Матвеева Ольга Александровна: другие произведения.

Е.П.Матвеев Моя повесть о самом себе

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Повесть псковского историка краеведа Е.П.Матвеева(1934-2011) (автобиографическая) публикуется посмертно прямыми потомками в редакции О.А.Матвеевой, Ю.Е.Матвеевой

  
  
  
  

Моя повесть о самом себе- еще одна ремарка

  
  
  

Моя повесть о самом себе- еще одна ремарка

  
  
  
     Моя повесть о самом себе
  
  
     «У каждого свой век, своя удача», или «Мой век, моя удача»
  
     (Исповедь советского человека, прожившего три четверти века)
  
     
  
     Глава 1-я    «Бывают странные сближения…»
  
  
                                  (стр. 2 – 36)
  
     Глава 2-я    Выбор пути
  
  
                                   (стр. 37 –85)
  
     Глава 3-я      Путь, который длится
  
  
                                    (стр. 86 –96)
  
     Глава 4-я     Путь жизни
  
  
                                     (стр. 97 – 210)
  
     Глава 5-я     «Сладкая каторга» музейной работы
  
  
                                     (стр. 211 –318)
  
     Глава 6-я     Управление культуры Псковского облисполкома
  
  
                                     (стр. 319 –346)
  
     Глава 7-я     Псковская областная организация Общества «Знание»
  
  
                                     (стр. 347 –368)
  
     Глава 10-я    
  
                                     (стр.)
  
     
  
     Приложения: Моя жизнь – 1 (стр. 1 – 18)
  
                             Моя жизнь –2  (стр. 1 – 27)  
  
                               Матвеев Евгений Петрович
  
  
     (Никитенко А.В., цензор Пушкинского времени, написал  дневники, воспоминания под названием «Моя повесть о самом себе», (изданы в 1893 году)
  
     
  
     ГЛАВА 1-я
  
  
     «Бывают странные сближения...»
  
  
        Не мысля гордый свет забавить,
  
  
     Вниманье дружбы возлюбя,
  
  
     Хотел бы я тебе представить
  
  
     Залог достойнее тебя,
  
  
     Достойнее души прекрасной,
  
  
     Святой исполненной мечты,
  
  
     Поэзии живой и ясной,
  
  
     Высоких дум и простоты;
  
  
     Но так и быть - рукой пристрастной
  
  
     Прими собранье пёстрых глав –
  
  
     Полусмешных, полупечальных,
  
  
     Простонародных, идеальных,
  
  
     Небрежный плод моих забав,
  
  
     Бессонниц, легких вдохновений,
  
  
     Незрелых и увядших лет,
  
  
     Ума холодных наблюдений
  
  
     И сердца горестных замет.
  
  
                                                                                                                А.С.Пушкин
  
  
      Упали в прах и кровь,
  
  
      Разбились ветхие скрижали,
  
  
      Явился Муж судеб, рабы затихли вновь,
  
  
      Мечи да цепи зазвучали.
  
  
      И горд и наг пришел Разврат,
  
  
      И перед ним сердца застыли,
  
  
      За власть Отечество забыли,
  
  
      За злато продал брата брат.
  
  
      Рекли безумцы: нет Свободы,
  
  
     И им поверили народы»
  
  
                    А.С.Пушкин. «Наполеон». 1824г.
  
  
     
  
  
     ЧТО Я?   ГДЕ Я? КТО Я? КУДА ИДУ?
  
  
     Семьдесят второй год - не шутка. Разве мог я предположить полсотни лет назад, что доживу до такого возраста? Да что там полсотни лет назад!? Даже 12-13 лет назад, когда началась эта страшная разрушительная заваруха, затеянная и осуществляемая до сих пор пигмеями и иудами, я не мечтал добраться в своей жизни до следующего века. А, оказывается, уже шестой год живу, слава Богу, в XXI веке, в третьем тысячелетии от Рождества Христова, и еще с Его благословения мыслю, а коли мыслю - значит, существую, и должен выполнить свой долг и выполнить просьбу моих близких - написать кое-что о себе и о событиях, свидетелем и участником которых мне довелось быть. Написать не казенную автобиографию, которых мною написано великое множество и по различным ведомствам осевших, а связный и полный рассказ о себе, в общем, заурядном человеке, который «волею небес» был брошен в пучину многих событий XX и XXI веков, которые в моей судьбе сыграли огромную роль, быть может, испытали меня на прочность, спасли от многих бед и теперь предоставили мне возможность рассказать о том, что я помню. Что сделал в своей жизни, оставил какой-то след в людской истории на нескончаемой дороге человечества, в нескончаемом его существовании.
  
     Самое главное в моей жизни - я долго шел к Пушкину, а, придя к нему, точнее, постаравшись приблизиться к нему, уже не расстаюсь с ним до сих пор, это помогает мне жить, дает силы...
  
     Я часто рассуждаю над пророческой фразой Поэта «бывают странные сближения». Я набираюсь смелости и эти заметки озаглавить:
  
     «БЫВАЮТ СТРАННЫЕ СБЛИЖЕНИЯ»
  
     «Воспоминания безмолвно предо мной
  
  
      Свой длинный развивают свиток,
  
  
      И с отвращением читая жизнь мою,
  
  
      Я трепещу и проклинаю,
  
  
     И горько жалуюсь и горько слезы лью
  
  
     Но строк печальных не смываю»
  
  
     
  
     Постараюсь, насколько это в моих силах и возможностях и скромных способностях, поступать в этих своих воспоминаниях так же, как поступал Поэт, о чем он и говорит в вышеприведенных строчках (кстати, я стараюсь всегда о Пушкине писать только с прописной заглавной буквы).
  
     И начать свои воспоминания  опять же помогает мне Поэт, который в программе своих автобиографических записок о своем детстве заметил: «мои неприятные воспоминания», «нестерпимое состояние». У меня тоже о детстве «неприятные воспоминания», но совсем по другому поводу, по другим обстоятельствам,  все по - другому, да и время другое, да и среда другая, да и я... не то...
  
     Родился я, Матвеев Евгений Петрович, 3 августа 1934 года в деревне Тригорша, что в пяти километрах от древнего русского города Порхова, основанного самим Александром Ярославовичем (еще не Невским) в 1239 году. Странна в моей жизни  цифра - три: Тригорша, Троица Святая; три города в моей жизни - Порхов – Пярну –  Псков.
  
     Не знаю, почему отец дал мне это имя? Евгений – в крестьянской среде это довольно редкое имя, и среди своих сверстников я редко встречал тёзок. Напрямую я ни отца, ни мать так и не догадался спросить; когда же их уже не было на этом свете, мне подумалось, что отец - заядлый книгочей, читавший Пушкина, быть может, и дал мне это имя, которое в немалой степени и привело меня впоследствии к Пушкину. Если это так, то с запоздалым признанием я обращаюсь к отцу с благодарностью.
  
     У отца судьба суровая и злая. В первые неполные семь лет моей жизни я его мало видел и слабо помню. Сначала (когда мне было едва ли чуть больше года) его осудили по малозначительному делу и сослали на строительство канала «Москва—Волга» на два с лишним года, затем - Финская война, тяжёлое ранение в голову, излечение в госпитале, а уже 23 июня 1941 года он вновь мобилизован - началась Великая Отечественная война, и он пришел домой только в ноябре 1945 года. Так что из одиннадцати первых лет моей жизни - большая половина - без отца. Мой отец - Матвеев Петр Николаевич, и моя мать - Матвеева Мария Степановна прожили недолгие жизни - в 65 лет оба скончались в 1978 году: отец - в июле, мать - в сентябре. Я написал отдельный рассказ об их тяжёлой судьбе. В этих же воспоминаниях о своей собственной  жизни я попутно буду их упоминать с благодарностью за всё - за всё, несмотря на многое.... И в первую очередь за то, что они мне дали жизнь, дали возможность дожить до сих пор и Бог даст ещё маленькую толику пожить.
  
     Итак, в деревне Тригорша близ Порхова на Псковщине 3 августа 1934 года родился мальчонка, которого нарекли Евгением: бабушка Ольга Дмитриевна крестила меня в Порхове, в Никольском  соборе. Родился я убогим, с вывернутой внутрь левой стопой – врожденная косолапость. Матушка моя, конечно, страдала, одна мыкалась по докторам (отец строил канал «Москва-Волга»). Вообще, до июня 1941 года, первые смутные воспоминания - впечатления, видимо, не ранее, чем с четырёхлетнего возраста –  эпизодические картинки, смутные, как в тумане. Естественно, что моя убогость не позволяла моей матери и тётушкам – отцовым сестрам - школьницам отпускать меня на деревенскую улицу, к деревенским детям, поэтому моя память не зафиксировала никаких впечатлений об этом. Смутно помню в дедовом доме большой обеденный стол, за которым по вечерам собиралась большая семья: дед Николай –  инвалид империалистической войны (он потерял в августе 1915 года в боях под городом Ковно правую ногу), бабушка Оля –  вечно занятая, озабоченная, строгая; мать, как я позже понял, страдающая: (муж –  на каторге, сын – убогий), дядя Гриша, брат отца, и его жена тётя Матрёна, дядя Тимофей, молодой ещё парень, молоденькие тётушки Тоня и Таня, да  их младший брат Виктор.
  
     Когда вернулся отец со строительства  канала «Москва—Волга», у меня появились брат Юра (на четыре года младше меня) и сестра Нина (на пять лет младше меня). Отец устроился работать бухгалтером на Полонском   спиртзаводе, что в одном километре от Тригорши. Жили мы то в Тригорше, то в Опочно. В эти годы, т.е. в 1936 -1939, меня несколько раз возили в больницы Ленинграда; возили мать и её младшая сестра Вера. Там мы останавливались на квартире у дедушкиного брата Алексея Матвеевича Вересова. Помню поездки по городу на трамвае, а однажды я горько плакал –  ветром сдуло с моей головы, которую я высунул в открытое окно, новенькую, только что купленную мне, красивую камилавку. Слёз-то, наверное, у меня было пролито немало, да и не только по такому пустяку, ведь возили меня в Ленинград не на развлечения, а на хирургические операции под общим наркозом, а что это за наркоз был в ту пору, теперь знают только глубокие старики, которым довелось это испытать, да врачи. Пользы от этих операций, видимо, было мало и, возвращаясь домой, я подолгу мучался от болей, да и нога моя долго бывала в гипсе.
  
     Из приятных впечатлений от тех ранних детских лет в памяти тоже кое-что сохранилось. Запомнились поездки к бабушке Тане –  Татьяне Павловне, в деревню Опочно (это совсем рядом с Порховом –  в двух километрах от него). Кстати, ещё одно любопытное совпадение – мои бабушки: Ольга и Татьяна – имели «онегинские» имена. Опоченская семья моей матери была тоже большой, дружной и веселой, несмотря на многие беды и напасти, выпавшие на её долю. Бабушка Таня после смерти мужа (деда Степана, а он умер в один день с Лениным) растила большую семью. Старший её сын Михаил в год смерти своего отца в возрасте четырнадцати лет начал работать на «плитной ломке» (известняк там добывали –  это на окраине Порхова).
  
     Он рано женился, но трое его детей в младенчестве умерли, и жена на восьмом месяце беременности скончалась в больнице. Он вскоре вновь женился – на тете Стеше, жил в Порхове, но матери помогал строить новый пятистенный дом –  старая дедовская изба совсем обветшала. Помню, как у меня замирало от восторга сердце, когда дядя Миша поднимал меня на снопе соломы, который тянул наверх, на крышу (в ту пору крыши деревенских домов были соломенными). Помню незабываемые походы с ним ранним утром или поздним вечером на рыбалку на реку Шелонь, благо она протекала менее чем в километре от дома. Хоть и небольшое расстояние, но я его преодолевать не мог, поэтому дядя Миша сажал меня к себе на шею. Предполагаю, что эти походы бывали до 1940 года, т.е. до рождения его сына Славика, да и мы с матерью, братом и сестрой, когда отец вернулся с Финской войны, переехали в Полоное. Другой сын бабушки Тани - дядя Лёня - был парнем –  ему накануне войны не исполнилось 18-ти лет. Он был весел, проказлив, устраивал со мной различные игры, порой опасные: натравливал на меня соседского козла, сажал меня на высокую яблоню и обещал снять только после того, как я неприличными словами попрошу его снять меня. Тётя Вера и тётя Катя были ещё незамужними девушками; тётя Вера работала после окончания Порховского библиотечного техникума учительницей начальных классов недалеко от Порхова в деревне Веретени, а тетя Катя трудилась в Порхове на овчинно-шубном заводе. Тётя Вера рано научила меня читать, быть может, я читал уже в возрасте четырёх лет, она-то и заучила со мной стихотворение «От падших твердынь Порт-Артура», которое я часто декламировал, когда у нас собирались соседи, Видимо, звонкий голос ребёнка, трагическая суть содержания стихотворения, да и хорошо сохранившиеся в памяти людей события Русско-Японской войны (ведь прошло всего 30 лет с тех пор), завораживали слушателей.
  
     Немного помню и жизнь в Полоное перед самой войной, где мы прожили чуть более года. После излечения в госпитале отец устроился на работу, и мы получили комнату в доме на самом берегу речки Полонки. Наша семья уже насчитывала пять человек. Судя по всему, я был очень впечатлительный малец, внимал и переживал рассказы взрослых, водили меня иногда родители и в кино. Для демонстрации уже звуковых фильмов был приспособлен большой дом, в котором,  уже после войны, был магазин, и во второй половине этого дома жила тётя Катя.
  
     Отцовская (в Тригорше) и материнская (в Опочно) семьи были большими многодетными семьями, что в ту пору было обычным явлением в деревнях. И если в Тригорше был хоть и не совсем полноценный, но хозяин (дед Николай-инвалид), то в Опочно семья была без хозяина – мужика. Дядя Миша уже имел свою семью, а дядя Лёня ещё только подростком был. Так что и в Тригорше, и в Опочно полновластными хозяйками были бабушка Оля и бабушка Таня. К 1941 году, несмотря на все трудности и невзгоды, семьи окрепли, дети уже все стали взрослыми; отец мой работал, дядя Гриша в 1939 году был призван в армию и служил в Лиепае, тетя Полина (отцова сестра) с мужем дядей Колей и двумя сыновьями (Толя и Витя) жили где-то в Белоруссии, на западной границе (дядя Коля был кавалеристом, а впоследствии переквалифицировался в артиллериста), дядя Тима работал в колхозе трактористом, молоденькие тётушки   Тоня и Таня работали на железной дороге. Это – тригоршская семья, в которой мы эпизодически жили и довольно часто бывали в гостях, конечно не пропуская главных престольных праздников. В Тригорше таким праздником был День Успения Богородицы –  28 августа, а в Опочно – День Флора и Лавра –  31 августа. К началу войны в Опочно, уже в новой избе, жила бабушка Таня с младшим сыном Алексеем (дядя Лёня), который работал молотобойцем в кузнице в Порхове, тётя Вера учительствовала невдалеке от Порхова и приезжала к матери по выходным  дням и на каникулах. Тётя Катя в 1940 году вышла замуж за односельчанина Васильева Александра (дядя Саня), который был ранен в руку на Финской войне, и жили они в его доме в этой же деревне. Дядя Миша жил в Порхове и служил милиционером - охранником в госбанке, впрочем, он вскоре стал шофером. Мать с отцом и нами, тремя детьми жила в Полоное.
  
     Вот такой расклад нашего многочисленного семейства накануне Великой Отечественной войны; из всех вышеперечисленных родных на сегодня (т.е. в 2006 году)  - в живых остались только тетя Вера (ей в декабре будет 90 лет), тётя Катя (ей в декабре будет 87 лет), да я - ваш покорный слуга, которому, если Господь Бог даст, в августе будет 72 года. Жили мы в ту пору небогато, но надёжно и, судя по всему, жизнь с каждым годом улучшалась. Ко мне отношение у всех родственников было благожелательное, скорее всего, потому, что обижать убогого мальца считалось в русских селеньях большим грехом, и я не запомнил ни одного случая не только побоев, но даже какой-либо ругани в мой адрес. Словом, меня никто не обижал, и в этом отношении, я имел счастливое детство. Наверное, не в последнюю очередь повлияло на такое отношение ко мне окружающих и то обстоятельство, что, по отзывам родных (когда я уже был взрослым, они говорили об этом) я был довольно способным ребёнком, имел хорошую память, хорошо декламировал многочисленные стихи, рано научился читать и писать, во всяком случае, мне запомнились некоторые детские книги (например, рассказы о детях антифашистов в Германии «Рот фронт»). Помню, что, получая очередное письмо от отца, который был на Финской войне, мать читала его вслух, и я старался написать трудное слово Финляндия, хотя печатная буква «И» всё время у меня получалась с перевёрнутой перекладиной - «N»…
  
     …И вот, в июне 1941 года порховский хирург Агушев (его многие порховские старожилы по-доброму вспоминали) взялся сделать мне ещё одну операцию, которая быть может, и была бы успешной - если бы... не 22 июня 1941 года, когда операция была сделана. Как привезли меня в городскую больницу - она находилась на территории теперешнего городского парка на берегу Шелони, как готовили к операции и боялся ли я этого - не помню. Смутное впечатление сохранилось в памяти - это когда меня положили на операционный стол, голову накрыли каким-то белым колпаком, остро пахнущим неприятным запахом, и заставили меня считать. Сколько часов прошло после этого - я не знаю. После наркоза, когда я проснулся и стал воспринимать происходящие вокруг меня события, то я увидел стоящих и сидящих на койках моих сопалатников, внимательно слушающих радио, – большую чёрную круглую тарелку, висящую на стене. Из радиотарелки слышался сильный взволнованный голос – произносилась речь, последние слова которой мне хорошо запомнились: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами». Впрочем, я так хорошо запомнил эти слова не столько потому, что их услышал в послеоперационном бреду, сколько потому, что в последующие дни и годы они  часто звучали, то произносимые шёпотом на оккупированной врагом территории, то громко произносимые в Победные дни 1945 года. Впоследствии я узнал, что это была речь В.М.Молотова.
  
     После операции едва ли больше недели меня продержали в больнице, за это время мне запомнились несколько ярких картинок. Боль послеоперационная, конечно, была невыносимой, и когда на другой день пришел ко мне дядя Миша в форме, да ещё с наганом, я стал его упрашивать дать мне наган, чтобы «застрелить» (прошу понять –  не «убить», а «застрелить» –  в моем детском представлении это, наверное, ассоциировалось как «напугать») доктора. Другая картинка: несколько сопалатников (это была мужская палата, где единственным ребёнком был я) стояли возле окна, разговаривали, о войне, о том, что вскоре придется нам есть и голубей (их всегда перед окном было много, и их подкармливали больные). Один мужчина, помнится, расхваливал какое вкусное голубиное мясо. Однажды, может быть на третий день после операции, боли в ноге немного утихли, я лежал на койке, вдруг входит ко мне отец в красноармейской форме. Он пришел попрощаться –  уходил на фронт. После войны отец рассказывал, что я спросил его: «А там, на войне больше не будет финских снайперов? Тебя больше не ранят?». Странно, отец, раненый в последние дни Финской войны,  всю Великую Отечественную войну прошел без ранений, а ведь он был на «Оранниенбаумском пятачке», всю Ленинградскую блокаду пережил, служил на полевых прифронтовых аэродромах. Встреча с отцом состоялась только осенью 1944 года.                                                                 В те несколько дней июня 1941 года, что я провел в послеоперационной палате, запомнились мне нескончаемые разговоры о войне. Выздоравливающие уходили, быть может, прямо на фронт. Однажды, это было или в последних числах июня, или в первых числах июля, мать приехала за мной (кажется, дед Николай привез её на телеге с лошадью). Меня мать вынесла на руках, положила на сено в телеге и мы поехали. Почему-то запечатлелась такая картина в памяти: я запомнил (лежал на сене вверх лицом) фермы моста через Шелонь. Дед Николай привез нас в Полоное. Приближался фронт к Пскову и, наверное, обсуждался вопрос, куда моей матери с тремя малолетними детьми податься. Не знаю, что повлияло на  выбор матери, но она решила ехать к своей матери в Опочно. Через несколько дней, а может быть даже на следующий день, к нам в Полоное приехал на машине-полуторке дядя Миша, они с матерью погрузили нехитрый скарб и мы (мать, я, Юра, Нина) пополнили в это тревожное время бабушкину семью. На следующий день дядя Миша, оставив свою семью (тётю Стешу и их сына Славу) в Порхове, в составе войск НКВД уехал в Сольцы.
  
     Несколько дней была тишина, но вскоре, когда фашисты стали приближаться к Пскову, их самолеты бомбили и Порхов, и  окрестности, и отступающие красноармейские части. Во время фашистских налётов мы все выбегали в огород, в сад, ложились на землю, в междугрядья, под кусты, чтобы хоть как-то спрятаться от осколков бомб и пулеметного огня, которым поливали фашисты даже мирных граждан. Вскоре стало известно, что Псков взят фашистами. Колхоз выдал желающим лошадей с телегами для отступления. Моя мать, я, брат, сестра, тётя Вера, тётя Катя сели в телегу, привязав сзади к телеге корову. Так мы стали беженцами, присоединились к большому обозу таких же, как мы, бедолаг, убегающих от фашистов по Бельскому тракту. Дядя Лёня и дядя Саня с нами не поехали, обещая догнать нас после. В деревне дома осталась одна бабушка Таня.
  
     Удалось нам проехать всего десяток километров. Несколько раз были налеты фашистской авиации, мы видели воздушный бой наших самолетов с немецкими, ведь наш путь лежал по Бельскому тракту, невдалеке от которого находился Малитинский аэродром. Во время фашистских налётов мы как горох рассыпались по канавам и окрестным кустам. Наверное, было распределено, что в таких случаях делать:  меня хватала тётя Вера, Юру - тётя Катя, а Нину - мать. Однажды во время бомбёжки осколок раздробил мне гипс на ноге, ранил ногу, пошла кровь. Мать кое-как перевязала ногу, и мы поехали дальше, я, видимо, потерял сознание. Помню ночью, мы ночевали в сарае в деревне Турово, рассуждали, что делать дальше. Утром стало известно, что двигаться вперед бессмысленно - впереди, где-то за Шелонью, наверное, в Волышове, уже немцы и надо возвращаться назад. Только подъехали к деревне Киёвка - узнаём, что немцы уже в Порхове и навещали Опочно. Да, настоящий капкан. Опочно - наша деревня буквально в двух километрах от Порхова, а от Киёвки до Опочно ещё меньшее расстояние. Мы остановились где-то в кустах, и моя мать с тетей Катей отправились на разведку в деревню. Вернувшись, они рассказали, что в деревне уже побывали немцы, зарезали скот, птицу, учинили полный разгром. При подъезде к деревне мы угодили под немецкие пули, бросились в канавы, спаслись. Когда обстрел, кажется, утих, дядя Лёня стал распрягать лошадь. Но обстрел возобновился, дядя Лёня был ранен в руку, а лошадь была убита. Наконец-то мы дома - немецкий отряд умчался куда-то дальше. Началась трудная опасная жизнь в оккупации «под немцем». В нашей деревне Опочно немцы постоянно не находились, до Порхова - рукой подать, там они постоянно и были, им там хватало места, а ведь за нашей деревней сразу же начинался густой лес, а леса немцы не любили. Однако в деревню они частенько наведывались. Оккупационные власти завели свои строгие порядки - вечером и ночью из домов не выходить, колхоз распустили, каждой семье выделили земельные наделы, обложили налогами и совершали постоянные поборы (это я, конечно, узнал впоследствии из рассказов моих родных). Тётя Катя с мужем дядей Саней жили отдельно в его доме, его дом стоял на отшибе, почти около леса (в январе 1942 года у них родилась дочка Нина). В пятистенном доме бабушки жили с нею тётя Вера, дядя Лёня, моя мать, я, брат Юра и сестра Нина. Тётя Вера постоянно болела, у неё был туберкулёз, может быть, поэтому к нам и не определяли на постой никого, правда уже осенью 1943 года к нам была поселена семья власовца (кажется, из-под Старой Руссы) - жена и сын постарше меня, очень противный прыщавый и шелудивый малец. Дядя Лёня был призван оккупационными властями на работу молотобойцем в кузницу в Порхове и иногда приносил скудный паёк, в котором были дурно пахнущие консервы и что-то вроде зельца. Итак, тётя Катя жила отдельно, дядя Леня появлялся дома эпизодически, где он бывал - никто не знал, тётя Вера была больна, и в фактически уничтоженном и разграбленном и немцами, и наиболее нахальными односельчанами колхозе (бывшем) замерла жизнь. На выделенном нашей семье наделе способны были работать только мать и бабушка Таня.
  
     Моя же участь была решена окончательно и бесповоротно - оставаться инвалидом. Гипс на ноге рассыпался, видимо во время ранения под гипс попала земля, завелись черви, да и рана беспокоила сильно. Я страшно мучился и вот, вместо того, чтобы носить гипс до полутора месяцев, мать затопила баню, распарила гипс, сняла его и как могла, зафиксировала ногу повязкой, словом, удачная операция из-за ранения и отсутствия квалифицированной помощи, пошла насмарку. Я постепенно приспособился, стал ходить без костылей и даже пытался по-утиному бегать. Я стал выходить на улицу, познакомился с мальчишками, но в мальчишеских потасовках, драках не принимал участия, да меня, наверное, и щадили, поэтому я не помню ни в это время, ни впоследствии, никаких серьёзных случаев драк или иных стычек со сверстниками. Деревенские мальчишки постарше меня были заводилами игр, порой опасных: подбирали пистолеты в лесу, искали патроны, гранаты, делали самострелы-зажигалки; когда знали, что поблизости немцев нет - играли в войну, в ближайшем лесу пели песни: «Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведёт». В свою компанию меня мальчишки принимали, впрочем, на улицу гулять меня отпускали редко. И в доме часто сидели малыши (Юра и Нина), я и тётя Вера (её тоже на улицу старались не отпускать - она была больна и, как только слышно было, что в деревню едут немцы, она быстро ложилась в кровать). Она на самом деле была очень болезненной, но это делалось и для маскировки, ведь она была молода и симпатична.
  
     Помню однажды случай, который чуть было не погубил нас. Было лето 1942 года, тётя Вера сидела у открытого окна и что-то читала (у неё в доме было очень много, как мне казалось, книг, - они осенью 1943 года в каких-то ящиках были закопаны в землю в саду, да так безвозвратно и погибли). Я в это время расположился на полу и играл с лошадкой (кто-то мне её подарил, наверное, после операции). Лошадка была довольно большая, я на неё садился верхом и катался (у неё под ногами было коромысло). Может от частых падений, может от некачественного исполнения, моя лошадка из папье-маше прохудилась, в её боку образовалась дырка и стала видна вылезающая из её бока газета. Я её потянул и вытянул газету, далее одна за другой стали появляться газеты, которые заполняли внутреннее пространство моей лошадки. Я стал разворачивать газеты, разгладил их и стал перебирать. Это оказались газеты «Правда» с крупными фотографиями парада на Красной площади в Москве и с портретами вождей. Я с интересом смотрел их и громко читал заголовки. Вдруг в открытое окно стал слышен треск въезжающих в деревню немецких мотоциклов. Тетя Вера вскрикнула, побледнела, мою растрёпанную лошадку и газеты забросила под кровать, а сама, схватив меня в охапку, легла на кровать. Слава Богу, беда миновала, немцы проехали мимо, не останавливаясь. В семье много разговоров было по этому поводу - меня учили быть осторожным.
  
     Помню, как собирали урожай с нашего участка - сжатую рожь. Я стоял на телеге и принимал снопы, которые укладывали мать и бабушка. Жизнь в деревне была настороженной, всё время в ожидании какой-то опасности, старались по вечерам или утром свет керосиновой лампы зажигать пореже, да и то, занавесив все окна. Редко ходили к соседям, жизнь как бы замерла в ожидании беды.
  
     Осенью 1942 года меня отправила мать в школу, открытую оккупационными властями в соседней деревне Киёвка. В первый класс. Смутные воспоминания у меня сохранились об этой учёбе. Учительница была немолодая, добрая, учила читать, писать, считать. Впрочем, читать и писать я уже умел, так что дни в школе для меня были довольно скучными, трудностей больших в учёбе я не испытывал, хорошо заучивал и молитвы - к нам в школу каждую неделю приезжал из Порхова священник и проводил уроки. Помню, нам были выданы учебники по русскому языку и арифметике, изданные уже при немецкой власти с портретами Гитлера и рассказами о жизни в Германии, какие-то, наверное, бездарные стишки мы втихомолку переиначивали, употребляя порою матерные слова. Учёба была какой-то нерегулярной, часто по неделе и больше не ходили в школу. Осенью 1943 года я вновь пошел в школу уже во второй класс, но учёба продлилась недолго. Нас учил молодой парень, сын учительницы, которая взялась учить первый класс. Однажды приехали в школу гестаповцы (мы прекрасно по форме одежды разбирались, кто есть кто), схватили нашего учителя, его мать. Нас, ребят, пинками выгнали из школы и сказали, чтобы мы больше в школу не приходили. Впоследствии мы узнали, что и учительница наша, и ее сын за связь с партизанами были расстреляны. К величайшему сожалению, память моя не сохранила их имен. Так окончилась моя учёба при немцах. Конечно, иногда со мной занималась моя тётушка Вера.
  
     Помню, как летом 1943 года пришла к нам в гости в Опочно бабушка Оля и увела меня с собой в Тригоршу. Короче был бы путь через Полоное, но это надо было идти лесом, и, видимо, опасно, и мы пошли через Порхов. Мы зашли в крепости в Никольский собор, долго слушали службу, молились. Полагаю, бабушка неслучайно привела меня в Храм Божий, наверное, в нем она меня когда-то крестила, когда отец был в ГУЛАГе. А из Порхова мы шли мимо фашистского концлагеря, за колючей проволокой которого было много людей. Где-то на пути нам встретилось немецкое кладбище (так объяснила бабушка). И сейчас стоит перед глазами картина: большое количество березовых крестов на могилах, не знаю почему, но немцы любили ставить на могилах своих погибших солдат кресты из белоствольных берёз. В Тригорше я провел несколько дней. Мы, мальчишки, невдалеке от танцплощадки, устроенной как раз напротив нашего дома возле вековой сосны (она и сейчас ещё жива) наблюдали за танцующими немцами, пьющими пиво и кричали им: «Ганс, не пей пиво, будешь  … криво». Мы потешались над ними, нам странно было, что они нас не понимают.
  
     В Тригорше почти всегда были на постое немцы, ведь буквально в трехстах метрах от деревни был железнодорожный разъезд, может быть, поэтому немцы и не успели при отступлении в феврале 1944 года сжечь деревню.
  
     Осенью 1943 года слово «партизаны» часто стало произноситься в нашей деревне Опочно. Осень была неспокойна. После того, как разогнали нашу Киёвскую школу, мы, мальчишки, присмирели, нам родители не позволяли выходить из дома. Тётя Катя потом рассказывала, как её муж Васильев Александр Васильевич был связан с партизанами. Подробностей она не знала, но предполагала, что уже летом 1942 года у него наладились связи с партизанами через его двоюродного брата Николая Лебедева, который тайно навещал их дом. Однажды в их дом ночью пришли семь человек с автоматами. На её вопрос: «Кто они?», муж ответил: «Меньше будешь знать - лучше дело будет». Она накормила пришельцев, дала с собой еды. Вскоре после их ухода услыхали взрыв, как после выяснилось, был взорван шоссейный мост по дороге на Бельское Устье. В деревню приехали немцы дознаваться - не видели ли посторонних людей. Соседи, конечно, видели их, но никто не выдал. В это время в деревне старостой был дальний родственник наш Алексей Кирьянов. Однажды он привел к ним (к тёте Кате и дяде Сане) молоденького военнопленного (то ли он сбежал из концлагеря, то ли был выкуплен у полицаев - кто знает?) и сказал Александру: «За него головой отвечаешь. Откорми, одень, обуй и жди. Что дальше делать - скажу». Парнишке было лет 19, не больше, исхудалый, завшивевший, оборванный. Его вымыли, одежду старую сожгли, одели, накормили, а через несколько дней по указанию старосты отправили в партизанский отряд. «Тогда-то я и подумала, что муж мой знает дорогу к партизанам» - рассказала потом тётя Катя. В ноябре 1943 года партизаны часто наведывались к нам в деревню. Мы уже знали, что 27 ноября деревня Красуха с людьми сожжена немцами. Пожалуй, 30 ноября в деревню пришли три власовца и столкнулись с партизанами, те их разоружили и расстреляли. Утром нагрянули немцы, схватили Александра Васильевича и трех женщин и увели в Порхов. На следующее утро ещё до рассвета тётя Катя пошла в Порхов узнать что-нибудь о муже, но только вышла за околицу - увидела, что к деревне приближается карательный отряд - сердце ёкнуло: «Идут нас жечь», она бросилась домой, схватила дочку в охапку и задворками прибежала к матери. В деревне немцы уже стреляли по окнам домов соседей - Тимохиных и Зюзиных.
  
     В моей же детской памяти отложились ярко три события  ноября - начала декабря 1943 года. Это страшный рассказ (какая-то женщина зашла к нам –  бабушка её кормила, а она рассказывала) о том, что деревня Красуха сожжена с народом. А ещё раньше, поздно вечером, это было 13 ноября 1943 года, мы услышали страшной силы взрыв, выскочили все на улицу и увидели над Порховом столб дыма и огня - это был взорван кинотеатр с 500-ми эсэсовцами (как это после мы узнали). И вот тревожная роковая ночь с 1-го на 2-е декабря 1943 года. Бабушка, мать и тётя Вера спали, спали и мои младшие брат с сестрой, а я, притворившись спящим, слушал какие-то страшные рассказы про охоту на медведей, волков –  это материн брат Леонид и с ним ещё трое взрослых парней может быть для того, чтобы усыпить меня, рассказывали были-небылицы. Спустя годы я узнал, что они готовились и обсуждали какими дорогами под утро уйти к партизанам. Не удалось им это совершить. Ранним утром по всей деревне послышалась стрельба, немцы стали выгонять всех жителей из домов и сгоняли всех на край деревни. Моя мать не растерялась (видимо, такая ситуация и раньше в семье обсуждалась) –  вытащила с тётей Катей из сарая старые дровни, набросали в них подушек, одеял, посадили детей: меня 9-летнего, 5-летнего Юру , 4-летнюю Нину и полуторагодовалую Нину, да больную сестру Веру. Бабушка, мать и тётя Катя впряглись в дровни и стали выходить из деревни. Повсюду крики, стрельба, мычание и рёв скотины. Немцы и полицаи выгнали всех нас из деревни; кто-то успел из хлевов выгнать скотину (догадались, что сейчас зажгут деревню), а кое-кому не удалось этого сделать. и запертые в хлевах коровы страшно мычали. Нас всех согнали на окраину деревни к гумнам и сараям бывшей барской усадьбы Великое село, деревню подожгли со всех сторон, деревня горела страшным ярким пламенем, мы стояли под дулами автоматов в оцепенении и не знали, что и подумать - что будет с нами - не ждет ли и нас судьба Красухи? Когда деревня сгорела, нас всех колонной погнали к Порхову, как после выяснилось, население ещё трех соседних деревень постигла та же участь –   всех согнали в концлагерь на окраине Порхова. Так мы поплатились за связь с партизанами, так немцы расправлялись с населением прифронтовой зоны. Наша Красная Армия наступала - фронт был уже совсем близко – ведь через два с лишним месяца Порхов был уже освобожден от врага.
  
     Итак, в начале декабря наша семья и семьи всех четырех сожжённых деревень оказались в фашистском концлагере «Дулаг-110».    Первоначально,  в 1941году, этот концлагерь фашисты устроили для советских военнопленных. Страшные зверства чинили фашисты в этом концлагере, устроенном на территории бывшего военного городка, расположенного на окраине Порхова, в трех километрах от центра города. Этот концлагерь существовал с августа 1941 года по февраль 1944года. Здесь погибли от пыток, голода, избиений, инфекционных болезней и прямых уничтожений - расстрелов более 85 тыс. человек. Это зафиксировано в специальном акте комиссии в составе председателя Порховского райисполкома Буданова И.И., врача городской больницы Ширшовой А.Н., протоиерея Благовещенского собора Собственникова и других членов на основании заявлений, опросов, свидетельских показаний, раскопок могил и других материалов и источников. В этих документах зафиксированы, в частности, кроме зверств фашистов в концлагере «Дулаг-110», их зверства и в Заполянском концлагере, где было фашистами уничтожено более десяти тысяч партизан, подпольщиков, советских и партийных работников, в том числе там был замучен и муж тёти Кати - Васильев Александр Васильевич. Всего же в Порховском районе, как свидетельствуют вышеуказанные документы, кроме жертв в двух концлагерях, замучено, сожжено, повешено более одиннадцати тысяч мирных граждан: женщин, стариков и детей, сожжено дотла 313 деревень, в том числе несколько с народом. Документы о зверствах фашистов в Порховском районе хранятся в Порховском краеведческом музее, они же были представлены и Нюрнбергскому трибуналу. С лета 1943 года, когда фашисты просто-напросто не имели советских военнопленных, концлагерь «Дулаг-110» был превращен в пересыльный и фильтрационный лагерь для мирных граждан, где так же погибло много людей, но, Слава Богу, наша семья уцелела.
  
     Особенно свирепствовали каратели осенью 1943 года, когда тысячи жителей Порхова и окрестных деревень целыми семьями с малыми детьми были схвачены и помещены в концлагерь после взрыва кинотеатра 13 ноября 1943 года. Там в концлагере наша семья находилась в полной безвестности о своей будущей судьбе почти весь декабрь. Загнали нас в переполненный людьми барак, где на нарах не то, что прилечь - посидеть порою не было места. Холодно, кормили один раз в сутки какой-то баландой. Запомнился мне невероятный шум, гам. Порой брань, ночью не сон, а какое-то полузабытьё, все время хотелось есть и спать. Однажды ночью нас обокрали: у матери из шелгунка, в котором она хранила деньги (вряд ли их там было много) вытащили пакет с деньгами и, самое главное – фотографии и документы. Поэтому в нашей семье нет ни одной довоенной фотографии и самая первая моя фотокарточка - это групповой снимок пятого класса в 1948 году.
  
     Однажды ночью наш барак подняли на ноги, велели выходить и загнали нас в вагоны, в которых обычно возили скот (на полу остатки соломы, навоза). Несколько вагонов, так называемых теплушек (хотя в них был страшный холод), в которых до отказа нагнали много народа - узников концлагеря, поставили впереди паровоза, за паровозом –  вагоны с ранеными немцами и какие-то товарные вагоны. Сообразительные (а может быть осведомленные) соседи догадались, что наши два или три вагона впереди паровоза поставлены на тот случай, если где-то дорога заминирована партизанами, то подорвутся наши вагоны, а остальные с немцами уцелеют.
  
     Страшную бомбёжку мы пережили на станции Подсевы. Наш состав почему-то задержали, быть может, в ожидании встречного поезда, а в этот момент налетели на станцию наши самолеты –  бомбить стоящие на путях поезда. Конечно, наши лётчики не знали, что в нескольких вагонах фашисты везут в неволю мирных жителей. К счастью, наш состав не пострадал, и мы скоро двинулись в сторону Пскова. Когда доехали до Пскова, бабушка сказала: «Слава Богу, живы остались.» От Пскова до Двинска (теперешний Даугавпилс) ехали в том же вагоне, дальнейшая судьба нам была неизвестна - поговаривали, что нас везут в Германию. В Двинске началась какая-то пересортировка людей: малочисленные семьи с взрослыми здоровыми людьми перевели в другие вагоны, и на самом деле повезли в Германию, а наши семьи, где были одни старики, женщины и дети, через несколько дней посадили на подводы и привезли в литовский городок Зарасай, поместили в какой-то школе, и мы стали ждать решения своей участи. Каждый день приезжали с окрестных хуторов литовцы подбирать работников-батраков. Брали в первую очередь те семьи, где дети уже подростки, да и не менее 2-3 трудоспособных взрослых. А кому нужна была наша семья, где четверо малолетних детей, больная тётя Вера, старая бабушка, а работниц всего две - моя мать и тётя Катя? Пытались разделить нашу семью, но не знаю, каким образом, стоящая на своём бабушка: «Будем только вместе», сумела умилостивить одного хозяина, слава Богу, оказавшегося русским,  (ещё его дед переехал в Литву много лет назад), и он взял всех нас и отвёз в свой хутор Кети Имбродской волости, что примерно в двадцати километрах от Зарасая. Хозяйка была очень недовольна тем, что хозяин привёз такую большую и неработоспособную семью, где из восьми человек, работников, фактически, -  только две женщины Нам отвели для проживания летнюю горницу, где зимой хранили в неотапливаемом помещении продукты. Пол в горнице был глинобитный, печка хоть и имелась, но ею не пользовались. Мать, тётя Катя и бабушка быстро навели порядок в помещении, натопили печку, набили соломой матрацы, которые выделила хозяйка, и мы потихоньку стали устраиваться на новом месте. В работящих руках сестёр дела пошли споро –  ведь хозяйка согласилась кормить нашу большую семью только в том случае, если будем хорошо работать: у неё в хозяйстве было 8 коров, 3 лошади, 3 свиноматки, куры, гуси, утки. Кроме ухода за скотиной и других работ по хозяйству, молотили в гумне хлеб, трепали лён и многие другие работы выполняли. Весной и летом я и брат Юра пасли гусей и уток, по окрестным хуторам ходили просить милостыню, причем литовцы давали что-то, лишь  когда попросишь по-литовски, поэтому пришлось выучить несколько десятков слов.
  
     Хозяева наши по происхождению были русские, общение с ними не вызывало затруднений, постепенно отношение их к нам стало более теплым, а когда стало известно, что фронт приближается к нашим местам, то не только хозяева, но и литовцы-соседи изменили к нам отношение – видимо, опасались иметь неприятности после прихода Красной Армии и хорошее отношение к нам в эту пору, наверное, считали своеобразной индульгенцией в случае каких-либо неприятностей в отношениях с новой властью и, наверное, надеялись, что и мы замолвим доброе слово за них. Взрослые члены нашей семьи, и ещё двух таких же семей, живущих на хуторе, должны были каждую неделю отмечаться в волостном правлении, в Имбродах. А однажды (это было, кажется в марте 1944 года) хозяева повезли и меня в волость – оказалось, что туда вызвали всех мальчишек в возрасте от десяти лет и старше - подростков, вывезенных с Псковщины.
  
     Некоторых подростков из соседних хуторов я уже знал и раньше –  они были чуть старше меня –  им выдали паспорта - аусвайсы; когда же очередь дошла до меня, то выяснилось, что мне до десяти лет не хватает полгода, да к тому же я оказался искалеченным, и мне аусвайса не выдали. Я обиделся и с такой обидой возвратился домой. А вскоре до нас дошли вести, что все мальчишки, имеющие на руках аусвайсы, вывезены в Германию без родителей. Спустя много лет (в сороковую годовщину Великой Победы в 1985 году), когда я возглавлял делегацию работников культуры Псковской области в округ Гера Германской Демократической Республики(ГДР), нас провели для возложения цветов на братскую могилу русских 10-13-летних мальчишек (их там было захоронено более десяти тысяч), замученных невыносимыми условиями труда на военном подземном заводе. Если бы я был на полгода старше, я тоже мог бы там оказаться. Так немецкая пунктуальность помогла мне остаться в живых. Больно, грустно и печально, что из-за того, что так много в войну по разным причинам погибло моих сверстников, да и ослабленное здоровье в военное лихолетье очень рано отправило на тот свет моих ровесников, сегодня я в своем окружении очень мало вижу  одногодок, доживших до начала XXI века.
  
     Весной и в начале лета 1944 года в наш хутор Кети немцы наведывались редко –  хутор  расположен  был в  стороне  от больших дорог,  но  в  конце  июля в  хуторе расположилась какая-то воинская часть: пушки, пулемёты, много связистов –  всю округу опутали проводами –  видимо готовились принять бой с нашими наступающими частями. Однако в нашем хуторе немцы не задержались. За несколько дней до прихода наших войск немцы выгнали всех жителей из хутора. Невдалеке за проселочной дорогой была небольшая сосновая роща - там-то мы и расположились в заранее выкопанных или приспособленных окопах. Совсем рядом с нами   шли бои, нам хорошо была слышна артиллерийская канонада. Немцы в нашем хуторе, не приняв боя, ушли на запад, но мы, находясь в лесу, об этом узнали только дня через два, удивлённые необычной тишиной. Не услышав выстрелов и на следующий день, рано утром тётя Катя и тётя Вера пошли на разведку, на дорогу и вдруг вскоре бегут обратно с радостными криками: «Наши, наши идут». Мы все побежали к дороге – и видим приближающиеся колонны наших войск: солдаты, офицеры в незнакомой форме. Узнав, что мы русские, угнанные немцами из Псковщины, они ласково с нами разговаривали, чем-то вкусным угощали, говорили, чтобы мы собирались теперь домой. Радости нашей не было конца. Красноармейцы ушли дальше на запад, наступило некоторое затишье, однако вскоре до нас стали доходить страшные вести –  в округе «лесные братья» вырезали целые русские семьи,  видимо, почувствовав безнаказанность (армия ушла на запад, а органы власти - военные комендатуры ещё только формировались). Слухи о жестокости «лесных братьев» наводили на нас ужас, и мы спешно стали собираться домой. В очередную разведку опять ушли сестры – моя мать и тётя Катя – ходили в Двинск (Даугавпилс), побывали у военного коменданта, выхлопотали разрешение на возвращение домой. Правда, комендант их отговаривал, советовал не торопиться, говорил, что и Псков и Порхов разрушены дотла, многие деревни сожжены. Но мы всё же решили немедленно отправляться домой – хоть на пепелище быть, но на Родине. Сборы были недолги – хозяева снабдили нас на дорогу продуктами, отвезли на лошадях в Двинск, и мы начали почти двухнедельное путешествие домой. Ехать пришлось кружным путём – не была ещё восстановлена железная дорога из Двинска на Псков, и нас посадили на железнодорожные открытые платформы, на которых стояла какая-то неисправная военная техника – везли, наверное, ремонтировать в тыл. Мы ехали через Минск, там нас задержали на два дня – страшно было смотреть на разрушенный дотла город, впрочем, скоро и другие города, в том числе и Бологое, и Дно, и Порхов мы увидели такими же разрушенными. Наконец,   на полустанке-разъезде Тригорша,  по нашей просьбе машинист остановил  поезд, мы быстро разгрузились. Мать и тётя Катя пошли в деревню (это всего полкилометра от разъезда) и вернулись с бабушкой Олей и дядей Гришей. Слава Богу, деревня Тригорша не была сожжена немцами и в сохранившейся бабушкиной избе разместились наверное человек 30 родственников – все нашли приют... Радость встречи омрачилась печальными известиями: не дожил до освобождения дед Николай, вернулся домой с тяжёлым ранением дядя Гриша, ставший инвалидом. У бабушки Оли уже были известия: от отца – он воевал в Пруссии,  дядя Тимофей тоже жив и воюет, освобождая Родину. Жив дядя Коля, жива тётя Полина, однако их дети погибли ещё в 1941 году. Мы вернулись на Родину 8 сентября 1944 года. А вскоре отец, узнав из нашего письма, что мы все живы и вернулись в Тригоршу, получил краткосрочный отпуск на пять дней и приехал домой в ноябре 1944 года. Я пошел в школу во второй класс в деревню (точнее, это был сохранившийся барский дом)  Красково, а вскоре перешел учиться в Полоное, когда там отремонтировали тоже бывший барский дом, более просторный, под школу. Мы все с нетерпением ждали окончания войны. Мать пошла работать на железную дорогу – охраняла железнодорожный мост через речку Полонку, тётя Катя устроилась на работу в совхоз Полоное, сначала в полеводство, а после ее перевели на животноводческую ферму. Она вскоре с дочкой Ниной и матерью, бабушкой Таней, перебралась жить в Полоное, в освобожденные помещения военного госпиталя. Это здание сохранилось до сих пор. До революции в имении А.М. Дондукова-Корсакова в этих корпусах располагалась барская псарня. Жили они в маленькой комнате — три семьи; тётя Вера тоже вскоре перебралась к ним – её приняли на работу учительницей начальных классов в Полонскую семилетнюю школу,  для которой была приспособлена сохранившаяся часть барского дома князя Александра Михайловича Дондукова-Корсакова. Сейчас в этом здании – церковь.
  
     Вышеприведённые  заметки были написаны два года назад – летом 2005 года и без значительных правок напечатаны на этих страницах. Два с половиной года я не мог взяться за продолжение этой работы и теперь привожу в порядок предыдущие записи. Пожалуй, ничего не буду изменять и в последующих заметках, написанных в 90-е годы прошлого столетия, и оставлю всё так, как мне виделось прошлое тогда, да и как я видел всё происходящее  с нами .    12 января 1995 .
  
                                                           «Блажен лишь тот, кто посетил
  
  
                                                            Сей мир в его минуты роковые»
  
  
      Ф.И.Тютчев, пожалуй, не о своём времени это говорил, ибо во всю свою долгую жизнь не застал, как мне думается, «минут роковых» в «золотом» ХIХ веке Российской истории. Впрочем, это, может быть, нам в конце ХХ века прошедший век кажется «золотым», а ему (Тютчеву) его время виделось иным. Кроме того, стоит ли говорить о блаженстве, когда являешься свидетелем  и в определённом смысле участником роковых минут, часов, дней, недель, месяцев, лет, десятилетий?...
  
     Да, вот уже и мне минуло шесть десятилетий (1934-1994). Жизнь промелькнула как один миг. А сколько частиц, долей мига осталось? Успею ли хоть что-то, самое главное, основное, занести на бумагу? И для кого? Пожалуй, в первую очередь для себя – ибо формулируя и фиксируя мысль, воспоминания, систематизируешь события, факты, через «призму очищенного оптического стекла» (Н.В.Гоголь) пытаешься  что-то понять, в себе разобраться. А может быть, кто-то в будущем наберётся терпения и прочтёт эти страницы, вспомнит обо мне и что-то для себя почерпнёт в печальных, а порой и радостных, уроках простой  жизни обычного человека.  И, во всяком случае, хочется облегчить душу, излагая на бумаге то, что невольно запомнилось, осело в памяти и незабываемо. До чего же прав А.А.Блок: «Мы дети страшных лет России, забыть не в силах ничего»!
  
  
                    11 апреля 1995г
  
     Намеревался чаще садиться и писать воспоминания, но…прошёл месяц, другой, третий… и стало страшно, что я не успею изложить на бумаге то, что знаю, что помню… и это, не записанное, может уйти со мною, так и «канув в Лету», в безвестность. А ведь обо всём этом только я могу рассказать… должен поведать, хотя бы внучкам.
  
        Итак, что я? кто я? Кто мои родители, деды, бабки? Из сохранившихся документов – всего десяток довоенных фотографий, да и то не моих, и две похоронки – свидетельства о смерти моей прабабки и отцова младшего брата.
  
                     12 апреля 1995г.
  
     Сегодня День космонавтики – в 1961 году в космос полетел Юрий Гагарин – мой сверстник и одногодок (уже прошло 34 года). Сегодня день рождения Юры Михайлова (моего зятя, мужа моей сестры Вали), отмечали его 55-летие и уход его на пенсию.
  
     Вчера была 50-я годовщина освобождения Бухенвальда, фашистского концлагеря, в память этого события  день 11 апреля был объявлен Международным днём в честь узников фашизма.
  
      Годы! Годы!
  
      Нынче будет уже 17 лет, как нет родителей. Сегодня послушал магнитофонную запись разговоров с дядей Гришей и тётей Катей – десять лет назад сделана эта запись – дяди Гриши уже нет.. Надо, обязательно надо перенести эти записи на бумагу, а то… не дай Бог… Ведь отцовы рассказы я так и не записал, точнее я настойчиво и не расспрашивал его, кроме того, мать и отец не любили рассказывать о своей жизни, не удалось  как следует расспросить и дядю Мишу. Поэтому приходится пользоваться только сведениями, полученными от  Григория Николаевича (он уже умер), отцова брата и Екатерины Степановны, материной сестры.  Надо спешить, спешить…
  
        Итак, кто мы есть и откуда? Деревня Тригорша. Ещё не было Порхова, не было Пскова, не было Новгорода, а невдалеке от реки Шелони (может, у неё в ту пору было другое имя Солона-Шалона - солёная), в двух верстах от неё  на её правом берегу какой-то неведомый нам пращур, предок по имени Тригость, глава славянского рода или племени, основал селение, которое и называлось его именем – Тригостьем- Тригорьем-Тригоршей. Так предполагают лингвисты-топонимисты. Потомкам Тригостя, моим пращурам, новгородским, а с ХVI века псковским защитникам русских земель, и вместе с тем мирным земледельцам, хватало много забот и они свершили много славных дел, результаты которых – в сути моего Отечества,  правда конкретные дела их безвестны, но легко представимы.
  
        В ХХ веке Тригорша и её обитатели были свидетелями и участниками многих важных событий; дело в том, что рядом с деревней, в трёхстах метрах от неё, в 1897 году была построена железная дорога Бологое-Дно-Порхов-Псков, часть, отрезок большой Виндаво-Рыбинской. На этой дороге  в пяти километрах от Порхова и в двадцати – от Дно, был устроен разъезд-полустанок Тригорша, который просуществовал  до середины ХХ века.   Много содействовали строительству этой дороги князь А.М.Дондуков-Корсаков и граф С.А.Строганов, имения которых находились в Порховском уезде. Эта дорога и разъезд-полустанок в значительной степени определили многострадальную судьбу древней деревни Тригорша. Три-четыре десятка крестьянских хозяйств, до революции работавших на Полонских владетелей земель Дондуковых-Корсаковых, получили возможность дополнительного заработка, отправляя на железную дорогу работать членов своих семей. Моё семейство не было исключением. Мой отец начинал свою трудовую   (официально зарегистрированную в документах) жизнь чернорабочим на железной дороге, моя мать с сентября 1944 года и до конца 1946 охраняла железнодорожный мост через речку Полонка, дядя Тимофей больше двадцати лет был машинистом паровоза, отцовы сёстры Антонина и Татьяна тоже работали на железной дороге.
  
     Очень мало сведений сохранилось о моём прадеде. Это был тригоршский крестьянин Матвеев Матвей, родившийся в середине ХIХ века (до 1850 года) и умерший в первые годы ХХ века. Его жена, Матвеева Дарья Харитоновна, следовательно, моя прабабка, скончалась в 1927 году в возрасте около 80-ти лет, значит, если она была ровесницей (или немного моложе своего мужа), то родилась тоже в середине ХIХ века). Можно с уверенностью сказать, что прабабка погребена подле своего супруга (моего прадеда), где покоятся несколько поколений моих предков. Мой прадед построил в начале ХХ века дом, в котором мне суждено было родиться, некоторое время жить и впоследствии неоднократно посещать его. О моей прабабке дядя Григорий (отцов брат) рассказал, что ему уже было 11 лет, когда скончалась его бабушка Дарья: «Деда своего я не знал, он умер за несколько лет до моего рождения, а вот бабку Дарью я хорошо помню, она с нами всё время жила. Хорошая была бабка, я всё плакал, когда она мёртвая под образами на лавке лежала».           
  
      У Матвея и Дарьи были дети: Николай Матвеевич (мой дед), Тимофей Матвеевич (его судьба мне неизвестна), Федосья Матвеевна Дийкова (тётя Феня – жила в Ленинграде), Алексей Матвеевич Вересов  (жил в Ленинграде, отец Бориса, моего двоюродного дяди), Мария Матвеевна (тётя Маня – мать Тамары Васильевны, моей двоюродной тёти).  Из всех детей Матвея и Дарьи только мой дед Николай сохранил фамилию Матвеев.
  
      Мой дед Николай в семье Матвея и Дарьи был старшим сыном, поэтому ему отошёл отцовский земельный надел и дом, построенный его отцом в десятые  годы  ХХ века (до Первой мировой войны). Николай Матвеевич Матвеев родился в 1884 году, женился на Ольге Дмитриевне  (её девичья фамилия Елагина) из деревни Готовино (примерно в двадцати километрах от Порхова, на север от него в сторону Петербурга). Ольга Дмитриевна была на два года моложе Николая Матвеевича,  следовательно, она родилась в 1886 году, Когда они поженились? Видимо по обычаям того времени в 18-20 лет, т.е.  в период с 1904 по 1910 гг. Их первый сын Дмитрий умер во младенчестве, а второй сын – мой отец, Петр, родился 6 декабря (по новому стилю) 1912 года. После  Петра родилась Полина (1913-1969), затем Григорий (1916-1994), Тимофей (1920-1969), Антонина (1922-1980), Татьяна (1927-1999), Виктор (1929-1940).
  
