с натяжкой. Помолившись всем богам, чтобы моя кепка спасла меня от солнечного удара, я продолжил рисовать, изредка посматривая на часы. Как бы я ни был поглощен рисованием и как бы ни любил природу, перспектива ночевать в степи, на голой земле, да еще в одиночестве, мне не улыбалось. Именно это меня и спасло, и не только меня, смею полагать.
В очередной раз расширив свой кругозор от мирно дремлющей в тени птицы до целого мира, я сперва не понял, что же изменилось вокруг. А потом все вдруг стало ясно. Вдалеке, на самом краю горизонта вился небольшой дымок. "Какой пустяк", сказали бы вы. Дым в тридцать градусов жары в сухой степи, "пустяк", и правда. Если кому-либо из вас приходилось видеть степной пожар, я им искренне сочувствую. И, хотя зрелище поражает своей необузданной разрушающей красотой, даже я не рискнул остановиться его рисовать. Но это после.
В такую погоду ветер разносит огонь прямо-таки с невероятной скоростью, а расстояние до горизонта только кажется неплохой защитой. Чувства скорее такие, словно все вокруг - большой костер, сложенный чтобы отправить вас в Валгаллу, прямиком к ненасытным девицам, пьяницам-викингам и лихим азартным игрокам. Я начал было нашаривать свой телефон в карманах запылившихся джинсов, и чуть не умер, когда не нашел его сходу, но затем вспомнил, что он все равно разряжен и что максимумом моих ожиданий могло быть его посмертное напутствие о пользе зарядки. Когда у людей есть пути к спасению они бояться и рвут себя на части, чтобы ухватиться хотя бы за один, а лучше за все сразу. Зато, когда этих путей не остается, паника уходит, а внутри остается странная, едва гнетущая, но в то же время успокаивающая тишина. Наверное, это должна была быть моя последняя тишина перед вечной пирушкой с викингами. Моя судьба так бросила кости, но кто-то явно более сильный дал её под дых, отобрал игральную доску, кости и телефон в придачу. И, если то место, где изволит обитать это вездесущая стерва, хоть немного отражает реальный мир, то на этот раз ей попало от огромного бородача в клетчатой рубашке, да притом еще гоняющего на тракторе. Признаться, не думаю, что у неё были хоть малейшие шансы в этом противостоянии.
Огромные руки этого парня, его, кстати, звали Джек, вырвали меня из удушливого плена дыма и водрузили на свою огромную машину. Рот, изогнутый в дикой ухмылке во все тридцать два зуба, если не больше, что-то прорычал, и мы рванули от страхов этой жизни, от пламени к спасению и чистому воздуху.
Я плохо помню, что было дальше. Когда мы вырвались из дымовой завесы, нам навстречу уже ехала бригада спасателей, а над полем кружили вертолеты. Меня очень обрадовало, что огонь не успел добраться до того сухого деревца, если я вообще мог тогда радоваться. Кто знает, может, тот орел вообще ничего и не заметил, я лично очень на это надеялся. В больнице мне выдали пару таблеток и наказание "провести пару дней в покое". Врачи почему-то очень любят это слово "покой", а по мне, если хочешь покоя, так лучше умереть, по ту сторону его на всех хватит. Пожар успешно потушили, и большую роль в этом сыграл звонок моего бородатого друга. Да-да, именно друга, потому что после того случая мы стали видится довольно часто, словно та степь связала наши жизни стежком пламени. Я частенько гостил у него в деревне и рисовал там, и, кстати, смело могу заявить, что там фантазии у людей намного больше, чем в прогнившем городе. По крайней мере, фантазии на жизнь и развлечения, притом не ту жизнь, которую мы "влачим", а совсем другую, яркую.
Но на этом история не закончилась, во всяком случае, я не почувствовал её окончание, а значит ей нужно продолжаться. Я, Джек и его семилетняя дочь, Лили, очень полюбили гулять по степи. Я-то любил это всегда, а вот им повезло: осточертевшая деревенская жизнь блеснула, наконец, подобием новизны. Стоит заметить, что общался я с Лили намного больше, чем с её отцом. Он был законченный варвар, даже хуже чем я, но человек широчайшей души, она же - очень умной девочкой с большими зелеными глазами, светловолосой, но при этом на её светлом лице блестели веснушки. Я постоянно рассказывал ей интересные сказки, а иногда и просто истории из своей жизни, тоже не слишком скучной. В награду я получал её любопытные взгляды и просьбы: "Еще, хочу еще!". А что еще нужно для счастья неплохому рассказчику, каким я смею себя называть, как ни это?
Тот осенний день, который выдался особенно солнечным, сам потащил нас на прогулку. Мы как шли как всегда: все вместе, рука об руку, только Лили иногда убегала, чтобы сорвать понравившийся ей цветочек. На этот раз прогулка выдалась немногословной, но, к моему высочайшему удивлению, завела нас очень далеко. Куда именно? Да к тому самому месту, на котором я сидел перед деревом, когда разразился пожар. Я с тоской достал из своего небольшого рюкзака блокнот и уставился на того самого орла. Он был моей первой картиной, которой не суждено было стать оконченной и это почему-то больно резало меня по сердцу. Я вдруг сел прямо в траву, выхватил из кармана огрызок карандаша и уставился на ту самую ветку, где моему пернатому приятелю полагалось сидеть.
Ну же друг! Ты должен быть здесь, ты должен остаться на этих страницах! Ты должен отпечататься в моем воображении полностью, а не какой-то невесомой частью! Ты должен прилететь!
И он прилетел. Сел на ветку и уставился прямо на меня своими огромными желтыми глазами. Он смотрел и смотрел, а мои руки уже порхали в невероятном танце художника, который большинству из вас никогда не понять. На его тело ложились миллионы мельчайших штрихов и точек, едва заметных взгляду. Вы спросите, зачем же они нужны? А зачем вам самим нужны пальцы, ногти или там волосы, например?
Я понимал, что впал в подобие лихорадки, но ничего не мог с собой поделать. А Джек лишь стоял и смотрел на меня со стороны, усмехаясь в бороду. Такое чувство, что в тот момент и в его глазах мелькала орлиная желтизна, повидавшая на своем веку так много небес.
В таком творческом бреду я просидел до вечера. Карандаш успел сломаться три раза, но из моих карманов постоянно возникали новые. Глупо было бы, если бы в такой момент мне не хватило простого карандаша, а значит, они должны были появляться, иначе и быть не могло. Но вот моя рука очередной из них откладывает в сторону, а взгляд жадно вцепляется в листок.
По творчеству каждого художника можно твердо сказать, чем он является, по одной единственной его картине. Да Винчи был "Мона Лизой", Малевич - своим квадратом, а я... Я был этим орлом и всегда им останусь. Изображение было таким живым, что мне казалось, что эта птица подмигивает мне, как старый добрый друг.
-Папа! Папа! Смотри же! - Над степью раздался восторженный детский крик, и в нем явно слышались счастливые нотки. А я уже знал, что произошло, и на душе становилось так легко.
-Никогда раньше таких не видел. Хм... Не представляю, что могло занести его в наши края. Это же настоящий императорский орел.
Императорский орел, конечно же... Так и должно было быть, а степной выглядит совсем по-другому. Я сидел и улыбался тогда, и, кажется, по моим щекам текли слезы счастья, совсем, как у ребенка. Как у молодого, влюбленного, да к тому же еще и задорного пятиклассника. А руки уже вновь искали карандаш, чтобы на новой странице провести линию. Линию, которая станет потом, шут знает, чем...