      Мой дед Матвеев Николай Матвеевич (1884-1943) прожил недолгую жизнь – всего 59 лет, но она вместила очень много, порой радостных, порой трагических событий. У меня есть одна единственная его фотография – паспортная, маленькая. Недавно Тамара Васильевна (дочь тёти Мани, моей двоюродной бабки), она старше меня на 4 года и лучше меня запомнила своего дядю (когда он умер, мне было 9 лет, а ей – 13), сказала мне: «Ты стал  очень похож на дядю Колю». Когда я отрастил бороду, то обнаружил, что сходство действительно есть: ниспадающие на лоб волосы, борода растёт точно как у деда, носовые закрылья, нос, глаза и, кажется, выражение лица, роднящее меня с ним, быть может и тем, что у меня общие с ним муки больных ног.
  
     Дед Николай, имея двух малолетних детей – двухлетнего Петра и годовалую Полину, в возрасте 30 лет, в 1914 году был мобилизован на фронт. Как он воевал, не знаю, правда, в детстве я слышал скупые отзывы о том, что он был храбрый вояка. В августе 1915 года в боях под Ковно он был тяжело ранен – «оторвало правую ногу под колено» и получил пулевое ранение  в стопу левой ноги. После госпиталя дед вернулся домой и дядя Григорий – послефронтовой его сын, родившийся 2 октября 1916 года, рассказывал, что его отец не мог пахать, косить, другие тяжёлые работы выполнять. Протез его был примитивный – подвязывался к правой культе деревянный чурбан. Однако он «заборы чинил, в хлеве работал, хорошо шил поршни, плёл лапти, направлял косы, зубрил серпы – отбою от односельчан на эти заказы не было». Среди односельчан он слыл отменным грамотеем, у него был четкий каллиграфический почерк, поэтому он был определён то ли счетоводом, то ли писарем в волостное правление, затем в Полонский сельсовет, а когда создали колхоз «Красная Тригорша» – стал колхозным счетоводом, по ночам охранял колхозный сад. Он был аккуратен, добросовестно исполнял свои обязанности. Помню, перед войной, мне было 5 или 6 лет, он взял меня в свой шалаш-будку, сооружённую возле старой яблони в саду Ураловых на краю деревни. Этот сад и дом Ураловых были конфискованы у кулаков, в их доме располагалось правление колхоза и деду поручили охрану сада, выдав ему ружьё. Очень хорошо запомнился вкус спелых сочных яблок, добрая улыбка деда, ружьё под стрехой шалаша (отпугивать холостыми зарядами сорванцов-воришек), да лай собак.
  
     Помню обеспокоенного деда, когда меня в очередной раз привела в Тригоршу бабушка Оля летом 1943 года. Он, видимо, предчувствовал страшные события – над ним сгущались тучи – кто-то из соседей донёс оккупационным властям, что у него три сына и зять воюют в Красной Армии, а брат в Ленинграде большой партийный начальник (секретарь парткома Кировского завода Алексей Матвеевич Вересов, как стало известно позднее, дивизионный комиссар дивизии народного ополчения, погиб на Пулковских высотах в сентябре 1941 года). В ту памятную последнюю встречу с дедом я с удовольствием угощался печёной картошкой, которую дед достал из печки.  До сих пор я чувствую запах и вкус этого его угощения. В ноябре 1943 года дед умер от тифа, не дождавшись освобождения Тригорши всего 3 месяца. Больше личных воспоминаний о деде моя память не зафиксировала. Запомнился мне один характерный эпизод из жизни деда, о котором рассказывал дядя Гриша. Наверное, он  ещё в детские годы слышал рассказ взрослых о «подвиге» своего отца. Дело было летом 1919 года. Белогвардейские войска Юденича, захватив Псков, приближались к Порхову, бои шли невдалеке от Демянки (а там и Готовино, родная деревня бабушки Оли). Дядя Гриша рассказывал: «Однажды мама просыпается раненько утром, а ни отца, ни лошади нет: соседи сказали, что Николай на рассвете куда-то уехал. Переполох был страшный. Через несколько дней, когда Юденича прогнали, отец вернулся со своей лошадью, телегой и благодарностью красного командира за подвоз снарядов. Одни соседи одобрите6льно его называли героем, другие, ехидно ухмыляясь, называли его «безногим воякой». Да, неуёмный дед хорошую память о себе оставил у односельчан. У него было семеро детей, у шестерых из них – 15 его внуков, самым плодовитым был его старший сын Пётр, мой отец, у которого было пятеро детей. По-разному сложилась многотрудная судьба их всех. В 2007 году, когда я обрабатываю эти давние записи, детей деда Николая уже никого нет в живых, а из 15 его внуков живут всего 8: дети Петра — Евгений, Николай, Валентина; сын Григория Александр, сын Тимофея Виктор и дочери Галина и Елена да дочка Татьяны - Лариса.
  
        Моя бабушка – жена деда Николая, Ольга Дмитриевна, прожила со своим супругом 33 года, родила семерых детей,  вдовствовала ещё 26 лет и скончалась в возрасте 82 лет. Я её помню очень хорошо с ранних своих детских лет и до своего 35-летнего возраста. Постоянно я с нею не жил, но встречи были частыми. Поражался я её выносливости, силе духа, отменному здоровью, доброте, отзывчивости этой простой псковско-порховской крестьянки. На таких русских женщинах стояла, стоит и стоять будет Русь святая. У меня есть чудная фотография – бабушка Оля выглянула из распахнутого настежь окна своего дома в Тригорше, видимо, кто-то её окликнул – столько доброжелательности и готовности сделать добро в её позе и взгляде. Мой отец писал её девичью фамилию Дмитриева (быть может, по отцу Дмитрию), хотя в её родной деревне Готовино много жило Елагиных, в т.ч. и её племянники, с которыми я в молодости встречался.
  
                Как мой дед с нею познакомился?  Когда? Ничего об этом мне не известно. Можно только предположить, что её добрый нрав, что так высоко ценилось в невестах в ту пору, привлёк его, да впоследствии и его мать Дарью Харитоновну, оставшуюся вдовой и вдовствующую более 20 лет (может быть,тоже 26 лет, как суждено будет вдовствовать её невестке – моей бабушке Оле) и согласившуюся жить с невесткой и старшим сыном Николаем в большой семье. Я думаю, что бабушка Оля научилась в это время многому у своей свекрови. После того, как дед вернулся с фронта Первой мировой войны инвалидом, всё хозяйство большой и увеличивающейся семьи  легло на её плечи. К 1927 году, когда умерла Дарья Харитоновна, у деда и бабки было шестеро детей в возрасте от 15 лет  до одного года, а через два года родился и Виктор. В начале 30-х годов ушли из семьи Пётр и Полина, создавшие свои семьи, однако Григорий в 1937 году женился на староверке Матрёне, привёл её в семью, но через два года был призван в Красную Армию, оставив на попечение матери и отца жену и младенца Павла (он умер уже после войны).
  
     В семье деда и бабушки были и свои, ещё несовершеннолетние дети Тимофей, Антонина, Татьяна и Виктор. Дядя Гриша рассказывает: «Я ещё мальчишкой был, мы, дети, всё ещё спим, а мама уже обрядившись, на пахоте, или на покосе, взяв корку хлеба с собой, уходит. Придёт через несколько часов, портянки выстирает (не только мужики, но и женщины обматывали ноги портянками и обували лапти) и обед начинает готовить. Всё хозяйство было на ней. Она первой утром вставала и последней засыпала».
  
  
      Довоенных моих воспоминаний о бабушке Оле очень мало. Запомнилось лишь общее впечатление – добрая, заботливая, строгая (наверное, я её побаивался), угощала ватрушками, печёной картошкой. Военные годы оставили какие-то смутные впечатления о двух-трёх встречах с ней, впрочем, я об этом уже раньше рассказал. После нашего с опоченской семьёй возвращения на Родину из Литвы, видимо в первых числах сентября 1944 года, она приютила нас в своём доме. Старый дедовский дом (а деревня Тригорша немцами не была сожжена – видимо, не успели – настолько стремительным было наступление нашей армии) приютил едва ли не три десятка человек: бабушка, её дочери Тоня и Таня, дядя Гриша с женой Матрёной и сыновьям Павликом и Шуриком, сестра Матрёны Галя, брат Ларя, их мать, дедова сестра тётя Маня с мужем дядей Васей  по прозвищу «сатана» и с их детьми Тамарой и Николаем, да и мы, вернувшиеся из литовской неволи: бабушка Таня, моя мать Мария с тремя детьми Женей, Юрой и Ниной, материна сестра Катя с двухгодовалой дочерью Ниной и другая сестра Вера. Сколько же это? Говорили, что не менее тридцати человек – ведь на более короткий срок останавливались и другие родственники, и просто знакомые, ожидавшие какого-либо определения своей судьбы. До окончания войны  в краткосрочных отпусках из армии побывали мой отец, дядя Коля Степанов, дядя Тимофей и кто-то ещё из дальних родственников. Никто, от бабушки Оли не  слышал грубого слова, всем дала приют в ту трудную пору.
  
       Хочу покаяться перед памятью бабушки Оли в своих детских неосмысленных прегрешениях. Один случай произошёл осенью 1944 года, в сентябре, сразу же после нашего возвращения из Литвы, мне было десять лет. Вечером разразилась страшная гроза, небо всё затянулось зловещими кроваво-красными тучами, стало внезапно темно, небо разрывают яркие молнии, гремит страшный гром. Я с бабушкой стою на крыльце, она заставляет меня креститься и объясняет, что кровавые тучи – это кровь убитых на войне. Я в ужасе повторяю за ней крестное знамение и слышу язвительный хохот мальчишек, укрывшихся под навесом амбара напротив нашего дома. Моё мальчишеское самолюбие опозорено, я злюсь на бабушку и перестаю креститься, а она, заметив это, не упрекает меня. Да, я смалодушничал, но ведь очень значимо было для меня мнение мальчишек, и это малодушие обернулось для меня другой большой бедой, повлекло другой – больший грех. Года через четыре, когда мы жили в Шелонске, зимой 1948 года я по какому-то материнскому поручению ходил в Тригоршу, и бабушка Оля дала мне иконку (кажется, бумажная литография) для матери. Возле Шелонска на льду Шелони весь мальчишеский отряд забавлялся нехитрыми затеями. Не помню, кто из моих старших товарищей, узнав, что я несу домой от бабушки иконку (я – пионер, сын секретаря парторганизации), стали подзуживать и даже требовать, чтобы я иконку утопил в проруби. Я опять смалодушничал и выполнил их требование, а они, посмеявшись надо мной, продолжали меня разыгрывать. Кто-то поднёс мне топор и на «слабо» предложил его лизнуть языком. А надо сказать, что в тот день был довольно сильный мороз. Бог наказал меня – я лизнул топор, мгновенно оставив на  мёрзлом металле кусок своего языка, взвыл от боли, помчался домой. Мать как-то облегчила боль, язык-то зажил, и мои страдания смягчили гнев матери за мои «грехи», а как она объяснилась с бабушкой – я не знаю. Меня никто не упрекал, мне никто об этом не напоминал, но я этого простить себе не могу. Прости, бабушка Оля, мои грехи! Впрочем, меня не упрекали, может быть, и потому, что знали народное поверье, о котором я узнал совсем недавно. Делаю выписку из книги Анатолия Рогова  «Шереметев и Жемчугова» (Издательство «Москва. Вагрис», 2007 г.): –  стр. 64: «Если же кинуть туда (в воду озера, реки) монетку, а лучше свой нательный крестик, а ещё лучше иконку своего святого – тогда тебе вообще в жизни будет большое счастье».              
  
                       Сколько раз я гостил у бабушки Оли! В день Успения Богородицы (28 августа) – престольный праздник в Тригорше – обязательно, в Покров и на Пасху – часто, да и в иные дни – тоже.  Помню, в 1951 году летом я приехал с дядей Колей и тётей Полиной из  Пярну в отпуск, я уже год отработал на заводе, имел приличный заработок, купил хороший костюм (второй в моей жизни), другие наряды, гордился этим, привёз бабушке гостинцы – она была довольна. В 60-е годы я работал директором школы в Ершове. Бабушка вместе с дочкой Полиной и зятем Николаем, которые гостили у неё в Тригорше, приехали ко мне. Я с женой Надей и дочкой Юлей встречал их на железнодорожном вокзале в Пскове. Это было в 1965 году 9 мая – в тот день впервые широко отмечался праздник Победы, мы задержались в Пскове, а вечером приехали в Ершово, в 15 километрах от Пскова,  они несколько дней гостили у нас. Через три с половиной года бабушки не стало. В феврале 1969 года в студёный морозный день я с сестрой Валей и её мужем Юрой Михайловым ехал на похороны бабушки Оли, за Карамышевом мотор моей служебной машины «Победа» заклинило, мы вынуждены были добираться на попутках, успели только к погребению. Я в последний раз сфотографировал бабушку уже в гробу. Бабушка Оля прожила долгую (82 года), тяжёлую, многотрудную жизнь и умерла в одночасье, в трудах. Принесла с колодца ведро воды домой, села на лавку и отдала Богу душу. Царствие ей Небесное и вечная память.
  
                                                        Матвеева Ольга Дмитриевна  (1886 – 1969)
  
                                                ***
  
     И вот дошла очередь в моём рассказе до её старшего сына Петра, моего отца.
  
     Матвеев Пётр Николаевич – родился 6 декабря 1912, умер 11 июля 1978 года.
  
     В общем-то, недолгая жизнь — 65 с половиной лет. Главное в его жизни – труды, невзгоды, две войны, две тюрьмы, ранение, и продолжил свою жизнь в нас, своих детях – трёх сыновьях и двух дочерях. (Запись от 13 апреля 1995 г.)
  
  
     Что оставил мне отец из памятных вещей и документов? Пятитомник сочинений Короленко. Деревянная шкатулка, инкрустированная соломкой, лагерное изделие мастеров, наполненная его документами, очками, папиросами, фотографиями, рукописным песенником, да ещё кое-какой мелочью. И всё… нет, не всё – наручные часы с дарственной надписью от профкома, подарок отцу  в день его 60-летия.
  
     Отцовы рассказы о себе были чрезвычайно скупы, он очень не любил о себе рассказывать, быть может, считал, что его сыну не обязательно знать мрачную сторону его жизни.  А если и случалось мне его разговорить после праздничной чарки, то вмешивалась мать с ироническими замечаниями и  он  замолкал. Немногочисленные родственники уже после его кончины говорили о нём всегда уважительно, но прибавить сведений о нём сумели мало. Что я знаю об отце из своих наблюдений, рассказов о нём и скупых документов?
  
     Отец родился 6 декабря 1912 года, зарегистрирован при крещении в церкви в деревне Старые Буриги Заполянской волости (Тригорша входила до революции в состав этого церковного прихода и этой волости). Он учился в Порхове, окончил только 6 классов школы  второй ступени, он показывал мне класс, в котором  учился в старинном здании бурсы, где довелось и мне  учиться и  закончить там 7 классов. В 1927 году 14-летий подросток вынужден был бросить учёбу не по неспособности, а по нужде – не в чем в школу ходить, некому в хозяйстве работать. Кстати, его шестиклассного образования хватило ему для самосовершенствования настолько, что он впоследствии много лет работал старшим бухгалтером в различных организациях.  Три года отец помогал по хозяйству родителям, присматривал за младшими братьями и сёстрами. После этого началась его официально зафиксированная трудовая деятельность. Полтора года (с мая 1929 по октябрь 1930 года) он был чернорабочим на железной дороге, но, видимо, ни зарплата, ни перспектива не устраивали молодого парня и он по приглашению своего дяди Алексея Вересова уезжает в Ленинград и работает там полтора года  на фабрике «Кондр». Однако суровое  «сокращение штатов» заставляет его вернуться на родину и устроиться на прежнее место на железной дороге, но и здесь не суждено было ему задержаться – опять «сокращение штатов». В феврале 1932 года 19-летнего парня принимают на работу  счетоводом в Полонский сельсовет. Работа чистая, в ту пору для деревни престижная, хорошо оплачиваемая. Так началась для моего отца на многие годы счётно-бухгалтерская пора его деятельности, повлекшая роковые последствия для него и его семьи. Дело в том, что эта работа заставляла безусловно подчиняться начальству и безоговорочно  выполнять  порой и противозаконные действия.  Осенью 1933 года молодой, красивый, рыжеволосый счетовод женится. В жёны он взял Марию Степановну Васильеву, старшую дочь из рано осиротевшей семьи из деревни Опочно. Эта деревня находилась в трёх километрах от Полоное и деревенская молодежь Тригорши и Опочно издавна на праздниках гуляла вместе, ходили на ярмарки на 3-4 дня в Тригоршу в Успенья-Богордицкий праздник 28 августа и оттуда сразу же на день Фрола и Лавра 31 августа в Опочно и снова отмечали в Тригорше праздник Покрова 14 октября. В эти осенние дни и поженились мои родители. Женихался мой отец, видимо, недолго. Тётя Вера и тётя Катя вспоминали, как они подшутили над женихом своей старшей сестры в праздничном застолье 31 августа 1933 года. В кусок хлеба, переданный ему, они поместили  ложечку ядрёной самодельной горчицы – огнём зажгло ему рот, но он не выскочил из-за стола, стерпел – проглотил хлеб. Привёз Пётр Николаевич молодую жену Марию Степановну в свою большую семью в Тригоршу, но семейное счастье было недолгим, вскоре началась сложная цепь невзгод и несчастий.
  
     3 августа 1934 года родился я калекой, и начались у отца с матерью хождения  по врачам и хирургические операции – это первое в их жизни несчастье. А вскоре и другая невзгода-горе – отца  осудили и отправили на строительство канала «Москва-Волга». Теперь мы знаем, как формировались кадры  «трудового фронта» этой сталинской стройки. Люди (преимущественно молодые) разных специальностей, уличённые в преступлениях, или случайно оступившиеся, или по сфабрикованным делам «осУжденные», доставлялись на стройку под конвоем. Моему отцу была инкриминирована «растрата». Трудно сказать – его ли оплошность, подставка ли начальства, быть может, не желавшего терпеть грамотного языкастого парня, угроза ли разоблачения с его стороны неблаговидных дел истинных преступников, месть ли его отцу Николаю, счетоводу колхоза, а может быть, и совокупность всех этих мотивов, и вот отца обвиняют в «растрате». Не верю, чтобы он хоть копейку из растраченной суммы взял себе. В семье Матвеевых был чрезвычайно суровый закон (впрочем, и в большинстве крестьянских семей) – чужого не брать –  отец этот закон неукоснительно соблюдал всю свою жизнь. Хотя семья и жила в нужде – глава семьи инвалид, маленькие дети – Тоня, Таня, Витя – от 5 до 10 лет; подростки Гриша и Тима и молодая семья отца с младенцем сыном, калекой, но, долго не раздумывая, продали корову, покрыли отцовскую «растрату», но… Советские законы были суровы и жестоки, и отец был оторван от своей семьи на два года. Но вот парадокс советской исправительно-трудовой системы – «осУжденный за растрату» счетовод на строительстве канала «Москва-Волга» работает бухгалтером, хотя и в неволе, в «Лагере НКВД» (сейчас предпочтение отдаётся термину этих учреждений «ГУЛАГ»). Работает на должности со значительным повышением, конечно, не в последнюю очередь признавались способности молодого человека с отменным, разборчивым, каллиграфическим почерком, но тем самым, явочно, отрицался сам «состав преступления – растрата». Впрочем, это первый, но не последний парадокс той действительности в жизни моего отца, да и не только в его жизни, но и в моей.
  
     Освобождённый из «Лагеря НКВД» в июле 1936 года (закончилось строительство канала «Москва-Волга») отец возвращается домой и устраивается на  работу бухгалтером в Полонский спиртзавод. Вся округа знает, где он был последние два года и за что был осуждён, но всем известна  и его честность, и его профессионализм, поэтому и бухгалтерская работа ему предоставляется сразу же. Не правда ли – противоречивая  ситуация, наводящая на размышления о его нелёгкой судьбе. Нам, людям старшего поколения, заставшим в своей жизни сталинскую эпоху, да, впрочем, и последующие годы, хорошо известно как кадровики не допускали до хорошей работы освобождённых из лагерей людей. Некоторое время, наверное, около года, мы жили в Тригорше, но вскоре отцу выделили в Полоное комнату по соседству с его начальником и другом главным бухгалтером спиртзавода дядей Семёном (так он мне запомнился). В Полоное родились  23 февраля 1938 года Юра и 18 апреля 1939 года Нина.
  
     И вот опять странная ситуация: 27-летний отец 3-х детей, старшему всего пять лет, затем  полуторагодовалый сын и четырёхмесячная дочь, а его «забирают» служить в РККА (Рабочее-Крестьянская Красная Армия) в сентябре 1939 года. До Финской войны остаётся ещё три месяца, но, видимо, готовясь к ней, «под гребенку»  в Ленинградском военном округе (в Псковском пограничном округе, входящем в состав этого военного округа, в частности) мобилизовывали молодых мужчин. С первых дней начавшейся 30 ноября 1939 года войны отец на фронте под Ленинградом, мёрзнет в сестрорецких, затем выборгских лесах и болотах. За шесть дней до окончания войны, 6 марта 1940 года, он получает тяжёлое ранение – финский снайпер целился в голову отца; он получил сквозное ранение челюстей справа-налево – выбиты несколько зубов и на всю жизнь на его щеках остались клинообразные шрамы. Это редчайшее ранение, другого такого я никогда не встречал, а ведь я - мальчишка военного времени и убитых и раненых повидал немало. В марте-апреле 1940 года отец находится на излечении в госпитале в Ленинграде и вот 7 мая он приезжает домой, этот долгожданный  день я  хорошо запомнил. Мы по-прежнему живём в Полоное, отец восстановлен в прежней должности бухгалтера спиртзавода, это был поистине счастливый для нас год; позади все невзгоды, мне запомнились хорошие дружеские отношения нашей семьи с семьёй соседа дяди Семёна, частые поездки в Тригоршу, в Опочно…      
  
         22 июня 1941 года с началом Великой Отечественной войны жизнь повернулась самыми неожиданными, непредсказуемыми поворотами. Уже 23 июня отец призван в армию,  на следующий день его отпустили из мобилизационного пункта проститься с семьёй, и он пришёл ко мне в больницу, где я лежал после операции, сделанной мне утром 22 июня. Я очень хорошо запомнил эту встречу, а новой встречи с отцом пришлось дожидаться три с половиной года.
  
         В трудовой книжке отца под № 17 значится запись: «июнь, 23 ,1941г.» и под № 18: «ноябрь, 13, 1945г.» – эти  записи  объединены  фигурной скобкой, за которой лаконичная фраза: «Служба в РККА». А сколько за этими скупыми словами переживаний, трагедий, невзгод, горя с моим народом, с моей семьёй, с моим отцом, со мной.
  
         В Красноармейской книжке и Военном билете отца – основные сведения о нём:
  
         Матвеев Пётр Николаевич: рост – 157 см., окр. головы – 55 см., размер противогаза – 1-й,  размер обуви – 39-й.  
  
         А далее послужной солдатский список, который полностью привожу здесь:
  
         «168 Стрелковый полк – писарь – сент. 1939 – май 1940г.
  
         Уволен в запас 7. 06.40г.
  
          Призван по мобилизации Порховским РВК  23. 06. 41г.
  
          80 Бат. аэрод. обсл. – ст. писарь – июнь 1941 – февр. 1943г.
  
          1950 Головн. склад Г.С.М. – зав скл. – февр. 1943 – окт 1945г.
  
          351 Отд. Ремонтно-восстанов. батальон – писарь – окт.1945 – нояб 45.
  
          Демобилизован на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 25. 09. 45г. – 3 ноября 1945 года»
  
                   Гербовая печать: «Войсковая часть. Полевая почта 55000».
  
          Да, треугольные письма  отца с обратным адресом  «п/я 55000» я хорошо помню, мы их получали в 1944-45гг. К величайшему сожалению, сейчас их нет, не сохранилось ни одного. Храню две его медали – «За оборону Ленинграда», «За Победу в Великой Отечественной войне 1941-45гг» – военные и две послевоенные – «В память 250-летия Ленинграда» и «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В.М.Ленина».  Все 900 дней и ночей он был в блокированном Ленинграде, не получая  никаких известий о своих родных  до весны 1944 года (Порхов был освобождён от немцев 26 февраля). Однако, вести из родных мест были нерадостные: его отец умер от тифа осенью 1943 года, брат Григорий вернулся с фронта инвалидом, жена, дети неизвестно куда угнаны фашистами – и живы ли – Бог знает. Каково солдату такое узнать?
  
      Как воевал отец? Не знаю. Все тяготы войны и блокады Ленинграда в первую очередь, конечно же, хлебнул сполна, геройства не проявлял, но и от службы не увиливал. Из своего револьвера навряд ли убил хотя бы одного врага – служба не сводила его лицом к лицу с фашистами. Из револьвера № 31453, полученного отцом в 1942 году и сданного 23 июля 1945 года, мне, мальчишке, довелось пострелять в бабушкином саду в Тригорше в ноябре 1944 года, когда отец, узнав из письма, что мы вернулись из фашистской неволи, получил отпуск на пять дней (он в это время служил где-то в Литве). Это не первые мои выстрелы, нам, мальчишкам военного времени, доступно было оружие и своё, отечественное, и немецкое – постреляли вволю. Но ни от одного из пистолетов, винтовок  не сохранилось воспоминания и ощущения металлической увесистости оружия и отдачи от выстрела в кисти руки и плече, как от отцовского револьвера, пронесённого им через всю войну.
  
     В Пруссии закончил войну и военную службу отец. Возвращались с войны солдаты. Нас поражало богатство, привозимое ими из Германии. Демобилизованные хвастались золотыми часами, отрезами сукон, шевиотов, шелков… Мои родные – дядя Миша, дядя Коля, дядя Тима, возвращающиеся с войны, ничего подобного не привозили. Отец привёз… чемодан бумаги. Но что это была за бумага! Чудо! Конторские книги с вощёной бумагой с разноцветной разлиновкой, мягкие карандаши, перья «рондо». Отец знал, что ему, бухгалтеру, это может пригодиться; законопослушный человек – он прекрасно понимал, что за репатриированную им бумагу и письменные принадлежности его никто не упрекнёт и тем более не осудит. Ни часов, ни отрезов, ни обуви, тем более, никаких драгоценностей мы от отца не получили. Итак, война позади, нужда впереди, но жить-то надо, да к тому же большая надежда, что жить будем хорошо, у многих отцы погибли, а у нас, слава Богу, живой и невредимый, вернулся с войны.
  
      Через две недели после положенного после демобилизации отпуска отец устраивается на работу бухгалтером, а с апреля 1946 года главным бухгалтером Порховского райпромкомбината. Нашей семье предоставляют комнату в одноэтажном доме, едва ли не сарае, наспех отремонтированные руины разбитого дома на Коммунистической улице, дом № 8 (давно уже нет этого дома, на его месте трехэтажный жилой дом на теперешней улице Ленина). За стенкой нашего жилища контора промкомбината. Мы переехали в Порхов из Тригорши, кажется, весной 1946 года. Летом жить было можно, терпимо, но когда началась зима, холод был невообразимый. В феврале 1947 года родились двойняшки Коля и Валя – больные, беспомощные. Увеличившаяся семья доставляет много хлопот отцу. Он со старыми привычками к доступному всегда спирту (бухгалтер спиртзавода, начальник склада) в условиях попустительства со стороны начальства, выпивает часто. Его беспечность и честность, а так же безволие приносят ему (и нам) очередную беду – его увольняют с работы, он осуждён на принудительные работы с вычетом 20% заработка на один год за нарушение финансовой дисциплины. Он сразу же после суда был принят на работу в этот же прмкомбинат рабочим на пилораму (деньги-то за принудработу надо было высчитывать, да и многодетную семью выбрасывать на улицу из служебного жилья было, видимо, совестно). Деловые качества отца, его профессионализм и, наверное, по-человечески понятная его невиновность (его даже из партии не исключили) привлекают внимание районного руководства и по представлению райкома партии и райисполкома отец был назначен осенью 1947 года приказом начальника Главного управления государственных заводских конюшен Министерства сельского хозяйства СССР Г.Нечипоренко (его шефом в это время был зам. Министра сельского хозяйства СССР по коневодству С.М.Будённый) старшим бухгалтером Порховской ГЗК (государственная заводская конюшня).
  
     Таким образом, в судьбе отца ещё один парадоксальный скачок: уволенного «за нарушение финансовой дисциплины» и осУждённого старшего бухгалтера райпромкомбината (это районная номенклатура) назначают старшим бухгалтером Порховской ГЗК (а это уже  министерская номенклатура). Правда, скоро выяснилось, что эта недавно созданная «госконюшня» (так в просторечии её называли в округе), была провальной, криминогенной, кроме того, с запущенным хозяйством.
  
                 В хозяйстве содержалось около полусотни чистопородных рысаков-производителей для улучшения лошадиных пород и увеличения лошадиного поголовья нескольких районов Псковской области. Находилось это хозяйство на окраине города Порхова (в трёх километрах от центра города) в «местечке Шелонск». Когда-то, в ХVIII-ХIХ веках это было еврейское поселение, о чём свидетельствовало т.н. «еврейское кладбище», запущенное и постепенно уничтожаемое, ибо никаких новых захоронений не производилось и находилось это кладбище западнее посёлка возле шоссе Порхов – Ленинград. В 30-е годы ХХ века в посёлке было построено довольно большое строение казарменного вида (его называли «белым  домом») и ещё несколько сохранившихся после войны хозяйственных построек. В Шелонске до войны было крупное хранилище топлива для расположенной невдалеке от Порхова танковой части (до сих пор в ближайшем лесном массиве видны остатки подземных бетонных ёмкостей для хранения нефтепродуктов, взорванные отступающими частями Красной Армии в начале июля 1941 года).
  
                Недолгая работа отца, чуть больше двух лет, в Шелонске стала для него роковой, трагедийной, прервавшейся в начале 1950 года на пять лет, но Шелонск не отпустил его до конца жизни. Наша семья переехала со скудным домашним скарбом, погруженным на телегу, в Шелонск в сентябре 1947 года. Нам предоставили для жилья довольно просторную, наверное, метров 30 (квадратных), комнату, приличное для того времени жильё. Как и в Порхове, рядом за стенкой была контора, где работал отец.
  
                 Директор ГЗК – Фёдор Петрович Смирнов, властный пройдоха; завхоз – его зять Иван Васильевич Зуев – исполнительный клеврет своего тестя, деятельный, способный работник, ушлый человек. Бухгалтерский учёт запущен, госконюшня, недавно созданная, не успела, да и не могла встать на ноги. У отца были благие намерения, он начинает наводить порядок, его избирают секретарём парторганизации, он старается изо всех сил улучшить дела в хозяйстве. В тех условиях первых послевоенных лет, когда каждый гвоздь, каждый килограмм краски, узду, седло, качалку (для тренировки лошадей), корм, которыми государственные организации не обеспечивают, а на «чёрном рынке» всё это можно купить, есть соблазн пойти на финансовые нарушения. Отец, болеющий за дело, вынужден пойти на эти нарушения, тем более что на них благославляет, а то и приказывает пойти директор. Впоследствии ревизия установит, и отец с этим согласится, что  за два года его работы на неоприходованные и несданные в кассу 400 рублей, полученные от разных лиц за мелкие услуги – позволение на щеподралке изготовить щепу для покрытия кровли, предоставление автомашины или лошади для перевозки грузов и пр., покупаются различные материалы для хозяйственной деятельности предприятия, корм для лошадей. Много ли это – 400 рублей? Это месячная зарплата рабочего, у отца месячный оклад – 690 рублей. Сегодня за подобные деяния никто и не упрекнёт, а по тем временам – если попался – неминуемо тюрьма. Другие прегрешения отца за эти два года: он утвердил акт, составленный завхозом, на списание загнившего за зиму сена, что вызвало у  ревизоров подозрение, якобы он поимел какую-то выгоду; разрешил после сдачи государству положенной нормы молока (в хозяйстве имелась маленькая молочная ферма) бедствующим рабочим купить молоко не по рыночным ценам, а по себестоимости. Всё это он делал с согласия, с ведома и даже прямого указания директора. Для себя однажды смалодушничал, завхоз уговорил его взять валенки, купленные за какие-то левые деньги. Да, директор с завхозом вовлекли отца в совместные выпивки, совместные правонарушения, за что и поплатились – вместе оказались на скамье подсудимых.
  
                  Завхоз Зуев ещё осенью 1948 года с женой своей удрал под Ленинград, однако его и там нашли и арестовали, а  в ноябре 1949 года был арестован и его тесть директор Смирнов. Началось следствие. У отца была проведена финансовая ревизия, серьёзных нарушений не было обнаружено, однако следователи привлекли его по делу Смирнова и Зуева как подельника, он был вызван на суд, который длился несколько дней. Отец каждый день приходил домой. Ни результаты ревизии, ни материалы следствия, ни здравый смысл не были приняты судом во внимание, и не то, чтобы признать его невиновным, но хотя бы  смягчить его вину, суд не счёл нужным. По требованию прокурора Дробинского, молчаливом и пассивном участии обязательного для судебного разбирательства адвоката Гринберга, отца осудили вместе со Смирновым и Зуевым. Причём главным пунктом обвинения бала незаконная продажа стога сена. Чрезвычайно любопытен и многозначителен этот эпизод, зафиксированный в приговоре суда трижды. Цитирую:
  
                «Матвеев в марте месяце 1948 года по сговору со Смирновым и Зуевым продалИ  стог сена, принадлежащий ГЗК, колхозникам колхоза «Знаменка» за 1800 руб. и деньги присвоиЛ». («продалИ» и «присвоиЛ» – выделено мною).
  
  
                 Зуев «…В марте 1948 года по сговору со Смирновым и Матвеевым продалИ один  стог сена весом 225 кгр колхозникам колхоза «Знаменка» за 1800 руб., вырученные деньги присвоилИ, при этом сено находилось под его (Зуева) ответственностью» (а кто сколько «присвоил» – не уточняется).
  
  
                 Кстати, в тексте приговора Порховского районного суда значится «стог сена весом 225 кгр.». Отец правдив  даже в мелочах, он, имея на руках копию приговора, которую я выше цитировал, в апелляциях неизменно пишет «225 пудов», что, конечно же, соответствует истине. Ведь 225 кгр. сена – это копна, а стог сена измеряется в пудах. Интересна ещё одна особенность и несуразность того судейского документа: если Матвеев, Смирнов и Зуев сено продалИ, а Матвеев деньги присвоиЛ. Этих денег отец и в руках не держал и в глаза не видел.
  
                 Фактически дело обстояло следующим образом. В сенокосную компанию 1947 года (сено заготавливают, как известно, летом, а отец приступил к работе в ГЗК 26 сентября) по заведённым ранее порядкам рабочие под руководством завхоза Зуева заготавливали сено в колхозах района (в т.ч. и в колхозе «Знаменка»). Участникам сенозаготовки в качестве натуроплаты разрешали и для своих коров заготавливать сено. Всем было хорошо известно, что проданный впоследствии стог сена принадлежал Зуеву и тот продал его за 1800 рублей колхозникам колхоза «Знаменка». Покупатели сена попросили Зуева выдать им справку-счёт из ГЗК о продаже сена, чтобы отчитаться перед правлением колхоза об израсходованных деньгах. Справка такая (естественно фиктивная) была им выдана за подписью директора Смирнова и ст. бухгалтера Матвеева. Эта справка и фигурировала на суде.  Спустя  9 лет, когда я работал директором школы в Бельском Устье (к этой деревне примыкает и деревня Знаменка) дядя Стёпа, один из участников той продажи сена извинялся перед отцом, что он оказался невольным виновником его осуждения.
  
                  Деньги за проданное Зуевым сено, конечно, не были оприходованы в кассе ГЗК. Зуев на эти деньги купил себе корову, это все в Шелонске знали. На суде никто не опроверг тот факт, что это сено принадлежало Зуеву, однако его продажа, зафиксированная изъятой из правления колхоза «Знаменка» справкой, стала основой обвинительного вердикта. Если же предположить, что этот проданный стог сена  был собственностью госконюшни, то за его кражу и продажу надо было привлекать к ответственности завхоза Зуева, а отцу вменять непредумышленное и тем более некорыстное нарушение финансовой дисциплины. Несмотря на исчерпывающие объяснения суду, сделанные отцом, они были проигнорированы и судом, и прокурором и, странное дело, адвокатом, который как будто и не услышал их. Почему? Наверное, нужно было пропустить это дело как «групповщину»,  надо было и прокуратуре, и суду продемонстрировать перед вышестоящим начальством своё рвение по «защите социалистической собственности». Кроме того, инкриминированное  соучастие отца в этом деле смягчало вину Смирнова и Зуева, за которых горой (правда невидимой) стояли богатые и властные покровители.
  
     Во всяком случае, отец сполна получил горькое похмелье за чужой пир. По приговору  Порховского районного суда Матвееву и Смирнову дали 12 лет тюрьмы, а Зуеву, по существу-то, главному виновнику в этом деле, как оно оформлено судом, 10 лет. Чувствуя свою вину, семья Смирнова-Зуева моей матери пыталась сделать подачки, но мать, несмотря на горе и страшную нужду, гордо отвергла их притязания на заглаживание вины их семейства. Они пытались задобрить и моего младшего брата, когда он учился во Всеволожском сельхозтехникуме.
  
     В январе 1955 года отец вернулся из Ныром-ГУЛАГА Молотовской обл. домой и последние 22 года своей жизни у него неразрывно связаны с Шелонском.
  
                                                                ***
  
               А теперь о матери. И эти заметки мне суждено было написать спустя много лет, уже в ХХI веке, в 2008 году, в январе. Долго собирался я написать о маме, однако, всё не получалось, слишком сложная задача рассказать о ней. Фотографий довоенных нет, её писем нет, нет и документов. Есть у меня только личные впечатления и воспоминания, да скупые рассказы родных. Итак, начинаю…
  
     Матвеева Мария Степановна родилась 23 февраля 1913 года, скончалась 7 сентября 1978 года, прожив, как и отец, немногим более 65 лет. Все довоенные документы, фотографии, письма у матери были украдены в декабре 1943 года в концлагере «Дулаг-110». Поэтому в 1951 году по её запросу Псковский областной архив ЗАГС выдал 21 сентября за подписью заведующей Бюро А.Фроловой повторное «Свидетельство о рождении», из которого явствует, что «Гр-ка Васильева Мария Степановна родилась 23 февраля 1913 года в селении Опочно Порховского района Псковской области РСФСР, о чём в книге записей актов гражданского состояния о рождении 1913 года февраля месяца 25 числа произведена соответствующая запись за № 13». В этом документе сказано, что её отец – Васильев Степан Васильевич, а мать – Павлова Татьяна Павловна, указано и место регистрации: «пог. Троицкий собор города Порхова». Непонятно только одно; дата 23 февраля 1913 года – по старому, или по новому стилю, во всяком случае, мы постоянно день рождения матери отмечали 23 февраля. 
  
                После смерти своего отца (он умер в один день с Лениным – 22.01.24г.) у её беременной матери (она родила весной девочку, умершую через полгода) был 13-летний сын Михаил (он стал работать на «плитной ломке») и она, 11-летняя девочка, которая должна была присматривать за малолетними детьми – 7-летней сестрой Верой, 4-летней сестрой Катей, полуторагодовалым братом Лёней и родившейся вскоре Нюшей, через полгода умершей. Её мать, чтобы прокормить большую семью, батрачила у богатых односельчан. Все последующие годы девочки-подростки прожили в нужде  и непосильной работе.
  
                На миловидную девушку, хоть и бедно одетую, из многодетной семьи, обратил внимание на деревенских ярмарках, которые устраивали в престольные праздники в Опочно и Тригорше, счетовод из Полонского сельсовета рыжий красавец Пётр Матвеев из деревни Тригорша. Он был старшим сыном тоже в многодетной семье. Пришла пора ему жениться и вот осенью (наверное, после Покрова) в 1933 году 21-летний Пётр Матвеев привёл в свою семью 20-летнюю Марию Васильеву. Конечно, и в новой семье жизнь была несладкой – всё хозяйство вела властная и суровая свекровь, свёкр был инвалидом Первой мировой войны, у них, кроме женившегося старшего сына Петра, было ещё шестеро детей. Ко многим сложным и трудным условиям деревенской жизни в то время в молодую семью пришли одно за другим два несчастья: родился сын калекой и мужа осудили на два года – упекли в «Лагерь НКВД» на строительство канала Москва – Волга. Молодая женщина с ребёнком уехала в Опочно к своей матери, видимо, работала в колхозе, занималась домашним крестьянским хозяйством. Затем, после возвращения мужа из лагеря, молодая семья обосновалась в Полоное и в семье один за другим появляются дети: в свой день рождения 23  февраля 1938 года 25-летняя Мария родила сына Юрия и через год, 18 апреля 1939 года, дочку Нину.
  
                 Имея на руках трёх малолетних детей, она вновь вынуждена расстаться с мужем: в сентябре 1939 года его призывают на службу в армию, а вскоре отправляют на Карельский перешеек на войну с финнами, откуда он, раненый, возвращается домой в мае 1940 года. Можно только вообразить, что пережила молодая женщина  в эти годы – трудностей и неприятностей с лихвой хватило бы на нескольких женщин. Однако, это были ещё только «цветочки», «ягодки» ожидали её впереди. Судьба отвела ей только один год спокойной жизни, правда, надо отметить – относительно спокойной – трое малолетних детей  требовали постоянной заботы.
  
                И вот началась Великая Отечественная война – уже на второй её день, т.е. 23 июня 1941 года, её муж призван в армию и начались её скитания по военным дорогам и военным судьбам. Ей 28 лет, на руках трое малолетних детей: старшему 7-ми летнему сыну 22 июня сделана сложная операций на ноге и в первых числах июля недолеченного сына она берёт из больницы и с ним, а так же с младшим 3-х летним сыном  и 2-х летней дочерью перебирается жить к своей матери в деревню Опочно. Можно только представить весь ужас и страх перед грядущей неизвестностью и беспомощностью приближающегося кошмара. Но жить-то надо, детей оберегать и спасать надо. Что пережила и что испытала она? Никогда даже взрослым детям она не рассказывала, а предполагать и придумывать за неё нельзя. Память же моя сохранила скудные отрывочные воспоминания…Я не помню, чтобы она паниковала, я не видел, чтобы она плакала, я не слышал ни по отношению к себе, ни к младшему брату и сестре с её стороны грубой ругани, она ровно относилась к своему старшему брату, к сёстрам, к младшему брату, своей матери она никогда не перечила. Во время фашистской оккупации продуктами питания, наверное, обеспечивали себя из скудных возможностей крестьянского хозяйства. Оккупанты колхозы распустили, староста и общество деревенское каждой крестьянской семье выделили земельные наделы, поэтому хлеб, картошка и другие продукты были свои. Помню, у нас была даже делянка льна, его теребили (или, иначе говоря, таскали), очёсывали (снимали семена), замачивали в пруду, расстилали по осенним росам, и зимой шла дальнейшая обработка. А льняное семечко бабушка распаривала в печке, и из него при помощи маслобойки давили масло – вкуснотища невероятная, особенно со свежим ржаным хлебом. Магазинных покупных продуктов, пожалуй, не было совсем. Как бабушка и мать изощрялись прокормить такую большую семью в тех условиях – не знаю, только помню, что в то время мы не голодали. Деревня Опочно находилась всего в трёх километрах от центра города Порхова, сразу за деревней был довольно большой лес, в деревне немцы на постое никогда не были, лишь совершали иногда наезды для сбора продовольствия. Полновластным хозяином в деревне был староста Кирьянов, какой-то дальний родственник бабушкиной семьи, кстати, видимо, знавший о связях тёти Катиного мужа с партизанами, но не выдававший его немцам. Из этих двух оккупационных лет помню только одну длительную отлучку матери из деревни – это было на исходе зимы 1943 года – она с лошадью, запряжённой в дровни, вместе с несколькими соседями  была отправлена в извоз, для подвоза каких-то грузов. После возвращения, да и в последующие годы, она ничего не рассказывала об этой поездке, только я припоминаю, что как только при случае начинался разговор о власовцах, она мрачнела и старалась перевести разговор на другую тему. Как-то в 80-е годы я в газете «Псковская правда» в статье о приезде Власова на Псковщину для вербовки в свою Добровольческую армию увидел фотографию, где генерал-изменник выступает перед населением какой-то деревни. Внимательно рассмотрев фотографию, я узнал свою мать. Тётя Вера и тётя Катя, которым я показал газету, не отрицали, что «это Мария».
  
                   А чего стоили моей матери дальнейшие события: сожжение нашей деревни, концлагерь «Дулаг-110», фашистская неволя в Литве, возвращение на родное пепелище, нищета и голод первых послевоенных лет… об этом знала только она, но нам, детям своим, не рассказывала, а мне, к сожалению, не хватило терпения и времени настойчиво её попросить рассказать. Однако, нашей семье повезло: цел и невредим вернулся с войны отец; хотя с тяжёлыми ранениями, но живыми вернулись дядя Миша и дядя Гриша, трижды горел в танке, но остался живым дядя Тима, были ранены дядя Леня и муж тёти Веры Андрей Фёдорович, а так же дядя Коля. Но были и потери: замучен в фашистском концлагере муж тёти Кати - Александр, умер от тифа дед Николай, погиб на Пулковских высотах его родной брат Алексей Матвеевич Вересов, тётя Полина и дядя Коля потеряли двух своих сыновей, умерших в 1941 году, лишились жилищ и имущества все семьи, кроме бабушкиной тригоршской семьи.
  
                    Отношения моей матери со своей матерью Татьяной Павловной, безграмотной порховской крестьянкой, всю свою жизнь испытывающей нужду и лишения, были ровные и уважительные, истинно дочерние; я никогда не слышал, чтобы они ссорились. С сёстрами она дружила, и они её слушались во всём, старшего брата она уважала всю свою жизнь, младший брат доставлял ей много неприятностей. Все её родные люди в самые тяжёлые дни её жизни в меру своих сил и возможностей помогали ей, и она никогда в разговорах со мной не упрекала их ни в чём.
  
                     Итак, закончилась война, мать устроилась работать на железную дорогу вначале путевой обходчицей, а затем – охранницей железнодорожного моста через речку Полонка в Заполье. Весной 1946 года мы перебрались жить в Порхов, где рядом с конторой, в которой работал отец, нам предоставили маленькую квартирку, холодную, полутёмную, однако отдельную, без других семей. Голодный 1947 год тяжёлой ношей лёг на плечи моей матери – большая семья – пятеро детей, в т.ч. младенцы-двойняшки больные, страшно дорогие цены на все продукты. На хлеб и некоторые другие продукты питания выдавались продуктовые карточки. Мать умудрялась одну буханку хлеба из ежедневной нормы продавать и на эти деньги покупала шматок сала, чтобы сдобрить пустые щи, сваренные из кислой капусты, принесённой бабушкой из Тригорши, или весной – из щавеля. Весной, едва сошёл снег, мать ходила на колхозное поле невдалеке от Порхова и откапывала гнилые картофелины, которые ломтиками поджаривали на горячей плите, весной же ели корни лопуха. Мать некоторое время держала козу. Летом раза два приезжали из Пярну дядя Коля и тётя Поля и привозили в чемоданах рыбу для продажи, конечно, и нам кое-что перепадало из лакомств. Я до сих пор не могу понять, как в таких условиях в 1947 году мать сумела нас спасти и сохранить всех пятерых детей.
  
                 Осенью 1947 года мать начала устраивать в Шелонске новое гнёздышко нашей жизни, по существу для неё и отца ставшее последним пристанищем, а для нас, их детей – родным домом.
  
     С января 1948 года мать работала в  Шелонске, на окраине Порхова, в Порховской Государственной заводской конюшне  дневным сторожем, а затем с 1952 года и до выхода на пенсию ветеринарной санитаркой.
  
                У матери была единственная (но какая!) государственная награда – Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 8.07.1949 г. она была награждена  «Медалью материнства 2-й степени», которой награждали матерей, родивших и воспитавших пятерых детей. Правда, эта награда не давала никаких материальных благ и даже не влияла на размер её пенсии, кстати, минимального размера, ибо и её зарплата была минимальной.
  
                  В Шелонске мать с отцом и детьми жили (правда, пять лет без отца) с 1947 по 1959 гг. в одной комнате т.н. «белого дома», после этого лет семь жили в деревянном доме, занимая его половину, а после – до 1977 года в двухкомнатной квартире двухэтажного, только что построенного каменного дома. Последний год своей жизни они провели в моей семье. Своего собственного дома мои родители не имели.
  
                     В послевоенный период самым трудным для матери периодом была пятилетка (1950-1955 годы), когда отец отбывал срок в Ныром-ГУЛАГе. Меня, заканчивающего 7 классов, нужно было куда-то определять, и после долгих мытарств я уехал в Пярну к тётё Полине и дяде Николаю; Юра через два года окончил 7 классов и в 1952 году поступил на учёбу во Всеволожский сельскохозяйственный техникум Ленинградской области; Нина после окончания 8 классов в 1955 году уехала с подругами в гор. Иваново  на учёбу в профтехучилище; Коля и Валя пошли в первый класс в 1954 году.
  
                   В 1954 году, после возвращения из Пярну, где я окончил 10 классов вечерней школы и годичного срока работы в Порховском райкоме комсомола, я поступил на учёбу в Псковский педагогический институт, мать не возражала, чтобы я учился. Я прекрасно понимал, что денежной помощи от неё я не получу и устраивал свою жизнь сам, однако и ей я помогать в это время не смог.
  
                   В январе 1955 года вернулся домой отец, и жизнь моих родителей понемногу стала налаживаться. Отец был принят на работу бригадиром, затем старшим бухгалтером подсобного хозяйства Порховской госзавконюшни, а  в июле 1957 года назначен главным бухгалтером этого хозяйства, т.е. через 7 лет вернулся на прежнее место работы, а вскоре с него была снята судимость – это своеобразное извинение властей за, по существу, несправедливое осуждение. Странное дело – его т.н. «подельники» – Смирнов и Зуев в Шелонск не вернулись, а их семьи покинули Шелонск загодя, обосновавшись на заранее подготовленных позициях под Ленинградом. У отца таких возможностей не было, да ему и не стыдно было возвращаться домой; народная молва его не осуждала, а начальство и в Порхове, и в Пскове вернуло его на прежнее место работы. Более того, в 1962 году ему предлагали восстановиться в партии, но он под каким-то благовидным предлогом отказался. В 1965, 1967 и 1969  годах он избирался каждый раз на два года народным заседателем Порховского районного суда! Казалось бы, нонсенс! В то время народных заседателей избирали трудовые коллективы, но утверждали в райисполкоме и райкоме партии. Видимо считали, что его знания по уголовному праву и финансам будут востребованы в судебных разбирательствах. Из его скупых рассказов о его участии в этих судах можно было сделать вывод, что он старался судить по закону и справедливости.
  
                     В апреле 1960 года у отца случился микроинсульт, около месяца он лечился в районной больнице, и с тех пор его здоровье стало ухудшаться. В 1962 году в апреле его перевели на работу главным бухгалтером  в Волышово в конный завод № 18, где он поработал всего один год. Мать отказалась переезжать в Волышово, и он вынужден был уйти с этой работы. Два года он работал диспетчером в Порховской автотранспортной конторе, а в ноябре 1965 года его уговорили вернуться на работу в Шелонск на прежнее место работы – главным бухгалтером в Порховскую  станцию искусственного осеменения сельскохозяйственных животных и по племенной работе, созданную вместо госзавконюшни. Это было его последнее место работы, где он трудился до декабря 1972 года и был освобождён от работы в связи с уходом на пенсию. Однако в течение пяти последующих лет его ежегодно принимали на работу на два месяца (в то время пенсионер не имел права работать более двух месяцев в году) в бухгалтерию для составления годовых отчётов хозяйства. У него было всего 6 классов образования, но большой опыт работы, определённые способности, несколько курсов в Туле, Москве и Ленинграде позволили ему успешно справляться с порученной бухгалтерской  работой.
  
                   У матери  в 50-е, 60-е и 70-е годы забот было немало: она всё это время работала в Шелонске, вела хоть и небольшое, но хлопотное хозяйство, держала корову, иногда поросёнка, немного кур, обихаживала грядки с огородными культурами. Но главные её заботы заключались в содействии по устройству в жизни своих детей – трёх сыновей и двух дочерей. В материальном плане я, её старший сын, ни матери, ни тем более отцу, как мне помнится, хлопот не доставлял. В январе 1956 года, когда отец уже год был дома после освобождения из лагеря, я женился, но через четыре года развёлся и вторично женился уже в сентябре 1960-го года, когда мне уже исполнилось 26 лет. Я был самостоятельным человеком, жил отдельно от родителей, в их помощи не нуждался, но, к сожалению, и им помощи мало оказывал. В мае 1960 года вышла замуж Нина – за Виктора Тиханова, некоторое время молодые жили в Порхове, но вскоре уехали к родственникам Виктора в Лаголово, что в нескольких километрах от Красного Села – под Ленинградом, да там и обосновались навсегда. В июле 1960 года женился Юра на порховичке Валентине, несколько лет молодые жили в выделенной им в Шелонске комнате,  впоследствии им предоставили однокомнатную квартиру в Порхове.
  
                  Вскоре потомство Матвеевых стало разрастаться – в апреле 1961 года Нина родила Геннадия, в июле 1961 года – у Юры родился сын Валерий, а у меня  в октябре 1961 года – дочь Юлия. У матери  и отца хлопот прибавилось, ведь молодым родителям то по работе, то на учёбу, то в отпуск на лечение, то ещё по каким-либо другим нуждам надо отлучиться и, куда же пристроить своё чадо, как не к бабушке? Поэтому и Гена, и Валера, и, иногда, Юля, гостили у бабушки Мани  и были  под её надёжным присмотром. Так мать, только вырастив своих детей, стала заботиться о внуках, число которых вскоре возросло.
  
                В 1965 году, окончив 11 классов, Николай поступил учиться на физико-математический факультет, а Валентина – на литературный факультет Псковского пединститута.  Вскоре они стали обзаводиться семьями. В ноябре 1967 года  Валя вышла замуж за Юрия Михайлова, а  в июле 1968 года Коля женился на Валиной однокурснице Алевтине Шайтаровой. Один за другим стали появляться новые внуки. У меня и у Юры было только по одному ребёнку, а вот Нина в 1969 году родила Серёжу, Валя в том же году – Сашу, у Коли в 1970 году родился Андрей,  у Вали в 1974 году – Алёша.
  
     Мать с отцом  кроме своих пятерых детей нянчили шестерых внуков и одну внучку.
  
                  В декабре 1972 года на 60-тидесятилетний юбилей отца в Шелонск собралась, наверное, в последний раз, в полном составе вся наша многочисленная семья. К концу 70-х годов все мы, их дети, определились и с работой, и прочно обосновались со своим местом жительства, довольно часто навещали родителей. Ни мать, ни отец особенно на свою судьбу и положение своё не жаловались. Но летом 1977 года, приехав навестить родителей, я почувствовал, что и мать, и особенно, отец стали крепко сдавать – их здоровье стало резко ухудшаться, и мать призналась мне, что уже не в состоянии держать корову, вести хозяйство. Посоветовавшись с Надей, я предложил родителям перебираться к нам в Псков, где оперативно, в случае необходимости, можно получить хорошую медицинскую помощь. Мать обещала подумать и осенью принять решение. Она много думала – о чём, я не знаю, могу только предположить, как она с отцом перебирала возможности решения своей дальнейшей судьбы. И для них, и для меня было ясно, что оставлять их дальше в Шелонске было нельзя. Наверное, они перебрали все варианты.  Мать всех своих детей любила и могла бы ужиться с любым из нас, но жилищные условия у всех, кроме меня, были, мягко говоря, малоприемлемые.
  
                    Я в то время с женой Надей и дочерью Юлей жил в двухкомнатной квартире и работал в Псковском обкоме КПСС. Прежде чем окончательно решить вопрос о переезде ко мне родителей, я заручился обещанием своего руководства о том, что после переезда ко мне родителей мне предоставят трехкомнатную квартиру. И вот, ликвидировав всё своё хозяйство, сдав официально и покинув фактически  свою квартиру в Шелонске, в октябре 1977 года родители переехали ко мне. Некоторые вещи и мебель привезли в мой дачный домик возле Пскова и устроились, хоть в тесноте, но не в обиде. Маленькую спальню заняли мы с Надей и устроили рабочий стол для Юли, ведь она заканчивала 10-й класс. В большой комнате для родителей были поставлены два дивана, и ночью для Юли устраивалась кровать-раскладушка. Кухня была маленькая, нам  пятерым, одновременно за столом было не разместиться. Санузел был совмещённый. В этих условиях мы прожили до июня следующего 1978 года, когда я получил, наконец-то трёхкомнатную квартиру на улице Олега Кошевого, дом № 23, кв. № 7.
  
                 Недолго моим родителям довелось порадоваться хорошими условиями домашней жизни. Только устроились в новой квартире, мать почувствовала себя плохо, я отвёз её в больницу, а недели через две меня вызвала к себе главврач Лукьянова М.В. и объявила, что у матери обнаружен рак желудка с метастазами, и она неоперабельна и обречена на мучительные боли. Отец, перебравшись на новую квартиру, так ни разу на улицу и не вышел. Ещё зимой, когда я отвозил его в поликлинику на осмотр после ухудшения его самочувствия, врач констатировал очень плохое состояние его сердца и головы. 30-го июня отец потерял сознание и с инсультом был отвезён в больницу, а мать на следующий день выписали из больницы. Отец, так и не придя в сознание,  11 июля скончался, последние часы его жизни я с братом Колей не отходил от него, так и не дождавшись у него прояснения сознания. Отца мы похоронили на фамильном кладбище в Полоное. Мать после похорон показала мне место возле могилы своей матери, где она хотела бы быть похороненной. Около двух месяцев мать медленно угасала, мужественно борясь за жизнь в страшных мучениях, иногда смягчающихся наркотическими уколами и таблетками. 7 сентября 1978 года она скончалась и, согласно её воле, была похоронена на указанном ею месте Полонского кладбища. И отца, и мать отпевали в Иоанновском соборе Порхова, я, как и все мои родные  принимал участие в панихидах, и, конечно, услужливые люди сообщили об этом в Псковский обком партии, но последствий или упрёков в мой адрес не последовало.
  
                   Так окончили свой земной путь наши родители, прожив только по 65 лет. В очень сложное и трагическое время они жили, испытали много горя и несчастий, но много видели и радости. Вечная им память!
  
                                                                ***
  
                    Сегодня, 10 января 2008 года, когда я пишу эти заметки, я с прискорбием думаю, что ещё меньше, чем наши родители прожили брат Юрий и сестра Нина. Юрий скончался на 59-м году от тяжёлой болезни рака горла 25 августа 1996 года, а Нина – на 63-м году, от инсульта 13 июля 2001 года. Живут сейчас шесть внуков и две внучки наших родителей, все они в своей жизни уже определились, всех шестерых внуков и одну внучку Юлю родители застали. А вот после них на свет появилось новое потомство – внучка Света (Колина дочь), правнуки и правнучки: Юлины дочери Оля и Ксения, Валерины дочери Алёна и Жанна, Серёжины дочь Яна и сын Андрей, Андреева дочь Катя, сыновья Коля и Артур и Алёшин сын Ваня. У Яны родилась дочь Лиза, а у Оли – дочь Даша – это уже праправнучки наших родителей. Надеюсь, что эти заметки при желании могут быть прочитаны многочисленным потомством Матвеевых Петра Николаевича и Марии Степановны  с пользой для себя  и осознанием, что наш род старинный и неистребимый, несмотря на многие беды и трудности.
  
     
  
     Глава 2-я
  
  
     ВЫБОР  ПУТИ
  
  
                                             «Надо верить в знаменательные случайности…»
  
  
                                   
  
  
     «Случайность – запасной фонд Господа Бога. Всемогущий
  
  
     прибегает к нему лишь в важных случаях, особенно теперь,                 
  
  
     когда люди стали так проницательны, что предвидят
  
  
      грядущее, наблюдая природу и постигая её закономерности.
  
  
      Между тем Господь Бог любит расстраивать замыслы тех,
  
  
      кто обуян гордыней; некогда Он покарал людей потопом,      
  
  
      а в будущем покарает всемирным пожаром».
  
  
                                                                                    Александр Дюма-отец  «Сорок пять»
  
  
                                                                          
  
  
                                         «Чтобы проверить жизни суть,
  
  
                                          Пусть выбирает каждый путь -
  
  
                              Путь, порою непростой,
  
  
                              За предельной за чертой»      
  
  
                                                                             В.В. Калью, п. Красногородск
  
  
                                                                                                                                                  
  
  
      Каждый человек в определённый период своей жизни задумывается над тем, что важного случилось в его жизни, какие события определили его жизненный путь, чего он достиг в своей жизни, какие ошибки совершил, а на финишной прямой своего жизненного пути часто обращается к воспоминаниям.
  
      Воспоминания – воспоминания… Память - очень капризная категория. Она вырывает из прошлого порой важные, порой незначительные события, иногда всплывают из прошлого, казалось бы, давно забытые факты, имена, происшествия…
  
      Да,  прошлое не изменить, но вспоминать его надо для того, чтобы лучше понимать настоящее. Правда, не каждому дано это благодарное чувство и качество соотношения прошлого и настоящего, однако стремиться к его осознанию можно и нужно. Вся наша жизнь, а если взять шире, масштабнее, вся наша история – это  сплошные переклички прошлого с настоящим, минувшего – с будущим. Мудро отметил Цицерон: «История – это наставница жизни».
  
      Воспоминания – как сны: в них много на первый взгляд абсурдного, нелогичного, странного. Они порой заставляют задуматься, сопоставить события и  ярким лучом иногда из настоящего освещают далёкое прошлое. И тогда становится ясной стихия твоей жизни и осознаётся какая-то предопределённость «выбора пути». В моей  жизни много таких примеров.
  
      Вот один из них. В декабре 2005 года газета Псковского обкома КПРФ «Псковский рубеж» под рубрикой «Возвращаясь к напечатанному» опубликовала мою статейку, озаглавленную «Бывают странные сближения», в которой у меня отразился  всплеск эмоций и воспоминаний, и сейчас я не могу лучше передать наполнявшие тогда меня чувства, поэтому полностью воспроизвожу этот материал.        
  
                              
  
  
     БЫВАЮТ СТРАННЫЕ СБЛИЖЕНИЯ
  
  
     Эта философски проникновенная и житейски правдивая фраза А.С.Пушкина вспоминается мне всякий раз, когда я обнаруживаю совпадения событий, на первый взгляд, никак не связанных между собой. Однако…
  
  
     1 декабря 2005 г.  я пытался воспроизвести на память стихотворение «От павших твердынь Порт-Артура» и, чтобы точнее вспомнить всё стихотворение, разыскал в своих архивах его текст. В воспоминаниях возникли яркие образы детства. Мои тётушки, мамины младшие сёстры,   ныне, слава Богу, живущие в Порхове, тётя Вера (учительница) и тётя Катя (доярка, Герой Социалистического Труда), в 30-е годы молодыми девушками вместе с деревенскими подругами в дер. Опочно (сожжённой фашистскими карателями в 1943 году) пели эту песню трогательно и грустно. Я, четырёх или пятилетним мальчонкой, запомнил эти слова и часто по просьбе взрослых, стоя на табуретке, с чувством декламировал их. Эти чтения бывали и во время войны на оккупированной фашистами Псковской земле.
  
  
     Ни тогда, ни много лет спустя, не подвергал я сомнению тот факт, что это народная песня. И вот со временем, нигде не слыша её исполнения, я позабыл её слова, увлёкся Пушкинскими произведениями, выучил наизусть многие его стихи и всего «Евгения Онегина», но иногда смутно вспоминались по случаю полузабытые  эти четверостишия.
  
  
      В феврале 1974 года, когда мне уже было почти сорок лет, я впервые услышал полностью стихотворение по Всесоюзному  радио.  Каково же было моё удивление, когда я узнал от диктора, что оно написано известной поэтессой  Татьяной Львовной Щепкиной-Куперник!
  
  
     На мою просьбу, отправленную  в Государственный комитет Совета  Министров СССР по телевидению и радиовещанию, выслать мне текст этого стихотворения, Главная редакция литературно-драматического вещания (редактор - Амощин) незамедлительно откликнулась, и в марте 1974 года я получил полный текст этого стихотворения. Впоследствии я разыскал его публикацию в сочинениях поэтессы, узнал многое о ней самой. Оказывается, она была моей современницей (скончалась в 1952 году), а ведь стихотворение написано ею в 1905 г.
  
  
     Её перу принадлежит множество стихотворений, причём самым известным стало именно это, ставшее народной песней; она написала несколько драматических произведений.
  
  
     Татьяна Львовна была замечательной переводчицей на русский язык произведений Шекспира, Лопе де Вега, К.Гольдони, Мольера, Шеридана и многих других выдающихся писателей и поэтов.
  
  
     Так в 1974 году состоялась моя встреча с ранним детством и самым ярким впечатлением ранних детских лет.
  
  
       А первого декабря 2005 года я раскрываю очередной номер замечательной газеты «Псковский рубеж» и вижу текст этого стихотворения! Можете представить мою радость и удивление! Наверное, я испытываю такие же чувства, что и автор статьи, которую она заканчивает цитированием этого стихотворения, выполняя просьбу псковички Державиной, которая рассказала о самых ярких воспоминаниях детства: о встрече с В.И.Лениным, о заученном стихотворении «На Родине».
  
  
        96-летняя псковитянка Державина выучила это стихотворение ещё до революции. Я, 71-летний пскович, выучил это стихотворение до Великой Отечественной войны. Она имеет 75-летний стаж в рядах Коммунистической партии, я 50 лет назад вступил в ряды КПСС. Наши поколения помнят и чтят одни и те же ценности!
  
  
     Е.П.Матвеев.         Псков».
  
  
     Да, это случайность, что мне помогли в раннем детстве выучить наизусть это стихотворение, но, может быть, отсюда началась моя дорога к Пушкину. Далее я приведу ещё несколько примеров на эту тему. Умом это влияние не понять, но верить можно и нужно. И снова я не упускаю случая сослаться на авторитет Поэта: «…но невозможно ему (уму человеческому) предвидеть случая – мощного мгновенного орудия провидения».          
  
  
                                                             НА РОДИНЕ
  
  
     От павших твердынь Порт-Артура             - «Но где же остался мой мальчик?
  
  
     С кровавых маньчжурских полей                    Сынок мой?»  - «Мужайся, солдат:
  
  
     Калека-солдат истомлённый                           Твой сын в Александровском парке
  
  
     К семье возвращался своей                               Был пулею с дерева снят».
  
  
     Спешил он жену молодую                                - «Где мать? –«Помолиться в  Казанский
  
  
     И малого сына обнять,                                       Старушка к обедне пошла:
  
  
     Увидеть любимого брата,                                 Избита казацкой нагайкой,
  
  
     Утешить родимую мать.                                   До ночи едва дожила».
  
  
     Пришёл он… В убогом жилище                         - «Не всё ж ещё взято судьбою:
  
  
     Ему не узнать ничего:                                         Остался единственный брат –
  
  
     Чужая семья там ютится,                                Моряк, молодец и красавец…
  
  
     Чужие встречают его.                                       Где брат мой?...»  - «Мужайся, солдат».
  
  
     И стиснула сердце тревога:                           - «Неужто и брата не стало?
  
  
     - «Вернулся я, видно, не в срок…                        Погиб, знать, в неравном бою?»
  
  
     Скажите, не знаете ль, братцы,                  - «О нет, не сложил у Цусимы
  
  
     Где мать?... Где жена?... Где сынок?...           Он жизнь молодую свою…
  
  
     - «Жена твоя… Сядь, отдохни-ка…                 Убит он у Чёрного моря,
  
  
     Небось твои раны болят?»                                Где их броненосец стоит…
  
  
     - «Скажите скорее мне правду,                         За то, что вступился за правду,-
  
  
     Всю правду!»  - «Мужайся, солдат,                  Своим офицером убит!»
  
  
     Толпа изнурённых рабочих                                 Ни слова солдат не ответил:
  
  
     Решила пойти ко дворцу,                                    Лишь к небу он поднял глаза…        
  
  
     Защиты искать – с челобитной -                      Была в них великая клятва
  
  
     К царю, - «как к родному отцу»…                     И будущей мести гроза.
  
  
     Надев своё лучшее платье,
  
  
     С толпою пошла и она…                                               Т.Л.Щепкина-Куперник
  
  
     И… насмерть зарублена шашкой                                           
  
  
     Твоя молодая жена!»                                                                        1905 год
  
  
     
  
                Так, цепочка запомнившихся с ранних детских лет впечатлений привела меня к воссозданию через многие десятилетия моей жизни замечательных строк стихотворения, быть может, приблизившего меня к Пушкину.
  
      И ещё одно стихотворение, как и предыдущее, мало известное для многих, но перед его цитированием – небольшое вступление.
  
      Пронзительно яркое, чистое, лучезарное воспоминание о нескольких днях лета 1944 года. Мы тогда жили в Литве, в Зарасайском уезде Имбротской волости на хуторе Кети. Страшное время: жизнь в фашистской неволе с постоянной надеждой на скорое освобождение Красной Армией … и всё-таки… Я, 10-летний мальчишка, только что научился плавать в озере с исключительно чистой, прозрачной водой. Мелкие рыбёшки, водоросли, а в воздухе над водой – стрекозы…
  
     И в эти дни я нашёл в хозяйском чулане старый, наверное, дореволюционный, учебник «Родная речь». В нём меня привлекло стихотворение о стрекозах и замечательный рисунок. Я в упоении читал вслух чудные стихи, они мне помнились долго, но суровая военная и голодная послевоенная жизнь отвлекли от этих упоительных впечатлений, однако отдельные строчки, нет-нет, да и всплывали в памяти.
  
     И вот совсем недавно, уже на восьмом десятке лет моей жизни, я читал   автобиографические записки замечательного писателя  И.С.Шмелёва «Лето Господне». Там я наткнулся на пару строчек этого стихотворения и  примечания  издателя о том, что  это из стихотворения  А.К.Толстого. После этого уже нетрудно было разыскать его. Вот оно:
  
                                                Где гнутся над омутом лозы,
  
  
                                                Где летнее солнце печёт,
  
  
                                                Летают и пляшут стрекозы,
  
  
                                                Весёлый ведут хоровод.
  
  
     
  
  
                                                «Дитя, подойди к нам поближе,
  
  
                                                Тебя мы научим летать,
  
  
                                                 Дитя, подойди, подойди же,
  
  
                                                 Пока не проснулася мать!
  
  
     
  
  
                                                 Под нами трепещут былинки
  
  
                                                 Нам так хорошо и тепло,
  
  
                                                 У нас бирюзовые спинки,
  
  
                                                 А крылышки, точно стекло!
  
  
         
  
  
                                                Мы песенок знаем так много,
  
  
                                                Мы так тебя любим давно –
  
  
                                                Смотри, какой берег отлогий,
  
  
                                                Какое песчаное дно!                  1840-е годы
  
  
     
  
      Приятные и восторженные чувства, связанные с впечатлениями от этих двух стихотворений, запечатлелись в детской памяти наряду с другими: ощущением собственной убогости, болезненности.
  
     В школе я был освобождён от  уроков физкультуры, однако часто их посещал и пытался делать некоторые посильные упражнения и даже однажды принял участие в кроссе. Надо отдать должное моим одноклассникам – насмешек надо мной с их стороны не было; в этом, наверное, сыграло определённую роль заступничество моего друга Юры Соловьёва, который был неформальным лидером в классе, он был на два года старше меня, рослый и сильный парень. Уже став взрослым, я пытался понять: в чём причина моего невезения и такого наказания. У матери спрашивать я стеснялся, чтобы не расстраивать её, но помню, что одна из тётушек сказала мне, что якобы мать на последних месяцах беременности выполняла тяжёлую работу на стройке и, видимо, в утробе была повреждена моя нога.
  
     Как теперь я понимаю, это было маловразумительное объяснение, быть может, дезавуировавшее небрежность и неуклюжесть принимавших роды людей. Я так и не знаю, где я родился: в Порховском ли роддоме или в деревне Тригорша с помощью повивальной бабки. Свою мать я никогда не винил и не упрекал не то, что словесно, но даже в мыслях, примирившись с тем, что, видимо, так мне на роду было написано. Недавно (на восьмом десятке лет) я обнаружил сходство моей судьбы с судьбой великого Байрона (конечно, только в истории рождения). То, что Байрон  был хромым, я знал давно, но причину его хромоты я узнал у Пушкина сегодня, 5 января 2008 года. Читаю том 7-й ПСС (изд.1964 г.), стр.317, 322:
  
     «22 января (1788 г) леди Байрон родила единственного своего сына Георгия Гордона Байрона. При его рождении повредили ему ногу, и лорд Байрон полагал тому причиною стыдливость или упрямство своей матери».   «Обстоятельство … это… имело… сильное влияние на его душу. В самую минуту его рождения нога его была повреждена – и Байрон остался хром на всю свою жизнь. Физический сей  недостаток  оскорблял его самолюбие. Ничто не могло сравниться с его бешенством, когда однажды миссис Байрон выбранила его хромым мальчишкою. Он, будучи собою красавец, воображал себя уродом и дичился общества людей, мало ему знакомых, опасаясь их насмешливого взгляда. Самый сей недостаток усиливал в нём желание  отличиться во всех упражнениях, требующих силы физической и проворства». 
  
      В моей дальнейшей жизни этот физический недостаток имел неприятные последствия и был причиною нескольких травм, тяжёлые последствия которых испытываю до сих пор и буду испытывать до конца.
  
                                                      ***
  
      А теперь обо всём по порядку.  После рассказа  о некоторых лирически-драматических  событиях из моей жизни перехожу к  последовательному  изложению автобиографии. Основу  моих воспоминаний составляют сохранившиеся документы, письма, фотографии, напоминающие о событиях в жизни, и другие материалы.
  
     Я повторюсь, но здесь уместно будет напомнить, что все довоенные документы и фотографии были у матери украдены в декабре 1943 года в концлагере «Дулаг-110»; в войну и первые послевоенные годы фотографироваться было невозможно по многим причинам. Мое «Свидетельство о рождении» восстановлено по запросу отца Порховским бюро ЗАГС 21 марта 1947 года.
  
     Начал я учёбу в школе в 1942 г. во время фашистской оккупации в начальной школе в соседней с нашей деревней Опочно, деревне Киёвка, где в своё время учились и моя мать, и её братья и сёстры. В Киёвке я ходил около двух месяцев и во второй класс, затем обучение было прервано, и продолжил я учёбу лишь в сентябре 1944 года во втором классе  в Полонской школе (месяца три мы учились в Краскове в сохранившемся барском доме), где окончил второй и третий классы.
  
     Память сохранила отдельные случаи и события, помню, как мы из деревни Тригорша ходили в Полоное гурьбой по 10-15 человек. Особенно неприятно было ходить зимой, путь шёл через лес, в котором встречались волки, и мы перед лесом зажигали заранее приготовленные снопы льна, и тогда уже не страшно было идти с ярко горящими факелами
  
     Осенью и весной на дороге - непролазная грязь, а обувь у нас была плохая, и это создавало много неприятностей. Классы тогда формировались из разновозрастных детей, например, я сидел во втором классе со своей двоюродной тётей Тамарой, двоюродной сестрой моего отца, которая была на четыре года старше меня. Парт не было, мы сидели на скамейках за грубо сколоченными  из досок столами, тетрадей почти ни у кого не  имелось, сшивали листы из обоев, газет, писали самодельными ручками (к палочке привязывали нитками перо), а чернилами зачастую служил свекольный сок. Я радовался, когда в третьем классе у меня появились тетради из хорошо линованной вощёной бумаги, хорошие ручки с перьями «рондо» – всё это «богатство» привёз демобилизовавшийся отец.
  
     Как я учился в Полонской школе – не помню, наверное, был «середнячком». А вот в 4-ом классе я уже учился в большой Порховской средней школе. Запомнилось огромное столпотворение народа и не только детского, но и взрослого юношеского: прерванное войной обучение заставило многих переростков сидеть в одном классе с малышами, даже я, 13-ти летний мальчишка заканчивал только четвёртый класс, а в нашем классе были ребята и постарше меня. Только впоследствии я понял всю сложность положения учителей,  работавших тогда в школе.
  
     Директором школы был тогда (кажется, недолго, не более года) Саркис Оганесович Давтян, раненный на войне, без ноги; с ним мне довелось много раз встречаться уже в то время, когда я жил и работал в Пскове. Этот удивительный человек, очень талантливый учитель, выдающийся деятель просвещения в Псковской области, во многом очень помог мне в моей работе. Когда при первой встрече с ним, спустя много лет, я сказал ему, что я был его учеником, он вспомнил меня, и с тех пор мне посчастливилось с ним общаться довольно часто. Учителем нашего четвёртого класса в 1946-47гг. был Михаил Иванович Бортаковский.
  
     Это был замечательный человек, мы все его уважали, мне повезло, что в начальной школе, хотя и недолго, всего один год, но учителем моим был мужчина. Уже в то время это было редкостью, а сейчас, пожалуй, и вовсе нет в начальных классах учителей - мужчин. Как драгоценную реликвию я храню выписанное им на бланке Министерства просвещения РСФСР «Свидетельство» об окончании Порховской начальной школы. В этом документе значится, что я, при отличном поведении, получил «5»-ки по арифметике и естествознанию, а по русскому языку, истории и географии – «4»-ки. У этого учителя впоследствии учился мой младший брат Юра и его сын Валера.
  
     Когда я учился в 4-м классе, мы жили в Порхове, недалеко от школы, а вот в 5-м, 6-м и 7-м классах мне пришлось намного сложнее, с 1947 года мы жили в Шелонске. Это «местечко Шелонск» («местечко» – это дореволюционный термин названия поселения для еврейской общины) в то время было малоизвестно даже для некоторых порховичей, а вот река Шелонь – общеизвестна. В начале XXI века совхоз «Шелонский» знают не только в Псковской области, но и далеко за её пределами на всём пространстве Северо-Запада России за превосходное качество изделий  из мясопродуктов.
  
     У меня сохранились заполненные на типовых бланках «Ведомости оценки знаний и поведения» за 5-й, 6-й и 7-й классы. Оценки приличные: в четвертях бывало по одной-две «3»-ки, но в годовых итоговых оценках их нет, только «5»-ки и «4»-ки. У нас в школах в то время при окончании каждого учебного года были «испытания» (экзамены): в 5-м классе – по 4-м предметам, в 6-м – по 7-ми предметам, а в 7-м классе – по 9-ти. Учиться было трудно, время было тяжёлое, для меня – материальная нужда, да и далековато было ходить в школу, по три километра в один конец, причём для меня это усложнялось моим физическим недостатком. В 6-м классе я был освобождён от занятий физкультурой, а в 5-м и 7-м имел хорошие оценки. В 5-г классе у нас была классным руководителем учительница математики Лидия Константиновна Кислякова, молодая, красивая, довольно высокого роста дама, мы её любили и уважали. В 6-а классе классным руководителем  стала учительница русского языка и литературы Александра Васильевна Курчавая, очень авторитетная и любимая учениками за её справедливость. В 7-а классе нашей наставницей являлась тоже «русистка» Валентина Александровна Шувалова.
  
     Надзора за моей успеваемостью со стороны родителей особенного не было, видимо, не было большой необходимости. В ведомости только за 5-й класс за четвертные оценки есть подписи отца, а за 6-й и 7-й классы расписывался за родителей я сам; родителям, видимо, уже было не до меня, а классные руководители, наверное, не сомневались, что это подписи родителей.
  
       Запомнились мне с того времени некоторые учителя. На посту директора С.О.Давтяна сменил  Иван Петрович Афанасьев, его подпись стоит в моём «Свидетельстве», с его сыном Юрием Ивановичем много десятилетий мы знакомы, он тоже учитель, одно время мы с ним были коллегами – директорами школ и профтехучилищ. Хорошо помню учителя математики Иванова Николая Ивановича и его жену учительницу химии Анну Ивановну, которые в 1950 году были удостоены высокого  признания за свой педагогический труд, они оба были награждены орденами Ленина. Запомнились мне учитель русского языка  Александр Гаврилович Гаврилов, учительница немецкого языка Александра Михайловна, учительница истории  Александра Алексеевна Давтян, учитель географии Михаил Николаевич Николаев, учительница по физкультуре  Надежда  Яковлевна, которая влюбилась в ученика выпускного класса  Игоря Куликовского (он был старше своих одноклассников) и после окончания им школы вышла за него замуж. Со многими своими  учителями впоследствии  мне довелось встречаться, мне было приятно, что они помнили меня.
  
      В 4-м классе я  стал пионером, в 5-м классе у нас пионервожатой была старшеклассница Зоя Ушакова, мы, мальчишки, все были в неё влюблены. В 6-м классе я вступил в комсомол. Комсомольский билет мне и моим товарищам (Юре Соловьёву в т.ч.) вручал 29 октября 1948 года в 30-ю годовщину ВЛКСМ первый секретарь Порховского райкома комсомола фронтовик Михаил Иванович Чернов, с которым в последующие годы мне приходилось часто встречаться, он тоже работал  в системе просвещения. Да, выходит, что я в комсомол вступил ровно 60 лет назад. Нынче в 2008 году будет 90-летие Ленинского комсомола.
  
       Во время моей учёбы в Порховской школе произошло несколько значительных событий, запомнившихся хорошо. Однажды (это было в 1949 году) нас, комсомольцев, срочно собрал в актовом зале директор школы на экстренное комсомольское собрание и известил нас о том, что комсомолка Зоя  Ушакова из отцовского пистолета застрелилась, и мы, комсомольцы, должны на общешкольном собрании осудить её за этот малодушный поступок, как недостойный её имени – ведь комсомолка Зоя Космодемьянская, Герой Советского Союза, погибла от рук фашистских палачей, отдав свою жизнь за счастье наше, а  наша ученица Зоя смалодушничала, спасовав перед трудностями жизни.  После мы узнали, что причиной её самоубийства была несчастная любовь.
  
     Почему-то хорошо запомнилось одно общешкольное мероприятие, посвящённое 150-летию со дня смерти А.В.Суворова 18 мая 1950 года. Весело, интересно шла наша школьная жизнь, толковые учителя у нас были, много было способных учеников, причём старшие товарищи к нам, младшим, относились доброжелательно. Когда я учился в 7-м классе, у нас в Шелонске появился парень Василий, сын приехавшего из Киргизии ветеринарного врача, который стал работать в госконюшне. Вася учился в 10-м классе, готовился к выпускным экзаменам, прекрасно играл на гитаре, хорошо пел, по пути в школу много интересных историй рассказывал.
  
     В Шелонске жили мои одноклассники  Юра Макушин и Слава Куско, с которыми я был тогда дружен. Юра Соловьёв пришел в наш 7-а класс. К сожалению, ни классных, ни индивидуальных фото у меня нет, я не помню, фотографировались ли мы тогда. Самая ранняя моя фотография – это фото, пожалуй, всего 6-а класса, нас на ней  запечатлено 36 человек – 16 девушек и 20 парней.
  
     Девчонок по именам я уже никого не помню, наверное, я отчуждённо относился к ним из-за своей застенчивости и физического недостатка, к тому же большинство из них были старше меня и на фотографии это видно. Наш класс фотографировался на улице возле окон нашей классной комнаты, Миша Силин, проказливый парень, высунул голову в форточку окна. В первом ряду сидят четыре девочки и четыре мальчика: (слева направо) Коля Филькин, финн (его имя не помню), я и Толя по прозвищу Монгол; во втором ряду – две девочки, А.В.Курчавая, А.А.Давтян, Анна Ивановна Иванова, Александра Михайловна и Олег Малофеев, в третьем ряду – семь, наверное, самых взрослых и рослых девочек и  пятеро мальчишек, из которых помню только  Сашу Иванова и Мишу Фёдорова, в последнем ряду – Женя Зацепин и Миша Шишко. Фотографировались мы 24 сентября 1948 года, мне было 14 лет.
  
     Самым большим увлечением у меня  в это время стала исключительная страсть к чтению. Чтение было бессистемным: то случайно подвернувшаяся книга, то принесённая отцом, то порекомендованная кем-либо из товарищей, но читал я «запоем». Помню, однажды отец принёс в Тригоршу (мы ещё жили там в 1946 году) «Роман-газету» с романом В.Каверина «Два капитана»: я за два дня буквально проглотил это произведение, это была моя первая толстая книга. Кстати, отец часто покупал «Роман-газету», а в реформенные (денежная реформа) дни декабря 1947 года он дал мне денег, чтобы их истратить, иначе они обесценивались,  и я в книжном магазине купил роскошный том «Севастопольской страды» С.Н.Сергеева-Ценского  и  «Порт-Артур» А.Н.Степанова.  Эти романы я прочёл моментально, ведь это были мои первые книги, выбранные самостоятельно и купленные мною. Впоследствии я узнал, что за эти романы их авторы были удостоены Сталинских (теперь в энциклопедиях пишут – Государственных) премий: первый – в 1941, второй – в 1946 году. Много книг в 6 и 7 классах я прочёл из библиотеки одноклассника Лёвы Травкина (в частности, «Графа Монте-Кристо» А.Дюма). Лёва жил возле вокзала, и я после уроков иногда шёл с ним домой, но долго задерживаться не мог, а, взяв очередную книгу, отправлялся домой в Шелонск и, благо дорога шла по полю и мне никто не мешал, я на ходу читал, беря пример с отца. Снабжали меня книгами и некоторые другие товарищи, однако большую часть прочитанных в эти годы книг я брал в районной библиотеке, часть фондов которой была расположена в доме рядом со школой, а другая часть – в двухэтажном доме на Ленинградской улице по пути домой. Я удивляюсь до сих пор тому, что очень много книг я прочитал именно в эти годы. Кстати, «Тихий Дон» М.Шолохова я прочитал в 7-м классе. Впоследствии, в старших классах такого количества книг я, наверное, уже не читал. А в каких условиях приходилось читать? Электричества тогда в Шелонске не было, приходилось читать при свете керосиновой лампы, а когда не было керосина, то при свечах и даже при свете лучины.  В Шелонске не было и радио тогда. Может быть, отсутствие этих благ цивилизации  и привело меня к такому поглощению книг.
  
     А как же Пушкин? Осмысливая сегодня причину и стимул моего позднейшего увлечения Пушкиным, я не могу однозначно указать его начало. Обычная обязанность заучивать пушкинские стихи большого удовольствия не доставляла. Однако, в 1949 году, накануне юбилея, добросовестно выучил роль старика цыгана в школьной постановке Пушкинских «Цыган» и старательно играл. В  июне того же года дядя Миша, работавший шофёром на «полуторке», маленькой грузовой машине ГАЗ-АА, повёз группу порховичей  в Пушкинские Горы на юбилейные торжества и взял меня с собой. К сожалению, мало что запомнилось из этой поездки, быть может, потому, что она была утомительной,  и значимости причастности к этому историческому событию я, 15-ти летний мальчишка, не осознавал.
  
     Второе полугодие 7-го класса было для меня особенно сложным и тяжёлым. По-прежнему скудное питание,  всё время хотелось есть, растущий организм на шестнадцатом году жизни требовал своё. Меня и других мальчишек Шелонска спасло то, что тренирующие лошадей наездники иногда давали нам глюкозу, которой поили жеребцов. Вкусный глюкозный порошок, разведённый в родниковой воде, был очень полезен  и  восполнял недостаток питания. В январе 1950 года начался судебный процесс над руководителями госконюшни, отца судили и отправили в лагеря. Можно представить моё положение: выпускник 7-го класса, комсомолец – сын осУжденного. В таком же положении был мой друг и одноклассник Юра Соловьёв, его отец, директор районной конторы «Заготзерно» чуть раньше моего отца тоже был осуждён. К чести наших учителей, не допустивших обсуждения нас на комсомольском собрании, и наших одноклассников, не осуждающих нас, неприятностей в классе и школе мы не имели.  
  
     И вот весной 1950 года, спустя 5 лет после Победы, семья участника Великой Отечественной войны, защитника Ленинграда во все блокадные 900 дней и ночей его, участника освобождения Пскова, отправленного на 12 лет в Ныром-ГУЛАГ, семья ветеринарной санитарки с мизерной зарплатой, семья, в которой 5 детей, оказалась в безвыходном положении. Что мне дальше делать? Мне 15 лет, 16 исполнится только в августе. Несмотря на все материальные и душевные трудности, успешно заканчиваю 7-й класс и 13 июня 1950 года получаю «Свидетельство» об окончании 7 классов Порховской средней школы. В 8-й класс мне путь закрыт, надо матери помогать, к тому же, в следующих классах надо будет платить за учёбу. Дядя Семён, довоенный приятель отца, работавший бухгалтером  в дорожной строительной организации, попытался устроить меня учеником молотобойца в кузницу, однако туда можно было поступить, имея  крепкое здоровье, которого у меня не было. Дядя Миша, материн брат, хотел устроить меня учеником шофёра в автотранспортную контору, где он сам работал шофёром, однако туда брали учениками только парней старше 17 лет. Больше в Порхове возможностей устроиться на работу для меня  не было.
  
     Я в конце июля 1950 года уезжаю в Ленинград, намереваясь поступить на учёбу в какой-либо техникум. Мать собрала мне немного денег, сумела купить мне новые брюки, рубашку, футболку и ботинки, и я, экипированный, поехал пытать счастья. Представилась возможность поехать с оказией бесплатно. Дядя Миша отвозил на своей полуторке в Ленинград нашу соседку, которая везла на продажу мясо забитой коровы. Соседка была безграмотной и по приезде на Ленинградский рынок попросила меня помочь ей в продаже мяса – я должен был высчитывать стоимость взвешенного ею мяса и получать с покупателей деньги. Так я впервые в жизни, и это был единственный раз, стал продавцом. Мясо продали, соседка то ли из жадности, то ли из-за  несправедливой оценки моего труда в течение почти всего дня, дала мне очень маленькую сумму денег, а мне стыдно было попросить побольше. Словом, торговца из меня так и не получилось.
  
     Приютила меня в Ленинграде двоюродная бабушка Федосья Матвеевна – тётя Феня – так мы её называли. Она жила в доме на углу проспекта Стачек и улицы Зои Космодемьянской, как раз напротив здания Кировского райисполкома и памятника С.М.Кирову на одноимённой площади,  недалеко от Нарвских ворот. Тётя Феня всю блокадную эпопею провела в Ленинграде, похоронила мужа и сына, сама выжила благодаря помощи моего отца, а после войны жила в коммунальной квартире, занимая маленькую комнату. В этом же доме, тоже в одной комнате коммунальной квартиры, жила тётя Ида (Ида Георгиевна), тоже пережившая всю блокаду города, в сентябре 1941 года погиб её  муж Алексей Матвеевич Вересов, мой двоюродный дед, а их сын Борис Вересов, в начале июня 1941 года уехавший в Тригоршу на лето к своему дяде Николаю, моему деду,  вынужден был остаться на всё время фашистской оккупации в деревне. Можно представить переживания тёти Иды, не знавшей судьбы своего сына долгих три года. Борис старше меня был на четыре года, пять лет назад он умер уже в Санкт-Петербурге. Пишу я эту страницу 18 января 2008 года, и только что передали сообщение по телевизору о том, что ровно 65 лет назад, в 1943 году, была прорвана блокада Ленинграда. Да, с делом защиты Ленинграда много связано событий в жизни моих родственников и вот странно, что сегодня, когда я стал вспоминать о них, оказывается знаменательная годовщина, поистине – «бывают странные сближения».
  
     Однако вернусь в далёкий 1950 год. Устроившись у тёти Фени, я стал совершать походы в техникумы, выбирая возможность поступления на учёбу. Не обошлось без курьёза. Я искал на Васильевском острове кораблестроительный техникум, подошёл к большому зданию с колоннами и увидел стоявшего у входа внушительного усатого швейцара и, не посмотрев на вывеску учебного заведения, спросил у него, где находится приёмная комиссия. Он показал мне, как туда пройти, и я пришёл в приёмную комиссию. Очень вежливая женщина, наверное, секретарь, увидев мои документы, посмотрела на меня и мило улыбаясь, посоветовала к ним прийти через три года, когда я окончу 10 классов. Я, ничего не понимая, вышел на крыльцо, увидел вывеску на здании и прочёл, что это «Ленинградский Государственный университет им А.А.Жданова». Мне стала ясна вся комичность моего положения, и я в тот же день сдал документы в первый подвернувшийся техникум – Ленинградский химико-технологческий техникум имени Менделеева и стал сдавать экзамены. Получил средненькие оценки: «математика письменно – три, математика устно – три, итоговая по математике – три, русский письменно – три, русский устно – четыре, конституция – пять» (орфография и стилистика – из подлинной справки). Сдав вступительные экзамены, я написал заявление на имя директора техникума о том, что при зачислении меня учащимся техникума прошу предоставить мне место в общежитии. В этот мой первый самостоятельный приезд в Ленинград я там пробыл две недели, много ходил и ездил по городу, однажды, это было 27 июля, я был в Зоологическом саду и случайно встретился с тремя своими земляками, которые приехали поступать в мореходное училище. Они в том 1950 году тоже окончили 7 классов Порховской школы и поступали в мореходку, где не надо было сдавать вступительных экзаменов, но надо было иметь хорошее здоровье, которого я не имел, и на их предложение вместе с ними поступать в мореходку, вынужден был отказаться. Память об этой встрече у меня запечатлена на фотографии в Зоосаду, на которой указана вышеприведённая дата.
  
     Итак, в полном неведении о моей дальнейшей судьбе, я уехал домой, незадолго до моего возвращения мне исполнилось 16 лет, и я в Порхове должен был получить паспорт гражданина СССР. В Порхове я сфотографировался и паспортная фотография – моя третья в своей жизни. Я получил в середине августа 1950 года паспорт и через несколько дней – письмо из Ленинградского техникума за подписью директора о том, «что в число учащихся техникума Вы не можете быть зачислены ввиду отсутствия мест в общежитии».
  
     Я находился больше недели в паническом состоянии безысходности. Что делать? Наконец, в последних числах августа судьба моя решилась. Закончилось детство и отрочество, и незаметная для меня по существу пора юношества сразу же переросла в пору возмужания и зрелости.
  
                                                      ***
  
     В конце августа 1950 года приехала в Тригоршу погостить к бабушке Оле её дочка Полина с мужем Николаем, они побывали у нас в Шелонске, увидели наше отчаянное положение и предложили мне поехать с ними в Пярну, обещая устроить на работу и определить на учёбу в вечернюю школу. У меня другого выбора не было, и я согласился. Сборы были недолгими, и вот мы отправились в Эстонию. Меня очень удивил Таллин, где мы пробыли несколько часов, и совершенно изумила узкоколейка железной дороги Таллин – Пярну с миниатюрными вагончиками. В Пярну мы приехали вечером 7 сентября в четверг. Дом № 6 по улице Лийва (Песочная) стоял возле железнодорожного полотна. На втором этаже этого деревянного дома в коммунальной квартире две комнаты занимала семья Степановых: заднюю комнату занимали  дядя Коля и тётя Полина, а в первой проходной комнате жили родители дяди Коли – дед Роман и бабка Пелагея, которые уже были в преклонном возрасте, к тому же дед был глухим, а бабка слепой. В этой комнате мне суждено было провести целый год, каждый раз засыпая под храп глухого деда и стенания слепой старухи. На следующий после приезда день дядя Коля повёл меня устраиваться на работу. В этот же день я приступил к работе на «плацу», т.е. складе пиломатериалов рабочим 3-го разряда (самого низкого) тарифной сетки Пярнусских Объединённых лесозаводов. Работа в осеннюю и весеннюю слякоть, в зимние морозы и пургу, в летний зной и на проливном дожде под открытым небом – складывать в штабели доски, бруски и прочий пиломатериал. Работали целый год втроём: я и мой напарник эстонец Каськ (это его фамилия, в переводе – берёза), годом старше меня, рослый добродушный парень, мы с ним брали очередную доску за оба конца и укладывали в штабель, называя нашей учётчице Эрике (немолодая эстонка, в прошлом то ли учительница, то ли гувернантка в семье зажиточного хозяина во времена буржуазной Эстонии) параметры доски. У одного конца доски один из нас прикладывал трафаретную палочку с нанесённой сантиметровой шкалой, называл ширину доски в сантиметрах (как правило, от 10 до 40 сантиметров), а другой, положив  доску в штабель, называл её длину. Учётчица записывала параметры досок в ведомость и на обеденном перерыве, и в конце рабочего дня подводила итоги, подсчитывая в кубометрах объём выполненной нами работы. От этого объёма зависела наша зарплата. Тяжёлые были условия работы. Степанов Николай Романович на этом же заводе работал машинистом  локомобильной установки и был председателем заводского комитета профсоюза. Он имел авторитет и уважение у рабочих и руководства. Когда я зарекомендовал себя добросовестным рабочим, 21 июля 1951 года  «в ознаменование 11-й годовщины ЭССР за хорошие показатели в работе меня занесли на заводскую Доску почёта», в том же 1951 году меня избрали секретарём комсомольской организации завода. Первый год моей рабочей биографии был сложным и трудным и физически,  (у меня был ещё неокрепший организм, формировавшийся до этого времени в условиях полуголодной жизни, операции в раннем детстве, фашистская неволя, семейные сложности и трудности), и морально  (я оказался в большом рабочем коллективе, и нужно было найти свою линию поведения в незнакомых мне условиях и обстоятельствах).
  
     Приехал я в Пярну едва ли не оборванцем. Но уже с первой моей зарплаты, дополненной тётей Полиной некоторой суммой, мне купили приличный шевиотовый костюм, чудесную шёлковую (естественно из натурального шёлка, ибо тогда  синтетика ещё не использовалась для белья и одежды), жёлтую в крупную полоску рубашку, галстук, ботинки, а позднее и пальто. Дядя Коля исподволь готовил меня для выхода в свет. После второй зарплаты, вечером выходного дня он повёл меня в ресторан, научил пользоваться столовыми приборами, стал учить меня знать и чувствовать меру в выпивке. Ведь он был ещё довоенным офицером - кавалеристом, среди которых были и дворяне, так что он многому научился. Войну он закончил капитаном артиллеристом  в  составе Латышского национального корпуса, которым командовал знаменитый Я. Калнберзин. После демобилизации остался жить в Пярну, привёз туда родителей, дом которых в деревне Заболотье (недалеко от Тригорши)  был сожжён фашистами. Дядя Коля и тётя Полина потеряли в войну двух своих сыновей, Толю и Витю, которые были младше меня и, наверное, свою нерастраченную родительскую любовь в некоторой степени они перенесли на меня. Ресторанные уроки, которые мне преподал дядя Коля, вскоре  пригодились. Заводской коллектив, наверное, человек 50, отмечал в ресторане 33-ю годовщину Октябрьской революции 7 ноября 1950 года. Я, кажется, с честью справился с этим экзаменом, не подвёл дядю Колю.  Походы с ним в рестораны впоследствии были нечастыми, но уроки, которые он мне преподал, запомнились на всю жизнь. Я благодарен ему за это.
  
     В августе 1951 года дядя Коля, тётя Полина и я (это был мой первый отпуск на 12 рабочих дней, даже несовершеннолетним в те годы не было льгот по увеличению отпуска и сокращению рабочего дня) поехали на Родину. Я гордился и хвастался перед своими родственниками и товарищами тем, что я рабочий человек, получаю хорошую зарплату. Мы привезли гостинцы моим братьям и сёстрам. Дядя Коля сводил меня в свою родную деревню Заболотье, которая уже тогда умирала. Помню, я навестил своего друга Юру Соловьёва, который работал в районной пожарной охране, мы с ним два вечера поработали на субботниках по строительству нового здания школы. В этом здании в 50-е годы располагалась Порховская школа №1, где я  в 1957 году проходил педагогическую практику. Быстро прошли отпускные дни, и мы возвратились в Пярну.
  
     Осенью 1951 года у меня на работе произошли изменения. Дядя Коля договорился с директором завода Барышниковым, чтобы меня перевели на работу пилоточем-пилоставом. Пярнусские Объединённые лесозаводы состояли из двух лесопильных заводов (завод №1 и завод №2) и ещё нескольких мелких подсобных предприятий. До осени 1951 года я был рабочим плаца готовой продукции и имел 4-й тарификационный разряд. Заводы работали в три смены. Смена состояла из 20-ти – 30-ти человек, во главе рабочей смены был мастер (мастер был в составе категории ИТР – инженерно-технических работников и, естественно, рабочего разряда не имел). Рабочей элитой были три человека: рамщик №1, машинист локомобиля и пилоточ-пилостав, имеющие самый высокий 8 тарификационный разряд.
  
     31 октября 1951 года приказом директора я был назначен учеником пилоточа  на заводе № 2, что на улице Лийва, ближе к нашему дому. Учил меня этому искусству старый мастер эстонец. Обучение длилось всего один месяц, и уже через месяц я был назначен пилоточем. Работа была сложная. На заводе № 2 была одна пилорама, она располагалась на втором этаже производственного корпуса. Из реки Пярну по цепному транспортёру к пилораме подавались брёвна, рамщик №1, зажав бревно на вагонетке, направлял его в пилы рамы, а рамщик №2 принимал распиленное бревно, и доски далее по транспортёру передвигались на зеймер, который двумя круглыми циркульными пилами обрезал кромки доски. После этой операции на круглой пиле торцевали доски,  и  они направлялись на плац для складирования. Пилы для распиловки брёвен через четыре часа роботы тупились, и на обеденном перерыве и после окончания смены их нужно было заменять. Затупленные пилы опускались по жёлобу ко мне в пилоточку, и я на специальном станке их точил быстро вращающимся круглым наждаком, после чего нужно было на другом станке развести зубья пилы, один зуб нагнуть влево, другой вправо. Просто затупленные пилы наточить и направить можно было довольно быстро и неутомительно, так что у меня порою часа два-три в смену выкраивалось свободное время и можно было их использовать для чтения книг или учебников. Но много бывало мороки, если в бревне оказывался незамеченный рамщиком гвоздь, застрявшая пуля или снарядный осколок, и тогда в одной или нескольких пилах ломались зубья, и нужно было срубать все зубья на полотне пилы и нарезать на точильном станке все зубья заново. Раза два-три меня подставляли недруги, специально вбивая в бревно гвозди. Однажды я, наточив очередной постав пил, штук 10, для следующей ночной смены, ушёл в школу (я учился в вечерней школе), а рамщик вечерней смены, не заметив в бревне гвоздя, повредил пилы, сменил их, таким образом была сорвана на пару часов работа ночной смены, пока меня не вызвали с уроков. Руководство завода разобралось, моей вины не было, поняли, что это была подстава, видимо кто-то из завистников захотел мне насолить. Наверное, хотели добиться моего увольнения с этой  хорошо оплачиваемой работы, ведь я был до того первым и единственным русским пилоточем, до меня ими были только эстонцы. Брак в моей работе случался редко, я прекрасно понимал, что от неправильно заточенной или неправильно разведённой пилы зависел успех работы всей смены  и заработок всех рабочих. Руководство завода меня регулярно поощряло, я ежеквартально получал премии, мне объявлялись благодарности, мой портрет трижды помещался на обновляемую к ноябрьским и майским праздникам  заводскую Доску почёта. 6 ноября 1952 года меня признали стахановцем и «За достигнутые высокие производственные показатели в социалистическом соревновании» я был награждён «Почётной грамотой Министерства Лесной Промышленности СССР».
  
  
     На лесопильном заводе № 2 был только лесопильный цех и в зимние месяцы из-за нехватки брёвен этот цех закрывали на 3-4 месяца. Меня и дядю Колю, машиниста локомобиля, переводили  работать  на завод № 1, где было две пилорамы, тарный цех и другие подсобные подразделения, там же на улице Рийа была и контора предприятия. До 1952 года наш завод снабжали брёвнами эстонские лесозаготовители.  Но уже тогда, через 7 лет после войны, руководство  республики выгодно для Эстонии  резко сократило (может быть, даже вообще прекратило) промышленную вырубку леса, и на наш завод стали доставлять лес хлыстом  по железной дороге из Карело-Финской ССР. Оборудование нашего завода было ещё дореволюционное, машины локомобильной установки  и кочегарки были сняты с каких-то ликвидированных пароходов, пилорамы, зеймеры и другие деревообрабатывающие станки были шведского производства, электрооборудование и измерительные приборы немецкой фирмы «Сименс и Гальске». В 50-е и 60-е годы завод ещё функционировал, а вот в начале 70-х годов его закрыли, и производственные помещения передали знаменитой в советское время Пярнусской лыжной фабрике. Что там сейчас – не знаю.
  
     Директором Пярнусских Объединённых лесозаводов в 1950-52 годах был Барышников, в 1953-ем году его сменил бывший главный инженер Яков Яковлевич Кирш (одно время до этого он был и секретарём парторганизации), начальником отдела кадров все эти годы была Лидия Никифоровна Хинина (она тоже была парторгом), начальником цеха на заводе №1 – Градовский,  который раньше был мастером на заводе №2. Мастером на заводе № 1 была Мария Иванова. Эти мои заводские начальники запечатлены на трёх производственных фотографиях. У меня сохранились три расчётные книжки, в которых зафиксированы размеры моей зарплаты за 1951, 52 и 53 годы  по месяцам с указанием размеров авансов и вычетов.
  
                                                           ***
  
     Очень важной и значимой для меня в эти годы была учёба. Уже через несколько дней после приезда в Пярну я пошёл в 8-й класс вечерней школы рабочей молодёжи, которая первоначально находилась в двух одноэтажных зданиях начальной школы, а в 1952 году была переведена в типовое трёхэтажное здание эстонской средней школы. В вечерней школе было два отделения – русское и эстонское. Учились мы в школе четыре дня в неделю. В сохранившемся у меня блокноте есть расписание уроков в 10-м классе: понедельник – алгебра, геометрия, немецкий, история, русский; среда – химия, физика, тригонометрия, история, русский; пятница – русский, психология, геометрия, история, немецкий; воскресенье – немецкий-история (одну неделю немецкий, другую-история) физика-химия, русский, математика, эстонский. Каждый раз по 5 уроков, в рабочие дни вечером с 18 до 23 часов, в воскресенье – с 11 до 16 часов. К учёбе мы, учащиеся, относились серьёзно, слабые не выдерживали, поэтому из 30 учеников 8 класса дошли до выпускных экзаменов за среднюю школу только 13 человек, в основном, это были военнослужащие моряки, а из гражданских – только я и одна девушка Степанова Тамара, окончившая техникум и работавшая на хлебозаводе, но желавшая поступить на учёбу в Ленинградский университет, а для этого необходимо было иметь аттестат зрелости. Учителя относились к работе с нами очень ответственно. Они дали нам хорошие знания и научили нас работать самостоятельно. С большой благодарностью я вспоминаю учителей русского языка и литературы Нину Семёновну Столярчук и Пшеничную, классного руководителя, учителя немецкого и эстонского языка  Ганса Михайловича Вахтрамяэ, учителя математики Вяйно Яновича Нано, выпускников Ленинградского университета Любовь Соломоновну, которая преподавала историю и конституцию СССР и Марка Иосифовича Боянжу, преподававшего  логику и психологию.                 
  
     Любовь Соломоновна, молодая красивая женщина, ровесница многих моих одноклассников, проводила уроки истории очень интересно, нас поражала её эрудированность, мы часто задавали ей вопросы по интересующим нас проблемам истории и современности, после её урока, особенно если он был по расписанию последним, спрашивали значения непонятных нам иностранных слов. Вопросы порой готовились заранее, и часто мои товарищи заставляли меня их задавать, она обстоятельно отвечала на наши вопросы. Однажды она принесла «Словарь иностранных слов» и подарила его мне, я до сих пор храню этот драгоценный подарок. Собственно, эти мои учителя Александра Алексеевна в Порхове и Любовь Соломоновна в Пярну привили мне любовь к истории, а впоследствии укрепил  мою тягу к историческим наукам муж моей тёти Веры Андрей Фёдорович Комов.
  
     С Марком Иосифовичем Боянжу у меня сложились тёплые приятельские отношения. Логику и психологию, которые он преподавал, как я понял впоследствии, он преподносил нам едва ли не на институтском уровне. Я с ним иногда гулял по чудесным пярнусским паркам, он мне помог многое понять, растолковывал значение только что опубликованной работы И.В.Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Эти разговоры и уроки его я часто вспоминал впоследствии, когда учился в институте. Он рассказывал мне о своём Ленинградском университете, я однажды поведал ему мою историю о том, как я с семиклассным образованием пришёл поступать в университет, он от души смеялся.
  
     Учиться в вечерней школе было тяжело, порою, слушая скучный урок, кое-кто засыпал. Учителя понимали нас, однако скидок на нашу усталость не делали, постоянно напоминая о том, что нас ждут экзамены на аттестат зрелости. Могу с полной уверенностью сказать, что знания мои, полученные в эти три года, были на уровне знаний хорошего выпускника дневной городской школы, и это подтвердилось при сдаче экзаменов в институт.
  
     Учебный план и программы учебных предметов были точно такие же, как и в обычной дневной школе, Учёба мне давалась довольно легко; в 8-м классе у меня была только одна «тройка»  по эстонскому языку, а вот по русскому и немецкому были «пятёрки», все 5 экзаменов я сдал на «пятёрки»,  в 9-м классе оценки были аналогичные, но по эстонскому я уже получил «четвёрку». В «Аттестате зрелости», полученном по окончании 10-го класса, у меня нет ни одной «тройки», преобладают «пятёрки».
  
                                                        ***
  
     Итак, окончена средняя школа. Предстоял «выбор пути». Все три года своей жизни в Пярну я мечтал о том, что нужно будет после окончания школы идти учиться в институте, дядя Коля и тётя Полина поддерживали эти мои намерения. Видимо, это давало силы для учёбы в таких сложных условиях. Раздумий было много – куда пойти учиться, какой путь выбрать? Я увлекался литературой, историей, гуманитарные предметы мне давались легко, и дополнительная работа по литературе меня привлекала. Помню, с каким удовольствием я просиживал в городской библиотеке и читал отчёты в «Литературной газете» весной 1953 года о конференции, посвящённой 60-летию В.В.Маяковского, творчеством и жизнью которого я тогда увлекался, он был мой любимый поэт. Тогда ещё время увлечения Пушкиным ко мне  не пришло. Городская библиотека, расположенная в то время на центральной улице города, улице Калеви, была моим любимым местом  для чтения в свободное время, т.е. вечера вторника, четверга и воскресенья. В Пярну у меня не было других возможностей брать для чтения книги, кроме этой библиотеки, школа наша библиотеки не имела, в книжном магазине книг на русском языке было мало, да и свободных денег для их покупки не было. Читал я много и книг, знания которых требовала программа по литературе, но начиналось и увлечение зарубежными писателями, в частности, творчеством  Т.Драйзера. Значительное место занимали походы в воскресенье в кинотеатр «Кийр», а последний год тоже по воскресеньям и субботам на танцы. В 9-м классе на переменах мои товарищи одноклассники, выяснив,  что я не умею танцевать, научили меня несложным движениям в вальсе, танго и фокстроте  и  я стал заядлым танцором. На танцы мы ходили, как правило, в среду в морской Дом офицеров, в субботу – в гарнизонный Дом офицеров (доступ туда для меня был бесплатным с моими друзьями офицерами), или в какой-нибудь из свободных дней в Дом культуры, а также в Курортный зал. В домах офицеров всегда  играли духовые или инструментальные оркестры, иногда баянисты или аккордеонисты, но вскоре появились предшественники радиол, когда на головку патефона надевался адаптер, и через радиоусилительное устройство на громкоговорители передавалась мелодия грампластинки. Иногда с оркестрами выступали местные или приезжие певцы и певицы. Летом 1952 и 1953 гг. в парке возле железнодорожного вокзала была устроена летняя танцевальная площадка, а невдалеке от неё в парке был возведён памятник И.В.Сталину. В летние месяцы на городском валу на театральной площадке устраивались постановки местных самодеятельных и таллинских профессиональных театров. 
  
     Я, наверное, был довольно общительным человеком. Просмотренный фильм иногда производил на меня глубокое впечатление, и я пересказывал его содержание товарищам по работе. Внимательно слушали меня Батраков и Саша Ильвес. Товарищам по рабочей смене я в часы вынужденного простоя завода в случаях отсутствия брёвен для распиловки или поломки какого-либо агрегата, рассказывал содержание только что прочитанной мною книги. Так, видимо, исподволь, интуитивно формировалось стремление к учительской работе.
  
                                                        ***
  
     Моя общественная работа на заводе и в школе мне очень нравилась. Приехав в Пярну, я, комсомолец с двухлетним стажем, должен был встать на комсомольский учёт. На заводе секретарём комсомольской организации была Дёмина, она мне рассказала, где находится уком (уездный комитет) комсомола, после рабочей смены я отправился туда. Мне было удивительно, что в Эстонии ещё существовали уезды. По истории я знал, что такое административное деление в Советском Союзе давно было ликвидировано, а здесь, оказывается, ещё существовало, и я встал на комсомольский учёт в Пярнусском уездном комитете комсомола в сентябре 1950 года. В начале 1951 года   уком был реорганизован в горком и райком. Я был избран делегатом 1-й конференции Пярнусской городской организации Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи Эстонии, избранного с правом решающего голоса от комсомольской организации воинской части № 49280.  Комсомольцам-пограничникам накануне моего избрания делегатом конференции я читал лекцию «Боевой путь Ленинского комсомола». Конспект этой лекции у меня был подготовлен ещё в Порхове, и я там сделал уже несколько выступлений. Заводское отчётно-выборное комсомольское собрание, на котором отчитывалась о проделанной работе комсорг Дёмина, привлекло внимание побывавшего на нём корреспондента республиканской молодёжной газеты, в которой появился критический материал и карикатура на комсорга с запомнившейся мне надписью: «Пытаясь скрыть свои ошибки, Авось без критики сойдёт, Товарищ Дёмина с улыбкой Утюжит липовый отчёт». После такой критики нашей работы мне пришлось потрудиться основательно, чтобы поднять репутацию заводской комсомолии. Нам очень помогала парторг завода Л.Н.Хинина, а мне лично и мой дядя председатель завкома профсоюза Николай Романович Степанов. Дела постепенно налаживались, мне помогали мои одноклассники-моряки, и у нас наладились хорошие связи с комсомольцами воинской части.  29 и 30 ноября 1952 года состоялась 2-я городская комсомольская конференция, делегатом которой я был избран от своей заводской комсомольской организации. В это время и вплоть до лета 1953 года я был секретарём этой организации. У меня сложились хорошие дружеские отношения с секретарём горкома комсомола Домбровским и заворгом горкома Барабановым. С благодарностью вспоминаю своих товарищей, моих заместителей рабочую Ольгу Тимощук и бухгалтера Хельгу, которой я сдал комсомольские дела, когда увольнялся с завода. Кстати, украинка Ольга, эстонка Хельга и я, русский, своеобразно отражали интернациональный состав заводского коллектива.
  
     В эти три года моей жизни в Пярну я должен был регулярно читать газеты, потому что мне поручали проведение политинформаций и на заводе, и в классе. Сама жизнь в Пярну, общение с молодёжью, с рабочими заставляли интересоваться политикой; я, как секретарь комсомольской организации, довольно крупного завода, посещал все городские комсомольские мероприятия, был участником торжественных заседаний горсовета депутатов трудящихся и горкома КП Эстонии, а также городских митингов и демонстраций. Помню, что я тщательно изучал и конспектировал работы Сталина «Экономические проблемы социализма» и «Марксизм и вопросы языкознания». Особый интерес в это время у меня вызвали материалы XIX съезда КПСС, который работал с 5 по 14 октября 1952 года, и речь на нём Сталина. Кстати, у меня не было озлобленности по поводу несправедливого осуждения отца, с которым я вёл переписку (он отбывал свой срок в Ныром-ГУЛАГе). 
  
     Многие проблемы современной мне жизни в то время были известны, школьные и заводские дела я хорошо знал, немного знал обстановку жизни эстонских хуторов, в сельском хозяйстве шла коллективизация, и я бывал в нашем подшефном колхозе. Кроме того, я участвовал в работе общественных комиссий по переоценке товаров народного потребления на мартовских снижениях цен. В декабре 1952 года состоялись выборы в Верховный Совет Эстонской ССР, мне уже исполнилось 18 лет, и я впервые в своей жизни принял участие в выборах. Я голосовал за местного эстонского кандидата и за И.В.Сталина.  Дело в том, что Сталин баллотировался во все Верховные Советы союзных республик.
  
     5 марта 1953 года вся страна узнала о смерти Сталина, и многими это было воспринято как личное горе. Я не был исключением и тяжело воспринимал эту потерю. Я участвовал в траурных митингах и на заводе, и в школе. После школьного собрания меня пригласил учитель М.И.Боянжу пройти в парк к памятнику Сталину, и он долго мне объяснял, какая это безвозвратная потеря для народа и страны. В день похорон Сталина состоялся общегородской траурный митинг возле памятника. Народу собралось, наверное, несколько десятков тысяч человек. Радиорепродукторы  транслировали репортаж с Красной площади Москвы, у памятника сменялись в почётном карауле лучшие люди города. Мне в числе нескольких рабочих завода довелось стоять в почётном карауле как раз в то время, когда в Москве речь произносил Берия. Когда в Москве была объявлена минута прощания, все заводы и паровозы в городе включили прощальные гудки, я слышал хорошо  знакомый мне голос моего завода. Конечно, после разоблачительного хрущёвского доклада о культе личности Сталина в 1956 году, многое пересмотрелось в оценке и значимости Сталина и нашего отношения к нему, однако в моей памяти отложились ярко именно те впечатления, о которых я только что рассказал, тем более, что непосредственно после похорон Сталина в моей жизни произошли значительные события, во многом определившие мою дальнейшую судьбу. Через несколько дней после похорон Сталина меня пригласил на заседание партбюро завода секретарь парторганизации Матыцин и предложил мне, если я согласен, подать заявление о вступлении в партию. Видимо, это его предложение до моего прихода на заседание партбюро обсуждалось, но я не знал, по чьей инициативе было это предложено. Конечно, в горкоме партии это было согласовано, и санкция на моё вступление в партию была дана. Я не скрывал, что мой отец осуждён на 12 лет и отбывает срок в Молотовской области. На предложение партбюро я ответил согласием и начал готовить рекомендации, а их нужно было иметь три. Одну рекомендацию дал мне Пярнусский горком комсомола, вторую – член партии с  дореволюционным стажем мастер смены Журавлёв и третью – директор завода Кирш. На партийном собрании завода меня долго спрашивали о моей короткой жизни до прихода на завод, о моей политической подкованности, о международном положении… На заседании бюро горкома КПСС процедура приёма в партию была недолгой, и вот я получил билет кандидата в члены КПСС. В то время для молодого рабочего, комсорга, заканчивающего успешно среднюю школу, теперь кандидата в члены КПСС, открывалась хорошая перспектива выбора жизненного пути.
  
     Вскоре комиссия Пярнусского райвоенкомата освободила меня по состоянию здоровья от воинской обязанности,  и я 23 апреля 1953 года получил т.н. «белый билет». Забавный случай: в военкомате, изучив мои документы, подполковник, обмениваясь мнениями с членами комиссии, сказал, что, мол, этого парня можно отправить в лётное училище, но я, не успев ничего ответить, увидел, что от врачей в комиссию принесли заключение, и участь моя была решена. Летом 1953 года, когда я уже получил «Аттестат зрелости», мне предлагали работу в горкоме комсомола, но я отказался, у меня были другие намерения.
  
                                                        ***
  
     27 июня 1953 года состоялся выпускной вечер в школе. Было весело, много шуток, песен, танцев. Мы, т.е. выпускники русского отделения, гуляли вместе с выпускниками эстонского отделения, и это было естественно, тем более, что многие наши учителя преподавали и на том, и на другом отделениях, директором школы была Н.Столярчук, а её заместителем – А.Куллиссон. Учитель математики В.Нано спросил меня, куда я намерен поступать учиться, я ответил, что на исторический факультет.  Нам уже было известно его ироническое отношение к историкам, и он, узнав о моём  намерении, не упустил возможности пошутить. Нас окружила толпа выпускников в предвкушении забавной сцены. Здесь надо отметить, что мы очень любили Вяйно Яновича. Он был  дореволюционным выпускником  физико-математического факультета Дерптского (теперь Тартуского) университета, превосходно и чрезвычайно интеллигентно говорил по-русски, великолепно и артистично вёл уроки математики, и особенно вдохновлялся, когда был в лёгком подпитии. Никто из нас с его уроков не сбегал, особенно тогда, когда мы замечали, что перед уроком он заглядывал в бар, расположенный рядом с нашей школой, вход в этот бар виден был из нашего окна.  Мы эту его слабость прощали и никогда его перед начальством не выдавали. Теперь, на выпускном вечере, он мне дал совет подумать, прежде чем я решусь окончательно идти на исторический факультет, ссылаясь на несерьёзность этой науки, которую, дескать, и наукой-то назвать нельзя. В этом утверждении он, якобы, убедился, когда узнал, что его приятель историк доказал в своей диссертации, что Наполеон – это мифическая фигура. Мы посмеялись над этой утрированной, конечно, историей, но я постоянно помнил эту шутку учителя и соль её, и справедливость неоднократно подтверждалась, особенно в конце XX и начале XXI века, когда чёрное в истории обеляют, а белое порочат, особенно в моей разлюбезной Эстонии. На выпускном вечере нас приятно удивил наш классный руководитель Вахтрамяэ. Мы всё время учёбы считали его надутым сухарём, это был мужчина высокого роста, внушительных размеров, ходил всегда с высоко поднятой головой и прозвище Ганс Михайлович имел «Гусь». Мы его побаивались, но и уважали за справедливость. А тут, на выпускном вечере  он расчувствовался, рассказал о своих студенческих годах и пригласил троих или четверых из нас, кто внимательно слушал его рассказ, к себе в кабинет химии. Там он достал бутылку спирта, поколдовал с какими-то ингредиентами  и угостил нас этим чудесным напитком. Я, уже искушённый, благодаря дяди-Колиным урокам, в оценке спиртных напитков, ни до, ни после этого, ничего подобного больше не пробовал. Когда закончилось школьное торжество, наш класс отправился в порт, и кто-то  из товарищей взял большую вместительную лодку, скорее всего баркас, и мы долго, до позднего утра, катались по заливу, пели песни. Незабываемое впечатление оставил этот день 27 июня 1953 года.
  
     Я изменил намерение идти на исторический факультет, однако любви к истории не убавилось. Я решил поступать в Минский университет на факультет журналистики. Дядя Коля согласился с моим намерением, и я стал готовиться к отъезду. Откровенно говоря,  полной уверенности, что я поступлю туда, у меня не было, как не было и уверенности, что я буду куда-либо поступать в том году. Однако, я убедил дядю Колю, что мне надо уволиться с работы, съездить домой к матери, у которой я не был уже два года. Отказавшись от предложений остаться работать в Пярну, интуитивно чувствовал, что я надолго задерживаться там не могу, как говорится, тянуло меня домой на Родину. Спустя много десятилетий я понял, что тогда поступил правильно. Три недели после выпускного вечера я прощался с замечательным городом Пярну. В свободное от работы время много ездил по паркам и улицам на велосипеде. В предыдущее лето я купил у одного отставного офицера старенький, но надёжный немецкий велосипед фирмы «Диамант»,  который был прочен и лёгок на ходу (однажды, набрав довольно большую скорость на приморской аллее, я не заметил поперечную канавку и, не успев затормозить, по инерции перелетел через руль, хорошо, что отделался только синяками, а велосипед нисколько не пострадал). В то лето я много плавал в морском заливе. Некоторые мои товарищи, окончившие школу, уезжали раньше меня, и я их провожал на вокзале. Демобилизовавшиеся Вася Белорусов – в Великие Луки, а Вася  Созин – в Лугу,  Тамара Степанова уехала в Ленинград. Наконец, 18 июля я уволился с работы,  в горкоме партии взял открепительный талон, в заявлении указав, что еду на Родину, в город Порхов Псковской области, и на следующий день дядя Коля  проводил меня на поезд, и я покинул Эстонию, в которой снова побывал только через шесть лет.
  
                                                            ***
  
     И вот я дома в Шелонске. Мать, измученная хлопотами и заботами, безденежьем и нищетой, Юра, окончивший первый курс Всеволожского сельхозтехникума, приехал на каникулы, Нина окончила 7 классов, они помогают матери по хозяйству. Коля и Валя ещё в школу не ходят. Коля повредил палец на руке, сунув её в комбайновую цепь. Что мне делать? Об учёбе в институте пока и мечтать не приходится. Была ещё одна немаловажная причина, по которой я и в этом году вынужден был изменить прежние свои намерения, отголоски этой причины и в последующем давали себя знать. Матери я сразу сказал, что поступать в институт пока не буду. Надо  было подыскивать работу, но в Порхове ничего подходящего для меня не нашлось. Деньги у меня пока что были, и я с согласия матери уехал в Ленинград делать очередную попытку устройства своей судьбы. В вузах в начале августа в разгаре шли вступительные экзамены, да я даже и не мечтал  об институтах. Пытался устроиться на работу. Используя свой билет кандидата в члены КПСС как пропуск, побывал в нескольких райкомах партии и даже был принят для разговора с ответственным работником  Ленинградского горкома партии в Смольном. Работа предлагалась, но общежития не было. В очередной раз мои двоюродные бабушки мне не помогли, но их упрекать я не берусь, у них своих проблем было много. Вернулся я домой расстроенный сильно. Что делать?
  
     Директор госзавконюшни,  мой однофамилец Матвеев, хорошо осведомлённый о нашем бедственном положении, предложил мне должность бухгалтера подсобного хозяйства, я согласился и 31 августа 1953 года приступил к работе; заработок небольшой, что-то около 500 рублей, но работа для меня посильная. Главным бухгалтером был некий Буров, который начал инструктировать меня, вводить в курс дела. Это был довольно ограниченный человек, неприятный в общении, работа с ним большого удовольствия не представляла, однако другого выбора у меня не было. Директор намекнул мне, что если я проявлю старание и быстро освою бухгалтерские дела, то могу рассчитывать на повышение. Однако моя бухгалтерская карьера не состоялась. В середине сентября завершалась заготовка сена для хозяйства и готовилась последняя бригада  для завершения работ в подсобном хозяйстве в Сырковичах, что в 20 километрах от Порхова на север. Меня директор послал с бригадой для обмера стогов сена, ранее заготовленного. Надо иметь в виду, что, оформившись на работу, я в первых числах сентября побывал  в Порховском райкоме КПСС в отделе учёта и сдал свой открепительный талон, чтобы райком запросил из Пярну мою учётную карточку. Такой порядок тогда существовал при снятии и постановке на учёт коммунистов. Меня предупредили, что когда пришлют мою учётную карточку, меня вызовут в райком.  В Сырковичах, едва я устроился жить в палатке, приезжает из сельсовета нарочный и вручает мне телефонограмму под  расписку. С этой бумаги и пошли изменения в моей жизни, вот поэтому-то я её и сохранил, и сейчас процитирую: «Дер. Сырковичи. Бухгалтеру госконюшни  тов. Матвееву. Порховский РК КПСС обязывает Вас явкой в г. Порхов в РК КПСС к секр. Ефимову сегодня с получением повестки, в случае невозможнсти явки сегодня, завтра, т.е. 16.09.53 г. к 9 ч. утра обязательно. Передал секр. РК КПС Ефимов» Эта бумага имела штамп Берёзского сельского совета  депутатов трудящихся, на котором значилась дата 15.09. 53 г. и подпись секретаря сельсовета. Документ весьма любопытный, он о многом говорит. Каков стиль, какие слова: «повестка», «явка», как будто вызов в прокуратуру. Попробуй не явиться! Правда, я не испугался сурового документа, я посчитал, что меня вызывают для постановки на партийный учёт. Транспорта в Порхов не было никакого, а время клонилось к вечеру, и я отправился пешком, пришёл в Шелонск поздно вечером. Мать в панике, директор тоже ничего толком не знал. Что ждёт меня завтра? Ведь после смерти Сталина происходили  какие-то непонятные события. Берия выпустил на волю многих заключённых, мы ждали, что и отец вскоре приедет, но оказалось, что были выпущены отъявленные уголовники, а отцу предстояло ещё почти два года в пермских лесах «трубить срок».
  
     16 сентября 1953 года ровно в 9 часов утра я пришёл к первому секретарю Порховского райкома партии Ефимову А.В. Александр Васильевич был яркой фигурой не только в Порховском районе, но и впоследствии в Псковской области. На войне он потерял руку. Был он внушительный, энергичный, справедливый. Сам его вид внушал расположение и симпатию. На столе у него лежала моя учётная карточка, присланная из Пярну. Он расспросил меня о том, что я делал в Пярну, зачем вернулся домой, собираюсь ли я дальше учиться, спросил меня про отца (я понял, что история моего отца ему хорошо известна). А затем он мне сказал строго и намеренно сурово: «Не дело ты затеял, Матвеев, поступив работать бухгалтером, не мужское это дело. Мы не допустим, чтобы молодой парень, рабочий человек со средним образованием, кандидат в члены партии, перебирал бумаги в конторе. Я предлагаю тебе перейти на работу в райком комсомола заведующим организационно-инструкторским отделом – и работа интересная, живая, и зарплата выше». Я согласился. Он сразу же позвонил директору госзавконюшни Матвееву и, объяснив ситуацию, сказал ему, чтобы Матвеев был  освобождён от работы в связи с переводом на работу в райком комсомола в течение недели. Затем он вызвал секретаря райкома комсомола Эльвиру Макарову, представил меня ей и велел вводить меня в курс дела. Так закончилась моя  несостоявшаяся бухгалтерская карьера.
  
     23 сентября 1953 года я приступил к работе зав. оргинструкторским отделом райкома комсомола. Работа была интересная, трудная, я с удовольствием выполнял поручения Макаровой, учила меня зав. орготделом райкома партии Лидия Алексеевна Лисова. Время было насыщено многими важными событиями. Состоялся Сентябрьский Пленум ЦК КПСС, началось преобразование сельского хозяйства, надо было и нам, комсомольским работникам, разъяснять суть этих решений молодёжи. В мои обязанности входила организация отчётно-выборной кампании в комсомольских организациях предприятий, колхозов, школ. Разоблачение Берии, его казнь и другие события вызывали много вопросов у молодёжи, надо было объяснять, а чтобы объяснить, надо было много читать, спрашивать у старших товарищей, размышлять. В комсомольских организациях были востребованы не только темы текущей внутренней политики партии и международного положения, но и сугубо молодёжные проблемы. Я обновил свои конспекты и читал лекции на темы: «Боевой путь Ленинского комсомола», «О дружбе, товариществе и любви».
  
     Мне много приходилось ездить в колхозы, за год работы в райкоме я побывал во всех колхозах и совхозах района. Осенью и весной я ездил верхом в седле на сером жеребце по кличке «Вихорь». Никогда не забуду первую поездку в деревню Хрычково. Когда я приехал, комсорг определил моего коня в колхозную конюшню, успокоил меня, что задал достаточно корма, и мы пошли проводить комсомольское собрание. Задержались допоздна и ушли сразу спать. Утром, позавтракав, я с комсоргом пошёл на конюшню. Мой  Вихорь, оставив привязанную к яслям узду, убежал в приотворённые ворота. Расспросив ранних сельчан, мы узнали, что Вихорь умчался по направлению к Порхову. Оставив седло в деревне, я с уздой в руке пошел по следам моего строптивого коня, попросив комсорга позвонить в сельсоветы (их было два по пути), чтобы поймали коня. Впоследствии я узнал у нашего конюха, что такие фортели этот конь совершал частенько. А теперь мне предстояло частично пешком, частично на высоком  возу грузовика, который вёз снопы льна на льнозавод,  добираться до Порхова. Сконфуженный, грязный, я явился в райком, мои товарищи посмеялись надо мной и успокоили, сказав, что мой беглец нашёлся. Оказывается, добежав до железнодорожного переезда в Тригорше, Вихорь пошел по железнодорожной линии в сторону Порхова. Хорошо, что один колхозник из деревни Заполье перед железнодорожным мостом поймал его и отвёл  в конюшню. Впоследствии Вихорь служил мне исправно, я ездил и верхом, и в санках зимой. Весной я купил велосипед, и поездки в близкие колхозы, по городу и на работу в райком стали для меня необременительными. Автобусного сообщения по району в то время не было, впервые из Порхова в Псков автобус пошёл лишь осенью 1954 года. Попутные машины иногда давали возможность добраться до нужной организации. За год я объездил весь район. Запомнились поездки в Полоное, Хилово, Терептино, Волышово, Холомки. Ночевать приходилось у секретарей комсомольских организаций. Питался я, как правило, всухомятку, столовых в хозяйствах не было.
  
     Февральско-мартовский (1954 года) Пленум ЦК КПСС  всколыхнул страну. Решение об освоении целинно-залежных земель для решения продовольственной проблемы затронуло и нашу Псковскую область. Центральный комитет комсомола призвал юношей и девушек поехать в Казахстан на подъём целины. Нашему Порховскому району предложили направить 20 человек в формируемый в области молодёжный отряд. Райком комсомола стал подбирать достойных из числа добровольцев, намного превысивших эту квоту. Я выразил желание поехать со своим отрядом, однако мне отказали потому, что первоначально туда направляли только трактористов и шофёров. Псковский сводный отряд был отправлен на освоение целины  в Актюбинскую область Казахстана, где был создан совхоз, получивший название «Псковский». Разве мог я подумать, что моя мечта побывать на целине осуществится через два года. А пока я трудился в райкоме, коллектив наш был небольшой, первого секретаря у нас не было до лета 1954 года. Ещё до моего прихода в райком первый секретарь Иван Дмитриев был призван в армию, кажется, надеялись, что он скоро вернётся и должность первого была вакантна. Во главе райкома была второй секретарь Эльвира Макарова, я был заворгом, Александра Владимирова  была заведующей школьным отделом. Была ещё зав. сектором учёта, один инструктор и секретарь-машинистка. Весной 1954 года к нам в райком из обкома комсомола была направлена на работу первым секретарём Зинаида Крылова. Макарова вышла замуж за армейского старшину Петренко, мы сыграли скромную комсомольскую свадьбу, и наша Эльвира вскоре была освобождена от работы и уехала в Псков(лет через 20 мне уже в Пскове приходилось с нею общаться по совместной партийной  работе). Около двух месяцев я фактически исполнял обязанности второго секретаря, Крылова намеревалась на очередном пленуме райкома поставить вопрос о моём избрании на эту должность, однако вскоре судьба моя сделала очередной непредвиденный виток.
  
                                                             ***
  
     Ещё осенью одним из первых моих посещений комсомольских организаций  было посещение учительской комсомольской организации школы №2, расположенной в здании бурсы. В этой школе три года назад я окончил 7 классов, и мне интересно было побывать там, кроме того, надо было выполнить просьбу матери и узнать, как учится сестра Нина. Секретарём учительской комсомольской организации  была учительница физики Антонина Ивановна Уварова, которую я запомнил ещё со школьных лет. Я заканчивал 7-й класс,  а  она – 10-й,  в котором учился один мой друг. Она, закончив школу, поступила в Псковский учительский институт (двухгодичный в составе педагогического) и теперь второй год работала в школе и училась заочно. Она же была и классным руководителем класса, в котором училась Нина. Наша первая встреча даже намёка на продолжение знакомства, по крайней мере, с моей стороны, не предвещала. Однако инициативу на продолжение отношений взяла Антонина, мы стали встречаться, ходить в кино, на танцы, на совместные молодёжные вечеринки в школе и в райкоме. Антонина была старше меня на два с лишним года, мне было 19 лет, а ей – 21, она инициативу прочно держала в своих руках, а я во многом поддавался ей, ведь я был зелёный неопытный парень, и это было моё первое увлечение.  Летом 1954 года она меня убедила, что я должен поступить на учёбу в Псковский пединститут на заочное отделение. С учителями я уже пообщался достаточно, моя тётя Вера и её муж Андрей Фёдорович были учителями, и я решился в конце июля поступать в институт. Однако приём на заочное отделение уже был закончен, и я, приехав в очередной раз в Псков в обком комсомола, в разговоре с секретарём Анной Ивановной  Горской, которая курировала работу со студенческой и школьной комсомолией, попечалился, что опоздал поступить на заочное отделение. Она быстро нашла выход, позвонила директору пединститута и попросила принять нас для разговора. Мы пришли в институт, нас принял директор Иван Андреевич Мельников, выслушал и разрешил мне сдавать вступительные экзамены в группе, поступающей на дневное отделение, а в случае успешной сдачи обещал зачислить меня на заочное отделение. Это был  хороший вариант. Я практически без подготовки стал сдавать экзамены с группой, поступающей на литературный факультет. Намеревался я поступать на исторический факультет, но там не было заочного отделения. Экзамены я сдал успешно, на «хорошо» и «отлично». Я пришёл к директору за разрешением на зачисление меня на заочное отделение литфака. Иван Андреевич, просмотрев мой экзаменационный лист, неожиданно для меня предложил мне зачисление студентом стационара, ибо  у меня был проходной балл, и при зачислении я буду получать стипендию.  Я поблагодарил его, сказал, что  согласен, но высказал опасение, что обком комсомола может не отпустить, да и согласие райкома партии нужно получить. Он пообещал уладить эту проблему. Не знаю, как решался этот вопрос, но меня отпустили на учёбу. Правда, в Порхове меня отговаривала Зинаида Крылова, но после согласилась с моими доводами. Моя мать понимала, что мне нужно учиться, Антонина пообещала мне помогать, вскоре и дядя Коля  в письме одобрил моё решение и обещал  помощь. Итак, уволившись, я приехал в Псков для учёбы. Освоившись в институте, я понял, почему директор принял такое участие в моей судьбе.  В партийной организации института студентов было всего три  или четыре человека, и на молодого  кандидата в члены партии, к тому же комсомольского работника, видимо, возлагались надежды. Я встал на партийный учёт, секретарём  партбюро института тогда был Михаил Владимирович Филиппов, с которым в последующие годы мне довелось поработать вместе немало.  В том году было проведено объединение литфака и истфака в единый историко-филологический факультет. На каждом из четырёх курсов литераторов было по две учебные группы, итого 8 групп по 25-30 студентов в каждой, а на историческом отделении всего по одной группе первого и второго курсов, итого на факультете около 300 студентов, почти все – комсомольцы. Деканом историко-филологического факультета тогда была Галина Васильевна Проскурякова, моя землячка, уроженка Волышова, секретарём парторганизации факультета – Нина Семеновна Лагутчева, преподаватель французского языка, жена секретаря обкома партии по идеологии Гордеева. На отчётно-выборном факультетском комсомольском собрании меня избрали по рекомендации партбюро в состав факультетского бюро, на организационном заседании  которого  я был избран секретарём, а вскоре на общеинститутском комсомольском собрании – членом комитета комсомола института. Кандидатский стаж в партии определялся сроком в один год, надо было оформлять документы на вступление в члены КПСС. Мне предложили собрать рекомендации в Порхове. Там мне дали рекомендации бюро Порховского райкома ВЛКСМ, второй секретарь райкома партии Елизавета Васильевна Паклинская и заворг райкома Лидия Алексеевна Лисова. В январе 1955 года меня приняли в члены КПСС на институтском партсобрании,  затем утвердили на заседании бюро Псковского горкома, и второй секретарь горкома Владимир Иосифович Бекеш вручил мне партийный билет, и в тот же день я получил весточку из дома, что вернулся из заключения отец. Жизнь понемногу стала налаживаться.
  
     Институтская жизнь была сложной, но интересной. Материальные трудности были немалые. Я, правда, на первых порах был обеспечен приличной одеждой, обувью, бельём – в основном, ещё из пярнусских запасов. Мать помогала продуктами, я ежемесячно на выходной ездил домой, привозил масло, сметану, творог, молоко, иногда и кусок сала. Дядя Коля с тётей Полиной в январе, возвращаясь из Тригорши в Пярну, навестили меня и оставили мне денег, раза два приезжал в Псков на совещания муж моей тёти Веры Андрей Фёдорович, который уже работал директором Полонской семилетней школы и тоже помог мне деньгами. В первом семестре у меня была стипендия в размере 220 рублей, зимнюю сессию я сдал на одни «пятёрки» и стал получать стипендию в размере 300 рублей. Нужды большой не было, но  жить приходилось очень скромно. На первом курсе в моей учебной группе было 30 человек, старостой избрали Надю Даньшину, которая, окончив педучилище, уже год поработала в школе, была постарше своих однокурсниц, поступивших в институт сразу после школы. Самым старшим у нас в группе был Михаил Турчак, еврей из Западной Белоруссии, где он работал директором сельской семилетней школы. На дневное отделение институтов тогда принимали только до 35-летнего возраста, так, что ему исполнилось 35 лет  вскоре после его поступления. Дома он оставил жену, работавшую в школе уборщицей, и трёх детей. После первого курса он перевёлся на заочное отделение и уехал домой. После Турчака старшим по возрасту в  группе был  я, годом младше меня был Володя Лаврентьев и затем Юра Ситин. Четверо мужчин в группе на литфаке! – такого, кажется, ещё не бывало ни раньше, ни, тем более. позже. Девчата к нам  относились уважительно, прощали нам многие недостатки, может быть потому, что каждый из нас был определённой личностью: Михаил – «старик», я – комсомольский вожак с довольно большим для моего возраста трудовым стажем, Володя – сильный шахматист, а Юра – хороший баянист. Володя был псковичом, жил с матерью, а Михаил, я и Юра были поселены в общежитие в комнату №35, где уже проживали историки первого курса: Саша Емельянов из Палкинского района  из крепкой крестьянской семьи, Лёша Гвоздев был из пригородной деревни Нижние Галковичи и часто после занятий уезжал домой. Был ещё Гена Иванов из Старой Руссы, почти не получающий помощи из дома, проедавший очередную стипендию за несколько дней, и после мы все его подкармливали. Мы жили дружно, ссор не было, хотя характеры у всех были сложные, часто по вечерам, когда собирались все вместе, возникали дискуссии, ведь время было интересное, и мы учились обсуждать события и проблемы окружающего нас мира.
  
     Вся моя жизнь в первый институтский год была подчинена учёбе, получению знаний и овладению методикой работы. Учёба давалась мне легко, я умел ценить время. Навыки самостоятельной работы, приобретённые на первом курсе, мне очень пригодились в последующие годы, когда пришлось учиться заочно. У преподавателя Виктора Ивановича Глухова я на первом курсе писал курсовую работу на тему: «Л.Н.Толстой о Пушкине». Преподаватель немецкого языка в моей подгруппе и наставница (теперь это называется куратор) всего курса Валентина Яковлевна Ястребова  помогала нам приобщаться к студенческим делам.
  
     Общественная жизнь курса, факультета, института в основном формировалась и проводилась в рамках деятельности комсомольских организаций. Секретарями бюро факультетских организаций обычно  избирали третьекурсников, или реже второкурсников, для меня, как имеющего опыт комсомольской работы, было сделано исключение, я был избран секретарём уже на первом курсе. Историко-филологический факультет по численности студентов был самый большой, по составу сложный, отбор студентов уже на протяжении нескольких лет был конкурсный, поэтому многие студенты имели большое самомнение, да и сама специфика гуманитарного факультета способствовала выработке вольнодумия и соответствующего отношения к жизни. Факультет был по своему составу, в основном, девичий, из 300 студентов парней было всего человек 30. Мне в этом девичьем царстве работать было нелегко, правда, парторг курса Нина Семёновна, очень уважаемая и авторитетная, умело направляла мою работу. Определённую сложность взаимоотношений в студенческих группах, да и отношений с преподавателями, создавало то обстоятельство, что среди студенток были дочери высокопоставленных в области чиновников. Некоторые из этих студенток вели себя с преподавателями вызывающе и высокомерно. Были конфликты, но умелое вмешательство нашего парторга и декана их гасили, не доводя до скандала.
  
     Однако весной 1955 года накануне выпускных государственных экзаменов на 4-м курсе литературного отделения всё-таки разразился большой скандал. Преподаватель Жуковская Зинаида Владимировна на последнем курсовом экзамене поставила «неуд» одной студентке, и она не могла быть допущена к государственным экзаменам.  Все понимали, что будет скандал, ибо студентка была дочерью крупного областного начальника, и нашего директора  попросили уладить конфликт. С преподавателем состоялись беседы в деканате, учебной части, но она была настроена принципиально и категорически  отказалась исправлять оценку. Иван Андреевич Мельников имел неприятности и вскоре, летом, был переведён на другую работу, кажется, в Тюмень.
  
     Летнюю экзаменационную сессию я также закончил на  отлично, и мне была назначена повышенная стипендия, а Нина Семёновна намекнула мне, что, возможно, осенью меня выдвинут на Сталинскую стипендию. На каникулы я уехал домой в отличном настроении. Дома жизнь налаживалась, отец работал в Шелонске, Юра во Всеволожске заканчивал техникум, Нина – в Иванове – училище. Однако полностью каникулы мне не довелось использовать. В начале августа меня вызвали в институт, вызов этот для меня не был неожиданным, ещё в июне новый секретарь партбюро института Александра Ивановна Андреева меня предупредила, что вероятно мне придётся в августе  исполнять обязанности секретаря комитета комсомола института (я был членом комитета), так как секретарь Зина Барановская увольняется и уезжает из Пскова.
  
                                                      ***
  
     Приехав в институт, я по совету Александры Ивановны побывал в горкоме комсомола  у первого секретаря Альберта Колчина, который известил меня о том, что в конце августа, когда соберутся все члены институтского комитета комсомола, горком комсомола и партбюро института будут рекомендовать избрать меня секретарём, а пока надо исполнять обязанности секретаря и готовиться к новому учебному году, особо обратив внимание на знакомство с поступавшими на первый курс абитуриентами. Всё оставшееся время, собственно, и было посвящено этому.
  
     30 августа 1955 года я был избран секретарём комитета ВЛКСМ  института и вскоре был утверждён в этой должности на заседании бюро горкома комсомола. Эта должность была штатной. Институтская комсомольская организация по численности комсомольцев (свыше 600) была самой крупной в области. За три недели до начала учебного года, знакомясь по документам и лично встречаясь, я  уже имел представление о составе поступивших на первый курс студентов, особенно, историко-филологического факультета.  В эти последние каникулярные дни часто ходил в Летний сад на танцы с Юрой Соловьёвым, который, демобилизовавшись из армии, некоторое время поработал в Порхове и летом 1955 года приехал в Псков, был принят на работу в Псковское областное управление МГБ (госбезопасность). Он снял комнатку в частном деревянном домике, примерно в том месте, где позднее был построен Торговый центр. Мы с ним радовались, что у нас налаживается жизнь, мы, сыновья репрессированных отцов, получаем хорошую работу; он – в органах госбезопасности, я – в комсомоле. Несколько раз, поздно возвращаясь с танцев, я не возвращался в общежитие и ночевал у него. Может быть, желание показаться более солидным, может быть, не желая отставать от своего друга и, беря с него пример, чтобы покрасоваться перед девушками, я в то лето стал курить. Да, мне исполнился 21 год, подавляющее большинство моих сверстников, в т.ч. и студентов, курили. Я до этого времени не испытывал судьбу и даже в Пярну, будучи рабочим парнем,  не курил, хотя и возможностей, и соблазнов было намного больше, я по просьбе дяди Коли часто для него особой машинкой набивал папиросные гильзы  табаком, но ни единого раза не закурил. Меня, наверное, сдерживало воспоминание об очень неприятной попытке закурить в детстве. Дело было в ноябре 1944 года. Вернувшись из Литвы, мы жили в Тригорше, и я ходил в школу в Красково. Однажды, возвращаясь домой, в компании мальчишек, которые были старше меня,  я должен был им подчиниться, я накурился махорки до  тошноты. Мы сидим, курим, вдруг подходит к нам солдатик маленького роста, с землистым цветом лица, худенький, сморщенный. Ему, наверное, было не больше 18 лет. Он стал нас уговаривать, чтобы мы не курили, иначе через несколько лет мы будем такими же хилыми и болезненными, как он. «Хотите вы этого?» – спросил он. Я был очень впечатлительным и эту сценку запомнил надолго, тем более, что придя домой, увидел приехавшего с фронта на побывку отца, которого не видел более трёх лет. Отец сам курил и поэтому не понял моего состояния накурившегося до одури мальца, а мать на радостях от встречи с отцом или не заметила моего состояния, или не захотела портить настроения. С тех пор я не выкурил ни одной папиросы до лета 1955 года, а, начав курить, курил до весны 1973 года, т.е. 17,5 лет.
  
     1 сентября 1955 года во дворе возле институтского корпуса новый директор института Кокарев Александр Александрович собрал всех студентов первого курса на линейку, представил деканов факультетов: историко-филологического – Проскурякову Галину Васильевну (она одновременно в это время была и заместителем директора), физико-математического – Холодкова Олега Петровича, естественного – Мешкова Михаила Михайловича; секретаря партбюро института – Андрееву Александру Ивановну, председателя студенческого профкома – Драгунова Павла Павловича и меня – секретаря комитета ВЛКСМ института, предоставил мне слово для приветствия первокурсников. Так началась моя работа в этой должности.
  
     Работа мне нравилась, я хорошо знал своего рода технологию комсомольской работы: как подготовить и проводить комсомольские собрания, как оформить протокол собрания и другую документацию, общению с молодёжью я научился в Пярну и Порхове, словом, я не тушевался, общаясь со сверстниками и обращаясь к преподавателям. Видимо, для проверки моих деловых качеств секретарь партбюро послала меня руководителем группы студентов первого курса литфака для работы в колхозе на уборке урожая. Почти месяц я проработал в деревне Демянка Порховского района, у меня в группе было 25 девушек. Да, это было испытание на выносливость и физическую, (я работы не боялся и крестьянскую работу умел выполнять) и, особенно, моральную. Время пролетело  быстро, мы вернулись в институт, и впоследствии эту группу студентов я не забывал и всегда отличал, тем более…Словом, испытание на общественном поприще я с честью выдержал, но на личном фронте появились проблемы…
  
                                                                        ***
  
     Работы было много. Пленум горкома комсомола принял решение о проведении 19 ноября 1955 года XV Псковской городской конференции ВЛКСМ. Началась ежегодная отчётно-выборная компания, нужно было провести собрания на курсах, факультетах и общеинститутское собрание, на котором был избран комитет комсомола, а на его заседании меня вновь избрали секретарем. На городской конференции я был избран членом городского комитета ВЛКСМ и делегатом на VII областную комсомольскую конференцию.  Собрания, заседания, частые вызовы в горком комсомола, различные поручения от секретаря партбюро (меня избрали членом партбюро института), заседания учёного совета института (как секретарь комитета комсомола я был утверждён членом совета) и другие дела требовали много времени, и я стал часто пропускать лекции. Это было плохим примером для комсомольцев, надо было что-то решать. Александра Ивановна и Александр Александрович после очередного сигнала о том, что Матвеев пропускает занятия, предложили мне перевестись на заочное отделение, что и было осуществлено, и я с 1 декабря 1955 года стал студентом-заочником, что, конечно, очень осложнило мою жизнь и, в первую очередь, учёбу.
  
     В декабре 1955 года состоялась VII Псковская областная конференция ВЛКСМ, на которой я присутствовал как делегат с правом решающего голоса, меня избрали в президиум конференции.  В то время по Уставу ВЛКСМ городские и районные конференции проводились ежегодно, а областные – один раз в два года. VII конференция была знаменательной и запомнилась мне надолго. В то время в маленькой Псковской области был единственный ВУЗ – пединститут, и мне заранее предложили подготовиться и выступить на конференции, рассказать о том, чем занимается и как живёт студенческая молодёжь. Я очень волновался, но выступление получилось неплохим, как мне сказали после. Я был избран в состав обкома комсомола и на организационном пленуме был свидетелем и участником довольно сенсационного события, когда стали избирать первого секретаря обкома. Я был знаком со многими работниками обкома, с секретарями горкома и некоторых райкомов комсомола. Двумя годами раньше конференции перед моим назначением на работу заворгом Порховского райкома я был на приёме у первого секретаря обкома Барышниковой Клавдии Федоровны, которая в 1954 году уехала на учёбу в Москву. Первым секретарём был избран ранее работавший вторым Филимонов Юрий Леонидович, он и отчитывался о работе на конференции. Вторым секретарём работал Веселов Георгий Петрович. И вот после окончания работы конференции собирается пленум обкома, нужно избрать секретарей и бюро обкома. Был поздний вечер. Открыл пленум первый секретарь обкома партии Канунников Михаил Яковлевич, он был очень уважаемым в области руководителем, пожалуй, лет 10 он проработал на этом руководящем посту. Он известил членов обкома комсомола, что постановлением бюро обкома партии Филимонов Ю.Л. переводится на партийную работу (ему уже было 32 года, и перевод на партийную работу был вполне закономерен). Однако, многие члены обкома, догадываясь о кандидатуре вместо Филимонова, попросили оставить его ещё на один срок в комсомоле на посту первого секретаря обкома. Канунников не внял этим просьбам и предложил избрать первым секретарём ранее работавшего вторым Веселова. Вот тут и началось… Один за другим поднимались на трибуну члены обкома и заявляли, что за Веселова голосовать не будут. Надо иметь в виду, что в составе обкома было много серьёзных и солидных людей, были даже фронтовики – ведь всего 10 лет назад закончилась война, и грозный вид недовольного такой обстановкой первого секретаря никого не испугал. Канунников стал взывать к совести и сознанию, как ему показалось, неразумных комсомольцев. Тогда встаёт из зала секретарь Стругокрасненского райкома комсомола Корнеев Николай и предлагает обосновать снятие кандидатуры Веселова. Начинается обсуждение этого предложения. Выступающие резко критикуют Веселова, ему в вину вменяют высокомерное отношение к товарищам, зазнайство, недопустимую вспыльчивость, нетерпимость к иному, чем у него мнению, приводится много примеров в доказательство этих критических замечаний и предлагается всё-таки оставить на посту первого секретаря Филимонова, а Веселову дать возможность исправиться, если он признает справедливость критики. Канунников всё-таки настаивает на предложении бюро обкома партии. Тогда кто-то из секретарей райкома комсомола, обращаясь к нему, говорит, что это мнение о Веселове обдумано и серьёзно, что здесь в составе обкома комсомола есть коммунисты, серьёзно отвечающие за свои слова. Тогда Канунников, посоветовавшись с представителем из ЦК ВЛКСМ, сидящим с ним в президиуме, объявил перерыв и попросил коммунистов, членов обкома, остаться в зале. Наверное, треть состава, человек 20, остались сидеть на своих местах, и Канунников объявил открытым партсобрание и возмущённо стал совестить нас в том, что мы не подчиняемся  решению бюро обкома партии. Почти все присутствующие высказались, и мнение было единодушным – оставить на посту первого секретаря обкома комсомола Филимонова. Убедившись в нашей непреклонности, Канунников покинул зал и, вернувшись примерно через полчаса, сообщил уже всем собравшимся членам обкома, что, опросив членов бюро обкома партии по телефону, оформил отмену прежнего постановления и согласие на то, чтобы первым секретарём был избран Филимонов, которого и избрали единогласно. Я не знаю ни одного случая такого неповиновения комсомольского органа партийному решению. Этот случай опровергает распространённое ныне расхожее мнение о том, что в то время не было никакой демократии и все беспрекословно подчинялись компартии. Веселова избрали вторым секретарём после того, как он признал критику в свой адрес справедливой и пообещал изменить свое поведение и отношение к товарищам. Для него это был хороший урок, и он на самом деле изменился (искренне, или формально – пусть останется на его совести) и впоследствии сделал блестящую карьеру. Филимонов больше года, до апреля 1957 года, оставался первым секретарём, а после коммунисты города Пскова избрали его первым секретарём горкома партии, затем он был председателем горисполкома, но случились у него какие-то неприятности, и он вынужден был уйти работать на завод. Сердце его не выдержало передряг, и в декабре 1965 года он скончался в возрасте 42 лет. Искренне жаль, что так рано прервалась его жизнь, он был талантливым руководителем. Веселов в апреле 1957 года был избран первым секретарём обкома комсомола, спустя несколько лет был отправлен на учёбу в Академию общественных наук при ЦК КПСС, затем работал секретарём обкома партии. В начале 70-х годов мне довелось с ним пару раз встречаться, он очень сухо и довольно недоброжелательно разговаривал со мной. Я понял, что он чурался свидетелей неприятного для него события. Веселов был направлен на работу в Российское министерство просвещения и в конце 80-х годов был министром просвещения.
  
     Этот поучительный случай истёрся из памяти многих участников того пленума, может быть потому, что о нём мало кому рассказывалось, возможно, из-за боязни иметь неприятности. Даже мой друг Леонид Никифорович Ульянов, сменивший Веселова на посту секретаря обкома партии в 1971 году ничего о нём не слышал и был чрезвычайно удивлён, когда я ему при случае рассказал это в 2000 году. Я же очень часто об этом случае думал, ибо чрезмерная самонадеянность, иногда проявлявшаяся в моих поступках и простимулированная излишней смелостью, не всегда оправданной, принесла мне много неприятностей. Георгий Петрович Веселов умер в августе 2008 года, об этом я узнал от Николая Петровича Корнеева, с которым я получал медаль в честь 90-летия комсомола в октябре 2008 года. Мы с ним  разговорились, он вспомнил тот знаменитый пленум обкома комсомола и признался, что именно он, в то время секретарь Стругокрасненского райкома комсомола, внёс предложение не голосовать за Веселова.
  
                                                      ***
  
     Вскоре моя личная жизнь круто изменилась. Материально я был обеспечен, получал неплохую зарплату, кажется около 700 рублей, что позволило Антонине меньше беспокоиться обо мне. Но перевести наши платонические отношения на новую стадию можно было по её мнению только при условии официального  заключения брака, к чему она и стремилась. Она, конечно, вправе была рассчитывать на это, ведь мы были знакомы более двух лет. Кроме того, наши встречи становились всё более редкими, я не имел возможности приезжать в Порхов даже в воскресенья потому, что в институте в выходной день проводились различные мероприятия, и моё участие в них было обязательным. Она ревновала меня и при встречах устраивала сцены, предъявляя на меня свои права. И вот приближалась встреча Нового 1956 года. Институт готовился к новогоднему балу, я был организатором и руководителем этого мероприятия. Я вынужден был пригласить Антонину, тем более что на зимних школьных каникулах со 2-го января она должна была быть на сессии заочников. На балу первоначально всё шло хорошо, если не считать укоризненных взглядов и упреков в том, что я мало внимания ей уделяю. Когда напряжение вечера спало, и все уселись за праздничный стол, я, расслабившись, перебрал немного и запьянел, а она усилила свои упрёки, так, что многие стали на это обращать внимание. Я не выдержал и ушёл с одной студенткой, о чём Антонине тотчас же было доложено моими «друзьями». Я, конечно, поступил неприлично и наутро, осознав это, ничего лучшего не придумал, как уехал домой в Порхов, где и получил от Антонины полное гнева и упрёков письмо. Раскаявшись в своём поступке, в ответном письме, уже вернувшись в Псков (а она вернулась в Порхов), я попросил у неё прощения и заявил, что готов хоть завтра заключить с ней брак. Мосты были сожжены, и в конце января 1956 года в Порховском ЗАГСе состоялась регистрация нашего брака, но встречи наши были по-прежнему редкими вплоть до моего окончания института. Назвать это время семейной жизнью можно только с большой натяжкой, счастливой жизнью – тем более.
  
     Между тем, время шло неумолимо быстро, события сменялись событиями, личная жизнь тесно переплеталась с жизнью страны. Моя женитьба придала мне определённый статус   положительного человека. Профсоюзным лидером студентов института стал ещё более степенный человек, участник Великой Отечественной войны, семейный человек, студент физико-математического факультета Царёв Геннадий Никанорович, который стал моим другом. Александра Ивановна проявила заботу о нас, и нам выделили двухместную комнату в общежитии, в которой нам довелось прожить около двух лет в мире и согласии. Мы были дружны не только в личном и бытовом отношениях, но и в общественной работе действовали согласованно. На многие вопросы жизни у нас были одинаковые взгляды, несмотря на то, что у нас была довольно большая разница в возрасте. Мы оба были членами Учёного совета института и на его заседаниях всегда старались отстаивать интересы студентов. На совещаниях при директоре института довольно часто приходилось убеждать Кокарева А.А, чтобы он не препятствовал, частым, как ему казалось,  вечерам танцев в институтском зале (теперь почему-то эти вечера называются дискотеками), Александра Ивановна нас поддерживала, в этот период директор прислушивался к её советам и замечаниям.
  
     В феврале 1956 года состоялся ХХ съезд КПСС, на котором был «разоблачён» Хрущёвым т.н. «культ личности Сталина». Мне очень хорошо запомнилось партийно-комсомольское собрание института, на котором нам прочитали «закрытое» письмо ЦК КПСС по этому вопросу. Стояла мёртвая тишина, иногда прерываемая невольными вздохами удивления или возмущения. Обсуждения письма не было, все участники собрания молча разошлись.
  
     Крупномасштабные события следовали одно за другим. Летом 1956 года весь комсомол был взбудоражен призывом ЦК к молодёжи помочь первоцелинникам убрать неслыханно большой урожай. В 2002-м году к 70-летию института был издан сборник материалов по истории нашего вуза. Там была помещена моя статья, которую я здесь воспроизвожу без правок и комментариев.
  
     ЦЕЛИННАЯ ЭПОПЕЯ
  
  
     Освоение целинных и залежных земель в СССР для увеличения производства зерна и других сельскохозяйственных продуктов – это крупномасштабная компания, проведённая в стране в чрезвычайно короткие сроки в 1954-1960 г.г. Главные районы освоения целины – это РСФСР (р-ны Западной Сибири, Урала, Восточной Сибири, Дальнего Востока и Поволжья), где было освоено более 16 млн. га целины и Казахстан,  где было освоено более 25 млн. га целины. Затраты на освоение целины были огромные – около 40 млр. рублей, но уже в 1961 году они были компенсированы. Сегодня многие экономисты, историки, политологи с осуждением оценивают эту эпопею, считая её авантюрной и малоэффективной. Однако в 50-е годы ХХ века весь народ с большим энтузиазмом встретил призыв ЦК КПСС по освоению целинных и залежных земель, на который откликнулось более 700 тыс. энтузиастов, поехавших в эти районы, 500 тыс. комсомольцев-добровольцев. Отряд псковских  комсомольцев уехал в Актюбинскую область, где был основан совхоз «Псковский». За два года в совхозе  было освоено несколько тысяч гектаров целины, засеяно пшеницей и в 1956 начинал созревать богатый урожай, стало ясно, что собственными силами убрать урожай не удастся, нужна существенная помощь и, прежде всего – молодые рабочие руки. Такой урожай ожидался повсеместно на целине. ЦК ВЛКСМ обратился к молодёжи страны с призывом поехать на целину и помочь первоцелинникам убрать богатый урожай.
  
  
     Я в это время учился в Псковском пединституте и работал освобождённым секретарём комитета ВЛКСМ института. Псковский горком комсомола поручил мне сформировать студенческий отряд добровольцев, желающих поехать на уборку урожая в Казахстан. Комитет комсомола института провёл курсовые и факультетские комсомольские собрания, собрал заявления от желающих поехать на целину. В институте в 1956 году за исключением выпускников было около 500 студентов. Большое количество студентов 2-х и 3-х курсов было уже определено на работу летом в пионерских лагерях (это была педагогическая практика). Все остальные студенты, кто по семейным обстоятельствам и по состоянию здоровья не имел препятствий для поездки на целину, подали заявления. Был проведён тщательный отбор, ибо на каждую из выделенных нам путёвок претендовало два человека, нам удалось добиться, чтобы мы послали не 100 человек, как это было первоначально решено, а 120. Надо учесть, что эта работа по отбору добровольцев проводилась в самый разгар летней экзаменационной сессии, требовалась от каждого добровольца медицинская справка о состоянии здоровья, не препятствующего физически трудиться в условиях жаркого лета в Казахстане. Наконец, к началу июля Псковский горком комсомола выдал всем 120 студентам комсомольские путёвки, удостоверяющие, что такой-то товарищ (имярек) по призыву ЦК ВЛКСМ изъявил желание участвовать в уборке урожая  на целинных землях в 1956 году. Все студенты, получившие путёвки, разъехались по домам на несколько дней, и к 10 июля весь студенческий отряд был в сборе. Псковский горком комсомола и руководство пединститута поручили мне, как секретарю комитета ВЛКСМ, возглавить этот студенческий отряд. Нам, псковичам, предстояла поездка на уборку урожая  в Актюбинскую область Казахстана, в Иргизский район, находящийся на севере области, на границе с Чкаловской (теперь Оренбургской) областью. Железная дорога выделила целый состав, и мы ехали в грузовых вагонах, т.н. «теплушках». В этом железнодорожном составе кроме нашего студенческого отряда ехал и рабочий отряд – комсомольцы промышленных предприятий Пскова и области, этот отряд возглавлял второй секретарь Псковского горкома комсомола Евгений Вишнёв. Руководителем всего псковского отряда была назначена секретарь Псковского обкома комсомола Анна Ивановна Горская. Наш состав до места назначения шёл около десяти дней, были частые остановки, ехали весело, создавали в пути хоры, вокальные группы, и даже создали оркестр, причём кроме баяна, аккордеона, гитары, балалайки, были весьма экзотические инструменты – бутылки, кастрюли, консервные банки, самодельные кастаньеты, гребёнки с папиросной бумагой и пр. Опыт дорожных музыкальных импровизаций пригодился скоро, когда появилась необходимость по прибытии на место создать агитбригаду.
  
  
     Наконец железнодорожная часть пути закончилась – мы прибыли на конечную станцию Домбаровская. Здесь нас встречало из Актюбинска и Иргиза руководство, был митинг, приветствия и определение по хозяйствам. Рабочий отряд во главе с Е.Вишнёвым был направлен в совхоз «Северный», а в соседний совхоз «Псковский» был направлен наш студенческий отряд. Нашей радости не было конца: ведь этот совхоз, ранее называемый «Теренсайским» был переименован в «Псковский», потому что большинство первоцелинников здесь были из Псковской области, правда были здесь и куряне – «курские соловьи». Путь до совхоза на грузовых машинах в несколько сот километров был необычным – мы все впервые видели такие необъятные степные просторы. Наконец, на центральной усадьбе в посёлке Теренсай нас встретили совхозные руководители, наши земляки первоцелинники, началось распределение по участкам. На каждый из пяти участков было направлено по 20 человек, были назначены начальники участков –  парни и ещё по 2-3 однокурсника на каждый участок. Была сформирована и резервная группа, человек 15, которые были оставлены на центральной усадьбе. Началась подготовка к уборке урожая: готовили тока, парни осваивали технику – работали шоферами, трактористами, комбайнёрами, девчата были заняты на просушке и гуртовании зерна, работали учётчицами, на участковых кухнях готовили обеды. Благоустраивался быт. Жили в солдатских палатках по 10-15 человек. Наскоро строились из подсобных материалов хозяйственные, бытовые  сооружения. На каждом участке вместе с рабочими совхоза было по 40-50 человек. Однако этими силами вовремя убрать урожай было невозможно. Поэтому с радостью приняли пополнение. В совхоз приехал большой отряд демобилизованных из армии парней, которые служили на Дальнем Востоке, их совхоз принял около 200 человек, они привезли с собой несколько десятков грузовиков – американских «Студебекеров», принятых Советским Союзом по ленд-лизу во время войны и завершающих свою службу на целине. Эти машины спасли положение, ведь нужно было огромное количество зерна перевезти на элеваторы и к железнодорожным станциям. Приехали в совхоз и несколько десятков комбайнёров из Западной Украины, механизаторы из Эстонии. В бригадах, на участках стало веселее. Появилась необходимость организовать соцсоревнование. Три комсорга часто собирались для координации действий: комсорг совхоза Алексей Мазанцев (он два года назад приехал сюда из Печорского района), комсорг воинской части Владимир Боровик и комсорг студенческого отряда Евгений Матвеев. Большую помощь  в организации соревнования, устройстве быта, в культмассовой работе оказывал нам наш старший товарищ Сергей Иванович Марин, который тоже два года назад приехал из Пскова на освоение целины и прекрасно знал местные условия. Он был председателем совхозного комитета профсоюза, имел в своём распоряжении прекрасный многосильный мотоцикл с коляской М-72, на котором я с ним и Алексеем Мазанцевым изъездили весь совхоз, побывали по нескольку раз во всех бригадах.
  
  
     В середине августа хлеб пошёл сплошным потоком, часть зерна (это была в основном пшеница) грузовики отвозили на элеватор в Домбаровск, большая часть – на токах ссыпалась в огромные (по несколько сотен длиной) бурты. Работали не жалея сил с молодым задором и энтузиазмом. Комсорги решили организовать агитбригаду, были собраны из числа студентов и солдат музыканты, певцы, танцоры, чтецы, подготовлены концерты, на всех участках побывала агитбригада, выступая с концертами, везде нас встречали тепло. Иногда после концертов, когда наступала тёмная ночь, на борт грузовика натягивалась белая простыня и привезённая из центральной усадьбы кинопередвижка крутила кинофильм. Устраивались танцы. Из одного участка в другой ездили друг к другу в гости. Нравы были строгими, моральный уровень студенток был на достойной похвалы высоте. Всего три студентки были лишены комсомольских путёвок за недостойное поведение.
  
  
     Приближалось 1 сентября, начинался новый учебный год. Руководство Казахской республики и Москва решили оставить студентов на уборке урожая до середины сентября. Мы тоже прекрасно понимали, что надо задержаться, постараться как можно больше помочь в уборке урожая. Правда, надо сказать, что тяжёлая работа, неустроенность быта, долгий отрыв от родных и института, сказывались на настроении.
  
  
     Дружба, однако, победила и помогла преодолеть все сложности. Дезертиров среди нас не было, уныние преодолевалось.
  
  
     С большим интересом следили за нашей работой и жизнью на целине наши родители, друзья, товарищи в Пскове, ждали от нас каждой весточки. Очень заботилась о нас, давала советы в каждом письме секретарь партбюро института  Александра Ивановна Андреева. У меня сохранилось несколько писем от неё, полученных мною на целине, она призывала нас «энергично преодолевать трудности», выражала уверенность, что «крепкие и здоровые в нравственном отношении студенты» будут вдали от дома и родного института вести себя благоразумно. В одном из писем она заботливо обращалась к нам: «Передай всем студентам, чтобы они не ленились и писали чаще домой письма. Родители волнуются, почти каждый день мне кто-нибудь звонит, либо приходит ко мне и плачет, что писем нет. Женя, предупреди всех, чтобы писали домой регулярно. В Пскове кто-то распространил слух, что ваш состав потерпел крушение. Такой был переполох!». Мы с нетерпением ждали писем из Пскова, я по многу раз во всех бригадах читал письма Александры Ивановны. Она сообщала, что оставшиеся дома, не поехавшие на целину, нам очень завидуют, что «конкурс у нас нынче очень большой: 4 человека на одно место», что «мальчиков принято на 1-й курс человек 20», что «многие из них отслужили в армии», что «поступил один полковник», что «зачислено на 1-й курс 4 участника войны». Из этих писем мы узнали, что «решён вопрос о переходе на 5-ти летний  срок обучения, пришли новые программы», что «кукурузу нашу  в колхозе перепахали, очень мало взошло семян» и многие другие новости.
  
  
     Так в трудах, заботах, ожидании весточек из дому, прошло более двух месяцев нашей целинной эпопеи. Наступил день отъезда. В совхозе был произведён расчёт, многие студенты получили солидные денежные суммы. Это было как нельзя более кстати.
  
  
     До железнодорожной станции нас везли на грузовиках, а время наступило уже  холодное, тёплой одежды у нас не было, нахолодились изрядно, в Орске нас погрузили в «теплушки», но хорошо, что не надолго. В Чкалове (Оренбург) мы пересели в предоставленные нам купейные вагоны  и домой мы ехали комфортно и уже без пересадок.
  
  
     В Пскове нас встречали торжественно, как героев целины, с оркестром, был митинг. Так закончилась наша целинная эпопея, мы с гордостью вспоминаем её с сознанием исполненного долга. Кроме материального поощрения (заработок) все мы получили благодарности, Почётные грамоты Иргизского райкома комсомола, Актюбинского обкома комсомола, а 20 наших студентов (я был в их числе) были награждены Знаками ЦК ВЛКСМ «За освоение новых земель». По представлению Псковского обкома комсомола ЦК ВЛКСМ наградил меня Почётной грамотой.
  
  
     Прошло много лет, память многое сохранила, но многое и забылось. Я, как и многие мои сверстники, дневников, к сожалению, не вёл, поэтому только то, что сохранила память, и изложено в этих заметках. Вспоминаются многие имена участников уборки урожая на целине в 1956 году, некоторых из них уже нет в живых, пусть меня простят те, кого не удалось вспомнить и записать здесь, в этих заметках. А вот ярко и чётко помню тех, с кем мне тогда приходилось часто общаться  и с удовольствием пишу их имена: Людмила Моисеева, Валентин Мудров, Иван Иванов, Клара Алёшина, Володя Сергеев, Виктор Матвеев, Геннадий Корнеев, Нина Лепина, Евгений Семёнов, Нина Крючкова, Анатолий Матвеев, Александр Емельянов, Евгений Иванов, Евгения Соколовская, Марина Вахмистрова, Елена Годлевская и многие-многие другие».
  
  
                                                      ***
  
  
     С Евгением Вишнёвым у меня сложились хорошие и, я бы даже сказал, дружеские отношения, мы с ним неоднократно встречались и в последующие годы, вспоминая  целинную эпопею, а вот с его предшественником, вторым секретарём горкома комсомола Эдуардом Ивановым были неприязненные отношения, которые могли бы для меня окончиться довольно плачевно, если бы вскоре он не уехал из Пскова. Эдуард был сыном заместителя директора института по заочному обучению и окончил институт ещё до моего поступления туда. Он отличался довольно высокомерным отношением к подчинённым ему комсомольцам, а однажды я уличил его во лжи и высказал ему всё то, что я думал о нём. Это было сделано публично, он взбесился и, трудно сказать, чем бы кончилась эта история, если бы не заступничество  за меня со стороны первого секретаря Альберта Колчина, справедливого и честного  человека, который, как мне показалось, был доволен скорым  отъездом Иванова из Пскова. С Ивановым после мне не довелось встречаться, но с его младшим братом Евгением судьба меня сводила не раз, он был по характеру достойным своего брата.
  
     В ноябре 1956 года состоялась XVI городская комсомольская конференция, делегаты от комсомольской организации пединститута, среди которых были участники уборки урожая на целине, чувствовали себя  именинниками, как, впрочем, и наши товарищи по целинной эпопее, рабочие заводов. Это славное дело было гордостью городской комсомолии и в материалах конференции получило достойное отражение. Я на конференции вновь был избран в состав горкома комсомола. Ещё весной 1956 года первым секретарём был на пленуме избран Георгий Соловьёв, а после конференции на организационном пленуме он вновь был избран на эту должность. Это был достойный человек, очень уважаемый комсомольцами, у него сложились очень хорошие отношения со студенчеством. У меня с ним были тоже хорошие дружеские отношения, продолжавшиеся и впоследствии на протяжении нескольких десятилетий.
  
     С моими друзьями и прежними, и новыми у меня были сложные, неоднозначные отношения. Честно скажу, что с позиции человека, прожившего с того времени полвека, вспоминая и анализируя ту, давнюю жизнь, положа руку на сердце, я должен сознаться, что зазнайства и высокомерия, встречаемого в моей жизни нередко, у меня не было. Трудная, полная лишений и невзгод, с физическими страданиями,  жизнь меня не озлобила, я учился и, кажется небезуспешно, прощать недостатки друзей и перед ними не кичиться своими, правда, не очень-то большими жизненными успехами. В жизни своей я никому не мстил за подлости и предательства, особенно со стороны своих бывших друзей, но я ничего не забыл и память, мой друг и враг, заставляет меня о них вспоминать. 
  
     В юности и в институтские годы моим самым близким другом был Юра Соловьёв, с которым я близко сошёлся, когда мы учились в 7 классе. Он был на два года старше меня, в учёбе особенно не блистал, его ответы на уроках были скупыми, короткими, он стеснялся своего лёгкого заикания, которое упорной тренировкой он впоследствии  преодолел. Он был сильным и рослым парнем, был моим надёжным защитником, его побаивались городские хулиганы. Нас объединяло общее горе, наши отцы в том 1950 году были посажены в тюрьму, но нас это не озлобило, мы считали это частной бедой и были правоверными комсомольцами, быть может, интуитивно защищая своё будущее. Когда я уехал в Пярну, Юра после 7 класса пошёл работать в пожарную команду и летом 1951 года во время моего отпуска, проводимого мною в Порхове, мы были неразлучны. Вскоре он был призван на службу в армию, служил в Литве в г.Кибартай, мы вели интенсивную переписку. Во время моей работы комсоргом института Юра некоторое время работал  в областном управлении госбезопасности, к этому времени он закончил вечернюю школу в Порхове, затем уехал в Ленинград, устроился на работу лаборантом в политехническом институте и учился там же заочно. Мы переписывались, встречались иногда, в январе 1958 года я гулял у него на свадьбе. Однако в дальнейшие годы, к сожалению, наши пути разошлись, встречи стали очень редкими, и мы кое-что узнавали друг о друге через моего брата Юру. Мой друг семейного счастья не нашел, с работой не ладилось, похоронил своего отца, затем мать, пристрастился к выпивкам. Последняя наша встреча была, пожалуй, в 1975 году, когда он без предупреждения, оказавшись в Пскове, пришёл ко мне домой, но наша встреча скомкалась, поговорить по душам не получилось. Меня уже ожидала машина, я должен был ехать в командировку. Я очень жалею и винюсь перед памятью о нём, что в те годы не помог ему преодолеть болезнь пристрастия к алкоголю. Правда, в последующие годы я неоднократно убеждался на многих примерах, что в таких случаях помощь бесполезна.
  
                                                          ***
  
     В институте жизнь шла своим чередом, была насыщена многими интересными событиями. Одним  из самых интересных событий в это время была встреча с истинно народным, и не только по званию, но и, по  сути,  Народным артистом СССР Николаем Константиновичем Черкасовым. Это был кумир для многих поколений молодёжи. Его Александр Невский, Иван Грозный, Жан Паганель, академик Полежаев, Горький, Маяковский, Дон Кихот - образы, любимые всеми нами, позволяли лучше понять этих исторических и литературных героев. 9 апреля 1955 года я и студентка Виля Малинина встречали его на вокзале. Мы подошли к вагону только что остановившегося московского поезда, вышел Черкасов и по букетам цветов, которые мы держали в руках, он понял, что это и есть встречающие его студенты. С первых же минут установилась непринуждённая атмосфера общения, он шутил, мне запомнилась  комически-уморительная мина на его лице, когда он увидел, что мы не смогли сдержать недоумения  по поводу увиденного нами исключительно морщинистого корявого лица – ведь он был ещё довольно молод, ему недавно исполнилось 50 лет. Для него такая реакция при встречах с незнакомыми людьми была, по-видимому, не в новинку, и он заявил нам: «Ну что вы удивляетесь, молодые люди, ведь я на своё лицо столько всякого дерьма  понакладывал, вот оно и стало таким». Да, макияж и грим в ту пору были поистине варварскими. В актовом зале института после лекций собрались все студенты и преподаватели, яблоку упасть было некуда. Более трёх часов Николай Константинович рассказывал нам о своей работе над образами Маяковского, Александра Невского и других персонажей, читал «Стихи о советском паспорте» и другие стихи Маяковского, а в завершение рассказал о своей недавней поездке в Индию в составе делегации деятелей советской культуры. Я с гордостью вспоминаю эту встречу с сознанием своей причастности к её организации.
  
     Очень многое для меня значило участие зимой 1957 года в двухнедельном семинаре секретарей комитетов комсомола вузов страны в Ленинграде. Оживлённое общение с товарищами, экскурсии в музеи, концерт в Доме учителя (здание юсуповского дворца, в котором убивали Гришку Распутина), где выступал ансамбль «Дружба» и дебютировала Эдита Пьеха и творческая встреча с создателями фильма «Искатели» после просмотра этого фильма. Евгений Матвеев, Рая Блинова, Клара Лучко и др. актёры…
  
     Ещё одно важное событие в жизни института произошло в 1957 году, когда в Псковский драмтеатр приехал на премьеру спектакля по своей пьесе  «Вечный источник» Дмитрий Иванович Зорин. Многие студенты побывали на спектакле, а на другой день в институте состоялось обсуждение спектакля в присутствии автора пьесы. Это была первая постановка пьесы Зорина, он совсем недавно её написал, только что вернувшись из мест заключения. После обсуждения пьесы Александра Ивановна пригласила к себе в кабинет партбюро Дмитрия Ивановича и во время чаепития он нам, членам партбюро поведал о своей нелёгкой судьбе, рассказал о том, как он работал над этой пьесой. Мне было очень интересно слушать его историю, он напомнил мне  о скупые рассказы моего отца,  тоже пережившего лагерную жизнь в это время. Надо сказать, что мы, студенты, в те годы очень активно посещали спектакли нашего любимого и единственного в Пскове драматического театра им. А.С.Пушкина. Особенно запомнился спектакль, поставленный по знакомой мне с детских лет книге А.Степанова «Порт-Артур» и обсуждение этой постановки через несколько дней, состоявшееся в институте с участием главного режиссёра и постановщика Лурье Леонида Эммануиловича и исполнителей главных ролей. Мы с удовольствием смотрели  спектакли, поставленные талантливым режиссёром Лурье Л.Э. «Ромео и Джульетта», «Бесприданница», «Олеко Дундич», а также постановки режиссёра Владимира Владимировича Истомина-Кастровского «Без названия», «Хрустальный ключ», «Гибель эскадры», «Свадьба Кречинского» и др.  
  
     Наше увлечение театром было замечено Александрой Ивановной, которая пригласила в институт работать руководителем драматического коллектива режиссёра Михаила Сергеевича Лазутина. Мне было поручено провести среди любителей театрального искусства разъяснительную работу и набрать желающих заниматься этим искусством. Быстро сформировался коллектив драмкружка, наш руководитель начал первоначально теоретические занятия с нами, а затем мы выбрали для первой постановки пьесу Цезаря Солодаря «В сиреневом саду». Мы сами готовили для постановки реквизит, подбирали костюмы, строили декорации, словом, каждый из нас был «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Постановка имела колоссальный успех, мы сыграли этот спектакль даже на сцене драмтеатра. Была нами поставлена ещё одна пьеса о жизни молодёжи, борьбе со стиляжничеством. Были у нас выезды со спектаклями в районы области. На мне лежала обязанность организационной стороны этого дела, но я выступал и в роли артиста. Я с глубокой благодарностью вспоминаю эти незабываемые занятия  мудрого, обаятельного Михаила Сергеевича, научившего нас через театральное искусство решению многих жизненных проблем.
  
                                    ***                                                                                                                   Летом 1957 года, когда у нас в области проводилось много предфестивальных мероприятий, на сцене драмтеатра было проведено несколько представлений оперы П.И.Чайковского «Евгений Онегин». В Пскове с 1945 года и до своей кончины в 1962 году трудился в педагогическом и музыкальном училищах известный композитор, ученик Н.А.Римского-Корсакова и А.К.Глазунова, Василий Иванович Яшнев, который из числа своих учеников и любителей оперного искусства в 1953 году при Доме народного творчества организовал самодеятельный оперный коллектив. Постановка этим коллективом оперы, да тем более «Евгения Онегина», была крупным событием в культурной жизни города. Я собрался идти на спектакль,  и мне захотелось перечитать пушкинский  роман, который я не перечитывал со школьных лет. Я взял томик романа и просидел пару часов в Кутузовском сквере возле театра. Сравнение текста только что перечитанного романа и действия оперы меня потрясло своей непохожестью текстов и, вместе с тем, каким-то внутренним проникновением музыки и искренней игры артистов в Пушкинскую атмосферу романа. Это событие в моей жизни, как я понял впоследствии, было очередной, но очень важной ступенькой в моём «выборе пути», в моём приближении к Пушкину. Впоследствии я неоднократно слушал оперу в театрах Москвы и Ленинграда, но первое впечатление от игры и пения самодеятельных актёров было незабываемым. Спустя много лет, встретившись в Нижних Галковичах в гостях у Николая Васильевича Яникова (о нём я позднее расскажу) с его дядей – дядей Володей, исполнителем роли Гремина, который спел эту арию, я вновь пережил в воспоминании восторг своего первого восприятия этой бессмертной оперы. И вот вчера, т.е. 9 февраля 2008 года в 161 годовщину печальной даты гибели Пушкина на закрытии XV Всероссийского Пушкинского театрального фестиваля в Большом концертном зале Псковской филармонии я слушал музыкальное, концертное представление оперы в постановке Московского музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко. Восторг и необычная трактовка! Со мною была моя младшая внучка Ксения.
  
                Начиная с 1956 года в стране, и в нашей области тоже, развернулась большая работа по подготовке к проведению в Москве VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов. Проходили смотры художественной самодеятельности, спортивные соревнования. Обком комсомола выделил комсомольской организации пединститута несколько туристских путёвок для поездки на фестиваль в Москву. В составе псковской делегации я был на фестивале с 29 июля по 1 августа 1957 года. Незабываемы были мероприятия, на которых мне довелось побывать: посещение Кремля и Ленинского мавзолея, здания Московского университета на Ленинских (Воробьёвых) горах, ВДНХ, открытие Международных студенческих спортивных игр в Лужниках на новом гигантском стадионе, концерты, встречи, гулянья.
  
     После возвращения в Псков из Москвы я не получил возможности идти в отпуск. Руководство горкома комсомола и пединститута было занято очень важными делами, и моё присутствие на работе было необходимо. В области произошло крупное событие. Была ликвидирована Великолукская область, и большая часть её районов была включена в состав Псковской области, это укрупнение внесло коррективы в работу всех областных структур. Произошли изменения и в руководстве института. Секретарём партбюро (уже неосвобождённым) был избран декан физмат факультета Олег Петрович Холодков. Был освобождён от работы директор Кокарев А.А., и новым директором стал Иван Васильевич Ковалёв, приехавший из Ленинграда и ранее работавший там деканом военно-педагогического института. Встречали на вокзале приезжающего ректора комсорг Матвеев и профорг Царёв. У нас в институте творилось что-то невообразимое, был ликвидирован Выборгский пединститут, большинство студентов и многие преподаватели были переведены к нам в Псков. Нужно было их разместить, наладить быт, включить во все сферы деятельности. Работы хватало всем. Я был знаком с приехавшей к нам комсоргом  Титовой Ириной, с которой был на учёбе секретарей комитетов комсомола вузов в Ленинграде в феврале 1957 года. Прибывшие к нам из Выборга студенты (около 300 человек) и более 20 преподавателей внесли большие изменения в нашу жизнь и общественную, и для многих из нас – в личную. На целый месяц, сентябрь, многие псковичи и выборжане были направлены на сельхозработы  в колхозы области.
  
     В связи с тем, что количество комсомольцев в институте достигло одной тысячи человек, бюро горкома приняло решение о проведении отчётно-выборной конференции, а не собрания. Комсомольскому активу в это время было много работы. Мне в этой ситуации предстояло принять для себя важное решение. Дело в том, что комсомольская работа на протяжении двух лет поглотила меня полностью, я не сумел выделять достаточно времени для учёбы, у меня возникли большие долги в сдаче зачётов и экзаменов, появилась реальная опасность значительной задержки в окончании института. Такое положение было недопустимым и для меня лично, и для моего авторитета среди студентов. Что делать? Для себя я однозначно решил – надо уходить с этой работы, тем более, что и жена настаивала на этом. А что дальше? В обкоме комсомола мне предлагали работу, но этот вариант не устраивал ни меня, ни Антонину. Надо было спасать свое положение на учебном фронте, а значит, надо переходить на стационар. Приняв это решение и заручившись согласием директора Ивана Васильевича, я пошёл к парторгу Холодкову О.П., он был болен и лежал на излечении в областной больнице. Олег Петрович, выслушав меня, стал убеждать, что надо ещё год подождать, а впрочем, сказал он, решай эту проблему с моим заместителем. Михаил Михайлович Мешков, его заместитель, быстро принял решение: найди себе замену и будешь освобождён. Кого предложить? Перебрали несколько вариантов, было поставлено два условия: во-первых, это должен быть парень, и, во-вторых – не выборжанин. Наконец я стал уговаривать моего земляка порховича Виктора Новикова. У него с учёбой было всё благополучно, он был персональным стипендиатом, занимался научной работой, в его планах остаться на работе в институте (он был студентом V курса), работа комсоргом давала много шансов дальнейшего  роста, к тому же он недавно женился на однокурснице, и перспектива поменяться комнатами в общежитии (я переселяюсь в его четырёхместную комнату, а он с женой занимает мою отдельную двухместную комнату) его, конечно, привлекла. Это были мои аргументы в соблазнении его дать согласие заменить меня  в работе комсоргом института. Виктор был хорошо известен в институте, был хорошим спортсменом, возглавлял несколько лет институтское спортивное общество, был стипендиатом, вначале Кировской, а затем и Сталинской стипендий. Получив согласие руководства института и горкома комсомола на кандидатуру Виктора Новикова, я стал готовить отчётно-выборную комсомольскую институтскую конференцию, которая и состоялась 27 октября 1957 года. Я отчитался о работе комитета комсомола, выбрали новый состав, избрали Новикова секретарём, я сдал ему комсомольские дела. Так Виктор начал комсомольскую карьеру, года через два его перевели на работу в обком комсомола, вскоре он был избран секретарём, а затем и первым секретарём обкома комсомола и пошёл он по хорошей карьерной дороге, ну что ж, хорошему человеку – хорошую карьеру. С Виктором я на протяжении нескольких десятилетий сохраняю хорошие дружеские отношения.   
  
     28 октября я приказом директора Ковалёва И.В. был переведён с заочного отделения на V курс очного. На V курсе со второй школьной учебной четверти, т. е. после 7 ноября, начиналась педагогическая практика студентов. Небольшая группа студентов, наверное, человек 7, историко-филологического факультета была направлена на практику в Порховские 1-ю и 2-ю школы, к этой группе присоединился и я. В оставшиеся несколько предпраздничных дней нужно было соблюсти некоторые формальности, получить разрешение в деканате и  договориться с преподавателями о сроках сдачи экзаменов. Кроме того, по приглашению Порховского дома культуры мы готовились поехать туда с постановкой спектакля «В сиреневом саду». 5 ноября мы, т.е. драмкружок пединститута, с большим успехом выступили в Порхове, мои товарищи уехали в Псков, а я остался на два месяца работать в 10-м классе на педагогической практике в Порховской школе №1, которая располагалась в новом здании, на строительстве его мне довелось пару вечеров поработать летом 1951 года. В школе нас, студентов, приняли хорошо, была создана приятная и доброжелательная обстановка. Многие учителя знали меня ещё со школьных лет и по работе в райкоме комсомола. Директор школы Михаил Николаевич Николаев и завуч Александра Алексеевна Давтян были моими школьными учителями. За педпрактику я получил отличную оценку, а заведующая Порховским отделом народного образования Антонина Семёновна Паклина, побывав на моём уроке, получила согласие направить меня на работу в Бельско-Устинскую семилетнюю школу, вскоре оформила об этом запрос в Псковский облоно. В ноябре я ездил в Псков для участия в XVII городской комсомольской конференции, как избранный делегат, а в декабре принимал участие в работе VIII областной конференции ВЛКСМ, как член обкома. Вернувшись после новогодних праздников в институт, я засел за учебники, за пять месяцев мне предстояло сдать около двадцати экзаменов, чтобы в июне меня допустили к выпускным экзаменам. В эти месяцы я отошёл от активной общественной работы, и всё время было посвящено сдаче курсовых экзаменов и подготовке к выпускным. Надо было подолгу сидеть в библиотеках, рабочей комнате общежития, институтских аудиториях. Особых событий в моей жизни в это время не было.
  
     Однако день 23 февраля 1958 года мне хорошо запомнился. Была суббота, и после сдачи в этот день очередного экзамена я встретился с друзьями, которые уговорили меня пойти в Ботанический сад на зимние гулянья в честь годовщины Советской Армии. Там было весело, катались с горки, шалили как дети. Мой однофамилец Матвеев Виктор познакомил меня со студентками-выборжанками Инной Пинчук и Надей Яковлевой. С Надеждой в последующие месяцы я встречался несколько раз, она была мне симпатична, я старался ей понравиться, она носила очки, и я сходил к окулисту и выписал себе очки, хотя особенной надобности  в них у меня не было.
  
     Однако приближался день, когда на комиссии по распределению выпускников института на работу надо было решать свою судьбу. Свой выбор я сделал, дав согласие поехать в Порховский район на работу в Бельско-Устинскую школу, но судьба определила другой выбор, когда 23 февраля я познакомился с Надеждой, правда, осуществление этого выбора началось позднее. Незаметно и быстро подошли выпускные государственные экзамены, я чуть было не провалился на экзамене по литературе. Вопрос билета, на который я отвечал довольно поверхностно, был сформулирован так: «Южные поэмы Пушкина». Я еле-еле вытянул на «тройку», мне было стыдно, но этот стыд заставил меня вскоре серьёзно заняться изучением творчества Пушкина, я долго помнил упрёк Ивана Терентьевича Гомонова, председателя Государственной экзаменационной комиссии о том, что в Пскове филологу нужно хорошо знать творчество Пушкина. Прошёл выпускной вечер и я, распрощавшись с институтом, уехал в Порхов. Начинался новый этап жизни. Вскоре в Порховский РОНО была прислана  «Выписка из приказа по Псковскому областному отделу народного образования №5-К от 2 июля 1958 года, параграф 3: Матвеева Евгения Петровича назначить учителем русского языка и литературы Бельско-Устинской семилетней школы Порховского района с 15 августа 1958 года, как окончившего Псковский пединститут в 1958 году. Основание: удостоверение Министерства просвещения РСФСР». Подпись зав. ОблОНО – М. Леонов.  
  
                15 августа 1958 года я был назначен уже приказом по Порховскому РОНО учителем русского языка, литературы и истории Бельско-Устинской семилетней школы.
  
                                                                  ***
  
                Бельское Устье было до революции поместьем известных на Псковщине дворян Новосильцевых, Николай Иванович на рубеже XIX и XX веков был Псковским губернским предводителем дворянства и председателем Пушкинского юбилейного комитета. В Бельском Устье сохранилось к концу 50-х гг. ХХ века несколько барских построек, где располагался детский дом, воспитанники которого были учениками семилетней школы, расположенной в дореволюционном здании церковно-приходской школы. В том месте, где речка Белка впадает в реку Шелонь, на возвышении правого берега Шелони в конце XVIII века была построена церковь Вознесения. Храм удивительной красоты, в виде ротонды, крестообразный, пять куполов шлемовидной формы, классический вид фасадов, красивые иконостасы. Во время моей работы храм был действующим, родственники по жене были верующими людьми. По настоянию и ходатайству жены мы и были направлены на работу в Бельское Устье, она — учителем физики и математики.  В соседней со школой деревне Знаменке, примыкавшей  к Бельскому Устью, был у её матери единственный в деревне кирпичный дом, построенный двумя братьями, половину его занимала моя тёща, там мы и стали устраивать свой быт. Мне пришлось заниматься строительно-ремонтными работами, пахотой, косьбой, уходом за скотом и пр., что было для меня тягостно и неприятно.
  
     В школе сложились довольно хорошие отношения с учителями, которые знали, что меня скоро назначат директором, а Раевский А.Н. ждал удобного момента для перевода в Полонскую школу, где работала его жена. С директором детского дома Александром Ивановичем Гавриловым тоже отношения были нормальными, я занимался с воспитанниками детдома во внеклассное время фотоделом, организовал команду велосипедистов, с которой в следующее лето совершил замечательный трёхдневный велопробег по глухим партизанским тропам Порховского и Дедовического районов. Несколько часов мы провели в Михалёве на берегу озера Локно, посидели поочерёдно на «Пушкином камне» (огромный камень-валун, в углублении которого было высечено сиденье). Я рассказал (вырабатывая ранее маршрут нашего путешествия, я подготовился к нему) о том, что на этом камне любил сиживать Пушкин, когда он проездом или специально приезжая в гости к своему приятелю Николаю Ивановичу Бухарову, владельцу имения Михалёво, гостил у него. Наверное, для меня это велопутешествие было очередной маленькой ступенькой на моём пути к Пушкину.
  
     Я получил партийное поручение работать пропагандистом в политшколе, где занимались учителя школы и воспитатели детдома. В декабре 1958 года  по представлению районной организации Псковское областное отделение Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний (впоследствии общество «Знание») приняло меня в свой состав членом Общества, каковым я и являлся более 40 лет до его ликвидации в 1992 году. В феврале 1959 года меня направили в Порховскую школу ПВО (противовоздушной обороны) при районном комитете ДОСААФ  на недельные курсы по программе усовершенствования подготовки общественных инструкторов ПВО ДОСААФ, я получил общую оценку успеваемости «отлично» и автономную воинскую радиорацию в школу для связи с Порховом.
  
     В июле 1959 года я с Антониной и младшим своим братом Колей (ему было 12 лет) уехал на пару недель к дяде Коле и тёте Полине в Пярну. Приятно было побывать после шестилетней разлуки в городе своей юности, там многое изменилось, иногда не в лучшую сторону – я имею в виду,  мягко говоря, нелюбезное отношение к русским эстонцев, вернувшихся из Сибири по хрущёвской реабилитации. Дядя Коля, мой старший друг и наставник, понаблюдав за нашими семейными  отношениями, неодобрительно оценил мой выбор и высказал мне предположение, что мы рано или поздно расстанемся. Возвращаясь домой в Порхов, мы сделали остановку в Пскове и я, оставив Антонину с Колей  на вокзале, поехал в общежитие института и кто-то из моих приятелей, зная мои симпатии к Наде, устроил мне встречу с нею. Мы долго гуляли по Ботаническому саду, я узнал, что она будет работать в Псковском райкоме комсомола, и я пообещал ей, что скоро разведусь с женой. Однако жизнь брала своё. 3 августа 1959 года я отметил свой первый юбилей – 25-ю годовщину со дня рождения. Приехал ко мне отец, и тогда я был поражён, что он, оказывается, был знаком с дядей Степаном, Тониным дядей, свидетелем обвинения на суде над отцом. Этот факт усилил моё негативное отношение к новой родне и той жизни, которую я начал в деревне.
  
     Но были и приятные события. Директор детдома Гаврилов А.И. в начале августа дал машину – грузовик для поездки в Пушкинские Горы. Учителя школы и воспитатели детдома, наверное, человек 15, раненько утром отправились в далёкий путь. В Порхове к нам присоединился мой брат Юра, и поездка была интересной, оказался интересным собеседником Борис Антонов, который с женой перевелся на заочное отделение пединститута, и они приехали на работу в детдом воспитателями. Пушкинский заповедник, в котором я давно мечтал побывать, раскрыл всю свою прелесть в августовском знойном наряде. 10 лет прошло с тех пор, когда я впервые там побывал, но, по существу, знакомство с заповедником состоялось только в 1959 году. В Михайловском, в Святогорском  монастыре, на могиле поэта была блаженная тишина, мы сами себе читали Пушкинские стихи, которые помнили, иногда присоединялись к очень редким и немногочисленным экскурсионным группам, именно в это посещение я получил ту «Пушкинскую прививку», о которой впоследствии не раз слышал от С.С.Гейченко. В Тригорском было безлюдно, Дом Осиповых ещё не был восстановлен, там шли раскопки, а в парке – простор и раздолье. Мы дали волю  своим чувствам, шутили, смеялись, пели песни, резвились как дети. Эта поездка  для меня стала новым, большим шагом, крутой ступенькой моего пути к Пушкину. 
  
                Летом 1959 года я принял по устному приказу зав. РОНО А.С.Паклиной от Раевского школу и с 15 августа, т.е. после завершения моего отпуска, был назначен директором Бельско-Устинской семилетней школы. Школьные административно-хозяйственные заботы  отнимали много сил и времени. Новый учебный год я начал директором школы, и это создало для меня определённые сложности для немедленного разрыва семейных отношений. Однако намерений своих я не изменил.
  
      В полутора километрах от Бельского Устья находился противотуберкулёзный санаторий «Холомки». Это селение было великолепным по красоте своего размещения в сказочном сосновом бору, в лесной массив которого проникали искусственные аллеи. Одна из них носила символическое название «аллея Коха». Территория усадьбы была в образцовом состоянии, великолепен был зелёный танцевальный зал, среди зелени бора и аллей как будто из сказочного мира возникал дворец князя Гагарина, в интерьерах которого ещё сохранялось благолепие убранства строителя и хозяина этого дворца. Андрей Григорьевич Гагарин был создателем  и первым ректором Петербургского – Ленинградского политехнического института. Во время первой русской революции 1905-07 гг. за симпатии и защиту революционно настроенных студентов был отстранён от должности и несколько лет жил в Бельском Устье у своих родственников Новосильцевых. В столицу он больше не возвращался, купил соседнее имение Холомки и стал с архитектором И.А.Фоминым строить там свой дворец, завершение строительства которого совпало с началом Первой мировой войны. Андрей Григорьевич уже в первые месяцы войны предоставил этот дом под госпиталь для раненых на фронте «нижних чинов». Заслуги Гагарина перед народом и революцией были высоко оценены, Ленин выдал ему «охранную грамоту» на владение Холомками, а хозяин усадьбы предоставил своё имение для первого в стране Дома творчества (колония Дома искусств). 20 декабря 1920 года в Порховской больнице А.Г.Гагарин скончался и похоронен на кладбище в Бельском Устье.
  
                                                      ***
  
     Накануне нового учебного года я отправил в Псков Наде письмо с обещанием, что принятая мною школа в конце учебного года будет передана другому директору вместо меня, я уволюсь и  разведусь с женой. Осенью я несколько раз ездил по служебным надобностям в Псков и встречался с Надей, она была избрана вторым секретарём Псковского райкома комсомола. Мне удалось купить для школы киноустановку «Украина» для демонстрации учебных фильмов. Я быстро освоился с этим аппаратом, но учебные фильмы надо было получать в Пскове, и их выдавали только учителям, имеющим соответствующие удостоверения. Получив направление из РОНО, я уехал в Псков на недельные курсы в отделе кинофикации областного управления культуры, сдал экзамен и получил «квалификационное удостоверение демонстратора», дающее мне право демонстрировать фильмы. Теперь я получил легальную возможность на поездки в Псков для получения фильмов. В феврале-марте 1960 года я был направлен на учёбу на месячные курсы директоров школ в Псковский ИУУ (институт усовершенствования учителей), слушал интересные лекции, посещал открытые уроки и внеклассные мероприятия, жил в общежитии института. Часто встречался с Надей, мы лучше узнали друг друга, начали строить совместные планы на будущее. Учебный год подходил к завершению, я приступил к выполнению задуманного. В конце апреля, приехав на пасху к матери, я узнал, что отец находится в больнице, у него микроинсульт. Посетив его, я понял, что посвящать больного в мои намерения нельзя, и рассказал о них матери, сказал, что как только закончится учебный год, я подам заявление на развод. Я не придал особого значения тому, что в соседней комнате играла моя семилетняя двоюродная сестра Галя, она слышала наш разговор и, вернувшись в Тригоршу, всё рассказала своей матери Анне Романовне, которая была в дальнем родстве с Антониной,  и через пару дней той стало всё известно о моих намерениях. Собственно, последний год наши и в прошлом-то не горячие отношения стали ещё холоднее, и она, получив такое известие, развернула после моего объяснения и подтверждения моих намерений бурную деятельность по сохранению фактически уже несуществующей семьи. Полтора месяца я каждый день приезжал на работу в Бельское Устье из Шелонска, проделывая около 20 километров в один конец на велосипеде, сразу же после первомайских праздников я побывал у зав. РОНО А.С.Паклиной, рассказал ей всё, подал заявление об увольнении. Учителя и соседи узнали о нашем разрыве. Партийная организация  по заявлению Антонины завела персональное дело, мне был объявлен строгий выговор с занесением в учётную карточку, для коммуниста это было самое суровое наказание. Бюро райкома партии утвердило это постановление с формулировкой: «объявить строгий выговор с занесением в учётную карточку за аморальное поведение, выразившееся в разрыве с семьёй». Какая там семья – детей-то у нас не было. Но нравы в ту пору были строгими, даже можно сказать жестокими, и я получил вот такое наказание. А впереди  в процедуре развода меня ожидал районный суд и, несмотря на его решение, затем областной суд, и каждый раз надо было в районной, а затем в областной газетах поместить извещение о том, что «тогда-то и там-то» слушается дело о разводе «такого-то с такой-то». Все эти бюрократические рогатки пришлось мне преодолевать до середины сентября, т.е. почти полгода длилась эта неприятная процедура.
  
     Между тем я закончил учебный год, провёл выпускные экзамены, по распоряжению зав. РОНО передал школу учителю Николаю Александровичу Андрееву (он впоследствии был заведующим Порховским РОНО) и ушёл в отпуск. Паклина пообещала после окончания отпуска в середине августа назначить меня в другую школу района. Обо всех своих передрягах я написал в Пярну дяде Коле, он понял меня, ободрил и пригласил приехать в отпуск в Пярну. Отец выписался из больницы, и я спокойно поехал в Пярну. Остановился в Пскове, встретился с Надей, договорился с ней о том, что в Таллине схожу в Министерство просвещения и попрошу, чтобы нас приняли на работу в любую русскую школу. В министерстве меня встретили прохладно, ничего не пообещали. Я намеревался пробыть в Пярну около месяца, но прожил недели две и, получив от Нади очень сумбурное, чуть ли не паническое письмо, спешно собрался и на перекладных быстро приехал в Псков. Наша встреча успокоения нам не принесла, но укрепила наши чувства и наши намерения впредь действовать вместе в поисках совместной работы, в этот же день я сорвался в Порхов, но, получив от Нади письмо, снова уехал в Псков. Она рассказала мне, что побывала  в  Псковском РОНО, но ничего подходящего для совместной работы в школах района  ей не пообещали. И тогда мы решили, что надо что-то искать в Порховском районе. Она передала мне свой диплом, я уехал в Порхов, а она – в отпуск в Житково Выборгского района, где жила её семья. Недели две, что она жила в Житкове, у нас была оживлённая переписка, я извещал её о поисках места работы. Поразительно, но тогда письма доходили за два-три дня, а теперь из Пскова в Москву письмо идёт две недели. Великий  «прогресс»!
  
     Наконец, в письмах я убедил Надю возвращаться из отпуска пораньше и ехать через Дно, чтобы побывать у нас в Шелонске. Надо сказать, что в нашей семье лето 1960 года было наполнено крупными событиями: в мае сестра Нина вышла замуж за Виктора, а брат Юра  в июле женился на Валентине.
  
     И вот, у нас окончательно согласован Надин приезд. Было 7 августа, воскресенье, я поднялся рано утром, часа в 4, и быстро помчался в Порхов, чтобы успеть на рабочий поезд в Дно, там встречаю поезд Ленинград-Киев, которым Надя приехала, и мы садимся в поезд Дно-Порхов, на остановке в Тригорше садятся в наш вагон предупреждённые мной заранее дядя Коля и тётя Полина, которые тогда гостили у бабушки. Это были первые смотрины, и они прошли успешно, моим родным Надя понравилась. Отец и мать, братья и сёстры тоже одобрили мой выбор. На следующий день мы пошли в РОНО и получили обещание Паклиной А.С. с 15 августа куда-нибудь нас устроить на работу, предполагалось, что в Дубровно или в Павы. Ободрённые этим обещанием, через пару дней мы поехали в Псков, чтобы оформить Надино увольнение с работы. Поскольку она была секретарём райкома комсомола, нужно было начинать разговор в райкоме партии у секретаря по идеологии Пыжовой А.П. Анна Павловна была очень авторитетной в районе, она уже знала о Надиных намерениях выйти за меня замуж и, выслушав нашу просьбу, подчёркнуто сурово сказала: «Ничего из вашей затеи не выйдет, Надю мы с тобой в Порхов не отпустим, товарищ Матвеев». Помолчав немного, она вдруг предлагает нам совсем другой вариант: меня назначат директором Остенской школы, а Надю – учителем русского языка и литературы этой школы. Этот вариант нас вполне устраивал, однако я выразил опасение в том, что отпустит ли меня, наказанного, Порховский райком партии. Анна Павловна заметила, что она переговорит с порховскими товарищами и, заказав разговор с Порховом, стала рассказывать об обстановке в предлагаемой нам школе. Когда ей телефонистка вызвала Порхов, я понял, что она разговаривает со своим коллегой Владимиром Ермолаевичем Терских, и ещё я понял, что она прекрасно осведомлена о моей истории. Получив согласие порховичей отпустить меня в Псковский район с миром, она вызвала к себе заведующего РОНО Лебедева В.В., познакомила меня с ним и велела решать с Порховским РОНО вопрос о моём переводе и назначать меня директором Остенской школы. В отношении Надиного назначения она сказала, что придётся немного повременить, ибо место литератора освобождается только в начале сентября, да и нужно решение пленума райкома комсомола о её освобождении. Василий Васильевич, когда мы пришли в РОНО, обрисовал довольно сложную кадровую обстановку в школе, правда, на радостях по поводу такого скорого развития событий я особенно и не вникал в обстоятельства дела. В этот же день мы с Надей съездили в Ершово посмотреть на школу, мы побывали там инкогнито, никому не представляясь. Ершово мне понравилось, всего 15 километров от Пскова на довольно хорошей дороге Псков-Гдов, автобусное сообщение хорошее, посёлок довольно большой – чего лучше желать? Я уехал в Порхов, быстро и без проблем оформил увольнение, получил благословение от родителей и возвратился к Наде в Псков. Она тогда жила в двухместной комнате деревянного дома на улице Ипподромной с Машей Васильевой, инструктором обкома комсомола. 15 августа для учителей всей страны в то время было «судным днём», в этот день в школах проходило и увольнение, и назначение, придерживались этого срока особенно при решении вопросов руководства школами. Итак, 15 августа 1960 года, в понедельник, я был назначен директором Остенской семилетней школы, расположенной в дер. Ершово. В РОНО меня познакомили с прежним директором Курбатовым М.С., и мы договорились, что на следующий день я приеду в Ершово для передачи-приёмки школы.
  
                                                    ***      
  
       Собственно говоря, приёмка школы была простым формальным актом, Михаил Семёнович провёл меня по двум школьным зданиям, главное здание – это четырёхклассный дом, построенный на скорую руку сразу после войны для начальной школы, а в 1960 году в две смены проводились уроки: в первую смену – два 5-х, два 6-х  и 7-й классы, во вторую смену – 4 начальных класса. Была ещё маленькая комната для учителей и малюсенький кабинетик для директора. Второе деревянное неуклюжее здание предназначалось для т.н. интерната, где зимой и в ненастную погоду жили ученики из дальних деревень. Большая комната  перегородкой была разделена на мальчишечью и девчоночью половины, а перед этой комнатой – прихожая-кухня, где готовили для детей обеды. Примыкала к прихожей маленькая комната площадью 16 кв.м. Эту комнату и занял на целый год для проживания я с женой. К торцу этого здания была сделана пристройка – мастерская, комната для проведения занятий по труду. На школьной территории был ещё один маленький домик, в котором проживала семья учительницы Филипповой. Электричества в посёлке не было, интернатское здание освещалось при помощи ветряного двигателя, а основное здание – от движка киноустановки. Познакомившись с этим довольно убогим хозяйством, я восторга не испытал, но дело было сделано, надо было приниматься за работу.
  
     Путь был выбран окончательно и бесповоротно, все предстоящие трудности и невзгоды казались несущественными, ведь я начинал жизнь с любимой и обожаемой мной женщиной, которая отвечала мне взаимностью. Вскоре мы с Надей сыграли скромную свадьбу в её комнатке на Ипподромной улице, зарегистрировали брак, и началась наша совместная жизнь, которая длится уже почти полвека. С того памятного 1960 года и с  этой удивительной деревней Ершово мы не прекращаем связи.              
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     Глава 3-я
  
     
  
     ПУТЬ, КОТОРЫЙ ДЛИТСЯ…
  
  
     
  
  
     «И не завидовать судьбе
  
  
     Злодея иль глупца в величии неправом»
  
  
      А.С.Пушкин
  
  
     
  
  
                       «Вот же вам совет,
  
  
                       Внемлите истине полезной:
  
  
                       Наш век – торгаш;
  
  
                       В сей век железный
  
  
                       Без денег и свободы нет.
  
  
                       Что слава? – Яркая заплата
  
  
                       На ветхом рубище певца.
  
  
                       Нам нужно злата, злата, злата.
  
  
                       Копите злато до конца!»
  
  
                                                    А.С.Пушкин
  
  
                                  
  
     Воспоминания, воспоминания… Это не систематическое жизнеописание, а отдельные случаи из  жизни, которые высвечиваются моей памятью. Я порой интуитивно, порой осознанно, пытаюсь найти связь, живую связь времён, живую связь между людьми и событиями. В этих заметках, естественно, много личного, субъективного. Однако с высоты прожитых десятилетий многое из прошлого видится по-иному, да и сегодняшние события получают новую окраску и осмысление, когда начинаешь понимать, что ничего случайного в жизни человека не бывает. Осознав это, начинаешь понимать мудрость завета  великого Шиллера: «Старайтесь найти вечный закон в чудесных проявлениях случая», – завета, видимо, известного великому Пушкину, когда он мудро заметил: «Бывают странные сближения…».
  
     10 февраля 2008 года в Святогорском монастыре была служба – лития, в соборе и на могиле Пушкина.  В 2 часа 45 минут поминали «Солнце русской поэзии», которое 171 год назад «закатилось». В этот день завершил работу XV Всероссийский Пушкинский театральный фестиваль, который нам, псковичам, в первую очередь помогает переживать сложности и трудности «поганого» безвременья. Семён Степанович Гейченко мечтал о подобном почитании Пушкина, однако он полгода не дожил до Первого театрального  фестиваля, проведённого в Пскове в феврале 1994 года.
  
     25 лет назад, в 1983 году в Советском Союзе, пожалуй, не было ни одного человека, кто не знал бы, или, во всяком случае, не слышал бы об этом легендарном «Домовом» – Хранителе Пушкинского заповедника. О своём учителе, наставнике позже я расскажу подробнее. Сейчас же только замечу, что звание Героя Социалистического труда ему, первому из музейщиков страны, было присвоено в день его 80-летия на вершине его славы, когда каждый грамотный человек, владеющий русским языком, читал его упоительно поэтические новеллы «Лукоморье», его изумительные путеводители. Да полно – это не только путеводители, это философски осмысленные рассуждения о том, что связано в нашей жизни с Пушкиным: «Пушкиногорье» и «Приют, сияньем муз одетый», его мудрые наставления юношеству «Завет внуку». И без преувеличения могу сказать, что счастлив был каждый из нас, кто видел по телевидению, а тем более, слушал его лекции, экскурсии, искромётные импровизации в музеях или парках Пушкинского заповедника. Как точно определил эти чувства Валентин Яковлевич Курбатов, подаривший мне 31 мая 2002 года свою книгу о Гейченко «Домовой» и написавший на титульном листе для меня: «Евгению Петровичу Матвееву – в благодарное воспоминание о светлейшем человеке и чудо-директоре, собеседнике наших счастливых молодых и зрелых лет. КАК МЫ СЧАСТЛИВЫ, ЧТО ЗНАЛИ ЕГО! Ваш В.Курбатов»
  
     И вот странная метаморфоза – прошла пара десятков лет на рубеже тысячелетий, и я начинаю замечать забвение такого замечательного явления Советской эпохи – Пушкинского «Домового» у современной молодёжи. В одном из вузов Пскова 12 февраля 2008 года на первой встрече со студентами 3-го курса гуманитарного факультета, на первой встрече после каникул, на которые я дал задание просмотреть в своих домашних библиотеках книги Пушкина и книги о нём, и о Пушкинском заповеднике, ибо мы будем начинать курс «Псковский край в жизни и творчестве Пушкина», я стал выяснять, как они выполнили моё задание.  Чтобы определить степень подготовленности по этой проблеме у будущих менеджеров туризма, я провёл письменный опрос и, в частности, последним был вопрос: «Кто такой Гейченко?»  Из 50 человек только одна студентка написала:  «Гейченко – хранитель Пушкинского заповедника». У некоторых студенток ассоциативно (курс-то посвящался Пушкину!) сработали фантазии и они начали гадать, что  Гейченко – это исследователь, критик, историк, поэт, композитор, искусствовед и т.д. и даже – «друг Пушкина», а подавляющее большинство с детской наивностью написали: «не знаю». Грустно, печально, я уверен, что родители их, двадцатилетних студенток, знают, кто такой Гейченко, но, видимо, разговоров на эту тему в семьях не было. Родителей можно понять, им нужно в первую очередь заботиться о том, где добыть денег на оплату учёбы своего чада, а вот учителей литературы я понять и тем более простить не могу; почему они своим ученикам (а ведь все студентки этого курса три года назад окончили школы Пскова и области) ничего не рассказали об уникальном нашем земляке. Воистину, прав был Пушкин с грустью и сожалением заметив: «Мы ленивы и нелюбопытны». Да, можно и нужно в этом упрекать нас, но виновата в первую очередь власть, допустившая и развивающая все эти метаморфозы. Я с большим удовольствием принял приглашение областной научной библиотеки участвовать в проведении «Вечера памяти» в день 105-й годовщины со дня рождения С.С.Гейченко, который прошёл 14 февраля 2008 года. С замечательным полуторачасовым  рассказом о своём директоре выступил 78-летний Владимир Семёнович Бозырев, около 40 лет проработавший с Семёном Степановичем его заместителем и сменивший его на посту директора. Мне приятно было услышать от него довольно лестный отзыв о моей работе в заповеднике экскурсоводом. Выступил и я с воспоминаниями о своём учителе и наставнике. Это мероприятие проводилось под девизом: «Он знал дорогу к Пушкину», а я, начиная своё выступление, сказал: «…и указывал эту дорогу нам, ставил нас на эту дорогу».
  
     Да, у меня была долгая дорога к Пушкину, на этом пути было много отвлекающих событий, часто и сама дорога была не видна, терялась в зарослях житейских тревог, в бурных событиях моей страны драматической второй половины ХХ века. Интуитивно нащупывая эту дорогу в потёмках, а иногда и освещаемую солнцем гения Поэта, я пришёл к Пушкину в середине 60-х годов, когда работал директором Остенской средней школы Псковского района. Очень хорошо понял это моё увлечение Пушкиным, увлечение не для забавы, а для сути жизни, мой друг, однокурсник по институту, работавший со мной в Остенской школе учителем – Иван Иванович Иванов. 3 августа 1967 года, когда мне исполнилось 33 года, он подарил мне настольную статуэтку опекушинского Пушкина с надписью: «Я лиру посвятил народу своему».
  
     Итак, Остенская школа, расположенная в посёлке Ершово, для меня и Надежды стала началом нашей совместной жизни. Историю нашего знакомства, начала любви и устройства в этой школе я изложил  в предыдущих заметках. Прежде чем продолжать дальнейшее повествование, хочу отметить ещё несколько совпадений, быть может, неслучайных.  23 февраля 2008 года будет 50-я годовщина нашего знакомства, 95-я годовщина со дня рождения моей матери, 90-я годовщина Красной Армии, 70-я годовщина со дня рождения моего брата Юрия. Нынче исполнится 90 лет Ленинскому комсомолу, а в прошлом году отмечали 150-ти летний юбилей Остенской средней школы. Мать, брат и жена; Армия, Комсомол и Школа – в моей жизни заняли и занимают очень заметное место и по поводу этих знаменательных дат и их сближений в моей жизни можно и нужно сказать: «бывают странные сближения».
  
     Сентябрь 1960 года промелькнул как один миг. Начало учебного года на новом месте для нас было сложным, мы знакомились с коллективом, к нам присматривались, изучали нас, испытывали на прочность – надолго ли мы приехали? Перебраться жить в Ершово нам с Надеждой было просто: у меня пара чемоданов, в которых одежда, белье, книги да некоторые необходимые в быту вещи. Надины вещи тоже были необъёмные: односпальная кровать, матрас, немногочисленный кухонный скарб, одежда, бельё, книги. Надин отец приехал со мной в Ершово, посмотрел на занятую нами в здании школьного интерната комнату, посоветовал и показал, как надо стесать брёвна на стенах, дал ещё кое-какие наставления по ремонту. Я включился в директорскую и учительскую работу сходу, хотя и небольшой, двухгодичный, опыт работы в школе, но он уже был у меня, а вот Наде на первых порах приходилось туговато, ей пришлось начинать в полном смысле новую жизнь, и семейную, и профессиональную.
  
     Первый год нашей жизни  в Ершове, когда элементарно ещё не был устроен  наш быт, осложнялся настороженным отношением к нам, очень молодым, не только со стороны учителей и руководства района, рискнувшего меня, провинившегося в Порхове, назначить директором в сложную (я вскоре это понял) школу, но и со стороны родителей наших учеников.  Два прежних директора школы пристрастно наблюдали за моими первыми шагами. Надежда Андреевна Андреева, создававшая эту школу в послевоенный период, ещё работала учителем и, ради справедливости отмечу, хорошо ориентировала меня в обстановке. Ей предстояло работать последний год, она уходила на пенсию и, видимо, небезразлично ей было видеть, в чьих руках будет её детище. Николай Васильевич Яников, ранее проработавший несколько лет директором, уже год был освобождённым секретарём партбюро колхоза. Он при первой же встрече со мной предложил помощь и содействие в моей работе. Среди учителей он пользовался авторитетом, его жена Екатерина Ивановна была завучем. Он мне хорошо помог, особенно в период моей адаптации. Принял же я школу от М.С.Курбатова, который проработал в ней менее года, успел оскандалиться на личном фронте во взаимоотношениях с учительницей русского языка и литературы И.И.Филипповой. Надо сказать, что Ирина Ивановна, не пользовавшаяся авторитетом и уважением ни у учителей, ни у родителей, в нашумевшей истории с Курбатовым подтвердила свою нелестную репутацию. Районное начальство в этой ситуации приняло справедливое решение: и Курбатова, и Филиппову перевести на работу в разные школы района. Решили-то правильно, да вот исполнить это намерение удалось нескоро и с большим трудом. И не только для меня и Надежды эта история принесла массу неприятностей, но весь учительский коллектив она лихорадила целый год. Курбатов принял безропотно свой перевод в другую школу, а вот Филиппова заартачилась и категорически отказалась уезжать из Ершова. Она засыпала жалобами едва ли не все районные и областные инстанции, писала в Москву в министерство, в ЦК партии, в редакции газет и демонстративно не устраивалась никуда на работу, требуя своего восстановления на работе в Остенской школе. Но учителем русского языка и литературы на её месте уже с 1 сентября работала Надежда, и можно представить наше положение людей, оказавшихся  «во  чужом пиру в похмелье».  У Филипповой в Пскове было много друзей и подруг, надо сказать, что она была импозантной и видной дамой, уже приближающейся к бальзаковскому возрасту. Благодаря своим связям она пользовалась возможностью влиять на некоторых областных руководителей, среди её подруг и клиенток (она была хорошей портнихой) была начальник отдела кадров ОблОНО Титкова Нина Фёдоровна и начальник областного управления культуры Медведева Анна Ивановна. Восстановиться на работе в нашей школе Филипповой так и не удалось, видимо слишком весомыми были основания её увольнения. Она жила в доме, построенном для учителей, с матерью и дочкой, которая ещё не ходила в школу.
  
     Школа по количеству учащихся было довольно большой среди семилетних школ района: полный комплект четырёх начальных классов, два пятых и два шестых  класса, седьмой класс должен был на следующий год превратиться в восьмой – итого около 300 учеников да более 100 учеников вечерней школы. С раннего утра и до позднего вечера работала школа в три смены. Электричеством обеспечивались от ветряка и движка киноустановки, а зачастую утром и вечером приходилось проводить уроки, да и готовиться к урокам при свете керосиновых ламп. Печное отопление в деревянных зданиях было чрезвычайно опасно, особенно при работе пьющих истопников. Правда, Василий Головин, инвалид, работавший истопником, был надёжным человеком. Мне, как директору, приходилось довольно хлопотно устраивать всю хозяйственную сторону работы школы, и надо по справедливости сказать, что за 8 лет моей работы чрезвычайных событий в школе не было благодаря дружному коллективу учителей и других работников, а также дисциплинированности учеников. В окрестностях Ершова было три начальных школы: Кировская, Чужбинская, Тупицкая,  и второй пятый класс ежегодно формировался из учеников этих школ. Надо сказать, что уровень развития учеников нашей сельской школы оставлял желать лучшего. Я имел возможность сравнивать учеников седьмого класса со своими младшими братом Колей и сестрой Валей, которые учились в Порхове тоже в седьмом классе, да и ученики на моей прежней работе в Бельско-Устинской школе по своему развитию были выше. Причин, объясняющих это, было много: электричество провели в Ершово только в следующем году, а в отдалённых деревнях ещё через пару лет, радио было не во всех деревнях, семьи были многодетными, из иных семей  в школу ходили по три-четыре ребёнка, среди родителей никого не было с высшим образованием,  даже среднее образование было редкостью.
  
     Специалисты в колхозе были приезжие: председатель, механик, зоотехник, агроном, фельдшер, зав. почтой – или жили на квартирах, или приезжали из города.
  
     Не лучшим образом обстояло дело и в учительском коллективе, из двух десятков учителей только три учительницы: Надежда Андреевна Андреева, Мария Георгиевна Кольцова и Нина Ивановна Кольцова были местными, супруги Матвеевы и Яниковы, хоть и не местные, но жили постоянно в Ершове, ещё две, или три учительницы снимали комнаты и иногда ночевали, но большинство учителей ежедневно приезжали на работу из Пскова. Автобусы из Пскова ходили с интервалом в полтора часа с 6 часов утра и до 10 часов вечера, поездка занимала полчаса, и проезд в один конец стоил 25 копеек, так что проблем не было. Пришла на работу в школу одновременно с нами  Галина Михайловна Брагинова (после она вышла замуж и стала Кукушкиной), она была нашей знакомой по институту и в школе преподавала математику. Вскоре, в октябре ушла в декретный отпуск Яникова Е.И. и я разыскал своего институтского приятеля Строева Михаила Максимовича, и предложил ему уроки биологии и труда. Коллектив наш в основном был молодёжный, мы быстро сработались, сдружились, несмотря на многие трудности, атмосфера благожелательности и взаимовыручки превалировала над мелкими неурядицами и огорчениями.
  
     
  
                                                            ***
  
     Росту моего авторитета способствовали  некоторые благоприятные обстоятельства: меня избрали на партийном собрании в состав партбюро колхозной парторганизации, райком партии утвердил меня пропагандистом в политшколе колхоза им. XXI партсъезда, побывавший на моих уроках инспектор РОНО Михайлов Фёдор Павлович высоко оценил мои уроки; мои лекции о международном положении в клубе колхоза пользовались успехом. Бензиновый движок для киноустановки давал возможность по вечерам освещать классы, в которых занималась вечерняя школа, а днём на своих уроках и во внеклассных мероприятиях я демонстрировал на узкоплёночном аппарате «Украина» учебные фильмы, которые получал в учебном коллекторе в Пскове. В конце 1960 года оставались неиспользованные на учебные цели деньги, то ли по нерасторопности моего предшественника, то ли по скудности предлагаемых учебных пособий и оборудования, и мне предложили в декабре приобрести магнитофон, чтобы не пропали деньги. Я привёз в школу довольно громоздкий магнитофон «Астра», один из первых отечественных магнитофонов. До тех пор я магнитофонами не пользовался, но с присущей молодым самонадеянностью взялся осваивать его, изучив внимательно инструкцию, пытался произвести запись. Долго мне не удавалось это сделать, всю ночь работал мой кинодвижок, давая электроэнергию, наконец, к утру я освоил работу магнитофона. Я стал записывать популярные песни, передаваемые по радио, переписывал песни с грампластинок и вскоре записал песни под гитару, которые исполнил Андрей Фёдорович Комов, приехавший в январе 1961 года навестить нас с Надей, эту запись я храню, и несколько лет назад я переписал эти песни для его детей, моих двоюродных братьев Николая и Бориса и сестры Татьяны. Я использовал киноустановку для ретрансляции и усиления звука в дни праздников и в дни выборов, и музыка и песни слышны были не только в Ершове, но даже в Жидиловом Бору. С техникой в мои молодые годы у меня дело обстояло неплохо. Работая в Пярну на заводе, я прекрасно освоил пилоточные станки. Помогая дяде Коле, я разбирался в паровой машине парохода, которая была установлена для работы всех механизмов завода, немного разбирался в электротехнике; в красном уголке завода, который был закреплён за мной как комсоргом завода, крутил настройки прекрасного рижского вэфовского радиоприёмника, умел через его довольно громкую звуковоспроизводящую систему подключить через специальный адаптер патефон и крутить танцевальные мелодии граммпластинок. В Шелонске в 1953 году у меня первого в посёлке появился радиоприёмник, тогда же я освоил фотодело. Все эти навыки помогли мне и  в Остенской школе. Магнитофон «Астра» я стал постоянно использовать на уроках и внеклассных мероприятиях. А вскоре, когда в школу провели в 1961 году постоянный электроток, я закупил ещё множество электроприборов, совершенно незнакомых местному населению. В 1965 году была осуществлена кирпичная пристройка к старому деревянному зданию с четырьмя классными комнатами, рекреацией, гардеробным помещением, просторным коридором и внутренними туалетами. По моей просьбе строители сделали деревянную раздвижную стенку, которая, раздвигаясь, соединяла одно классное помещение с рекреацией и давала возможность по крайне мере половине учеников школы собираться для просмотра кинофильмов. Во все новые и старые классные комнаты я проложил радиопроводку, установил радиодинамики, закупил радиоузел, и у нас в школе стали на больших переменах выпускать школьные радиопередачи. Каково же было моё удивление, когда я случайно обнаружил, что находящиеся в классах динамики могут служить микрофонами, и я в своём директорском кабинете могу не только передать в отдельный класс какое-либо сообщение, но и прослушать,  что делается в этом классе на уроке или перемене. Я, конечно, понял, что эта «прослушка» неэтична, и не стал ею пользоваться и, кажется, никто не знал об этом моём «открытии». Много было и других интересных «открытий» в эти годы. Когда я закупил для кабинета химии прибор, т.н. «холодильник Либиха» для получения дистиллированной воды, я попросил шофёра Трудолюбова Ивана Александровича добыть пару бутылок самогона и мы преспокойно, пропустив эту жидкость через прибор, получили спирт. Правда, дальнейшие опыты мы больше не повторяли. Продолжил я и занятия фотоделом. В ту пору, вероятно по молодости, всё давалось довольно легко, а вот сейчас, на склоне лет, даже в овладении компьютером я ушёл недалеко, научившись использовать его только как пишущую машинку. Печально, но факт!
  
                                                            ***
  
     Да, с возрастом что-то приобретаешь, что-то теряешь, жизненные ценности изменяются, ибо изменяется вся окружающая обстановка, однако заложенные и приобретённые в молодые годы привычки, правила и моральные ценности, несмотря на порою кардинальные изменения жизни, остаются и в старости.
  
     «Каждый возраст имеет свою прелесть, и напрасно люди зачастую боятся состариться, не учитывая, сколь много красот не замечали они в молодости, сколь ценен приобретённый ими опыт в жизни – этот ненаписанный, но нередко самый интересный роман. История человеческой культуры изучается не только по учебникам, а также и по окружающим тебя старинным памятникам и написанным воспоминаниям».
  
  
     Эти слова я процитировал из удивительно интересной и поучительной книги Алексея Алексеевича Игнатьева «Пятьдесят лет в строю». Автор – военный дипломат, повествует о своей жизни, и его рассуждения о России, русской жизни дореволюционного времени, чрезвычайно любопытны и сейчас. Удивительное совпадение: эту книгу я приобрёл и прочитал лет 40 назад, многим своим знакомым я её рекомендовал и давал читать, но впоследствии кто-то мне её не возвратил (впрочем, не только эту книгу, очень много книг из моей библиотеки исчезло таким же образом). И вот недавно (это было в феврале 2008 года) я обнаружил у своей сестры Валентины уже другое издание этой книги и с большим удовольствием, и, как мне кажется, пользой, перечитал. Многие размышления автора мне близки. И в частности, постоянно повторяемая им мысль о роли случая в жизни, мысль и тенденция, меня часто занимаемая и перекликающаяся с Пушкинскими рассуждениями. Игнатьев утверждает: «В калейдоскопе событий мы зачастую не задумываемся над логической их связью, злоупотребляя нередко словом «случайность». Как это глубоко и точно! Он же, автор, утвердил меня в моём намерении писать «Воспоминания». Его самого убедила в необходимости «написать книгу – кто ты такой» его жена Наталья Владимировна: «Слова – вода, а писанное пером не вырубишь топором. Напиши книгу о правде, правде о себе». Не «книгу», а заметки в форме воспоминаний я и пробую писать…
  
                                                              ***
  
     А сейчас несколько недавних событий… 18 апреля (пятница) 2008 года два «мероприятия», участником которых мне довелось побывать и под свежим впечатлением сделать несколько заметок. В ИНЖЕКОНЕ (Псковский филиал Санкт-Петербургского государственного инженерно-экономического университета) было заключительное заседание четырёхдневной  Первой Международной Межвузовской научно-практической  студенческой конференции по теме «Современные подходы к менеджменту организации». Такое громоздкое и не вполне грамотное название наукообразной «конференции», организованное Государственным комитетом Псковской области по культуре и туризму, Торгово-промышленной палатой Псковской области, Межвузовским научно-методическим центром и четырьмя Псковскими филиалами питерских вузов (к сожалению и недоумению, на «конференции» не были представлены ни официально, ни в частном порядке, студенты, преподаватели и сотрудники педагогического университета и объединённого музея-заповедника). На последнем заседании был представлен «Мастер-класс краеведов Пилявца В.В. и Матвеева Е.П. по применению информационных технологий и разработке новых турмаршрутов». Заумное название пусть останется на совести организаторов. Мы всего-навсего показали два своих видеофильма: «Укрощение грозного царя» (Подвиг Николы Саллоса) и  «Как славный град Псков незваных гостей встречал» (Псковская оборона 1581-1582гг). Оценка нашим работам была дана участниками исключительно высокая, а Валерий Валентинович, присутствовавший на всех заседаниях, сказал, что наши фильмы единственные в «инновационных подходах в туристском деле», имеющие практическую ценность. Я не удивился этому его выводу, выяснив, что в числе докладчиков на этой конференции было семь моих студентов 3-го курса Псковского филиала Санкт-Петербургского университета сервиса и экономики, где я читаю курс  «Краеведение» и знаю исключительно слабую подготовку в их общеобразовательной и культурологической сфере.
  
     В этот же день, т.е. 18 апреля 2008 г., я с Пилявцом В.В. ездил в Изборск на очередную «Изборскую Пятницу», где мы показали те же два своих фильма, отзывы и оценки были высокие, одобрительные и доброжелательные. Это даёт силы и стимулирует желание для новых работ о пропаганде нашего Псковского уникального наследия.
  
     30-го апреля в городской историко-краеведческой библиотеке им. И.И. Василёва состоится презентация (до чего же противное слово!, ведь лучше намного – представление!) нашего видеофильма «Укрощение грозного царя».
  
     19 апреля (суббота) 2008 года я с Пилявцом В.В. по приглашению директора вышеназванной библиотеки  Русановой Л.Ф. совершил с учениками городских школ, победителей краеведческого конкурса, поездку по местам моей Родины и молодости в Порхов, Холомки и Бельское Устье. В прежних своих заметках я уже рассказал о том, что значили для меня эти удивительные места. Грустно и больно было увидеть картины разрушений и небрежения в некогда, даже на моей памяти, благополучной усадьбе и дворце князя А.Г.Гагарина в Холомках и полуразрушенную церковь Вознесения Господня  в Бельском Устье. Правда, отрадно было видеть, что ремонтные и реставрационные работы там начались. Умилило меня то, что в здании ещё дореволюционной церковно-приходской школы, где 50 лет назад я работал, теперь устроена церковь, видимо, восстановленный церковный приход в ожидании завершения реставрации собора решил временно разместиться в пустующем здании школы. Мною овладела ностальгия.
  
                                                               ***  
  
     Сегодня 16 июня  2008 года, вчера был праздник Святой Троицы, позавчера, т.е. в субботу, я собирался поехать с Валей и Юрой в Порхов, побывать на кладбище, но жизнь внесла свои коррективы, пришлось мне отказаться от поездки. Мы с Надей поехали в Ершово на встречу с выпускниками нашего первого выпускного класса, которым я 40 лет назад вручил аттестаты зрелости. В 1960-м году, когда мы начали работать в Ершове, эти ребята учились в 3-м классе, поэтому все 8 лет моей работы директором школы были под их пристальным вниманием. Надя учила их русскому языку и литературе, а я – истории. В 1968 году это был мой первый и единственный выпускной класс. Окончили тогда школу 16 человек, собрались на встречу только 9; четверо не сумели приехать, а троих уже нет на этом свете. Несмотря на то, что со многими из собравшихся мы не встречались все 40 лет, узнали их сразу; это были: Оля Щелкунова, Надя Сергеева, Таня Блинова, Валя Цветкова, Таня Трофимова, Нина Николаева, Валя Зударева, Вера Стволова и Борис Жилин. Нам с Надей они не позволили себя называть по отчеству и на перекличке отзывались только на свою ученическую девичью фамилию, почти все они уже бабушки, а Борис – дедушка. Встреча с ними в школьном скверике возле того школьного здания, из которого они вышли во взрослую жизнь, была радостной и трогательной. Нина Александровна Трашкова, завуч школы, пригласила нас в новое здание, на крыльце которого нас встретила директор школы Елена Ивановна Шилова, она нас пригласила в свой кабинет, где на компьютере показала видеоролик о 150-летнем юбилее школы, который отмечался в ноябре 2006 года. На фотографиях пред нами учителя, ученики, схематичная история школы, список директоров школы. С 1945 по 1960 годы директорами были: Надежда Андреевна Андреева, Борис Степанович Селютин, Пётр Евгеньевич Дворецкий, Николай Васильевич Яников, Михаил Семёнович Курбатов (т.е. за 15 лет 5 директоров), Евгений Петрович Матвеев – с 1960 по 1968, а с 1968 года – Николай Васильевич Яников, затем Владимир Александрович Минов и  Елена Ивановна Шилова (т.е. за 40 лет – 3 директора). Я, кажется,  прервал чехарду частой смены директоров, мог бы и дальше работать, если бы…, впрочем, об этом позже расскажу…             
  
     Встреча с выпускниками была трогательной и приятной и для нас, и для них, было много воспоминаний…
  
      Валя Цветкова: «Я с особым чувством вспоминаю наши пионерские годы, когда мы дружно хаживали в походы, собирали металлолом, макулатуру, собирали золу, птичий помёт для колхоза на удобрения – мы получали грамоты за эти соревнования». (Валя замечательно декламировала и на встрече прочла стихи своего любимого поэта Э.А.Асадова)
  
     Нина Николаева: «Низкий поклон нашему классному руководителю Надежде Павловне, хочу, чтобы и вы, учителя наши, и мы долго-долго жили и встречались много раз (Нина была очень спокойной и уравновешенной девочкой). Странно, но прозвищ про Вас, Надежда Павловна и Вас, Евгений Петрович, у учеников не было. Мы пример брали с вас, мы даже подражали вам, как ходить под ручку».
  
     Борис Жилин: «Почему-то из парней-мальчишек нашего выпуска я сегодня оказался один. Ностальгия меня замучила, ностальгия начинается после 40 лет, если долго не видишь кого-то – беда. А тут такой случай. Я ждал этого дня, этой встречи, провидение есть – две недели назад Евгений Петрович мне приснился. В школе я историю очень любил. Во сне Вы, Евгений Петрович, вели урок, рассказывали про Египет, древний Рим, интересно было. А ещё помню Колю Евдокимова, нам казалось, что по истории он всё знает. Но однажды мы на уроке хохотали, когда он сказал: «Там живут Афины и маленькие афинята». Помню соревнования по лёгкой атлетике в Моглино. Таня Блинова хорошо бегала, и прыгала»
  
     Таня Блинова: «Какую хорошую память о себе оставили вы, Надежда Павловна и Евгений Петрович! Мне очень хорошо запомнилось, как мы, ученики, с вами ездили на смотр художественной самодеятельности в Псков. Грузовик, на котором мы ехали, украсили черёмухой. Была не жизнь, а театр. Я низко кланяюсь вам за всё. Когда я вижу по телевидению Евгения Петровича, или в газете прочитаю его статью, я всем друзьям рассказываю, что это мой директор. А ещё я помню, как мы к Вам, Евгений Петрович, накануне выпускного экзамена по истории пришли попросить, чтобы Вы нам хорошие оценки поставили, в шутку, конечно, попросили». 
  
     Надя Сергеева: «Когда изредка мы, выпускники 1968 года, встречаемся, мы в первую очередь вспоминаем Вас, Евгений Петрович и Вас, Надежда Павловна. Когда мы нашли вас, то сразу решили, что нам надо встретиться».
  
     Вера Стволова: «Я благодарна учителям, выучившим нас. Сколько труда вами вложено в нас! Для нас учитель – это что-то святое. Как вы одевались, как вы жили, для нас вы были идеалом, наши родители вас почитали. Большое спасибо вам, живите как можно дольше».
  
     Оля Щелкунова: «Я пришла в Остенскую школу в 8-й класс. Я увидела очень красивых, умных учителей, вы все были ещё молодыми. Особенно мне вспоминается поездка в Пушкинские Горы. Когда мы приехали туда, подошли к музею в Михайловском, и ждём, где же экскурсовод. И вдруг Евгений Петрович начинает рассказ. Мы слушали, раскрыв рты. Никогда не забуду эту поездку. Надежда Павловна была строгая, но справедливая, мы её боялись, но уважали, она совсем не сидела за столом, всё время ходила по классу или стояла возле парты какого-нибудь ученика».
  
     Надежда Павловна: «Я с 5-го класса была вашим классным руководителем, и не только я, но и все учителя часто посещали вас на дому, говорили с вашими родителями. Мне особенно запомнился один случай с Таней Блиновой. В ответ на мои замечания по её сочинению, она написала мне письмо, которое мне дало возможность многое о ней узнать. Помню, что с Верой Стволовой мы много мучений приняли, она довольно часто не приходила в школу. В этом случае я беру в колхозе лошадь, еду к ней, привожу в интернат, и так она учится до воскресенья, а с понедельника вновь повторяется та же история. Спасибо, что помните нас, не держите обиды на нас».
  
     Евгений Петрович: «Дорогие ребятки, дорогие детки! Сорок лет прошло с тех пор, как вы покинули эти стены, эту классную комнату, вам тогда было по 17 лет, мне – в два раза больше – 34 года, сейчас вам – по 57, мне – 74! К 1968 году, году вашего выпуска из школы, мы с Надеждой Павловной проработали в Остенской школе 8 лет, я принял школу семилетней, затем преобразовал её в восьмилетнюю, а после – в среднюю. И ваш выпускной класс у меня был первым и последним. Я покинул школу, вы сейчас спросили меня: почему? – я отвечу, я предполагал, что вы зададите мне этот вопрос, и захватил с собой черновик моего письма, которое я написал как раз перед вашим выпускным вечером, письмо секретарю райкома партии Лебедеву В.В.  Я сейчас его прочитаю, и вам станет ясно, почему я ушёл из школы. (Письмо я прочёл, но воспроизводить его буду позднее). Надежда Павловна работала здесь ещё три года. Все годы нашей работы и жизни здесь в Ершове были для нас самые счастливые, мы только что создали семью, родилась у нас дочка, мы были молоды. Эти годы были и очень трудными: постоянные стройки, нехватки многого, недоразумения, неприятности и даже трагедии. Но мы создали хороший педагогический коллектив, мы все дружно работали и весело отдыхали. Мы старались всеми своими способностями, всеми силами своей души передать вам свои знания, воспитать вас хорошими людьми. Все те хорошие слова, которые вы нам сегодня высказали, нам очень приятны и позволяют  считать, что нами жизнь прожита не зря. Мы с Надеждой Павловной полтора года назад были в нашей школе на праздновании её 150–десятилетнего юбилея, вы сегодня увидели эту видеозапись. Сегодняшний коллектив школы по достоинству оценивает и нашу работу и сохраняет многие хорошие  традиции  с тех лет. Спасибо вам за всё!»
  
     Долго длился разговор за праздничным столом, звучали тосты, в них высказывались обоюдные пожелания здоровья, счастья, многих лет жизни. Было принято выпускниками решение вновь встретиться в 2011 году и отметить общий День Рождения – своё 60-летие.
  
     Таня Блинова предложила почтить память  тех одноклассников, которые не дожили до сегодняшней встречи: Нина Ефимова, Миша Лашкин, Коля Евдокимов, Володя Кузьмин, Ваня Цыгалов, Нина Солодова и Вера (?)
  
     Да, это была незабываемая встреча! Приятно и интересно так встречаться. Действительно: «Путь, который длится…»   
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     Глава 4-я
  
  
     ПУТЬ  ЖИЗНИ
  
  
     
  
  
     «Далёкое – близкое»  так можно озаглавить следующие несколько страниц моих воспоминаний, тем более что они (воспоминания) навеяны событиями сегодняшнего дня.
  
     Недавно читал книгу Нагиба Махфуза «Мудрость Хеопса», из 10-й главы которой процитирую удивительно созвучную моим рассуждениям сентенцию: «К сожалению, время движется только вперёд – и никогда не возвращается вспять!  И неустанно спеша, оно приносит каждому человеку предопределённую именно ему Судьбу, исполняя её волю – вариации и обмен которой остаются единственным развлечением для скучающей вечности. От неё идёт всё, что время разрушает, и всё, что возрождает; всё, что веселится  в молодости и стонет от болей в старости».                                  
  
     А, собственно, зачем люди вспоминают прошлое? Может быть для того, чтобы впоследствии лучше понять всё, что с ними происходило, чтобы лучше понять настоящее и чуть-чуть заглянуть в будущее? Да, действительно и полностью прав великий китайский мудрец Конфуций, утверждавший: «Только лелея старое, можно создать новое!»                                                
  
     
  
      После встречи с выпускниками первого выпуска Остенской средней школы Псковского района, которая состоялась 14 июня 2008 года и произвела на нас, участников встречи, глубокое впечатление, произошло ещё одно событие, заставившее меня перенестись в далёкий 1960 год.
  
     В первых числах июля 2008 года я с женой Надеждой Павловной навестил в очередной раз в Ершове семью наших друзей Кольцовых. Мария Георгиевна дала мне почитать несколько страниц подаренной им книги нашего ученика тех далёких лет Толи Иванова, теперь он – Анатолий Александрович Иванов, видный деятель в кругах многочисленной армии железнодорожников России, руководитель одного из  подразделений бывшего Министерства путей сообщения (сейчас это называется ОАО «Российские железные дороги»). Очень сложный путь прошёл этот удивительный человек, выходец из Псковской глубинки, познавший с ранних детских лет всю тяжесть крестьянского труда, многие личные невзгоды, болезни и трагедии, не имея никаких протекций, он в советское время воспользовался всеми преимуществами нашей системы образования и, проявив незаурядные способности талантливого человека, своим упорным трудом добился больших успехов в производственной и общественной деятельности, большого и заслуженного авторитета как государственный деятель и умнейший человек.
  
     Большой жизненный опыт, философски осмысленное активное участие во многих судьбоносных событиях страны на протяжении почти полувека, видимо сподвигли его к писательскому труду, он написал и опубликовал много очерков, рассказов, воспоминаний и в 2008 году выпустил книгу «Ещё многое надо успеть». Эта книга свидетельствует о том, что она написана истинным русским патриотом, отдающим все свои силы и способности на благо народа и страны, в сложную пору раздора, разора, предательства интересов народа правителями, не потерявшим способности трезво оценивать события, не проклинать наше общее прошлое, а гордиться делами своих предков. Как мне представляется, Анатолий Александрович в своих произведениях строго следует завету великого Пушкина: «Уважение к минувшему – вот черта, отличающая образованность от дикости». Я хочу особенно отметить, что при чтении его воспоминаний, в которых много философских рассуждений, размышлений об увиденном и пережитом, многое мне импонирует, созвучно и с моими размышлениями. Мой ученик пошёл дальше меня, острее и пронзительнее проник в суть исследуемых им проблем и событий, и я с большим удовлетворением отмечаю, что могу считать себя его единомышленником. Пронзительны и проникновенны его воспоминания о детстве, о своих родных, друзьях, односельчанах, о судьбе многострадальной псковской деревни в послевоенный период. Мне эта жизнь понятна и близка, ибо я, старше Анатолия на 15 лет, к его отроческим воспоминаниям могу многое добавить, я хорошо знал эту жизнь, знал его семью, знал уважаемого во всей округе его отца связиста Александра Ивановича Иванова.
  
     О личности автора, о значимости публикуемых им произведений, прекрасно написал в своём «Предисловии» к книге член Союза писателей России Г.А.Смолин:
  
      
  
  
     «Насколько зарисовки автора из юной поры героя ложатся на неуспокоенное сердце нашего современника, настолько  узнаваемы приметы и уклад сельской жизни, его родниковая любовь к малой родине, что завораживает и очаровывает благодарного читателя без остатка. Здесь А.Иванов незримо следует заповедям Ф.М.Достоевского: «Ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома… Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасён человек!». По сути, это кредо самого А.Иванова, его стезя борца, созидателя и исследователя»
  
     
  
     От себя могу добавить, что детское видение А.Иванова, осмысленное при работе над воспоминаниями, свидетельствует о том, что яркие события школьных лет на его впечатлительную душу оказали большое влияние и в будущем в значительной степени определили гражданскую позицию, патриотизм и беспокойство за судьбы окружающих его людей,  и в конечном итоге, судьбу его Родины.
  
     Мне особенно приятны запомнившиеся автору и превосходно переданные в тексте автобиографического очерка два эпизода из его школьной жизни, в которых он рассказывает обо мне. Из моей памяти, отягощённой событиями бурной и сложной жизни 60-х годов прошлого века, исчезли подробности этих событий (было много подобных и более, и менее значимых событий), а вот мальчику Толе Иванову они запомнились,  и в своей жизни он считает их значительными.
  
     В августе 1960 года я был назначен директором Остенской восьмилетней школы Псковского района, а Толя Иванов пришёл в школу учеником 5 класса. Я смутно припоминаю этого высокорослого паренька и описанный им случай, когда я за его провинность пригрозил исключить его из школы, тоже смутно помню. Эти и другие его воспоминания освежили мою память и я вспомнил те события, которые так непосредственно и проникновенно описал автор. Впрочем, лучше всего  предоставить ему самому слово. Итак, несколько цитат из его книги: А.А.Иванов «Ещё многое надо успеть», Товарищество научных изданий КМК, Москва,2008.
  
     «1960, 31 мая. Окончил первое учебное заведение в жизни: Тупицкую начальную школу. Переведён в 5-й класс Остенской семилетней школы (в этом же году наша школа была преобразована в восьмилетнюю, а затем и в среднюю, здесь и далее - примечания Е.М.). Теперь предстоит ходить в школу по 7 километров туда и обратно. Каждый день. Впрочем, зимой будем оставаться на ночлег в общежитии-интернате с понедельника до субботы. Там тепло и организовано питание. Горячее. Три раза в день. Повар тётя Таня Ломанова, варит нам вкусный суп и кашу». Стр. 192  вышеуказанной книги                                                                                                                                           
  
     (Да, Толя, как и ещё 20-30 учеников из дальних деревень в ненастную погоду и зимой жили в общежитии, а за стенкой в этом же деревянном здании была маленькая комнатка (метров 10-12), где жил я, директор школы, с женой учительницей. Так что с Толей, видимо, мне приходилось не раз встречаться.)
  
  
     «1960 год, 1 сентября. Первое административное назначение в жизни. Назначен старостой 5 «Б» класса. (Да, действительно, старост выбирали на классном собрании из числа наиболее активных и авторитетных учеников, кстати, мальчиков довольно редко, а затем директор школы их утверждал своим приказом).
  
  
     Первый эпизод.
  
     Октябрь. В школе слегка шалим как все подростки. Среди мальчиков распространилась озорная, неэстетичная, тем более непатриотичная забава. Мальчишки рисуют мелом на ладонях фашистский крест, свастику и лихо прикладывают ладонь к тому, кого «подловят». Чаще всего старались  «приложиться» к «пятой точке опоры», или куда успевали. Кто-то по глупости нарисует крест на стене, или заборе. Несмышлёные, глупые. Конечно, «игра» примитивная. Я тоже поддался  той «эпидемии» и каюсь, приложил ладошкой кому-то из товарищей. Почему запомнил это? Запомнил реакцию.
  
     Пытаюсь понять, почему мы не рисовали на ладонях другой знак, скажем пятиконечную звезду или просто чёрточку или кружок? Ведь мы ненавидели проклятых фашистов так же, как и взрослые, тем более фронтовики, пришедшие с войны. Нарисовать пятиконечную звезду, любимый знак доблести и геройства на ладошке и приложить его к «смешному» месту… это было немыслимое оскорбление нашей армии, всего хорошего, что ассоциировалось с понятием героизма. «Заклеймив» мальчишку пятиконечной звездой, например, на спине, мы даже  «восславили» бы того паренька. Нам же надо было его «опозорить». Но, припечатав звезду к пятой точке, мы, «опозорив» сорванца себе подобного, непременно осквернили бы героический знак, хотя и достигнув цели в насмешке над товарищем. Мы не хотели перешагнуть психологического барьера, сделать «плохой» поступок со звездой, даже ради забавы. Такая была наша «философия». Таким образом, для этой цели не подходило ни одно «хорошее» изображение». У мальчишек своя психология. Мы ненавидели фашизм по-своему. Поэтому для  насмешки над зазевавшимся сверстником, лучшего знака, чем «поганая» свастика было не придумать.
  
     Только что отгремела война. Война прокатилась по моей  Псковщине, так же жестоко, как по другим областям. Все деревни, которые знал в округе, были сожжены дотла. В деревне Ершово, где стоит школа, через дорогу, братская могила советских воинов, павших в боях за свободу и независимость нашей Родины. А в данном конкретном случае, павших  в боях именно за освобождение наших нескольких деревень. Родных. Которые поэтично зовутся малой родиной. В могиле 1400 воинов. (В последние годы установлены имена более 1700, а мне в 60-е годы ХХ века рассказывал М.В.Зубарев, работавший в послевоенные годы председателем сельсовета, что фактически здесь захоронено не менее 3-х тысяч человек). Среди них Герой Советского Союза сержант Коровин. Он повторил подвиг Александра Матросова, освобождая Псков в наступательном бою. Прямо у соседней деревни Клюи (а точнее – напротив д. Клюи, на противоположной, западной, стороне от  шоссе Псков-Гдов, примерно в 300 метрах от этого шоссе на дороге в Жидилов Бор),   закрыл грудью амбразуру  вражеского  ДОТа. В бой шли на маленькую горку Гниловка, которая в сводках официально называлась «высотой», но именно на склоне горы, немцы установили долговременную оборонительную точку. Ценой своей жизни молодой двадцатилетний человек, который тоже хотел жить, спас жизни десятков солдат, наступавших в том бою. Сейчас на этом месте установлен памятник Герою. А в соседней деревне братская могила, где похоронены 700 солдат… Школа называется «Остенская» потому, что до войны располагалась пососедству  в деревне Большая Остенка.   Но вся деревня вместе со школой была сожжена. После войны в первую очередь надо было учить детишек. Всех! Да, дорогой  читатель, кругом разруха, но одной из первых забот в войну и после войны были дети. Вначале устроили школу в сохранившейся клети. (В деревне Разговорово у Ломановых Егора Васильевича и Татьяны Васильевны; клетью местные жители называют хозяйственную постройку  из известняковой плиты) Потом построили большое бревенчатое здание, но уже в соседней деревне Ершово, где было побольше домов (т.е. крестьянских хозяйств-семей. Это здание было построено в 1947 году и мне пришлось в нём начинать работать в 1960 г). Первоначальное название школы решили оставить прежнее, Остенская, как числилось в документах. Пришедшие с войны фронтовики, победители, молодые и здоровые (впрочем, много было и раненых, инвалидов.), живут среди нас. Мы их дети. Взрослому человеку увидеть фашистский крест даже в непотребном месте, на заборе, кровная обида. Надо было остановить «эпидемию».
  
     Рядом со школой спортивная площадка, где мы проводим уроки физкультуры. Директор школы Евгений Петрович Матвеев (я приступил к этой работе 15 августа 1960 г.) приказал вывести всех учеников и построить их на спортивной площадке. Погода осенняя, но не холодно. Даже солнышко ярко светит. Евгений Петрович, едва сдерживая гнев, прихрамывая на одну ногу, проходит вдоль «строя» ребятишек. Наконец он справился с волнением, и проникновенно, чтобы «до печёнок пробрало», обращается ко всем ученикам. Он «всё» знает.
  
      - «Ребята! Вы рисуете на ладошках фашистскую свастику и весело пятнаете своих товарищей» - Евгений Петрович сделал особое ударение на словах фашистскую и свастику. Мне показалось, что у него даже голос дрогнул. – «Ваши отцы и матери…» - Не могу ручаться, что помню все слова, которые обратил к нам директор школы. Но запомнил, как он махнул рукой в сторону братской могилы, где покоились почти полторы тысячи солдат, и говорил, что все они «погибли в бою с врагом, чтобы победить фашизм  и уничтожить эту свастику. Враги, которые пришли на нашу землю. Шли под знамёнами фашистских крестов, которые вы так беззаботно рисуете».
  
     Я стоял у края площадки и слушал проникновенно-гневную речь. Мне было очень стыдно за то, что рисовал фашистскую свастику, против которой мой папа воевал четыре года. Ведь его тоже могли убить фашисты и он мог бы лежать в могиле, как  эти павшие солдаты. Но тогда меня не было бы на свете. Корил себя за то, что поддался такой глупой игре, но тем большее было моё возмущение на себя. Дал слово больше ни-ко-гда не рисовать фашистские кресты и не изображать свастику. Речь директора произвела на ребят психологический шок. Совершенно точно утверждаю, что «эпидемия» мгновенно прекратилась. Полагаю, это был образец талантливого педагогического воздействия на детей, от которого они поняли, что такое фашизм, какое горе он принёс на нашу землю, на всю жизнь запомнили, что нельзя так поступать, даже «играя» в фашизм. Это был акт подлинного патриотического воспитания. Не могу забыть эту «речь».  Если забыл бы, то не вспомнил бы. (Только после этого описания, сделанного моим учеником я смутно припомнил это событие и был поражён тем, что мой поступок и моя «речь» произвели такое сильное впечатление на подростка, да так, что он в мельчайших деталях запомнил всё и воспроизвёл в своих воспоминаниях спустя много десятилетий. Спасибо огромное тебе, Анатолий!) Крестов и свастик с тех пор не рисовал. Авторитет Евгения Петровича в глазах учеников и взрослых людей стал ещё выше. Он много лет директорствовал в этой школе. Очень уважаемый на селе просветитель. Сейчас Евгений Петрович на заслуженном отдыхе. Доброго здоровья Вам и долгих лет жизни! (Да, дорогого стоит такое признание своего ученика, тем более добившегося в своей жизни ценой больших испытаний и переживаний успехов и общественного признания, тем более что никаких контактов у меня с ним с тех далёких времён не было)
  
  
     Грустно, но сегодня доводится встречать «подзаборную» роспись, где нарисованы ненавистные кресты. Думаю, у тех «художников» не было в детстве директора, как наш Евгений Петрович, а рядом со школой, где они учились, не было братской могилы на полторы тысячи солдат. Смысл нынешних крестов на заборах другой, зловещий…»    Стр.195-198 вышеуказанной книги.
  
  
                         
  
     «12 апреля 1961. Первый полёт человека в космос. На уроке немецкого языка распахивается дверь в классе и учительница русского языка, Надежда Павловна Матвеева, жена директора школы, ошалело и радостно кричит: «Человек в космосе!». Вся школа высыпала в коридор и с ликованием слушала голос Левитана: «…говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза…». Но не успели  мы прийти из школы, передают, что Ю.А.Гагарин уже приземлился. А мы-то думали, что он, как Белка и Стрелка, будет летать несколько месяцев». Стр.198.
  
  
     (Вот этот день 12 апреля 1961 года я, конечно, хорошо запомнил. Ведь все мы тогда жили под свежими впечатлениями от всё новых и новых успехов в космосе, всего три с половиной года до этого был запущен советский спутник и, наверное, Мария Дмитриевна Крылова, учительница немецкого языка, объясняла в классе, где учился Толя Иванов и куда вбежала классный руководитель Надежда Павловна с известием о том, что «Человек в космосе», что русское слово «спутник» вошло во все языки мира и в том числе в немецкий язык. И Лайка, и Белка, и Стрелка у всех у нас были на устах и мы все ожидали новых космических успехов, но так внезапно и «ошалело» получить сообщение о полёте в космос Человека – то было потрясающе!  В то утро в школе шёл третий или четвёртый урок, все учителя разошлись по классам, не было урока только у меня и у Надежды Павловны, мы сидели в учительской. Утро было тёплым, солнечным, окно в учительской было раскрыто, возле окна на школьном дворе ребята  под руководством Екатерины Ивановны Яниковой оформляли цветочную клумбу. Включённый радиорепродуктор вдруг передаёт «Сообщение ТАСС» о полёте Человека в космос. Надежда Павловна побежала в свой класс, я репродуктор поставил на подоконник, чтобы ребята, работающие на улице, всё услышали, включил другой репродуктор в школьном коридоре и раскрыл двери всех классов, предложив учителям вывести всех учеников в коридор. Прослушав сообщение (наверное, раза два, или три оно повторялось) мы все ликовали. Я отменил оставшиеся уроки и предложил ученикам идти домой и всем встречным на пути и своим родителям сообщить эту радостную весть. (Во многих деревнях ещё не было радио и электрического света). Вот так запомнился этот день 12 апреля 1961 года моему ученику и мне).
  
  
     Второй эпизод.
  
     «Май 1961. Наш класс за сбор самого большого количества металлолома по школе награждён 45-минутным полётом на самолёте АН-2, «кукурузнике», над городом Псковом в предстоящие летние каникулы. Я горжусь, что моя машина от деревенской кузницы явилась главным победным взносом. (Действительно, такое соревнование в школе было организовано, собрали и сдали несколько десятков тонн металлолома и на вырученные деньги решили победителей наградить катанием на самолёте. Это был великолепный стимул!)
  
  
            Июнь 1961. Первое административное наказание в жизни. Во время прополки грядок на пришкольном участке нечаянно «пробил» голову камнем мальчишке из 7-го класса. Бросал камень в речку, а попал в голову. Камушек был «маленький», как мизинчик. Только хотел напугать ребят. Под горкой, на берегу маленькой речки (речка Боровка протекает у южного склона школьного холма, на котором тогда находился пришкольный опытный участок, безупречным и талантливым руководителем всех сельскохозяйственных работ была учительница биологии Екатерина Ивановна Яникова, сейчас речка превратилась в маленький ручеёк, а в ту пору по этой речке даже к школьному участку весной на нерест из Псковского озера пробирались огромные щуки) играют ребята, мои сверстники. Решил их испугать весьма своеобразным способом. Незаметно бросил камень вверх «свечой». Расчёт был в том, что камень упадёт в воду, сделает фонтан, ребята подумают, что в речке плещется большая рыбина и испугаются. Но камень не долетел до воды и упал на голову мальчишки. Кожа была рассечена, из раны проступила кровь. Меня, виновника, разумеется, сразу привели к директору. Вначале директор объявил, что исключает меня из школы. Я потрясён таким наказанием. (Конечно, эта угроза с моей стороны была своеобразным воспитательным воздействием, за восемь лет моей работы в этой школе ни один ученик не был исключён из школы.)
  
  
                    – Ты понимаешь, что камнем мог убить человека? – Евгений Петрович, что внушал нам отвращение к фашистской свастике, теперь возмущался моим поведением. – Но в тюрьме за это не ты будешь сидеть. За тебя такого в тюрьму посадят твоего папу. Ты понимаешь это? – не находил слов негодования директор. Мне неизвестно, что такое тюрьма. Но если там «сидят», значит это очень плохое место и сидеть без движения будет неудобно, как за школьной партой. И долго человек просидеть не может. В детском воображении представляется, как мой любимый папа сидит в глубокой темнице на стуле с прямой спинкой, прикован цепями и всю жизнь укоризненно смотрит в даль. Взгляд папы красноречиво говорит: «видишь сынок, как ты поступил? Теперь ты бегаешь на улице, а я сижу за тебя». Я готов расплакаться, сам «сесть в тюрьму», только чтобы моего папу выпустили.
  
               Директор видит моё потрясение. Видит, что я готов понести любое наказание, только чтобы моего папу не сажали в темницу. Мне стыдно от того, что папа будет «сидеть», а я свободно гулять на улице и даже ходить в школу. Взглянув на меня «последний» раз, директор объявляет, что «передумал» и назначил другое наказание:
  
            – «Ты пойдёшь сейчас к Серёже», – так звали мальчика, которому я разбил голову. Сергея уже вывели из медпункта, и он с повязкой на голове подходил к школе. Как песенный Щорс, «голова обвязана», улыбались ребята, только «кровь на рукаве» отсутствует. – «И попросишь у него прощения» – сурово сказал Евгений Петрович, - «если он тебя простит, то в школе тебя оставлю» - прищурившись добавил директор. Мне деваться некуда. Рад такому исходу. Всё благополучно разрешилось с наименьшими потерями для меня. Если Серёжа меня простит, меня даже не исключат из школы… Я пошёл к Серёже: «прости, пожалуйста, я нечаянно». Серёжа как герой дня, с пренебрежением к  болячке ответил: «ладно».
  
               Но директору это показалось «маленьким» наказанием за такой проступок. Надо чтобы нарушитель «на всю жизнь» запомнил, что камнями нельзя  кидаться. Теперь вот запомнил… Евгений Петрович, которого мы как «боялись», так и уважали, объявляет, что лишает меня экскурсии на самолёте, но в школе оставит, про себя с горечью подумал: лучше исключили бы меня из школы, на время, но взяли на самолёт. Так хотелось прокатиться, тем более, мой вклад в победу класса был для ребят очевиден. Володька Веселов приехал с «полёта» очень довольный. Ещё бы, на настоящем самолёте летали. Я не мог удержаться, чтобы не расспросить, что они видели интересного?  Вовка отвечает, что было интересно. Спрашиваю: «а как думаешь, взяли бы меня на самолёт, если бы я приехал на аэродром?». Вовка отвечает, что, наверное, взяли бы, уж не прогнали бы. Но я решил искупить вину полностью. Если виновен, должен нести наказание, оставаться дома, а не выпрашивать снисхождения»
  
     (Вот такие два эпизода из своей школьной жизни вспомнил видный деятель железной дороги России, лауреат литературной премии имени А.Платонова, мой ученик Анатолий Александрович Иванов в своей автобиографической повести, озаглавленной издателями «Жизнь, трудовая деятельность Иванова Анатолия Александровича на фоне других событий в мире в его личном восприятии», которая включена в книгу  «Ещё многое надо успеть», изданную Товариществом научных изданий КМК, Москва. 2008
  
     Ещё один эпизод из своей школьной жизни вспоминает Анатолий Александрович Иванов, эпизод, в котором он участия не принимал и узнал  о нём из рассказов своих бывших одноклассников; он в 1964 году учился в Псковской школе-интернате. Этот трагический случай с учениками нашей Остенской школы всколыхнул всю школу, всю округу, весь Псковский район, да и я имел из-за него не только переживания, но и большие неприятности. Впрочем, лучше передать слово самому автору вышеназванной книги:
  
     «1964. Май. От взрыва авиационной бомбы погибли трое моих сверстников из соседней деревни Разговорово. На вспашке поля тракторным плугом вывернуло не разорвавшуюся с войны огромную авиационную бомбу. Шестеро ребят по 14-15 лет тайком от родителей на ремнях и верёвках оттащили бомбу «подальше от деревни», разожгли костёр и из окопа стали наблюдать как она взорвётся. «Жахнет…».  Костёр прогорел, а бомба не  взорвалась. Ребята вышли из окопа и решили проверить её состояние…
  
     Среди ребят  один был уже без руки. Несколько лет назад ему оторвало левую руку снарядом, который он захотел разобрать. Имея такой «опыт», мальчишка предусмотрительно отстал от группы. Ещё один замешкался, чтобы прикурить… Третий тоже отстал. А трое «самых  смелых» подошли к бомбе… и шевельнули её палкой.
  
     Сколько лет кричу теперь ребятам в вечность:
  
     – Куда же вы «смельчаки» несмышлёные лезете? На смерть идёте? Здесь смелость для вас не помощница. «Умишко-то» у вас ещё детский, не всё понимаете. Вы же не знаете , что такое детонация… Но не слышат ребята моего голоса. Все мы умные задним числом…
  
     От взрыва Лёшка погиб на месте. Ему разорвало грудную клетку. Двоих не довезли до Пскова, до областной больницы… Тому, кто отстал прикурить, Лёшке Лашкину, осколком зацепило плечо и поранило шею. Каким-то чудом не снесло голову. Другому, Женьке Ломанову, перебило ноги, но он смог прибежать в деревню и рассказать о несчастье. И только тот, без руки, отделался «легко». Его несколько раз перекувырнуло взрывной волной и разбило нос до крови. До сих пор жалко ребят. Ведь вместе ходили в школу». Стр. 206-207.
  
  
      Да, этот трагический случай и мне очень хорошо запомнился. Этот день – 10 мая 1964 года. Было воскресенье, накануне, 9 мая, в субботу, отмечали День Победы, это был последний рабочий День Победы, только в следующем 1965 году и в последующие годы этот День стал выходным. Субботние дни в те годы тоже были рабочими, это спустя несколько лет перешли на пятидневную рабочую неделю. 9 мая у нас в школе была торжественная линейка, посвящённая Дню Победы, мы всей школой прошли на  Братскую могилу, возложили цветы, почтили память погибших. Конечно, о войне в те годы многое говорилось, среди нас было ещё много фронтовиков, участников Великой Отечественной войны, в том 1964 году отмечалось 20-летие освобождения Пскова от немецко-фашистских захватчиков, наши ученики все были послевоенными детьми, но их отцы и матери все были участниками или свидетелями той страшной войны.  Каждый школьник знал, видел следы войны:  в деревнях, на полях, в лесах часто встречались неразорвавшиеся мины, снаряды, гранаты…  Несколько мальчишек, юношей в округе были инвалидами (Анатолий о двух своих сверстниках, ставших инвалидами в результате игры с опасными предметами, упоминает в своей книге). Примеры, как говорится, были наглядными, однако и опасность стать жертвой страшной игры некоторых не пугала, и соблазнов было довольно много… В тот злосчастный день тракторист из деревни Разговорово (сейчас не помню его фамилии) на вспашке поля плугом зацепил артиллерийский снаряд, довольно большой, как впоследствии определили специалисты – крупного калибра, 252-х миллиметровый. Анатолий, кстати ошибся, считая на основе дошедших до него слухов, что это была авиационная бомба. Тракторист откатил снаряд на межу, чтобы он не мешал дальнейшей работе, на следующий день были бы вызваны сапёры из Пскова, чтобы обезвредить снаряд… и всё бы было нормально. Однако тракторист допустил непростительную оплошность: приехав  домой на обед, он рассказал домашним о своей опасной находке, и кто-то из мальчишек услышал эту новость, поведал о ней своим приятелям, очень быстро сформировалась «команда», решившая взорвать снаряд. Кто был инициатором этого предприятия, трудно сказать, да и непосредственно после трагедии выяснить не удалось, пристрастного разговора с оставшимися живыми ребятами мы не провели, быть может, щадя их психику. Анатолий в основном достоверно передал, что произошло на поле возле деревни Разговорово. Добавлю, что та троица «самых смелых» погибших ребят не только палками стала «шевелить» снаряд, но они ещё подбрасывали палки в погасший костёр и ногами швыряли к нему недогоревшие головешки и угли. Взрыв был страшной силы. Погибли наши ученики Коля Ломанов, Ваня Антонов и ещё один мальчик из городской школы, но уроженец из нашей деревни, приехавший в выходной день к своим родственникам. Оставшиеся в живых, но слегка раненые наши ученики Лёша Лашкин и Женя Ломанов, а также Вася Воробьёв (тот, что без левой руки, он учился в нашей вечерней школе) были шокированы и долго не могли оправиться от этого потрясения. Судьба сыграла и с ними злую шутку. Война и послевоенная «алкогольная бомба» догнали их впоследствии, и никто из них не дожил до пенсионного возраста.
  
  
     Я в ту пору завершал в Остенской школе четвёртый учебный год, и я, и классные руководители часто беседовали с учениками о недопустимости брать в руки, даже дотрагиваться до взрывоопасных предметов, которых в наших краях ещё было довольно много, однако в нашей работе, видимо, было много недостатков, если случилось такое… В воскресенье 10 мая  в послеобеденное время я занимался дома какими-то хозяйственными делами, настроение было хорошее, погода солнечная, я радовался тому, что уже, кажется, недели две как перестал курить. Вдруг раздался громкий взрыв, и мне удалось зафиксировать, что взрыв произошёл где-то за деревней, то ли за Ершовом, то ли за Авдошами. Я выбежал на дорогу, ещё несколько человек соседей и из магазина в недоумении стали смотреть на поднимающийся столб дыма за деревней, предчувствие защемило сердце. Вскоре до нас донеслись из деревни крики, что подорвались ребята. Как-то очень быстро к нам подбежал легко раненый Лёшка Лашкин и сказал, что трое ребят ранены. Я попросил жену дозвониться до «скорой помощи», а сам, взяв у кого-то из ребят велосипед, поехал к месту трагедии. Очень быстро приехала машина «скорой помощи», почти одновременно со мной. Страшная картина предстала перед нами: Коля Ломанов (а не «Лёшка» как пишет Анатолий) погиб на месте, двоих ребят повезли в Псков. Но один скончался в дороге, а второй – в больнице. Страшно было видеть такое, страшно сознавать, что ничего нельзя исправить. Я,  наверное, был в шоковом состоянии, кто-то из мужиков предложил мне папиросу, я закурил и курил ещё несколько лет. Через несколько дней были похороны на кладбище в деревне Клюи, собрались на похороны не только родные погибших ребят, но и многие ученики, и жители деревни. Привезли на школьном грузовике гробы, надо было что-то сказать, но я не смог. Видя моё состояние, мой приятель-однокурсник учитель физкультуры и рисования  Иван Иванович Иванов, поднялся на грузовик к гробами и, обращаясь к собравшимся, гневно произнёс: «Фашистский зверь, испоганивший нашу родину, своей клешнёй и спустя двадцать лет достал наших ребят…». Он говорил проникновенно, его речь запомнилась всем, и он сам был наглядным примером: в детстве он тоже был ранен фашистской гранатой, у него не было одного глаза. Ребят похоронили, а горечь утраты осталась у всех нас надолго-надолго…
  
  
     В тот же злосчастный день 10 мая я доложил по телефону заведующему РОНО и первому секретарю Псковского райкома КПСС о происшествии. На следующий день меня вызвали на заседание бюро райкома партии, заслушали моё объяснение, строго меня осудили, объявили мне выговор за недостатки в воспитательной работе в школе и среди населения нашего школьного микрорайона. Надо сказать, что моя ответственность за допущенные недоработки была двойной: и как директора школы, и как секретаря партийной организации колхоза. Правда, наконец-то серьёзно отнеслись районные власти к моим и прежним настоятельным просьбам усилить прочёсывание местности, где шли ожесточённые бои во время освобождения Пскова весной и летом 1944 года. Райвоенкому было строго предписано ежедневно посылать в нашу школу сапёров, выяснять у учеников, где находятся известные им или их родителям и знакомым взрывоопасные предметы. И вот начался спровоцированный нами поиск этих «предметов». Каждому мальчишке интересно было прокатиться с сапёрами в лес, на поле, где были мины, снаряды, гранаты и пр. Начался настоящий азартный поиск военных «подарков», до конца мая было обезврежено несколько сотен таких предметов. Только после, задним числом, я со страхом подумал, что мы      играли в опасную игру, слава Богу, всё дальше обошлось благополучно.
  
  
     Вот какие воспоминания пробудил во мне Анатолий Александрович Иванов.
  
     Спасибо тебе, Анатолий, за хорошую память, за хорошие отзывы.
  
                                                               1 сентября 2008 года.
  
                                                                     ***
  
     6 сентября 2008 года, суббота. Позвонила Надежда Алексеевна Селезнёва из Красногорска  Московской области и по своему личному желанию и по поручению своего супруга Валентина Ивановича Байденко напомнила, что сегодня – 10-я годовщина нашей встречи, которая переросла в большую дружбу. Она от имени всех участников поездки десятилетней давности передала привет и заверения, что все они помнят меня. Об этих дружеских связях, которые в моей, да и не только моей, жизни сыграли большую роль, рассказ особый – позже.
  
     7 сентября 2008 года, воскресенье. Сегодня – 30 лет назад в 1978 году скончалась моя мать Мария Степановна Матвеева. Как быстро промчались эти десятилетия. О предшествующих и последующих событиях моей жизни – потом, а сейчас надо порассуждать о некоторых странностях совпадений-сопряжений  дат и годовщин.
  
     5 августа 1968 года я был назначен директором Псковского технического училища №35,    это  было 40 лет назад
  
  
     27 июня 1958 года я получил диплом об окончании историко-филологического факультета Псковского государственного педагогического института, это было 50 лет назад.
  
     29 октября 1948  я вступил в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи (ВЛКСМ) – это было 60лет назад.
  
     Сегодня 8 сентября 2008 год – 58 лет назад, 8 сентября 1950 года началась моя трудовая деятельность, я был принят на работу рабочим 3-го разряда на завод №2 Пярнусских Объединённых лесозаводов.
  
     5 декабря 2008 года. Только что передали сообщение по ТВ, что скончался Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II. 5 декабря 1912 года родился мой отец Пётр Николаевич; Алексей Ридигер родился 23  февраля 1929 года, когда моей матери Марии Степановне исполнилось 16 лет, которая в свой день рождения, в 25-ти летний юбилей родила своего второго сына, моего брата Юру – 23 февраля 1938 года. Да, «странные сближения»!
  
     Да, 2008 год богат юбилейными датами. Поистине «Бывают странные сближения» (Пушкин),  и в этой связи невольно задумаешься о магии цифр, о магии дат, отмечающих знаменательные события.
  
     Продолжаю свои воспоминания о дальнейшей жизни в Ершове в 60-е годы ХХ века –
  
     ПУТЬ ЖИЗНИ
  
  
     Очень сложно рассортировать, расфасовать запомнившиеся события той далёкой поры, да и память, капризная дама, сохранила порою незначительные события и постаралась стереть многие важные.
  
     Итак, первый учебный год в Остенской школе более-менее благополучно приближался к завершению. Чрезвычайных происшествий в школе не было, по успеваемости и другим рутинным делам, которые отражались в регулярных, т.е. за каждую четверть, отчётах мы (наша школа) числились в середнячках, и поэтому на ежемесячных совещаниях директоров школ Псковского района я не подвергался критике. Правда, однажды на одном из этих совещаний зав. РОНО Лебедев В.В. пожурил меня за то, что школа моя совершенно лишена зелёных насаждений и довольно голо выглядят унылые школьные строения. Эта критика мною была передана на нашем педагогическом совете, и впоследствии мы очень многое сделали для озеленения не только школьной территории, но и довольно значительного отрезка шоссейной дороги Псков-Гдов. Совещания директоров школ в РОНО проводились ежемесячно в день получения нами зарплаты. Дело в том, что 19-го, или 20-го числа каждого месяца мы получали в районном отделении госбанка зарплату на всех учителей. Я познакомился с  директорами школ и сдружился с некоторыми из них. Войти в дружный коллектив  мне помог директор Гверздонской семилетки Иван Степанович Павлов, с ним я познакомился ещё в феврале 1960 года, когда мы с ним были на месячных курсах директоров школ в областном институте усовершенствования учителей (ИУУ) и жили в общежитии в одной комнате. Большую помощь оказал мне и директор Подвишенской средней школы Владимир Иванович Ляхов; дело в том, что наша школа была прикреплена по взаимодействию к этой школе, педагогический коллектив которой возглавлял т.н. «подвишенский куст» по методической работе. Одна из соседних с нами школ – Елизаровская, в ту пору была ещё средней, директором в ней был Май Николаевич Фёдоров, я с ним тоже довольно часто общался. Эти три директора были старше меня,  они были участниками Великой Отечественной войны, фронтовиками, относились ко мне довольно доброжелательно, были настоящими наставниками, я многому от них научился. Кстати, я  был среди директоров школ района самым молодым в то время, и это обстоятельство позволяло моим старшим товарищам опекать меня во многом, подсказывать мне оптимальную линию поведения в отношениях с коллегами и начальством.
  
     Мне очень повезло в жизни в том плане, что в пору моего детства и молодости я испытывал большое влияние на свою судьбу и воспитание участников войны. Восемь моих родственников участвовали в войне, двое погибли: это мой двоюродный дед Вересов Алексей Матвеевич, комиссар дивизии народного ополчения, погиб в сентябре 1941 года при защите Пулковских высот и  муж материной сестры тёти Кати – дядя Саня (Васильев Александр Васильевич), погибший под пытками в фашистском концлагере Заполянье  в Порховском районе за связь с партизанами. Мой отец – Матвеев Пётр Николаевич, с первого дня войны и до ноября 1945 года в армии, причём все 900 дней в блокированном Ленинграде, его брат – дядя Гриша (Николаев Григорий Николаевич), тяжело раненный 23 февраля 1943 года под Старой Руссой, был инвалидом, муж отцовой сестры Полины – дядя Коля (Степанов Николай Романович) всю войну на фронте, капитан-артиллерист, воевал в Латышском национальном корпусе, которым командовал знаменитый Калнберзин Я.Э., отцов брат Тимофей (Матвеев Тимофей Николаевич), танкист, освобождавший Прибалтику и мой город Пярну, материн брат дядя Миша (Степанов Михаил Васильевич), тяжело раненный в 1942 году, войну закончил шофёром в Чехословакии и муж материной сестры тёти Веры – Комов Андрей Фёдорович, капитан-артиллерист.
  
          Мои первые директора в Порховской школе тоже были фронтовиками: Давтян Саркис Оганесович (инвалид), с которым я и впоследствии, уже в 70-е и 80-е годы прошлого века много сотрудничал, и Афанасьев Иван Петрович, пограничник. В октябре 1948 года комсомольский билет мне вручал первый секретарь Порховского райкома ВЛКСМ Чернов Михаил Иванович, фронтовик. В Пярну рекомендацию для вступления в кандидаты в члены КПСС мне давали участники войны Журавлёв и Кирш. В Порхове на комсомольскую работу меня назначил инвалид войны первый секретарь Порховского райкома КПСС Александр Васильевич Ефимов. В пединституте секретарь партбюро фронтовик Михаил Владимирович Филиппов на протяжении многих лет и впоследствии был моим добрым наставником, были участниками войны и многие преподаватели института. Мой друг Царёв Геннадий Никанорович, председатель студенческого профкома, был в войну моряком Северного флота. В колхозе им.XXI партсъезда, т.е. в Ершове и окрестных деревнях (наверное около 15 деревень), проживали полторы сотни ветеранов войны, со многими из них я был хорошо знаком. Да, пожалуй, всех участников войны, встретившихся на моём жизненном пути и сыгравших огромную роль в моей судьбе, даже перечислить трудно. Вечная память им, не дожившим до настоящего времени! Я их помню…
  
     
  
                                                     ***
  
     Первый год нашей жизни в Ершове был очень сложным и не только потому, что нужно было осваиваться, знакомиться с учениками, их родителями, населением окрестных деревень, начальством колхозным, сельсоветским, районным, но и потому, что было очень тесно и неустроенно и в школе, и в нашей семейной жизни. В четырёх классных комнатах и одной мастерской надо было в первую смену разместить шесть классов; во вторую смену – четыре начальных класса и четыре вечера в неделю вечернюю школу. Кроме четырёхклассного здания в прошлом начальной школы и дома, где размещался интернат (общежитие), был ещё маленький домик, скорее деревенская изба, где жила семья учительницы Филипповой. В 1961 году мы открывали 8-й класс, и нужно было построить ещё одно помещение. Павлов И.С. помог мне подыскать в Гверздони сруб большого дома, его купили и перевезли в Ершово, построили дом, в котором занимался 8-й класс и располагалась школьная библиотека. Этих четырёх деревянных зданий сейчас, в начале XXI века уже не существует. В 1962 году мне удалось купить в Печорском районе довольно крепкий дом на хуторе уехавшего в Эстонию хозяина. Дом перевезли в Ершово, собрали его, в нём долгие годы располагалась школьная мастерская, сейчас там живёт семья учительницы. Положение улучшилось незначительно, школа по количеству учеников увеличивалась, все средние классы (5-е, 6-е, 7-е, 8-е) имели параллели, надо было школу преобразовывать из восьмилетней в среднюю. В 1963 году РОНО открыл финансирование для проектирования и строительства каменного здания на четыре классных комнаты и нескольких хозяйственных помещений. Мне, как директору, забот прибавилось. Надо было найти проектировщиков, строительную организацию, привлечь рабочих. В то время я был ещё и неосвобождённым секретарём партийной организации колхоза. Хорошо, что у меня была надёжным помощником завуч Лепина Нина Вильгельмовна. По-существу, вся учебно-воспитательная работа в школе была на её плечах почти три года, в течение которых я был парторгом и вёл строительство школьного здания. В 1966 году это здание  было построено. Мы все: ученики, учителя, родители, все колхозники были несказанно рады. Это было первое в посёлке каменное здание: просторные классы, внутренние туалеты (да-да, дорогие читатели этих строк, тёплые туалеты, правда, без канализации, с выгребными ямами, наконец-то сменили продуваемые всеми ветрами «нужники»). В пристройке была гардеробная комната (прежде верхняя одежда находилась в классных комнатах), просторная рекреация, которую я соединил с соседней классной комнатой раздвижной деревянной стенкой, что позволило собираться на общие собрания, для просмотра кинофильмов, для проведения концертов. Использовалось это помещение по вечерам иногда и для различных колхозных мероприятий, ведь колхозный, так называемый, клуб, вмещал не более 60-ти человек. Сейчас это здание существует, в нём располагаются начальные классы школы. Получив новую пристройку, мы в 1966 году открыли 9-й класс, а в 1968 году состоялся первый в истории школы выпуск, когда 16 выпускников получили из моих рук «Аттестаты зрелости» (так тогда назывались свидетельства об окончании средней школы). Каждый раз, проезжая мимо этого здания, я с удовольствием вспоминаю те трудные, но счастливее годы нашей жизни. В этом здании нынче, т.е. 14 июня 2008 годы, мы с Надеждой Павловной встречались с нашими первыми выпускниками, которые окончили Остенскую среднюю школу в 1968 году, об этой встрече я рассказал уже в предыдущих заметках.
  
                                                       ***
  
     В нашей личной семейной жизни тоже происходили перемены и возникали проблемы. После окончания первого в Остенской школе учебного года надо было летом 1961 года расширить площадь школьного интерната. Путь один: освободить ту комнату, которую мы с Надеждой Павловной занимали, ведь дальнейшее проживание рядом с детьми было уже невозможно по многим причинам, и главной из  них являлась та, что мы ожидали осенью прибавления в семействе. Что делать? Мы собрали свои вещи, свой нехитрый и небольшой скарб, подняли всё это на чердак, а сами, оформив отпуск в июле, уехали в Пярну к дяде Коле и тёте Полине, получив от них согласие, что Надя будет рожать там. Через пару недель меня отозвали из отпуска для решения многих хозяйственных задач. Кроме того, надо было что-то придумывать, где нам жить дальше после рождения ребёнка. Заведующий РОНО меня заверил, что в самое ближайшее время Филиппова будет назначена на работу в Рюжскую семилетнюю школу, уедет туда со всей своей семьёй, и в освободившемся домике я могу проживать. Легко говорится, да нескоро и трудно делается…
  
     Ехал я домой из Пярну с оказией, тётя Полина узнала у кого-то из своих знакомых, что в Псков едет грузовая машина, меня согласились взять, в кузове грузовика вповалку на полу находилось с десяток человек, часто останавливались, закупали водку, пили, в лесу собирали грибы, задержались и в Псков приехали только через 8 часов, вечером я был уже в Ершове. Мои сотрудники обрадовались моему приезду, ведь приближалось 1 сентября, а ремонт в некоторых классах ещё не был завершён.  Мои вещички преспокойно меня ожидали на чердаке интерната, а я расположился на ночлег в маленьком (квадратов десять) своём «директорском» кабинетике, где и довелось мне жить все последующие недели. На следующий день после приезда я позвонил Лебедеву В.В., он предложил немедленно приехать в РОНО. При встрече он известил меня, что к нам в школу назначена учитель русского языка и литературы некая Тимофеева, а вместо Нади до января (т.е. на время её декретного отпуска, будет работать студентка V курса литературного факультета Псковского пединститута Галина, дочка Гомонова Ивана Терентьевича. Василий Васильевич сказал, что мне подобрали хорошего, опытного завуча, который вскоре приступит к работе.
  
      В районе узнал новости о том, что на состоявшейся районной партконференции вместо Лебедева Н.Г. первым секретарём избран Хмылко Вадим Владимирович, вторым секретарём – Колесников Борис Лаврентьевич, а секретарём по идеологии – вновь Пыжова Анна Павловна.
  
     Надежде надо было послать кое-что из вещей, а в Пярну к родственникам собиралась колхозный бухгалтер Коверзнева Вера Ивановна, и я с ней послал «всё необходимое для ребёнка». Надя, получив от меня посылку, написала, что ей поведала Вера Ивановна о том, что Филиппова не собирается уезжать из Ершова, а намерена добиться возвращения в нашу школу. Это известие меня подхлестнуло, и я стал настойчиво и побыстрее решать вопрос о ней в РОНО. Вскоре мне стало известно, что Филиппова категорически отказалась ехать в Рюжскую школу, тогда ей предложили Лухновскую, директор которой Иван Петрович Петров запаниковал и даже просил первого секретаря обкома партии Густова И.С. посодействовать ему и «спасти его от этой мегеры». То ли Иван Степанович позабыл об этой  просьбе, то ли по другой причине, но Филиппову назначили учителем русского языка и литературы в Лухновскую (почти в пригороде Пскова) школу. Теперь передо мной встала задача как можно быстрее выселить её из школьного домика.
  
     В последних числах августа шли работы по завершению подготовки к новому учебному году, заканчивали покраску полов и парт, заменяли всю электропроводку, ибо старая, работавшая от киноустановки, была непригодна в тех условиях, когда нам провели постоянное, централизованное электроснабжение, как говорили, от Нарвской ГРЭС,  все учителя участвовали в работе районных предметных секций.
  
     28 августа я в письме Надежде сообщал, что школа к новому учебному году готова: парты расставлены, в новом доме (это тот, что из Гверздони привезли) готовим размещение 8-го класса. Мороки с этим домом было много. Дело в том, что его строили в июле-августе, в самую страдную пору сельхозработ, и приходилось у председателя колхоза каждый день выпрашивать рабочих. Когда завершили сборку дома, по обычаю строителей надо было дом «обмыть» Плотники потребовали у меня к вечеру несколько бутылок водки добыть. Надо сказать,  что в то лето почему-то не было в продаже водки и вина. Мне удалось уговорить завмага Александру Васильевну Зубареву, которая из своей заначки продала мне несколько бутылок зеленого ликёра, а закуской было селёдка. Каково! Приступил к работе завучем Васильев Фёдор Сергеевич, обаятельный, представительный, уже в солидном возрасте, далеко за 40 лет, участник войны, полковник, служил в политотделе дивизии, которой командовал Василий Сталин. Приступили к работе новые учителя, кажется человек пять. На районной учительской конференции вручили мне для передачи и поздравления Надежды Андреевны Андреевой Почётную грамоту и картину.  Я, выполняя Надины наказы, которые она щедро давала в письмах, занимался заготовкой продуктов на зиму: солил огурцы, копал картошку, собирал лук, помидоры – это всё ещё весной мы посадили на маленьком огородике.
  
     31 августа в письме Наде я сообщал ей, что провёл накануне педсовет, распределили учебную нагрузку, у всех учителей как минимум по 28 недельных часов (это при норме 18), у меня вся история – 12 часов, столько же часов географии и немецкого языка у завуча. Приступила к работе пионервожатой выпускница Моглинской школы Зинаида, очень активная и боевая девушка. Словом, к новому учебному году подготовились. Но и хлопот ещё осталось много.
  
     1 сентября с торжественной линейки, на которой приветствовали первоклассников и первых в нашей школе восьмиклассников, начали новый учебный год, на линейке был парторг колхоза Николай Васильевич и инструктор райкома партии Мария Фёдоровна. В школу на первый день занятий из почти трёхсот учеников не явился только один шестиклассник. У всех учителей большие нагрузки, следовательно, зарплата будет хорошая, но необходимы были  ещё два учителя, однако Лебедев В.В. велел «как-нибудь самим обходиться». А ещё вечерняя школа! Филиппова поехала на работу в Лухновскую школу. Ура! Должна со дня на день переехать туда с семьёй. Я уже строю планы ремонта домика в предвкушении, что там будет хорошо, просторно. Накануне, проездом на машине из Порхова в Печоры, у меня переночевал дядя Миша, мы с ним стали обсуждать вопрос переезда из Пярну Надежды с малышом. Все сроки уже истекали, и я ждал каждый день сообщения, что Надя родила. Дядя Миша посоветовал мне в Пярну нанять такси и спокойно ехать, а где потребуется, то и сделать остановку. Такси по его подсчётам обойдётся рублей в сорок, а на поезде – на десятку поменьше, зато с пересадкой в Таллине, и из Пскова надо ехать на такси. В этих его советах был резон, впрочем,  впоследствии мы с Надей так и поступили.
  
     5 сентября, наконец-то Филиппова уехала, я вошёл в освобождённый домик с завхозом Ломановым А.А. и рабочим Григорием. Нам открылась довольно жуткая картина запустения и почти развала этого домика. Печки полуразвалились, в глухой стенке, разделяющей две комнатки, я захотел сделать дверной проём, но только начали работу, стенка развалилась-осыпалась, внутри, оказывается, был песок и шлак. Завхоз и рабочий успокоили меня, пообещав за две-три недели полностью отремонтировать дом. Я форсировал проведение ремонта, надо было успеть, чтобы Надежду с малышом, появление которого мы ждали со дня  на день, можно было привести в удобное для жизни помещение. Григорий выполнял плотницкие работы, Ломанов сложил печку-плиту с обогревательным щитом и круглую печку, а топку и печки, и стояка сделали из кухни, чтобы в комнате не было грязи; я смонтировал всю  электропроводку, изготовил и установил книжный стеллаж, самодельный буфет для посуды, словом всячески старался благоустроить наше семейное гнёздышко. Малыш всё не появлялся, и это обстоятельство в конечном итоге помогло мне полностью подготовить дом.
  
                                                     ***
  
     Между тем и школьные дела доставляли много хлопот. Правда, в новом учебном году у меня было достаточно помощников. Завуч Васильев полностью выполнял всю организацию учебного процесса (расписание уроков, методическая работа, помощь новым молодым учителям и др.), пионервожатая Зинаида активно включилась в работу (до этого года в школе штатной пионервожатой не было), я принял на работу лаборантом Людмилу Зацепову. Учебная нагрузка у меня была большой: история во всех классах – 12 часов и 9 часов в вечерней школе. Учителя меня донимали каждое утро иносказательным вопросом: «Когда же Вы уедете в Москву?» А в «Москву уезжать» всё и не удаётся: и сообщений из Пярну нет, и дом ремонтируется, на мой взгляд, медленно. Сейчас, при оформлении этих заметок с удивлением читаю письмо Надежде, которое я написал 11 сентября. В продолжение уже ранее сообщённого ей о том, что в доме полно грязи, нечистот, паутины и пр., написал буквально следующее: «В домике зверей хоть отбавляй – клопы, но, удивительно: Саша Ломанов целое ведро тараканов вынес. Кое-что осталось, но не беспокойся – выведу. Екатерина Ивановна посоветовала нажечь серы, и всё живое там умрёт… Лебедев приехал сегодня – долго был у нас, походил по всем помещениям, зашёл и в домик, где несколько лет жила Филиппова…Вас. Вас. очень возмущался грязью, которую она оставила в доме, говорит: «Вот нагадила! А тоже мне, губы красила!». Далее я в письме продолжаю: «Надо ещё уборную чистить – дело дошло до некуда – по самый верх. Невольно вспоминается, что в 1978 году, когда я получил новую квартиру, а старую нужно было после переезда сдать домоуправлению, моя мать, старая, больная, не только побелила-покрасила, но и всё тщательно вычистила. А ведь она была почти неграмотной крестьянкой по происхождению.
  
     А школьные дела не позволяли расслабляться. На директорском совещании зав. РОНО меня пощадил и не поругал за невыполнение всеобуча, три человека не ходили в школу: Семёнов и Лялина – из-за лени, а Трубинская была в Пскове в няньках. На совещании он даже похвалил меня единственного из директоров за хорошую комплектацию вечерней школы. Сложно решалась и проблема заготовки дров на зиму. Деньги  Сосновский сельсовет отпускал, но купить дрова (около 200 кубометров) было нелегко. Кстати, надо заметить, что зарплату для учителей я получал в РОНО, а вот зарплата техническим служащим, завхозу, лаборанту, уборщицам, и все хозяйственные расходы шли через сельсовет. У Строева М.М. был мотоцикл с люлькой М-72,  практически любые сельские дороги покорялись ему. Так вот, 12 сентября мы поехали на мотоцикле в Гверздонь, чтобы договориться о купле, или заготовке дров, однако эта поездка для решения дровяной проблемы была неудачной. Вернулся я к себе в  страшно подавленном настроении, к тому же шёл проливной дождь, вымокли до нитки, однако были довольны тем, что в Гверздони удалось купить 10 бутылок водки (в Пскове водки и вина в свободной продаже не было), в тот же вечер устроили вечеринку по поводу проводов на пенсию Надежды Андреевны. Подарки уже были приготовлены: электрический чайник с гравировкой и чайный сервиз. Собрались у неё в деревне Большая Остенка почти все учителя, 22 человека, было торжественно, много речей, разошлись поздно, часов в 12 ночи. Нас, мужиков-холостяков: меня, Фёдора Сергеевича и Михаила Максимовича, Надежда Андреевна отправила спать на сеновал. На следующий день уроков в школе не было, все старшие классы были отправлены с классными руководителями на колхозное поле копать картошку. Я полдня просидел за составлением денежной ведомости на сентябрьскую зарплату учителям. Я радостно сообщал Надежде, что зарплата у всех учителей будет довольно большая, более 100 рублей за месяц, а у Строева даже 140, у меня – более 200 рублей. Да, в те годы 100 рублей были большими деньгами.
  
      А из Пярну от Нади письма неутешительные, признаков родов всё нет и нет, в её письмах много инструктивных указаний, много слёз. В ответных письмах я её утешаю, подробно описываю свою жизнь в одиночестве, докладываю о ходе ремонта в нашем домике. Ломанов печку сложил, я электропроводку сделал, завершил сооружение книжного стенда, начались побелочно-покрасочные работы. Как я сообщал в письме «приходил посмотреть домик Николай Васильевич (Яников), повёл туда-сюда носом, что-то изменилось в его настроении и, ничего не сказав, ушёл. Видимо завидует, или что-то в этом духе». А в следующем письме 19 сентября я сообщаю: «Насколько я понимаю, у Яниковых зуб горит на этот домик. Гриша рассказывал, что без меня они частенько заглядывают туда, и вчера Ник. Вас. сказал: «Эх, нам бы такой домик». Но ничего не выйдет. Хватит! Теперь благами будем пользоваться и мы. Итак, надоело. Все вещи разбросаны. Ложки, вилки уже куда-то исчезли. Настолько нечестные люди есть». Да. Сейчас, спустя почти полвека как-то странно читать эти строчки, я,  кажется, забыл многое, но воспоминания, разворачивая свои причудливые свитки, услужливо подсказывают то один, то другой нюанс наших прежних отношений. Слава Богу, никто из нас не дал волю своим чувствам, и недоброжелательность по отношению друг к другу нас не захватила. А кому завидовать-то было? Ведь у нас с Надеждой ни кола, ни двора не было, а у Яниковых, хоть и маленькая в почтовом доме, но была квартирка, да и Николай Васильевич имел в пригородной деревне Галковичи с матерью просторный дом, а Екатерина Ивановна – в Пскове – дом, в котором жили родители. Может быть, я в чём-то ошибался тогда,  так воспринимая эти известия, а если нет, то Бог им судья… Впрочем, через несколько лет  я не воспользовался своим служебным положением и по   справедливости решил, что  более просторный дом из двух возводимых на школьной территории стандартных щитовых домов надо предоставить семье Яниковых, а меньший – себе.
  
     А пока всё письма-письма; туда-сюда, сюда-туда. Пишем друг-другу через день и что удивительно: письма из Пскова в Пярну и обратно приходят если не на следующий день, то обязательно через день.  Вот как работала тогда советская почта!
  
     Заканчивался сентябрь, начинался октябрь. За полтора месяца нашей разлуки я написал Надежде 17 писем, а она мне – 19. А сколько было телефонных разговоров! С Надей я разговаривал (она приходила в заранее обусловленный день и час на почту) раза три, несколько раз мне в школу звонил дядя Коля, и чуть ли не через день я звонил тёте Поле на завод, а несколько раз, не получая из Пярну никаких известий, я звонил в Пярну в роддом, спрашивал: не поступала ли к ним такая-то.  Наконец, отчаявшись дождаться хороших известий, я перестал писать, намереваясь  каждый день, что утром следующего, уеду в Пярну. Однако какие-то сверхсрочные дела не позволяли мне это осуществить. И вот, домик полностью готов, денег я наскрёб и отправился в путь 9 октября. Утром 10 октября прихожу в Пярну на улицу Лийва, дом №6, в нетерпении ожидаю, что откроется дверь и тётя Полина, скажет, что Надя родила…Дверь открывает…моя Надежда…
  
     10 октября 1961 года закончился  более чем годичный, точнее 14-тимесячный период нашей совместной жизни, не знаю,  как назвать точнее – холостяцкой (да-да, с первого месяца нашей регистрации брака, т.е. с сентября 1960 года и я, и Надежда платили холостяцкий налог, его ещё называли «налогом на бездетность», его размер был точно таким, как подоходный налог). За этот, так быстро промчавшийся, год событий было хоть отбавляй. Мы утвердились в школьном коллективе, завоевали авторитет среди населения, были на хорошем счету у районного начальства, свили-соорудили своё семейное гнёздышко, получили для того времени неплохое жильё, сформировали учительский коллектив и создали восьмилетнюю школу. В августе на бюро райкома партии с меня сняли выговор, вынесенный год назад Порховским райкомом. Как только мы вернулись в Ершово, Надежду на партийном собрании колхоза, а на следующий день на бюро райкома, приняли в члены КПСС. Словом, 10 октября 1961 года закончился очень важный период в нашем жизненном пути.
  
                                                             ***
  
     При встрече с Надеждой 10 октября у меня было шоковое состояние. Что случилось? Почему ты дома? Ведь родить она должна была не позднее 5 сентября. Наконец успокоились, позавтракали, сходили в город, и после возвращения домой Надя попросила меня отвести её в роддом, там уже давно были все её документы. Роддом находился буквально в 300 метрах от дома. Я её сдал врачам, а сам не находил себе места. Несколько раз в течение дня и вечера приходил спрашивать, не родила ли. Наконец поздно вечером, наверное, около 23 часов я с дядей Колей пришли в роддом и узнали, что Надя родила дочку. По нашей просьбе на лестничную площадку вышел врач, принимавший роды, это был эстонец Рейсаар. Он сообщил нам, что роды были сложные, но всё обошлось.  Радости не была конца! Поблагодарили врача, вернулись домой, выпили на радостях, я немного поспал, а утром опять побежал в роддом. Надя в записке известила меня, что Юлька (у нас с ней было условлено, что если будет дочка, то назовём её Юлией) имеет вес 3 кг.340 гр., рост 51 см., словом всё нормально. Только после от врача Рейсаара уже после выписки я узнал, что всё было на грани несчастья, а акушерка Надю похвалила за то, что она приехала рожать к ним в Пярну, ибо вдалеке от больницы могло случиться непоправимое.
  
     Начались дни ожидания, укрепления здоровья матери и ребёнка. Я, дядя Коля, тётя Поля, Тоня ходили в роддом ежедневно; я по два, по три раза в день, приносили Наде всё, что она попросит. 11 октября сразу после посещения роддома я пошёл на почту и позвонил в свою школу,   в Псковский РОНО, написал письма в Житково, Надиному отцу, своему отцу, Леониду Ульянову. Мы стали готовиться к выписке. Вскоре оформили больничный лист, и я его выслал в РОНО, там быстро рассчитали и мне до востребования телеграфом выслали деньги (в советское время такие почтовые операции делались быстро и гарантированно). Я стал закупать детские вещи, кое-что для Нади. С дядёй Колей мы съездили в Вальтово, это окраина Пярну, где находилось автотранспортное предприятие, договорились с шофёром такси, который согласился нас отвезти в Псков в условленный заранее день. Раза три в эти дни я звонил в свою школу. Последний раз Екатерина Ивановна, с которой я разговаривал, панически попросила меня как можно быстрее возвращаться домой, ибо  с завучем случились большие неприятности. Я сказал ей, что смогу приехать только через несколько дней, когда Надежду выпишут из роддома. Я взял в роддоме соответствующую справку, и в Пярнусском городском ЗАГСе выписали «Свидетельство о рождении», так что у нашей дочери Юлии указано место рождения: город Пярну Эстонской ССР.  Наконец всё готово, и мы 22 октября 1961 года (это было воскресенье) на такси, новой машине «Волга», рано утром отправились в путь, сердечно поблагодарив своих родных за всю заботу о нас. Путь был необременительным, и в середине дня мы были уже в Ершове, я рассчитался с шофёром, завхоз Александр Алексеевич Ломанов открыл дверь нашего отремонтированного домика, и мы вошли туда полноправными хозяевами с новорождённой дочкой Юлией. Начинался новый этап нашей жизни…
  
     Мне исполнилось 27 лет, Надежде – 25 и для нас началась новая жизнь, полная забот, хлопот и большой ответственности перед маленьким  человеком, нашей дочерью.  Последние дни октября,  ноябрь и декабрь осваивались с новыми во всех отношениях условиями жизни. Трудно приходилось особенно Надежде, я был на подхвате и регулярную помощь в уходе за ребёнком и хозяйственных делах осуществлять не мог. Директорские и общественные дела отнимали много времени и сил. Обстановка в школе за время моего отсутствия накалилась невероятно, мне многие учителя стали жаловаться на  завуча. Оказывается, он несколько дней не появлялся в школе, а когда приезжал, то были видны следы тяжёлого похмелья. Перед отъездом в Пярну я допустил непростительную глупость. В директорском  кабинете был шкаф, где хранились наиболее ценные школьные вещи и приборы, незадолго до моего отъезда я получил в РОНО три литра спирта для проведения на уроках химии и физики опытов.  Такого большого количества спирта на календарный квартал мы ни до этого, ни после, не получали. Формально спирт я передал Екатерине Ивановне, но  не было соответствующих условий хранить его в классе, и она попросила меня оставить спирт в моём кабинете, что и практиковалось всегда. Уезжая, я попросил завуча выдавать учителям для проведения опытов спирт. А он судьбой спирта распорядился по-своему, почти весь спирт он выпил за две недели моего отсутствия. Учителя попросили меня не делать огласки из этого происшествия.  Приняв к сведению объяснения и извинения Фёдора Сергеевича и поверив ему, что он достанет спирт и возместит его потерю, я не стал  докладывать в РОНО. Надо сказать, что длительное время завуч держался, и учителя простили ему эту слабость, ведь учитель он был талантливый и организатор хороший. Однако тяга к спиртному взяла верх, и на исходе второго года  работы он стал довольно часто запивать, нам с ним пришлось расстаться. Его судьба была плачевной, через несколько лет нам стало известно, что однажды его нашли мёртвым в Пскове в городском парке.
  
     У Надежды в январе 1962 года завершался очередной и декретный отпуска, и с начала третьей учебной четверти ей нужно было приступать к работе. Что делать с младенцем? Это сейчас можно матери новорождённого три года не выходить на работу, получая пособие, а в те годы – кончился отпуск, выходи на работу. В Ершове детских яслей и детского сада не было. У крестьянок в округе свои семьи и свои заботы.  Кто-то нам посоветовал попросить бабу Сашу сидеть с ребёнком, однако нас предупреждали, что она довольно стара, неопрятна и несчастна в своей жизни, она не имела семьи, родных  людей у неё не было. Положительным было то, что она жила совсем рядом с нами, на другом берегу речки Боровка. Мы рискнули (а что делать? – других вариантов не было), пригласили бабу Сашу по рабочим дням приходить к нам и сидеть с ребёнком до Надиного возвращения из школы. Школа тоже была рядом, и Надежда имела возможность хотя бы на большой перемене прибегать домой и проверять, всё ли благополучно дома. Баба Саша отогрелась у нашего семейного очага и стала хорошей и надёжной нянькой для нашей дочери. Правда были несколько случаев, когда она прихварывала, и тогда Юльку приходилось оставлять одну, и мы по очереди прибегали домой проверить, спит ли она. Однажды Юля, когда ей не было и двух лет, выпрыгнула в открытую форточку окна, но отделалась только царапинами. В другой раз она своим башмаком разбила стекло в кухонном окне и вылезла на улицу и пришла к нам в школу.                                                     
  
     Начало 60-х годов прошлого века было сложным и вместе с тем счастливым временем, и в нашей семейной жизни,  и в школьных делах,  и во всей обстановке в стране. Семейная жизнь постепенно налаживалась, мы с Надеждой обрели надёжный семейный очаг, начали растить дочку, школа стала восьмилетней и была на хорошем счету в районе, благополучие населения страны (и колхозников нашего микрорайона тоже) улучшалось.
  
     Скупые записи в моих рабочих блокнотах за второе полугодие 1961-1962 учебного года свидетельствуют об исключительно насыщенной событиями жизни. Надо сказать, что в то время большое внимание уделялось проблемам повышения квалификации работников просвещения. В областном институте усовершенствования учителей (ИУУ)  я уже учился в 1960 году на месячных курсах директоров семилетних школ. И теперь в марте 1962 года я был направлен на учёбу на месячные курсы директоров восьмилетних школ. Надо сказать, что и семилетние, и восьмилетние школы были преимущественно в сельской местности, и такая регулярность курсов свидетельствует о том, что проблемам села и сельской молодёжи уделялось самое серьёзное внимание. Неполный перечень только зафиксированных в блокноте лекций и лекторов говорит о многом. Нам читали лекции: учительница химии Гриневич Таисия (отчество не помню) о новых открытиях в области химии, Гладкий А.И., учитель русского языка – о проблемах современного языкознания, архитектор Постников – о памятниках архитектуры Пскова, секретарь обкома комсомола Грудинкина Л.А. – о новых формах работы пионерской организации, Вагин А.М., прежний директор ИУУ и новый директор Данилов – о методической работе в школах, учителя Чекалкин и Дубова, зав. ОблОНО  Наместников и секретарь обкома комсомола Горский Е.Д. – об актуальных проблемах воспитательной работы в школе. Любопытные факты и цифры приводились на лекциях. В Китае население в 1961 году достигло 615 млн человек, ежегодный прирост населения превышал 15 млн. В РСФСР население составляло 130 млн человек, а в Псковской области – 952 тыс. человек в 1961 году. В 1960 году на 1 тыс. человек населения в области рождаемость – 18, смертность –10. (Сравню – за первое полугодие 2008 года в области на 1 тыс. чел. населения рождаемость составила 9,8, а смертность – 22,5. Всё население области сейчас составляет 640 тыс. человек. Не только специалистам-демографам, но и любому обывателю понятно, что область вымирает.) Любопытные цифры были приведены и по динамике восстановления церквей. Так, если в 1940 году на территории области было 40 действующих церквей, то в 1962 – уже 98. Так где же пресловутое «гонение на церковь»? На курсах много внимания уделялось проблемам совершенствования учебного процесса в школах. Состоялась очень интересная поездка в Торошинскую среднюю школу, которая в числе пока ещё немногих перешла на одиннадцатилетний срок обучения. Кстати в послевоенные (после Великой Отечественной войны 1941-1945 г.г.) годы было проведено несколько реорганизаций школьной системы: от обязательного семилетнего образования – к восьмилетнему, а затем – к обязательному среднему образованию, сначала десятилетнему, а после одиннадцатилетнему. И всегда названия школ были простыми и ясными, а образование в Советском Союзе общепризнано самое лучшее в мире, безграмотности не было и в помине несколько десятилетий, а о детской беспризорности знали только по кинофильмам и литературным произведениям. Теперь, в начале XXI века, названия школ заковыристые, а в названиях зачастую отсутствует даже само слово «школа». Чего стоит название: «Муниципальное общеобразовательное учреждение «Изборский лицей»! Лицеи, гимназии, колледжи, спецшколы и спецклассы. И 2,5 миллиона беспризорников в России. А сколько безграмотных и малограмотных? – никто не знает!
  
     1961-1962 учебный год заканчивался в Остенской восьмилетней школе с такими показателями: один 8-й класс – 22 ученика (это был первый выпуск), два 7-х класса – 59 учеников, два 6-х класса – 62 ученика, два 5-х класса – 65 учеников, четыре начальных класса –  138 учеников, итого в школе закончили учебный год  346 учеников. А ведь тогда в округе работали ещё Елизаровская средняя, Котятинская семилетняя, Тупицкая, Кировская и Чужбинская начальные школы. Сейчас этих школ нет и в помине, а  территорию их прежних микрорайонов обслуживает Остенская средняя школа, в которой обучается всего 80 учеников (в 10-м кл. –  1 ученик).
  
     Время тогда измерялось отрезками длительностью в учебный год, в течение которого бывало много всяких событий. Осенью 1963  года меня избрали секретарём партийного бюро парторганизации колхоза им. XXI партсъезда. Этот колхоз был образован из слившихся воедино трёх или четырёх маленьких колхозов, и это слияние было проведено в дни работы XXI съезда КПСС в 1959 году, и в честь этого события колхоз был назван таким именем. В объединённую парторганизацию направили на работу освобождённым секретарём (т.е. в штате райкома КПСС) бывшего директора Остенской семилетней школы Яникова Николая Васильевича, а директором школы был назначен Курбатов М.С., которого я сменил на посту директора в августе 1960 года. Николай Васильевич отработал парторгом 4 года, и по каким-то непонятным причинам ставку освобождённого секретаря сократили, и он был переведён на работу в нашу школу учителем физики. Он учился на вечернем отделении физико-математического факультета Псковского пединститута. Я был избран в состав партбюро, на заседании которого инструктор райкома партии предложил избрать меня секретарём партбюро, я выступил с самоотводом. Члены партбюро согласились с моими доводами о том, что большая школа, директором которой я был, строительство нового здания, не дадут мне возможности плодотворно работать парторгом, тем более что 4 года эту работу осуществлял освобождённый от всех других дел Яников Н.В.. Так на этом заседании партбюро секретарь и не был избран. А на следующий день меня срочно вызвал в Псков первый секретарь райкома Хмылко В.В., который отчитал меня  основательно, обвинив меня в неподчинении решению райкома и потребовав дать согласие работать секретарём. Так мне пришлось подчиниться партийной дисциплине и два года отработать секретарём партбюро. Это был очень сложный и тяжёлый период в моей жизни, хорошо, что моим заместителем в школе была надёжная Нина Вильгельмовна  Лепина, которая сменила Васильева Ф.С..  Николай Васильевич плодотворно работал в школе  учителем физики, мы с ним дружно сотрудничали в общественной и партийной работе, особенно в выборные кампании (выборы в Верховные Советы СССР и РСФСР, выборы в местные советы, выборы народных судей). Я бывал председателем участковой избирательной комиссии, а когда меня избирали депутатом Сосновского сельского совета – он бывал председателем комиссии. Вскоре после перехода на работу в нашу школу Николай Васильевич закончил пединститут, а в 1968 году я передал ему школу.
  
                                                        *** 
  
     Мои рабочие блокноты изобилуют сообщениями и краткими записями о сути рассматриваемых проблем на различных семинарах и совещаниях. Так, 19 апреля 1962 года на совещании директоров школ обсуждался вопрос о применении т.н. «Липецкого опыта» интенсивного учебного процесса на уроках. А вскоре приехала из Липецка в Псков и одна из инициаторов внедрения этого опыта, которая побывала у нас в школе и провела показательные уроки. Это была прежняя жена нашего завуча Васильева Ф.С.
  
     В сельских школах стала широко внедряться очно-заочная система обучения для работающей молодёжи, Кольцов В.И. именно по этой системе и получил среднее образование. Очень строго требовали в 60-е годы партийные и советские органы власти неукоснительного выполнения закона о всеобуче, едва ли не на каждом совещании об этом шла речь, были созданы при каждой школе комиссии по распределению «фонда всеобуча» из средств, выделяемых из бюджета, оказывалась материальная помощь нуждающимся ученикам. Повсеместно при правлениях колхозов и дирекциях совхозов создавались школьные советы по оказанию всевозможной организационно-хозяйственной помощи школам. Практиковалось проведение на каникулах недели детского кино, недели детской книги, которая впоследствии преобразовалась в «Книжкины именины». В это время некоторые учителя истории района инициировали краеведческую работу, к их числу принадлежал и я. На районных семинарах учителей и совещаниях директоров школ выступали с лекциями Шкаредных А.М. и бывший директор Псковского краеведческого музея Ларионов Иван Николаевич, которого я пригласил в свою школу, и он очень интересные беседы провёл с учителями и учениками. Это было 28 ноября 1964 года. В эти годы я и некоторые учителя нашей школы возили своих учеников на экскурсии в Псковские музеи.
  
     В марте 1965 года была проведена районная родительская конференция, однако в практику проведение таких конференций не вошло, к сожалению.
  
     В 1963 году  Лебедев В.В. был избран секретарём райкома партии по идеологии (прежний секретарь Пыжова А.П., её в шутку, но уважительно, называли «хозяйкой Медной горы», была переведена на работу в Дом политпросвещения Псковского обкома партии), а заведующим Псковским РОНО был назначен ранее работавший директором Карамышевской средней школы Желновский Олег Семёнович.
  
     Очень насыщен различными школьными и общественными делами был 1965 год. Новый заведующий РОНО организовал несколько поездок-семинаров директоров школ в школы района, запомнилась такая поездка в Дубоновскую школу, где в это время директором был Малюков Иван Фёдорович.  Памятен мне и областной семинар лекторов, который проводил Псковский обком партии в июне 1965 года.  На нём с докладами выступили первый секретарь обкома Густов Иван Степанович и секретарь по идеологии Николаев Пётр Архипович (с ними мне впоследствии довелось встречаться неоднократно). На этом семинаре выступили в ту пору очень известные лекторы из Москвы Ботвин и Кривогуз. В сентябре 1965 года Псковский обком комсомола выделил нашей школе путёвку в Артек. Это была большая честь для школы. Мы долго обсуждали кандидатуры наиболее достойных претендентов. Выбрали одного из лучших пионеров Фёдорова Александра, из деревни Конюшкино. После возвращения из Крыма Саша много рассказывал ученикам о своей жизни в этом легендарном пионерском лагере. Эта поездка помогла ему развить способности рассказчика, после окончания школы он поступил на учебу в Псковское культурно-просветительское училище, успешно окончил его и был принят на работу в Псковскую филармонию, он блестяще вёл конферанс на многих концертах, в 1973 году ему было доверено вести концерты приехавшей в Псков Людмилы Зыкиной. Его жизнь и карьера вскоре трагически оборвалась, весь город был в недоумении. Ранней весной он проходил по тротуару Октябрьского проспекта и возле радиомагазина с балкона сорвался кирпич и угодил ему в голову, в больнице он скончался.
  
     В январе 1965 года я выступал на районной партийной конференции как секретарь партийной организации колхоза им. XXI партсъезда. Всё шло в основном неплохо: и общественные дела и школьные получали в районе хорошую оценку.
  
                                                      ***                                                                                                                                   
  
     Однако что-то стало пошаливать сердце, видимо сказывалась чрезмерная перегрузка и физическая и моральная. Кроме того, я  узнал, что в областной больнице хирург-ортопед делает сложные операции на конечностях. Я добился приёма у него, он осмотрел мою ногу и согласился сделать мне операцию, велел подготовиться и предупредил, что, видимо, два-три месяца я буду нетрудоспособным. Я решился и стал готовиться. Школу на это время я спокойно передал завучу Лепиной, а вот с секретарством партийным надо было решать. В райкоме партии вошли в моё положение и согласились с моим предложением избрать секретарём партбюро колхозной парторганизации работающего у нас учителем труда и физкультуры Васильева Анатолия Петровича. Он два года назад окончил нашу вечернюю школу, несколько лет возглавлял колхозную комсомольскую организацию, хорошо знал колхозные дела, и колхозники его уважали. Анатолия перевели на работу заведующим колхозным клубом, избрали секретарём партбюро, я передал ему дела и, выполнив все формальности, лёг в больницу. Вскоре в райкоме партии восстановили ставку освобождённого секретаря партбюро, и Васильев Анатолий несколько лет работал в этой должности. Через некоторое время он женился, мы с Надеждой гуляли на его свадьбе в Жидиловом бору, я в дополнение к свадебному подарку преподнёс ему пуд соли с соответствующим наказом. Через несколько лет этот способный работник сельского хозяйства (он окончил заочно Великолукский сельхозинститут) был избран председателем одного колхоза, где-то за Карамышевом. К сожалению, какая-то трагическая судьба постигла его, он очень рано скончался.  
  
     А что же я?  Хирург-ортопед Спесивцев Сергей Митрофанович назначил мне операцию стопы левой ноги на 23 августа 1965 года. Меня стала готовить к операции его помощница-ассистентка Екатерина Степановна. Она была в некотором недоумении. Она мне сказала: «У тебя есть семья, тебе четвёртый десяток лет идёт, ты что, разве собрался выступать в балете Большого театра? Да, Спесивцев талантливый хирург, но дать гарантии, что нога у тебя станет лучше, даже он не может. Думай и решай сам». Я подумал и решил… отказаться от операции. Наверное, поступил правильно, не стал рисковать. В правильности этого моего решения я убедился через 13 лет.  23 мая 1978 года я по поручению обкома партии сопровождал большую (человек 35) группу врачей-ортопедов России в Пушкинский заповедник. Её возглавлял директор НИИ ортопедии и травматологии из Ленинграда Виктор Митрофанович Демьянов. На встрече с врачами эмоционально, как всегда, выступил С.С.Гейченко, после чего он поручил мне провести экскурсию в Михайловском. После экскурсии и обеда в кабинете первого секретаря райкома партии Васильевой М.Ф. Демьянов В.М. по моей просьбе осмотрел меня и очень обтекаемо обрисовал перспективы возможной операции, сказав мне: «Мы можем прооперировать тебя, мы что угодно у человека можем отрезать и что угодно пришить. Но гарантии, что тебе будет лучше, я дать не могу». Так окончательно решилась судьба моей левой ноги.
  
                                                              ***
  
     1965-1966 учебный год тоже был насыщен многими событиями. Освободившись от секретарской партийной работы в колхозе, я больше внимания стал уделять школьным делам. Близилось завершение строительства кирпичной пристройки. Надо было позаботиться о приобретении школьной мебели, оборудования, других очень важных проблем. В этом учебном году было два выпускных восьмых класса и надо было из выпускников сформировать один девятый класс на новый учебный год. Я стал интересоваться историей нашей школы. Однажды я разговорился с отцом Василия Ивановича Иваном Тимофеевичем Кольцовым. Он рассказал, что Остенская школа известна «с земских времён», она располагалась в деревне Большая Остенка. В следующем 1967 году я в областной библиотеке разыскал «Приложение к Народной газете, прибавлению к журналу «Грамотей», 1864г.», в котором была опубликована статья Михаила Ивановича Семевского, известного историка, краеведа и пушкиниста «Грамотность в деревнях временно-обязанных крестьян Псковской губернии в 1863 году». Эта его статья является своеобразным отчетом  о выполнении им поручения  Министерства просвещения  по осмотру школ губернии. В рабочем блокноте у меня сохранился текст из этой статьи, касающийся нашей школы. Вот он: «Остенское волостное правление (в 17-ти верстах от Пскова) ныне одно из лучших во всей губернии, если не по помещению и материальным пособиям,  то по успехам обучения. В большой, но полутёмной избе, с одним окном, помещается 58 мальчиков и 4 девочки, всего 62 учащихся, вопреки циркуляру, требовавшему, чтобы в школах, где более 50 учащихся был бы помощник – здесь его нет, тем славнее заслуги наставника. Николай Никитич Ясенский, воспитанник семинарии, четвёртую зиму трудится в образовании крестьянских малюток. Дети моложе 14 лет. Дети любят необыкновенно учителя. Учитель в совершенстве овладел методой Главинского. Н.Н.Ясенский образец сельского наставника… Кроме вышеназванной мною школы в Остенках (автор, видимо имел ввиду расположенные рядом друг с другом по обоим берегам речки Боровки Большую и Малую Остенки – Е.М.), которая была бы образцовым училищем во всех отношениях, если бы только имела удобное помещение, а достопочтенный наставник её – помощника, лучшие за тем сельско-штатные училища в погостах у священников Псковского уезда: в Смолине и Виделебье, и женская школа в Великих Луках». Новые находки в архиве в последние годы, сделанные учителями Остенской школы, позволили определить дату открытия школы в 1856 году и в декабре 2006 года торжественно был отмечен 150-летний юбилей школы.
  
     Как далее рассказал мне Кольцов И.Т., в 1936 году в Большой Остенке было построено большое двухэтажное здание школы и открыта Остенская ШКМ (школа крестьянской молодёжи), это была семилетняя школа, были начальные четырёхклассные школы в Авдошах, Жидиловом Бору и Клюях. Во время войны все школьные здания были сожжены, и только в 1947 году удалось построить для Остенской семилетней школы четырёхклассное здание в Ершове.
  
                                                         ***
  
     Жизнь в Ершове и у колхозников, и у нас, учителей постепенно налаживалась. После того, как в колхозе прежнего председателя правления  (был Осин Павел Иванович) сменил Попов Михаил Денисович (пожалуй, в 1963 году), дела в колхозе пошли лучше. Зарплата у трактористов, животноводов была довольно высокой. Кроме того, почти все колхозники промышляли подсобными промыслами, выращивали зелёный лук, редиску, другие ранние овощи и отвозили их на продажу в Псков и Ленинград. Доходы позволяли приобретать домашнюю технику. Псковский телецентр, введённый в эксплуатацию в 1959 году, позволил в наших деревнях вести уверенный приём телевизионных передач. В некоторых семьях появились переданные из Ленинграда за ненадобностью родственниками  приёмники «КВН», кто-то покупал новые телевизоры «Рекорд», «Сигнал», «Горизонт», холодильники, стиральные машины. Сейчас невозможно представить быт не только городской, но и сельской семьи без такой домашней техники и даже без компьютера, и сотового телефона. А ведь мы с Надеждой начинали жизнь только с электрическим утюгом, всё бельё, в том числе и детское, стиралось в тазу и полоскалось в речке, даже зимой  в проруби. Домашняя бытовая техника приобреталась постепенно и с трудом, надо было вставать на очередь для приобретения в магазинах. В 1966 году по разнарядке РОНО нам в школу выделили бюджетные средства на приобретение и строительство двух  стандартных сборно-щитовых домов, одного двухкомнатного и одного трёхкомнатного. Первый двухкомнатный я начал строить для себя, а второй немного позднее для Яниковых. Предлагалось в качестве дополнения к каждому дому оборудование для водяного отопления (батареи, трубы, котёл ВНИИСТО) Николай Васильевич категорически отказался от такого нововведения, предпочитая традиционное печное отопление. Я решил рискнуть и не прогадал. После завершения сборки дома была смонтирована отопительная система, я пристроил маленькую кирпичную котельную, где разместился обогревательный котёл, который, кстати, преимущественно надо было топить торфом-брикетом, что для нас, имеющих невдалеке Долгорепицкое  торфопредприятие, было удобнее и дешевле, чем заготовка дров для печек. Во всём посёлке это отопление было необычным. Почти пять лет я прожил в этом доме и ни разу не раскаялся, что так поступил. Более того, этот домик впоследствии заняла семья завуча школы Селезнёвой С.Н., и её муж Сергей, проведя капитальный ремонт домика, водяное отопление не демонтировал и удивился, что и котёл, и вся система после более чем сорокалетней эксплуатации находятся в хорошем состоянии. В домике Яниковых так и осталось печное отопление.
  
     Летом 1966 года мы с Надеждой перебрались жить в новый дом, перезимовали благополучно, а 15 июня 1967 года я купил в Псковском магазине радиотоваров за 333 рубля (это довольно крупная сумма, больше моей месячной зарплаты) стереофоническую радиолу «Симфония», изготовленную 24 февраля 1967 года на Рижском радиозаводе им. А.С.Попова. Как мне сказал продавец, к ним в магазин поступило только две радиолы в экспериментальном исполнении с напольными большими колонками. Прекрасное стереозвучание и радиопередач, и стереопластинок было слышно во всём посёлке, радиола исправна до сих пор. Каково же было моё удивление, когда через год я, назначенный директором Псковского технического училища №35, увидел вторую радиолу в своём рабочем кабинете.
  
     1966-1967-й учебный год был, пожалуй, самым удачным в моей работе в Остенской, ставшей средней, школе. Мой авторитет в округе возрос. 18 января 1967 года районная газета «Ленинская искра» в рубрике «Наши лучшие пропагандисты» поместила фотографии трёх лучших пропагандистов района: Виктора Абрамовича Акатова – знаменитого подпольщика, Михаила Ефимовича Васильева, директора Карамышевской средней школы, участника войны, и мою фотографию с таким текстом: «Регулярно и на высоком идейно-политическом  уровне проходят занятия в начальной политшколе, созданной при партийной организации колхоза имени XXI партсъезда. В этом большая заслуга пропагандиста директора Остенской средней школы Евгения Петровича Матвеева, который со знанием дела организует партийную учёбу».
  
  
     
  
  
                                                       ***
  
     Итак, начинался мой последний 1967-1968 учебный год в Остенской школе. За это время я приобрёл хороший и большой опыт руководителя педагогического коллектива, авторитет партийно-общественной работы. Меня трижды избирали депутатом Сосновского сельского Совета: в 1961 году избиратели Остенского избирательного округа, а в 1965 и 1967 годах – Богдановского избирательного округа. Я был в эти годы активным лектором, в августе 1964 года правление Псковской областной организации общества «Знание» наградило меня «Благодарственной грамотой «За активное участие в деле распространения политических и научных знаний среди трудящихся». В декабре 1964 года меня наградил Псковский райисполком Почётной грамотой «За активную работу по руководству и развитию художественной самодеятельности», Президиум Псковского областного отделения Всероссийского общества охраны природы меня наградил Грамотой, а школу Дипломом второй степени «За достигнутые успехи во Всероссийском соревновании за ленинское отношение к природе в 1965 году». Не осталась без внимания и моя профессиональная деятельность. 1 октября 1966 года к «Всесоюзному Дню учителя» бюро Псковского райкома КПСС и исполком Псковского районного Совета депутатов трудящихся  наградили меня Почётной грамотой «За достигнутые успехи в деле воспитания и обучения молодого поколения и активное участие в общественной работе».
  
                                                            ***
  
     Ко всему прочему я добровольно взял на себя огромную нагрузку по изучению и пропаганде творческого наследия Великого Пушкина. Более сорока лет я этой благородной работой занимаюсь и, кажется, небезуспешно. Ранее в своих воспоминаниях я упоминал некоторые вехи моего приближения к Пушкину. Кратко повторю их.  В 1949 году, году 150-летнего юбилея Пушкина, я в школьном драматическом кружке играл роль старого цыгана в сценической постановке Пушкинских «Цыган», брался, но безуспешно, выучить наизусть «Полтаву», побывал впервые в Михайловском на юбилее в июне 1949 года, а затем надолго Пушкин выпал из моего поля зрения. Лишь в институте в 1955 году я писал курсовую работу  по теме «Л.Н.Толстой об А.С.Пушкине». К  большому сожалению и в институте я всерьёз не занялся Пушкиным, более того, я едва не срезался на выпускных экзаменах по литературе, получив «тройку» за ответ по вопросу «Южные поэмы Пушкина». Видимо это подстегнуло моё самолюбие, и я стал время от времени читать Пушкина и о Пушкине. В 1959 году я организовал поездку для учителей Бельско-Устьенской семилетней школы, где я стал работать в том году директором, и воспитателей Бельско-Устьенского детского дома, воспитанники которого учились в нашей школе. Мой интерес к Пушкинскому заповеднику постепенно возрастал. В годы моей работы директором Остенской школы я стал регулярно организовывать поездки с учениками в Пушкинские Горы. Однажды мне и моему другу учителю Ивану Ивановичу Иванову очень не понравился рассказ экскурсовода в Михайловском, и мы с ним самостоятельно, по очереди вспоминая Пушкинские стихи, провели для своих учеников экскурсию по Тригорскому парку и Святогорскому монастырю. В середине 60-х годов ХХ века чрезвычайно увеличился поток экскурсантов в Псков и Пушкинские Горы. Псковское экскурсионное бюро объявило набор желающих учиться на курсах экскурсоводов по музеям Пушкинского заповедника. Учительница литературы нашей школы Новикова Валентина Архиповна первой узнала об этих курсах и пригласила меня тоже придти на занятия. Меня эта перспектива заинтересовала. Я подумал, что эти курсы помогут мне проводить экскурсии для учеников своей школы. Пришёл на одно из занятий и увлёкся. Лекции для нашей группы (человек 30 было) читали по вечерам и в выходные дни приезжавшие в Псков сотрудники Пушкинского заповедника. Обстоятельные лекции были прочитаны Семёном Степановичем Гейченко, Владимиром Семёновичем Бозыревым, Василием Яковлевичем Шпинёвым. Мы несколько поездок совершили в заповедник, много самостоятельно готовились, заучивали наизусть Пушкинские стихи. И вот, наконец, самостоятельная экскурсия для ленинградской группы туристов, волновался, конечно, изрядно, но всё прошло гладко, туристы благодарили, а при прощании спросили, сколько лет я уже провожу такие прекрасные экскурсии. Я был шокирован, подумал, что не за мастерство (о чём говорить, ведь это первая экскурсия!), а скорее мой возраст, 32 года, ввёл их в заблуждение. Да, так вот на четвёртом десятке лет я стал экскурсоводом в Пушкинском заповеднике, пришёл окончательно и бесповоротно к Пушкину, впрочем, об этой линии моей жизни – особый разговор.             
  
     В 1967 году были многочисленные поездки экскурсоводов в Пушкинский заповедник; Псковское экскурсионное бюро организовало очень интересную поездку для экскурсоводов на автобусе по маршруту: Псков – Новгород – Калинин – Москва – Загорск – Переяславль-Залесский – Ярославль – Кострома – Иваново – Владимир – Суздаль – Кидекша – Ростов Великий – Боголюбово – Бородино – Смоленск – Псков. Кстати, в предыдущее лето 1966 года райком профсоюза организовал для учителей района (из нашей школы было пять человек) экскурсионную поездку по Белоруссии и Украине. В Пскове были организованы тоже очень интересные мероприятия: в апреле 1967 года я вновь учился на месячных курсах директоров, уже средних школ, в институте усовершенствования учителей (ИУУ), а в октябре на семинаре историков слушал лекции С.И.Колотиловой и С.А.Иванова, доцентов пединститута, авторов популярных краеведческих книг. На уроках истории я всячески старался приводить краеведческий материал, в это время появилось в нашей местной псковской печати много краеведческих статей. Я самостоятельно подготовился и стал проводить экскурсии по достопримечательностям Пскова, Изборска и Печор.  В начале 1968 года на страницах районной газеты «Ленинская искра» развернулась полемика по поводу судьбы полуразрушенных построек Крыпецкого монастыря. Все началось со статьи нашего псковского экскурсовода Регины Карповской, поместившей 24 января 1968 года в этой газете статью «Реликвии земли русской». Зафиксировав, что «Наш псковский край является уникальным хранителем истории и культуры русского народа», автор приводит многочисленные примеры небрежного, а порою и преступного отношения к дошедшим до нашего времени памятникам. В статье звучит призыв к общественности, к только что созданному в России, а затем и в области, и в районе обществу по охране памятников истории и культуры, более активно заняться охраной и восстановлением многих памятников, находящихся на территории района. В частности, Р.Карповская с сожалением отмечает,  что существует «ошибочное мнение части населения, некоторые считают, что реставрация памятников приводит к ослаблению атеистического воспитания. Многие из местных жителей высказываются, что не следует заниматься реставрацией Крипецкого монастыря, а вообще нужно уничтожить его остатки». Редакционная ремарка, призывая высказаться по этому поводу, вызвала довольно широкий отклик, и явно тенденциозно в последующих публикациях приоритет отдавался  позиции, чтобы не тратить народные деньги на восстановление этого памятника. Это меня возмутило. Я тогда ещё не был знаком со спасительницей Крипецкого монастыря Еленой Николаевной Морозкиной, и не довелось мне читать её публикаций. Но как историк и краевед я высказал своё мнение, отправив в редакцию свою статью, которая и была опубликована в газете «Ленинская искра» 1 марта 1968 года. Газета поместила мою статью и статью директора Цаплинской восьмилетней школы М.Моисеевой под общим заголовком «Два мнения», имеющем подзаголовок «Ответы на статью Р.Карповской». Я полностью цитирую эту свою статью:
  
     «Очень примечательно, что в бурный век атома наш народ бережёт великие творения мастеров прошлого. Вполне закономерен интерес к замечательным архитектурным ансамблям Киева и Владимира, Москвы и Загорска, Суздаля и Новгорода. С каждым годом выявляются и открываются всё новые и новые памятники старины. Пристальное внимание  сохранению исторических и культурных памятников уделял В.И.Ленин. Большую работу в этом направлении начинает Всероссийское общество по охране памятников культуры. Примечательна и дискуссия, развернувшаяся на страницах «Ленинской искры» после статьи Р.Карповской «Реликвии земли русской». Совершенно справедливо то, что Карповская ставит вопрос о более глубоком внимании ко всему, что оставила нам в наследство седая старина Пскова – стража земли русской. Очень мало осталось архитектурных  памятников древности на многострадальной земле псковской и, в частности, у нас, в Псковском районе. Пожалуй, что из всех значительных памятников можно назвать только четыре. Это Снятогорский монастырь, где в соборе, построенном в 1310-1313 годах, стены и столбы расписаны замечательными фресками псковских живописцев. Представляет интерес здание Мелётовской церкви с фресковой живописью XVI века. Спасо-Елизаровский монастырь XV века, где игумен Филофей был автором идеи «Москва – третий Рим», и, конечно, Крипецкой монастырь. Мы должны беречь то, что сохранилось от прошлой культуры. В этой связи непонятна позиция некоторых товарищей, выступающих от имени общественности с призывом забвения истории на том основании, что, мол, на счету монахов Крипецкого монастыря много чёрных и мрачных дел. Но ведь культовые сооружения дороги нам не как церкви, соборы, монастыри, а как замечательные памятники архитектуры, созданные талантливыми безвестными мастерами, как каменные сказы земли русской, как свидетели и участники героического прошлого нашего народа. Мы с негодованием отвергаем мрачные, тёмные дела печорской монашеской братии и восхищаемся превосходным архитектурным ансамблем Псково-Печорского монастыря. Нам ненавистно изуверство псковского купца Поганкина, но дороги каждому псковичу Поганкины палаты. А разве можем мы представить Красную площадь Москвы без собора Василия Блаженного, построенного псковичом Бармой-Постником? А ведь когда-то предлагалось разобрать и это здание. Да, мы атеисты, но мы не можем отвергать древние культурные памятники, свидетельствующие о выдающемся архитектурном и живописном мастерстве нашего народа. Некоторые авторы возмущаются, что любителей истории «тянет в седую древность, к церквям и монастырям», что от этого страдает история советского периода. Но с этим нельзя согласиться. Наша страна – это родина Великого Октября и великого Ленина. Наш народ спас народы Европы от коричневой чумы, наш народ – строитель коммунизма. Но разве всё это было бы возможно, если бы Россия не имела такого славного и героического прошлого?
  
  
     Что бы лучше понять величие наших дел, нужно хорошо знать историю народа, его культуру. Не ради развлечения более 130 тысяч человек приезжали в Псков только в прошлом году из различных уголков страны и из-за рубежа, а чтобы полюбоваться архитектурными памятниками Псковщины. И уж никак нельзя противопоставлять один исторический период другому. Статьи, опубликованные в «Ленинской искре», мы обсуждали среди школьников 10-го класса. Они заявляли, что их интересует история Гражданской и Великой Отечественной войн, они восхищаются героизмом отцов и дедов, ведут большую переписку, встречаются с героями ратных подвигов. В этом отношении надо ещё больше работать. Но комсомольцы-школьники не согласны с тем, что, якобы, наша молодёжь «выиграет от того, что не видит мрачных монастырских стен».
  
  
     А между тем, Крипецкой монастырь, основанный в 1557 году, имеет большую ценность, как архитектурный памятник, как свидетель многих славных дел русского народа. Слов нет, как и у любого монастыря, на его счету много тёмного, неблагодарного. В частности, то, что за его стенами скрывался Лжедмитрий 1 – Григорий Отрепьев. Это надо знать, а не предавать забвению. Может быть, это один из фактов, вдохновивших А.С.Пушкина на создание бессмертного «Бориса Годунова».
  
  
     Наша история – это не только Александр Невский, но и предатель псковичей Твердила Иванкович, не только Иван Болотников, но и Истома Пашков, не только Степан Разин и Емельян Пугачёв, но и их палачи. Это надо знать и учитывать, а не отделять, как неотделимы Моцарт и Сальери.
  
  
     Я не знаю, насколько правомочны Тимашова и Ситков, выступая против восстановления Крипецкого монастыря и ратуя чуть ли не за уничтожение его остатков, но хочу напомнить, что государство взяло под охрану Крипецкой монастырь, как исторический  и архитектурный памятник. Если я, рассказывая своим ученикам о Ледовом побоище, говорю, что Александр Невский вёл пленных псов-рыцарей вот по этой самой дороге, что под окнами школы, и вижу возрастающий интерес в глазах ребят, то представляю, как заинтересуются ученики, если им рассказать о «смутной поре» XVII века у стен восстановленного Крипецкогго монастыря. Отсылать молодёжь для изучения памятников старины в областной центр, как это советуют некоторые авторы, когда у нас в своём районе имеются свои памятники, неправильно. Я полностью согласен с авторами ответов на статью Р.Карповской, что нужно строить и культурные очаги, и устанавливать мемориальные доски. Но предавать забвению то, что так скупо сохранила нам история, нельзя. Если сейчас нет возможности восстановить Крипецкой монастырь, то нужно продлить его консервацию. Рано или поздно монастырь, как исторический и культурный памятник, должен быть восстановлен.
  
  
                                                          Е.Матвеев, директор Остенской средней школы».
  
  
     Конечно, с позиций и знаний об этом с сегодняшнего дня, наверное, несколько наивно всё это звучит. Но в то время эта позиция, мною высказанная, для меня была небезопасна. Я получил за эту заметку нагоняй в райкоме партии. Однако с гордостью считаю, что моя позиция оказалась верной и хотя бы маленькую чуточку помогла сохранить Крипецкой монастырь, а впоследствии и восстановить его. Кстати сказать, второе мнение, высказанное Марией Васильевной Моисеевой, директором Цаплинской школы, прямо противоположное и духу статьи Р.Карповской, и моему мнению, не повлияло на окончательное решение судьбы монастыря.
  
  
                                                            ***   
  
  
     Интерес к пушкиноведению и краеведению превалировал в моих увлечениях в это время. Поездки, общение с интересными людьми усиливали мои и ранее появившиеся намерения как-то изменить жизнь. Было несколько, к сожалению, невыполненных намерений. В 60-е годы было большое увлечение событиями, происходившими на острове Свободы – Кубе. Я раздобыл русско-испанский словарь и разговорник, пытаясь изучать испанский язык, но не хватило терпения, и текучка рутинных дел не позволила. В те годы радио, телевидение, газеты были заполнены сообщениями о грандиозных делах  в Сибири. Я отправил письма в отделы народного образования в Новосибирск, Кемерово, Барнаул с предложением своих услуг о работе в школах, однако востребованности в учителях, наверное, не было, и я ответов не получил. Рутинная хозяйственная директорская работа не приносила удовлетворения, и я подумывал об отказе от директорства. В 1966 году заведующий отделом пропаганды и агитации Псковского райкома партии Николай Данилович Нюшкин в приватной беседе предложил мне, если я соглашусь, перейти на работу в райком на его место. Он, видимо,  собирался перейти на другую работу и мне сообщил, что этот вопрос согласован с секретарём райкома Лебедевым В.В. Я дал согласие, но разрешения этот вопрос не получил. Впоследствии мне стало известно, что директорство в Остенской школе было облюбовано Лебедевым для своего брата, который работал где-то в дальней сельской школе, но того что-то не удовлетворило в этом варианте, да и Нюшкин то ли передумал, то ли не получилось у него с переходом на другую работу, и официального предложения мне не поступило. Мой институтский приятель Юра Крючков, работающий лектором обкома партии, стал ходатайствовать о моем переводе на работу в Псков. Он мне сообщил, что у него состоялись беседы с заведующим лекторской группой обкома Филипповым М.В., который знал меня ещё по институту, и секретарём Псковского горкома партии Андриановым, что, якобы, обсуждались вопросы о моём назначении лектором обкома, или секретарём парткома пединститута, или о работе в горкоме партии, но ничего из этих затей не вышло. Андрианов предложил вообще тупиковый ход, чтобы я сам попросился у первого секретаря райкома Хмылко В.В., чтобы меня отпустили из района. Естественно, Хмылко отругал меня, и на затее с моим переходом на работу в Псков временно была поставлена жирная точка.
  
     Была ещё одна попытка выдернуть меня из Ершова по инициативе заведующего Псковским ОблОНО Воскресенского Михаила Леонидовича, который меня уговаривал принять руководство Усвятской средней школой. В этой школе произошло какое-то ЧП (убийство, или самоубийство, теперь точно не помню), директора уволили, и нужно было назначить нового директора. Ответ на это предложение я должен был дать через два дня. В это время через своих знакомых я кое-что узнал об Усвятах, райцентре, в котором ещё не было регулярного электроосвещения. Я приехал к Воскресенскому, который спешил на городской стадион, где проводился пионерский слёт, посвящённый годовщине пионерской организации 19 мая 1967 года. Я стал отказываться от его предложения, ссылаясь на то, что у меня только что наладился быт, построен хороший дом, я купил мебель, шикарную дорогую радиолу, и всё это бросать и начинать заново устраивать жизнь не хочу. Он обиделся на меня, какие-то злые слова мне сказал, что, дескать, я пожалею, что не согласился, что Усвяты ближе к Москве, где, может быть, мне придётся в будущем работать, что электричество в посёлок проведут уже нынче осенью, что школа перспективная и пр. и пр. Но я категорически отказался, и своё неудовольствие ко мне Воскресенский проявил и впоследствии. Я понял правильность своего решения спустя два года, когда, работая директором технического училища №35, я прилетел на самолёте У-2 в Усвяты, где мои ученики электромонтажники работали на практике и электрофицировали райцентр и район.
  
     Надежда с 13 августа по 7 сентября 1967 года лечилась в санатории         «Хилово», это было у неё повторное лечение в этом санатории. У меня отпуск кончился, и мы отвезли Юлю в Шелонск к бабушке и дедушке. Я в этот раз во время Надиного  лечения не смог приехать ни в Хилово, ни в Порхов, было много работы перед началом нового учебного года, да и Андрианов держал меня на коротком поводке, обещая перевести меня на работу в Псков. Ульянов был посвящён в эти планы (он в это время учился в Академии общественных наук при ЦК КПСС и находился в Пскове на каникулах), но из этой затеи пока ничего не вышло.
  
                                                        *** 
  
                В Остенской школе в 1967-1968 учебном году в учительском коллективе осложнились взаимоотношения. Наш дружный в прошлом коллектив постепенно стало лихорадить. Дело в том, что Нина Вильгельмовна, вышедшая замуж за Герасимова, попросилась освободить её от должности завуча и оставить на работе учителем, у неё были веские семейные причины. Её просьба в РОНО была удовлетворена, и на её место заведующая Псковским РОНО Садовникова Л.В. назначила, как мне впоследствии стало известно, свою приятельницу Яковлеву Татьяну Сергеевну. С Садовниковой у меня отношения сложились довольно сложные (с прежними заведующими и Лебедевым, и Желновским, и Чулкиным эти отношения у меня были хорошими, товарищескими и доверительными, и в последующие годы, когда мы работали в разных местах, эти отношения поддерживались долго), она же довольно придирчива была ко мне, зачастую несправедливо. Получив хорошего осведомителя в лице моего зама, она усилила на меня нажим. Это мне скоро стало понятно. Вначале я к новому завучу подошёл, как говорится, с открытой душой, доверительно охарактеризовал членов коллектива, я всячески помог  уладить её жизнь и быт, она со своей дочерью заняла тот домик, в котором я прежде жил, мы с Надеждой честные и открытые разговоры с нею вели. Через несколько месяцев стало известно, что мою доверчивость она использовала в своих корыстных целях, постоянно наушничая своей покровительнице. Кроме того, мне часто стали жаловаться и учителя, и родители на её высокомерное отношение к членам коллектива и ученикам, словом, невзлюбили её довольно скоро. Жизнь в коллективе стала сложной и конфликтной, надо было ожидать неприятной развязки. Я твёрдо решил после окончания учебного года поставить перед районным руководством вопрос о невозможности нашей совместной работы. Развязка наступила вскоре и весьма неожиданно. Чтобы понять суть этой развязки, сделаю маленькое, но значимое отступление.
  
                                                          ***
  
     Ранее уже упоминалось, что наша Остенская школа располагалась в 16 километрах от Пскова возле шоссе Псков-Гдов. На противоположной от школы стороне шоссе находится Братская могила  воинов Красной Армии, погибших при освобождении Пскова от фашистов весной 1944 года, когда здесь шли ожесточённые бои. По выявленным спискам значилось, что здесь похоронено полторы тысячи человек, но фактически – значительно больше. В этой могиле покоится и прах Ильи Семёновича Коровина, сержанта, командира отделения 298 стрелкового полка 90-й стрелковой дивизии. Коровин И.С. погиб 17 марта 1944 года, повторив подвиг знаменитого Александра Матросова, закрыв своим телом амбразуру фашистского дзота и тем самым спас от гибели многих солдат, своих товарищей. Коровину посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Каждый год в День Победы 9 мая, в день освобождения Пскова 23 июля и в день рождения Красной Армии 23 февраля мы устраивали торжественные митинги возле этой Братской могилы. Особенно многолюдный митинг был проведён 9 мая 1965 года, когда этот день был объявлен праздничным выходным днём. В эти годы мы, учителя и ученики, усилили и активизировали военно-патриотическую работу, у нас в школе несколько раз выступал Виктор Абрамович Акатов, один из руководителей подпольного центра на оккупированной фашистами территории, ребята ходили с ним в  лес, где в годы войны была партизанская база. Пионерской дружине школы было присвоено имя легендарного Героя Советского Союза Карбышева Д.М., мы ездили в Остров, встречались с матерью Героя Советского Союза Клавы Назаровой. И вот во время такой встречи у меня возникло желание разыскать родственников (а может быть и родителей Ильи Коровина). Через военкомат я узнал, что он уроженец г. Вичуга Ивановской области, написал письмо в Вичугский горком комсомола, и оттуда мне пришёл ответ, что родители Коровина живы. Завязалась переписка, мы пригласили их приехать к нам в Ершово, они дали согласие, и в памятные дни 23-й годовщины освобождения Пскова (Псков был освобождён 23 июля 1944 года) Семён Федорович и Анна Ивановна Коровины в составе небольшой делегации комсомольцев из Вичуги приехали к нам. Несколько дней они гостили у нас в 20-х числах июля 1967 года. Хоть это было каникулярное время, учителя и ученики школы собрались на торжественно-траурный митинг возле Братской могилы. Были слёзы, сожаления и удовлетворение родных (отец, мать и две двоюродные сестры Героя), что, наконец-то, им удалось увидеть место подвига и поклониться праху Героя и всех захороненных рядом с ним боевых товарищей. Были поминки, председатель колхоза Михаил Денисович Попов выделил продукты, деньги для этих мероприятий. Я отвозил их в Псков, знакомил их с нашим древним городом, за освобождение которого отдал свою молодую жизнь их сын и брат. Даты жизни Коровина И.С. – 2 августа 1923г. – 17 марта 1944г. Познакомил я дорогих нам вичужан и с Пушкинским заповедником. Впечатлениями от посещения Псковщины они поделились с нами в письмах к нам после возвращения домой. Родители написали мне в августе: «Здравствуйте, многоуважаемые Евгений Петрович, Надежда Павловна и ваша дочка, с низким поклоном к вам Коровин С.Ф. и Коровина А.И…. Разрешите ещё раз поблагодарить за радушный, хороший, ласковый приём нас, стариков». В письме Елене Ивановне Кочетовой (фельдшер) и Марии Георгиевне Кольцовой (учительница) двоюродная сестра Героя Таисия Ефимовна написала после возвращения домой: «Дома нас ждали с нетерпением и слёз было не меньше, чем у вас. Мне кажется, я бы вновь и вновь ходила по тем местам, которые исходил мой брат и его боевые друзья. До сих пор я вижу во сне места ваши, могилу, близкую сердцу, венки, цветы… Далеко очень, а желание большое проведывать могилу и местечко гибели брата хотя бы в год один раз. Теперь мы очень сожалеем, что не поехали раньше, когда он лежал ещё в одиночной могиле, и можно было его забрать на родину, но теперь пусть покоится его прах вместе с его боевыми друзьями. Быть может он с ними вместе прошёл свой боевой путь до конца жизни. Спасибо всем вам от нас: Василию Васильевичу (Лебедеву), Александру Алексеевичу (Ломанову), Евгению Петровичу (Матвееву), Михаилу Денисовичу (Попову), вам, дорогие женщины за ваш тёплый приём, все вы нам полюбились, а в руководителях ваших мы увидели настоящих коммунистов – настоящих людей, и хочется впредь пожелать им  того же. Ведь не зря же говорят: «Главное человеком быть». Если вы надумаете к нам приехать, то мы вас с радостью встретим и примем, как своих родных. Примите отцовское спасибо и передайте его благодарность всем тем, с кем мы познакомились. Ещё раз сердечное спасибо вам за ваш тёплый приём, счастья вам всем в личной жизни, крепкого здоровья, успехов в благородном труде все мы желаем, целуем вас крепко. Таисия Ефимовна, Лидия Ефимовна и Надя». Здесь надо отметить, что все вичужане приехали к нам на автобусе, и я их сопровождал по Псковщине на их транспорте, а вот обратно,  родители и сёстры Героя уехали через Ленинград по железной дороге, посчитав, что с молодёжью кружным путём им будет ехать утомительно. Альбина Белкова, из Вичугского горкома комсомола, вернувшись домой, написала письмо, в котором такие слова: «Очень часто вспоминали Вас по дороге домой и восторгались Вашей эрудицией, ещё раз примите нашу  благодарность за хороший, просто исключительный приём». Любичев, секретарь Вичугского горкома комсомола чуть позже писал мне: «От лица всех участников похода и себя лично, позвольте Вас, Евгений Петрович, и всех тех, кто принимал участие в подготовке и проведении такого митинга и за тёплый приём, выразить Вам большое сердечное спасибо. А лично Вам ещё и за то, что Вы были действительно отличным экскурсоводом по Пушкинским местам». Я так подробно описал этот эпизод нашей жизни в то время неслучайно, ведь мы искренне и добросердечно относились ко всем родным и землякам тех парней, которые погибли, освобождая нашу землю.
  
     Вот с таким же настроением я и мои коллеги готовились принять и приветить родственников погибших и похороненных у нас в Братской могиле солдат, уроженцев из Белоруссии и Украины, их было немало в наших краях. Приехали человек 15 гостей. 8 мая 1968 года состоялась встреча у нас в школе, провели традиционный митинг у Братской могилы, народу было много, все учителя, школьники, много колхозников. Михаил Денисович Попов, председатель колхоза выделил продукты и деньги для празднично-поминального обеда с гостями. По русскому обычаю, конечно, были вино и водка. Ведущим в этом застолье был я и, естественно, не увлекаясь, я должен был, провозглашая тосты, выпивать. Надо сказать, что на торжествах, проводимых в Ершове, я выпивал, но за все годы моей работы в Остенской школе пьяным меня никто никогда не видел, я знал меру и хорошо контролировал себя. В этот раз тоже всё шло хорошо. После обеда по просьбе гостей я отвёз их в Псков на экскурсию. Конечно, за рулём был не я, а наш шофёр Трудолюбов Иван Александрович, мы поехали на нашем школьном грузовике, со мною поехала жена Надежда и шестилетняя дочка Юля. Вечером 8 мая экскурсия шла к завершению (винные пары, что и были во мне, конечно уже испарились), я вывел гостей в Кремле к башне Кутекрома, и при спуске к устью реки Псковы, на крутом откосе на свежей травке, к тому же смоченной начавшимся дождём, моя здоровая правая нога поскользнулась, я упал, вывихнув и сломав лодыжку. Дикая боль пронзила весь организм. Молодые ребята на руках меня вынесли к Троицкому собору, вызвали скорую помощь, врач, наверное, пытался вправить  вывих, наложил шину и повезли меня в городскую больницу на Коммунальной улице. Когда подъехали к крыльцу хирургического отделения, сестра сунула мне костыли, которые мне явно были не по росту, и я их взял подмышки не вертикально, а в форме печатной буквы А, только без перекладины. Моя левая нога была слабой и больной, к тому же моё шоковое состояние, неудобные костыли и чрезвычайно крутые ступени довершили коварное дело – я споткнулся, упал вновь и повредил сломанную ногу. Только тогда меня положили на носилки   и отнесли в приёмный покой. 8 мая был предпраздничный вечер, рентген, наверное, не работал, меня наскоро осмотрел врач (кажется, Кожина Анна Васильевна), ногу загипсовали и положили меня  в палату. Почти двое суток (9 мая выходной день) я провёл в страшных мучениях. 10 мая во время утреннего обхода главврач Иван Иванович Салтан, осмотрев меня, выматерился и велел немедленно везти меня на рентген, а после в операционную. Мне была сделана операция (остеосинтез лодыжки и голени), кости скрепили металлическим гвоздём, причём как его забивал мне в кость хирург Синельников, я слышал, ибо был под местным наркозом, мне в позвоночник был сделан укол, ногу загипсовали, видимо, предварительно убрав во время операции результаты воспалительного процесса. Через день-другой мне стало значительно легче, дело пошло на поправку. В последних числах мая меня выписали из больницы, предупредив, что гипс выше колена я буду носить больше месяца, после чего гипс укоротят ниже колена и этот укороченный гипс придется терпеть ещё около месяца, т.е. на больничном мне предстоит быть не менее трёх месяцев. После возвращения домой мне стало известно, что первое известие о моей беде было доложено в РОНО Садовниковой, завучем Яковлевой с весьма злорадным сопровождением о том, что я «ногу сломал по-пьянке». Нечестно, несправедливо и подленько поступила Яковлева. Она в РОНО пыталась добиться, чтобы мне и больничный лист не оплатили. Я объяснился с ней, высказал ей всё то, что я думал про неё, и какое мнение о ней было у коллектива. Мосты были сожжены, оставаться вместе на  работе мы не могли. Официально на время моей болезни обязанности директора школы исполняла она, однако по многим вопросам работники школы обращались ко мне. В июне шли выпускные экзамены, это был в нашей школе первый выпуск 10 класса, я с загипсованной ногой принял экзамен по истории, ибо в этом классе я 6 лет преподавал историю. Когда подошло время выпускного вечера, ребята открыто попросили-потребовали, чтобы «Аттестаты зрелости» им вручил я. Так и произошло. Что делать дальше? Ведь надо готовиться к новому учебному году. Я решил, что и по здоровью, и по своему моральному состоянию, при завуче Яковлевой работать не смогу. Я понимал, что Садовникова Яковлеву в другую школу не переведёт, а назначение её директором школы приведёт к тому, что многие учителя уйдут из школы, они мне прямо так и заявляли, не желая работать под её директорством. Я решился…
  
     В середине июня я написал и отправил письмо Василию Васильевичу Лебедеву, секретарю Псковского райкома КПСС, курировавшему и районную систему образования. Черновик этого письма у меня сохранился и только через 40 лет я его впервые прочитал своим выпускникам, которые пригласили нас с Надеждой Павловной на встречу  13 июня 2008 года. Они, выпускники, напрямую спросили меня, почему я тогда ушёл из школы, я, предполагая, что они меня об этом спросят, предусмотрительно захватил с собой черновик этого письма и прочёл им: «Здравствуйте, Вас.Вас! Очень печальный случай произошёл со мной, случай, оторвавший меня от работы на несколько месяцев. Очень сложный перелом костей голени, была операция. Мне сейчас придётся трудно, тем более что вторая нога у меня неполноценная. Почему-то распространилось мнение, что я ногу сломал по-пьянке. Я это начисто отвергаю и, если потребуется, могу привести в своё оправдание неопровержимые доказательства. Василий Васильевич! Ещё в марте месяце у меня подано заявление с просьбой освободить меня от работы директора и оставить в школе учителем истории. Эту просьбу я мотивировал ухудшившимся состоянием здоровья (гипертония, неврастения и пр.) Теперь моё положение ещё более ухудшилось, и я прошу Вашего содействия в удовлетворении моей просьбы. Вместе с тем, я хотел бы высказать ряд пожеланий, как, на мой взгляд, необходимо поступить с подбором нового директора. Я исхожу только из интересов дела, школы и коллектива. Прежде всего, видимо, неоправданным оказалось перемещение Нины Вильгельмовны с работы завуча. Я просил Любовь Васильевну назначить завучем Яникова Н.В.  Любовь Васильевна тогда это моё предложение отвергла. Мне кажется, что у неё неправильное, предвзятое мнение о деловых качествах Николая Васильевича. Сейчас я рекомендую назначить Яникова Н.В. директором школы и исхожу из следующих соображений. Партийной честности и принципиальности Николаю Васильевичу не занимать, авторитет и уважение в коллективе и в колхозе он имеет.  И главное, прошу учесть – на целый ряд лет главной заботой директора нашей школы будет хозяйственная работа, связанная со стройкой, созданием  материальной базы. Лучшего организатора этой работы Вы не найдёте, а если и найдётся такой, то ему необходимо будет длительное время для ознакомления с обстановкой и налаживания связей с колхозами и другими хозяйственными организациями. Николай Васильевич может в эту работу включиться сразу. Коллектив такое предложение поддержал бы сразу же, а поддержка коллективом руководителя – это половина успеха в работе. Василий Вас!  Прошу учесть, что в  этих соображениях ни в коей мере я не исходил из личных интересов (лично я сработаюсь с любым директором – Вы меня знаете давно), а только из интересов дела. Ни один человек не знает об этом письме. Если я в чём-то ошибаюсь, неправ, то объясните, пожалуйста, мне. Если Вы согласны с моими доводами, то прошу учесть это, и  при решении этого вопроса можете не ссылаться на меня, если это пойдёт на пользу дела. Василий Васильевич! Если будет возможность, когда будете в наших краях, зайдите, пожалуйста, ко мне. С глубочайшим уважением – Матвеев (подпись)».
  
  
     Василий Васильевич вскоре навестил меня, я подтвердил своё предложение, он обещал подумать и пожелал мне быстрейшего выздоровления. Письмо, конечно, повлияло определённым образом, однако события развернулись по другому сценарию. О моём письме, кроме адресата, никто 40 лет не знал, однако я не знаю, сказал ли Василий Васильевич о нём кому-нибудь. Я постеснялся, да, видимо, и необходимости в этом не было, спросить его об этом, и тайну эту он унёс с собой.
  
      Итак, отправив выше процитированное письмо Василию Васильевичу Лебедеву,  я привыкал к новой, как мне сказали врачи, длительной процедуре  лечения. С загипсованной ногой я принимал экзамен по истории у своих выпускников, иногда заходил  на костылях в школу, вручал в июне «Аттестаты зрелости» выпускникам. 6 июля 1968 года мы с Надеждой и Юлей ездили в Порхов на свадьбу брата Николая, который взял в жёны Алевтину. Приезжали в Ершово ко мне руководители Псковского экскурсионного бюро Мария Станиславовна Удалова  и Мария Васильевна Спирина, которые выразили сожаление по поводу моего несчастья и невозможности моей нынче летом проводить экскурсии. Словом, жизнь продолжалась, и в июле решалась моя судьба, моя дальнейшая работа.
  
      Юра Крючков добился выполнения своего обещания вытащить меня в Псков. Ему предложили директорство в техническом училище №35, но он прекрасно знал обстановку в этом училище и отказался, предложив на этот пост мою кандидатуру. Не помню точную дату, видимо, это было  25-го или 26-го июля 1968 года, меня по телефону пригласил приехать в Псковский горком партии секретарь Андрианов. Меня заранее предупредил Крючков о том, что такое приглашение будет, правда, о конкретном предложении, куда меня будут «сватать», не сказал. Надо сказать, что Юра в то лето зачастил ко мне, ему нужны были дешёвые пиломатериалы, он строил домик на даче «Пристань-1», я пообещал ему помочь, однако не успел этого сделать, и моё обещание выполнял впоследствии Яников Н.В.  Я приехал к Андрианову, и он без всяких обиняков предложил мне должность директора Псковского технического училища №35. Я дал согласие. Правда, были два препятствия, которые надо было преодолеть. Первое: надо было получить согласие райкома партии, что бы меня отпустили в город. Не знаю, как удалось Андрианову упросить Лебедева, видимо, моя просьба об освобождении меня от работы, которую я изложил в своём письме Лебедеву, подействовала положительно, и вопрос о моём переводе был решён. Второе: я находился на больничном, и до сентября, а может быть и позже, меня не выписали бы врачи. Эту проблему мне нужно было решать самому. Андрианов Николай Павлович пригласил в свой кабинет начальника областного управления профтехобразования Куприянова Бориса Васильевича, представил меня ему, отрекомендовав положительно, и мы договорились, что как только я получу трудовую книжку, я буду назначен директором училища. Борис Васильевич предупредил, что медлить нельзя, надо максимально  за неделю утрясти все формальности. Эта спешка была понятна – надо было готовиться к началу нового учебного года – это формальная причина спешки, а всё остальное я понял, когда был назначен директором. Мне пришлось долго убеждать главврача районной поликлиники, чтобы закрыли мой больничный лист, без закрытия которого меня освободить от работы было нельзя. Мне сняли остаток гипса с ноги (с Андриановым и Куприяновым я встречался на костылях и с загипсованной ногой), я дал подписку-просьбу о закрытии моего больничного листа, пошёл к зав. РОНО Садовниковой, которая с удовольствием подписала приказ о моём освобождении от работы по собственному желанию и одновременно подписала приказ о передаче школы учителю Яникову Н.В. с 1августа 1968 года. Директором школы он был назначен спустя недели две после приёмки школы. Видимо, Садовникова чего-то ожидала, однако нажим Лебедева преодолеть не смогла, и вынуждена была согласиться с назначением  Николая Васильевича директором школы. 31 июля 1968 года состоялась передача школы от «бывшего директора Остенской средней школы Матвеева Е.П. учителю Яникову Н.В. в присутствии члена месткома Кольцовой М.Г. и завхоза Степановой А.С.», о чём и был составлен соответствующий акт, один экземпляр которого я сохранил, это любопытный документ, характеризующий материальную базу школы в 1968 году. В акте зафиксирована передача «школьных зданий   в 5-ти оборудованных помещениях, 3 «дома учителя» (жилые дома), сарай для дров, санузел, автомашину ГАЗ-51, 2 киноаппарата, один магнитофон, радиоузел, аккордеон, сверлильный станок, токарный станок и прочий малоценный инвентарь, находящийся на хранении у завхоза». Этот перечень свидетельствует о довольно скромном, даже бедном состоянии материальной базы школы. Было зафиксировано, что учебные наглядные пособия, классная мебель и прочее оборудование в классах находятся на хранении у учителей (имя рек). Была передана школьная документация, штампы и печати, о чём и зафиксировано в акте, скреплённом четырьмя подписями. 1 августа 1968 года  я прибыл в управление профтехобразования, Куприянов Б.В., посмотрев мою трудовую книжку и, увидев в ней дату моего рождения 3 августа, которая в том году выпадала на субботу, сказал, что он не будет мешать мне спокойно отметить свой день рождения, подписал приказ о моём назначении с 5 августа, т.е., с понедельника. 5 августа я приехал в управление, и Борис Васильевич привёз меня на своей машине в Овсище (теперь это в городской черте), собрал находящихся на работе сотрудников и представил им нового директора Матвеева Евгения Петровича. Начинался для меня новый период моей жизни,  моего жизненного пути.
  
     ДАЛЁКОЕ – БЛИЗКОЕ - 2
  
               Далёкое-близкое… действительно, сегодня, на склоне лет, хорошо понимается многое из того, что случилось с тобой в далёком прошлом. Память уносит в прошлое, которое осмысливаешь по-новому. Сегодня, 20 октября 2008 года, только что вернулся из конференц-зала Псковского академического театра драмы им. А.С.Пушкина, где мне и ещё примерно двадцати комсомольским работникам 50-х-60-х-70-х годов прошлого века вручали памятные медали ЦК КПРФ «90 лет Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи». Медали вручал первый секретарь Псковского обкома КПРФ Владимир Степанович Никитин. Было волнительно и приятно. Быстро пронеслись воспоминания о прошлой комсомольской юности. Отмечая 90-летие комсомола, я отмечаю своё 60-летие вступления в комсомол, в котором я был членом ВЛКСМ почти 10 лет. О многих событиях своей комсомольской жизни я уже упоминал в предыдущих страницах, вся моя сознательная жизнь связана с комсомолом, и эта награда, как мне кажется, достойно оценила эту сторону моей жизни. 
  
           25 октября 2008 года в Псковском академическом театре драмы им. А.С.Пушкина проводилось торжественное заседание, посвящённое 90-летию Ленинского комсомола, организатором которого были Псковский областной комитет КПРФ и Псковский областной комитет СКМ РФ. К сожалению, мне не удалось принять участие в этом заседании. Я ездил в Порхов, где отмечалось 70-летие  моей невестки Валентины Алексеевны Матвеевой, вдовы моего младшего брата Юрия и 90-летие её матери Зинаиды Ивановны. Мы ездили на двух машинах: я на своей «Оке» с Надеждой и братом Николаем и его женой Алевтиной, приехавшими из Нарвы, а на второй машине – зять Юрий с женой Валентиной и сыном Александром.  На второй день, т.е. 26 октября, перед моим отъездом в Псков, мне позвонил Анатолий Александрович Иванов, поздравил меня с комсомольским юбилеем и сообщил, что он сегодня с женой и дочерью идут в Большой Кремлёвский дворец на торжество по случаю 90-летия комсомола, а узнав от меня, что я в среду, т.е. 29 октября, иду в его родную школу – интернат, попросил меня передать ученикам и учителям большой комсомольский привет. Я с удовольствием выполнил его просьбу. Инициатором этой встречи была моя давняя знакомая экскурсовод Ушакова Ида Флегонтовна, которая от своей партийной коммунистической организации шефствует над Псковской школой-интернатом. С большой темпераментной речью о комсомоле выступила Ольга Александровна  Куприянова, вдова Бориса Васильевича Куприянова, хорошо известного на Псковщине партийно-хозяйственного руководителя, в 1968 году  назначавшего меня директором технического училища №35, в котором я проработал более двух лет. Мы с Ольгой Александровной повспоминали Бориса Васильевича, я напомнил ей, не упустив возможности поблагодарить её, о нашем знакомстве 5 августа 1970 года, когда отмечалось 50-летие Б.В.Куприянова. В их квартире на улице 23 июля на юбилее было не более 15 человек. Из директоров училищ он пригласил только меня и директора Печорского сельского профтехучилища Степанова Павла Евдокимовича.
  
     Итак, после воспоминаний о моём начальнике конца 60-х годов ХХ века, возобновляю хронологически последовательное изложение событий моей жизни, работу в Псковском техническом училище №35. Вспоминать прошлое – естественное желание нормального человека, ведь кто-то из умных сказал: «Тот солжёт, кто скажет, что он не думает о прожитой жизни».
  
                       ПСКОВСКОЕ ТЕХНИЧЕСКОЕ УЧИЛИЩЕ №35
  
  
     5 августа 1968 года я с начальником Псковского областного управления профтехобразования Борисом Васильевичем Куприяновым вошёл в кабинет директора училища и, первое, что бросилось мне в глаза, в кабинете стояла стереорадиола «Симфония», точно, как моя. Начальник представил меня моим подчинённым. Запомнились не все, присутствующие на этом представлении, но, кого вспомнил теперь, тех перечисляю: заместитель по учебно-производственной работе Тимофеев Александр Иванович, старший мастер производственного обучения Барановский Леонид Иванович, главный бухгалтер Куницина Клавдия Петровна, секретарь Степанова Валентина Петровна, преподаватель Иванов Николай Иванович… Предстояло знакомство с коллективом сотрудников, учащиеся были на каникулах. Я ещё был на костылях, и гипс с ноги мне сняли только через несколько дней. Училище вступало в третий год своего существования, прежнего директора я не знал и, кажется, впредь с ним не встречался. Он был освобождён от работы за слабую воспитательную работу, в училище между учащимися были частыми драки, выпивки, весной 1968 года в Великой утонул один учащийся.  Вскоре я понял, что наладить учебно-воспитательную работу будет нелегко. Материальная база училища была, мягко говоря, несоответствующая задачам. Училище было расположено в бараках бывшей тюрьмы, интересно, кому пришла такая мысль-идея в голову – устроить училище, где будут несколько сотен молодых людей в помещениях тюрьмы, стены которых пропитаны болью, ненавистью…  К тому же бараки были построены из известняковой плиты, в учебных классах, мастерских и общежитиях было постоянно холодно и сыро. Училище создавалось для подготовки электромонтажников, шла электрификация области, и трест «Севзапэлектроспецстрой», базировавшийся в Ленинграде, выдвинул перед областью требование открыть училище для подготовки кадров электромонтажников. Набирали в основном юношей, окончивших среднюю школу, срок обучения – один год, половина учебного года – это теоретические занятия и обучение в мастерских, другая половина – практика на объектах электрификации в районах Псковской области и в Мурманской и Архангельской областях. Таких групп было, кажется, шесть, а четыре группы были с двухгодичным сроком обучения и набирали в них  учащихся с восьмилетним образованием. Группы  комплектовались по 30-35 человек для теоретических занятий, и каждая группа делилась на две подгруппы для практики.  За каждой подгруппой был закреплён мастер производственного обучения, который отвечал не только за профессиональную подготовку своих подопечных, но и за воспитательную работу с ними. Кроме десяти групп электромонтажников, которые мы сформировали в сентябре,  было ещё две группы по специальности шофера-электромонтажника с двухгодичным сроком обучения на базе восьмилетнего образования.  Главной опорой в учебно-воспитательной работе для нас, руководителей училища, были мастера, которых насчитывалось более двадцати. Правда, всегда была нехватка этих кадров. Чтобы подобрать толкового мастера, надо было иметь в виду, что он должен хорошо знать электромонтажное дело и иметь навыки педагогической работы. Специально такие кадры не готовило ни одно учебное заведение. Были талантливые мастера-самоучки, такие, как Путилин, Чувиков, Ананьев, Ванюков, или с педагогическим образование – Тузюк, однако я всё время испытывал беспокойство по поводу закрытия вакансий на должности мастеров. Возглавлял эту категорию работников старший мастер Барановский Леонид Иванович, хороший специалист и по электротехнике, и по автоделу, правда, у него было только среднее техническое образование и, несмотря на мои усилия заставить его заниматься воспитательной работой, он её упрямо игнорировал. Я многое ему прощал, ценя его работу по профобучению. Воспитательную работу возглавлял мой заместитель Фролов, который скоро ушёл из училища, и я назначил (вернее по моему представлению заместителей моих назначал своим приказом начальник областного управления профтехобразования) подвернувшегося по случаю под руку давнего моего знакомого ещё по институту Трофимова Валентина Васильевича. Кстати, спустя много лет я с сожалением отмечал свой большой промах-ошибку, что я поверил ему во многом и приблизил его к себе. В распоряжении зама по воспитательной работе были воспитатели (помню Владимирову Н.И., Шишкину Л.Ф., Маничеву З.И.), их было три по штату, они занимались с учащимися в общежитии, были ещё три коменданта общежития, председатель профкома и секретарь комитета комсомола. Учебно-производственная работа была возложена на заместителя директора. Прежний зам Тимофеев после моего назначения директором проработал несколько дней и уволился, так что и в этой части мне пришлось начинать работу с новым человеком. Управление   назначило на эту должность учителя биологии Власову Валентину Дмитриевну, не имеющую опыта административной работы. Она уходила от решения многих вопросов, так и не стала моим надёжным помощником, занимаясь в основном только рутинной работой по планированию учебно-производственного процесса, составлению расписания и др. Летом 1970 года после  поездки на южный курорт, где  скомпрометировала себя, по указанию горкома партии она уволилась с работы тихо-мирно, и по моему предложению был назначен моим замом преподаватель электротехники нашего училища Уваров Валентин Николаевич. Я приглядывался к нему, имел на него виды, дал ему рекомендацию для вступления в партию, долго уговаривал его занять эту должность. Я должен был подобрать хорошего зама, это было требование горкома партии, ибо со мною уже шли переговоры о моем передвижении на другую работу. Надо сказать, что Валентин Николаевич очень расстроился, узнав о моём уходе из училища, и заявил мне, что он ни за что не согласился бы пойти на эту работу, если бы знал, что я уйду из училища. Справедливости ради отмечу, что он через несколько лет  был назначен директором училища, затем был заместителем начальника, а впоследствии и начальником областного управления профтехобразования. Я радовался его продвижению по службе, он был талантливым организатором этого важного дела в области, и я гордился тем, что именно я начал его продвижение по службе.  
  
      Преподавательский состав в училище был немногочисленным, дружбы и даже слаженности не было, и это очень вредило делу. Каждый из преподавателей мнил себя выдающимся педагогом. Выделялась Нина Александровна Никитина, преподававшая спецтехнологию, она же была секретарём парторганизации. Это была бескомпромиссная дама, с нею у меня долго не ладились отношения, правда, к её чести, она вскоре изменила своё отношение ко мне и исподволь, не акцентируя на этом внимание, стала в некоторых вопросах меня поддерживать. Однажды, спустя несколько лет, при встрече она призналась мне, что порою была несправедлива в некоторых своих действиях. Одарённой личностью был  преподаватель  электротехники Николай Иванович Иванов. Он, выпускник физмата, оборудовал свой класс новыми в то время  приборами и схемами, обеспечивавшими электрифицированную связь «учитель-ученик» для быстрой оценки знаний. Его хвалили на всю область, он гордился этим, но, имея очень завышенную самооценку, часто конфликтовал и с учениками, и с преподавателями. Вторым преподавателем спецтехнологии был Королёв Василий Кузьмич, который имел довольно склочный характер, и неоднократно у него с учениками возникали столкновения, ученики часто жаловались на него. Я не припомню ни одного случая конфликтов с учениками у преподавателя  Валентина Николаевича Уварова, он спокойно и уважительно относился к ученикам (наверное, для них всё-таки уместнее применять термин учащиеся), хорошо и дружески сходился с мастерами.  Эстетику (да, да, такой учебный предмет у нас был) и черчение преподавал Михайлов Валерий Владимирович, способный молодой человек, впоследствии, после его ухода из училища, эстетику стал преподавать мой заместитель Трофимов. В группах  электриков, которых мы набирали со средним образованием, был предмет «политэкономия», который я взялся преподавать. Курс политэкономии был адаптированным, намного короче и упрощённее вузовского, я хорошо помнил нашего институтского преподавателя политэкономии Дувидовича, темпераментно и талантливо преподававшего нам этот сложный предмет. Знания у меня были прочные, жизненный опыт и пропагандистская работа мне помогали в этой работе. Во второй год преподавания этого предмета меня проверял по поручению горкома партии преподаватель пединститута Колобов Лель Степанович, который дал высокую оценку моей работе. Довольно сложно складывались у меня отношения с учащимися двух групп шоферов-электриков, где я преподавал обществоведение.
  
               Из других сотрудников училища  мне вспоминаются: Мария Васильевна  Казанцева, завхоз, очень добросовестная, заботливая и исполнительная, паспортистка  Галина Александровна Лосева, заведующий столовой Бабич Иван Фёдорович, комсорг Сергей Васильев, преподаватель физкультуры Вадим Галкин. Припоминаю мастеров Яровичина, Шилова, Софронова. Колоритной личностью была Эльза Яковлевна, наш кассир, ей в ту пору было уже, пожалуй, лет 70, она была воспитанницей Петербургского  Смольного института благородных девиц, была, как она мне рассказывала, «бонной» в княжеском доме, дважды замужем за царскими офицерами, курила беспрестанно, даже во время выплаты зарплаты не вынимала папиросы изо рта.  Словом, коллектив разношёрстный, сложный, находящийся в состоянии притирки…
  
     Сотрудники управления профтехобразования во главе с Куприяновым Б.В. относились ко мне доброжелательно. Начальник Мехколонны №17  Полторыхин Н.Д. внимательно входил во многие нужды училища, ведь для этой мехколонны готовились кадры электромонтажников, и наши ребята на практике выполняли довольно большой объём работы. Начальник участка №5 этой мехколонны Кулёв Вячеслав Александрович (база этого участка находилась по соседству с училищем) часто обращался к нам за помощью в рабочей силе, но и помогал нам хорошо в обеспечении материалами для практики, выделении транспорта для хозяйственных нужд. Мехколонна завершала строительство пятиэтажного (кстати, единственного в ту пору на окраине Пскова, кирпичного здания, возвышающегося над окрестностями) здания общежития для наших учащихся. Словом, хозяйство этого училища и коллектив, находящийся в процессе комплектования, были сложными, и мне приходилось довольно трудно. Молодость и желание зарекомендовать себя с положительной стороны помогали преодолевать многие трудности. В незнакомом коллективе естественным было желание привлечь к работе знакомых мне людей. Так появился Трофимов. Он был мне немного знаком по институту, изредка в последние годы я с ним встречался, а, узнав при очередной встрече, что он развёлся с женой,  оставшейся с дочерью в Стругокрасненском районе, и ищет работу, я, посоветовавшись в управлении профтехобразования, предложил ему должность моего заместителя по воспитательной работе. Он и до меня работал немного в нашем училище со своей новой женой (они работали воспитателями).  Сказать, что он горел на работе, было бы неправильно; не имея опыта административно-руководящей практики, он умел сходиться с людьми, и это создавало видимость хорошей работы. Принял я на работу и Николая Аркадьевича Савицкого, который был очень порядочным человеком, мы с ним быстро сошлись, подружились и эту дружбу пронесли через все оставшиеся годы его жизни.  Николая Аркадьевича я принял в должности мастера, он имел специальность электрика и учился заочно в политехническом институте, я имел намерение в будущем видеть его в должности моего заместителя по учебно-производственной работе. Барановский, узнав, что Савицкий имеет и специальность электросварщика, упросил меня поручить ему, как мастеру производственного обучения, занятия с учащимися в мастерских по электросварке. Эту работу Николай Аркадьевич выполнял хорошо, он быстро освоился в коллективе, его избрали председателем профсоюзного комитета, для меня, как руководителя, это было весьма кстати. Однако, проработав несколько месяцев, он уволился, ему предложили хорошую, оплачиваемую намного выше работу на Псковском  заводе радиодеталей. Я вначале очень обиделся на него, но, понимая, что эта новая работа для него более перспективна, простил его и мы сохранили дружбу, и семьи наши остались друг к другу дружескими. Принял я на работу и Нину Вильгельмовну Лепину–Герасимову, она стала преподавать обществоведение  и заведовала библиотекой.  Моя работа в училище налаживалась.
  
                                                                    ***
  
              Осенью 1968 года предстояла очередная поездка экскурсоводов для  повышения своей квалификации и расширения кругозора. Надо было мне получить разрешение Куприянова на отсутствие в училище в течение недели за счёт сокращения будущего отпуска. Борис Васильевич знал о том, что я работаю внештатным экскурсоводом, видимо, имел в этом отношении на меня определённые виды, поэтому отпустил меня в эту поездку. Это была удивительная поездка по маршруту: Псков – Чернигов – Киев – Орёл – Тула – Горький – Москва – Псков. Очень многое дала эта поездка для нас, экскурсоводов, эти знания, полученные в поездке, пригодились неоднократно.
  
     Жизнь в училище понемногу налаживалась, одни группы отправлялись на практику, другие возвращались и садились в классы для теоретических занятий. К весне 1969 года с большими недоделками было сдано здание общежития, хлопот прибавилось, но для ребят был настоящий праздник – жить в благоустроенных комнатах. Мне в управлении предлагали занять маленькую служебную квартиру, однако нас с Надеждой перспектива жизни в шумном молодёжном общежитии не устраивала, и я по-прежнему каждый день ездил на работу из Ершова на автобусе. Иногда, если я задерживался в училище, приходилось ночевать в кабинете. Полторыхин Н.Д. обещал похлопотать о квартире в городе, по его совету я написал письмо на имя первого секретаря обкома партии Густова И.С., но положительного решения не получил, моя просьба была переадресована в трест «Севзапэлектроспецстрой» управляющему Карогодскому, который принял «соломоново решение». Он разрешил Полторыхину передать мне свою служебную машину «Победа», а ему была выделена новая «Волга». Шофёр Анатолий стал приезжать за мной в Ершово по утрам и вечером отвозить меня домой. Такой порядок шофёру, конечно, не нравился, да и мне совестно было молодого мужчину привязывать к такому графику работы. Я умел водить машину, а Барановский помог мне освоить особенности вождения легковой машины, и мы с ним пару раз в выходной день выезжали на трассу, так что я рискнул несколько раз в марте самостоятельно ездить домой. Однако надо было сдавать экзамен на права, и случай представился. Дело в том, что я преподавал обществоведение в двух группах шофёров-электриков. Если основные группы электриков на базе среднего образования были скомплектованы, как правило, из числа иногородних, то в эти две группы были набраны городские парни, едва сумевшие закончить восемь классов, многие из них были переростками и, заканчивая второй год обучения в училище, они должны были получать права шоферов. Группы эти были скомплектованы из ребят, выросших, как правило, в неблагополучных семьях, многие из них были явными хулиганами и,  находясь на обучении второй год во время начала моей работы в училище, к новичкам, имеющим среднее образование, относились свысока. Первоначально, принимая их на учёбу, прежний директор определил им только шофёрскую специальность, но вскоре выяснилось, что мехколоннам, куда они пойдут работать, требуются шоферы, имеющие и специальность электромонтажников. Естественно, такой обман их возмутил, и мне, принявшему училище, пришлось расхлёбывать эту круто заваренную кашу. С преподавателями электротехники  ребята не ладили, мастера их едва-едва удерживали в рамках приличия. Мне, как преподавателю обществоведения, которое базировалось на элементарных школьных знаниях истории, приходилось довольно трудно, ребята были закоренелыми лентяями в учёбе. Однажды, дело было в  марте 1969 года, на уроке я был возмущён тем, что никто из них не подготовил домашнего задания, ссылаясь на то, что через несколько дней, они должны сдавать экзамен в ГАИ на получение водительских прав.  Я упрекнул их в том, что к этому экзамену они должны были готовиться не в последние несколько дней, а в течение полутора лет своей учёбы в училище. Это моё замечание их обидело, и они высокомерно заявили мне, что я не понимаю, что собой представляет экзамен в ГАИ и как тяжело к нему подготовиться. Кто-то из них в запальчивости выкрикнул мне: «А Вы попробовали бы сами сдать этот экзамен!». Я вынужден был ответить на этот вызов, и заявил, что  я буду с ними сдавать экзамен в ГАИ. Слово – не воробей, вылетело – не поймаешь. Я стал в оставшиеся дни усиленно готовиться к экзамену. Медицинская справка у меня уже была оформлена, и я собирался сдавать экзамен, но намного позднее. И вот, ребята меня спровоцировали, отступать было нельзя, но и опозориться, не сдав экзамена, было нельзя. 1 апреля (!) 1969 года я со старшим мастером Барановским поехал на «Победе» в ГАИ, которая в то время находилась за дамбой на улице Яна Райниса. Учащиеся приехали автобусом, экзаменаторы усадили их в классе, Леонид Иванович объяснил председателю комиссии, что и директор училища желает сдавать экзамен, меня усадили за первую парту, так, что я был на виду у всей группы. Мы все вытащили билеты, в каждом из которых было по 10 вопросов, в которых указаны схемы дорожных случаев и задавался вопрос, как экзаменующийся должен поступить в той или иной ситуации. Мне, как претендующему на права «шофёра-любителя», т.е. без права работать по найму профессиональным шофёром, нужно было ответить на 8 первых вопросов по правилам дорожного движения, я был освобождён от ответов на два последних вопроса по материальной части автомобиля. Я довольно быстро и,  как оказалось, правильно ответил на все вопросы. Мои учащиеся-соперники ещё пыхтели над ответами. Капитан-гаишник, узнав, что я на машине «Победа» приехал, предложил мне проехать с ним в город на Комиссаровский переулок в горотдел милиции. Я сел за руль, он разместился рядом, маршрут мне был хорошо известен, и я довёз его без замечаний. Он сказал мне, что я могу быть свободным, экзамены я сдал успешно, и можно к концу рабочего дня приехать в ГАИ для получения прав. Я, получив права шофёра-любителя, вечером уже легально уехал домой в Ершово, а на следующее утро собрался ещё в потёмках ехать в Псков. Погода была мерзкая, шёл дождь со снегом, на асфальте была жуткая гололедица. Мне бы надо было подождать, но самонадеянность не позволила это сделать, и я в результате поплатился. В Ершове мне встретился местный житель Алексей, который работал в Пскове шофёром, и попросил подвести его. Мне бы надо  было уступить ему место за рулём, но опять самоуверенность и ложное чувство стыда не позволили мне это сделать. За Струковом дорога стала ещё сложнее, снег стал валить хлопьями, к тому же отказался работать «дворник», и мой пассажир нагнулся, чтобы вручную двигать его и отвлёкся. Под снегом я поздно заметил рытвину-ямку и резко затормозил… Мою машину развернуло в обратную сторону и правым бортом потянуло в канаву, мы перевернулись вверх колёсами, при этом вираже-перевороте я интуитивно, не отдавая себе отчёта в своём действии, повернул ключ зажигания и выключил двигатель. Несколько мгновений стояла жуткая тишина, я слышал только звук льющейся из радиатора воды. Осторожно перелез через сиденье (надо иметь ввиду, что мы с Алексеем находились в положении «вниз – головой, вверх – ногами») к правому борту и свободно открыл правую заднюю дверь. Одновременно со мной в свою дверь выполз и Алексей. Мы в шоковом состоянии стоим целые-невредимые (как оказалось, ни у него, ни у меня не было ни одной царапины) и в недоумении смотрим на вращающиеся колёса машины. Когда оцепенение прошло, стали соображать, что нам дальше предпринимать. Остановился какой-то грузовик и шофёр спросил, нужна ли какая помощь. Я попросил его подвести меня до Овсища, а Алексея попросил побыть у машины и дождаться моего возвращения. Я знал, что в 5-м участке мехколонны, у наших соседей есть автокраны и подумал, что Кулёв В.А. не откажет мне и пошлет автокран, чтобы поднять мою машину. Я, приехав в Овсище, нашёл Анатолия, нашего училищного шофёра, объяснил ситуацию, мы с ним вместе сходили к соседям, получили автокран, и Анатолий уехал. У меня начинался урок политэкономии, я учащимся дал какое-то практическое задание, а сам не отходил от окна, ожидая, когда привезут на буксире мою машину. Каково же было моё удивление, когда я увидел, что моя «Победа» потихоньку своим ходом  въезжает на территорию училища. Барановский, предупреждённый мною о моём происшествии, загнал машину в гараж, я пришёл туда и Анатолий рассказал, что когда он приехал на автокране к месту происшествия, то увидел, что моя «Победа» спокойно стоит на обочине дороги, они с шофёром автокрана осмотрели машину, залили в бак немного бензина, в радиатор – воды и спокойно завели движок. В машине все стёкла, кроме одного маленького с правой стороны, были целы, в крыше была  небольшая вмятина, больших повреждений не было. Какая прочность кузова была в этой «Победе»! Как впоследствии мне удалось выяснить, после того как я уехал, Алексей сдрейфил и на следующей попутке умчался в город. А вскоре следовал в Псков из Ершова маршрутный автобус, в котором было много мужчин, ехавших на работу. Председатель сельсовета Никонов Алексей Григорьевич, увидев лежащую вверх колёсами машину, узнал мою «Победу» (вообще то многим в округе было известно, что я на работу езжу на этой машине), попросил остановить автобус, мужики вышли и, увидев, что в машине никого нет, а в салоне валяется мой портфель, решили, что со мной произошло несчастье, и я отвезён в больницу. Они дружно навалились, перевернули машину на колёса, вытолкали на дорогу и поехали по своим делам. Для меня обошлось всё довольно благополучно, если не считать того стрессового состояния, которое я пережил. Ремонт машины был недолгим и несложным. Полтора  года я спокойно ездил на ней не только в Ершово, но и в Порхов, и в другие районы, где наши ученики работали на электрификации области.
  
                                                             ***
  
     9 и 10 мая 1969 года к нам в Псков на автобусе приехала группа сотрудников Государственного комитета Совета Министров СССР по профтехобразованию (этот правительственный орган был равнозначен министерскому рангу), 30 человек было в этой группе, и возглавлял её главный редактор журнала «Профтехобразование» Андрей Михайлович Крестьянинов. Куприянов Б.В. поручил мне познакомить их с достопримечательностями Псковщины, я провёл для них экскурсии по Пскову, Изборску, Печорам, Пушкинскому заповеднику. Многие мои слушатели в этой поездке побывали чуть ли не во всех союзных республиках и признались мне, что «ни в одном из посещённых ими профтехучилищ не встречали такого директора, блестящего знатока истории своего края». Они мне подарили прекрасное издание Пушкинского «Бориса Годунова», иллюстрированное Е.Кибриком с такой надписью: «Уважаемому Евгению Петровичу. За отличное и глубокое знание материала и прекрасный рассказ об А.С.Пушкине – от благодарных слушателей, участников экскурсии – работников Государственного Комитета Совета Министров СССР по профтехобразованию. 10 мая 1969 года. А.Крестьянинов, 10 подписей и ещё 30 человек».
  
  
     А.М.Крестьянинов предложил мне написать статью в журнал. Я вместе с сотрудником нашего управления профтехобразования Виктором Ивановичем Изотовым написал статью «Любовь к родному краю», которая и была опубликована в № 1 журнала за 1970 год. Высылая этот номер журнала мне, А.Н.Крестьянинов в письме предлагал мне развернуть шире эту тему. Он писал: «Более широкое освещение использования краеведческого материала в процессе изучения курсов обществоведения и эстетического воспитания и проблем воспитательной работы в профтехучилищах – это тема специальной статьи, которую просим написать для нас». Я начал подготовку такой статьи и этот материал по предложению Куприянова Б.В. мною был оформлен в виде доклада  на тему: «Использование материалов о пребывании В.И.Ленина в Пскове и краеведческого материала в учебно-воспитательном процессе училища», с которым я и выступил 2 марта 1970 года на педагогических чтениях работников учебных заведений профтехобразования Псковской области. Приказом по управлению  за этот доклад я был награждён Почетной грамотой Управления и премирован 25–ю рублями. Я хорошо запомнил этот доклад потому, что я его читал едва ли не в обморочном состоянии. Дело в том, что недели за две до этого дня у меня было повреждено колено левой ноги (лодыжка правой ноги была сломана два  года назад) и недолеченное колено я за десять минут до доклада вновь повредил, упав на лестнице. Статья моя в журнале не была опубликована, видимо, потому, что я к тому времени уже не работал в училище. Однако моя маленькая заметка, отправленная мною вместе со статьёй была помещена в №3-м журнала за 1971 год. Вот она: «Учащийся Псковского технического училища №35 Николай Булатов спас трёх тонувших детей. Это было так. Николай проходил производственную практику в деревне Вяльцево Пустошкинского района. Однажды он шёл по берегу озера. В это время лодка, на которой катались трое детей, перевернулась, и они начали тонуть. Тогда Николай Булатов бросился на помощь и спас детей. Николай Булатов награждён медалью «За спасение утопающих». Е.Матвеев, директор училища». Странное дело – прежний директор училища был освобождён от работы из-за несчастного случая, когда утонул в Великой учащийся, а ушёл я из училища (был переведён на партийную работу), когда другой учащийся  спас тонувших детей!
  
     24 июня 1969 года я участвовал и выступал в Ленинграде на зональном семинаре преподавателей общественных дисциплин учебных заведений профессионально-технического образования Российской Федерации. Кругозор мой расширялся, и это значительно мне помогло впоследствии. 
  
       Весной 1969 года в управление профтехобразования поступила заявка от издательско-полиграфического управления подготовить открытие в одном из училищ группы наборщиков-линотипистов для районных типографий. Куприянов Б.В. поручил мне подготовить открытие подготовки этих кадров и уже к сентябрю набрать группу девушек со средним образованием. Строго говоря, была поставлена довольно авантюрная задача, базы производственной никакой, надо было добыть станки, литературу, наглядные пособия, а главное подыскать мастера производственного обучения, опытного полиграфиста. Никто из специалистов нашей областной типографии почему-то не соглашался идти на эту работу. Борис Васильевич уговорил в Локне наборщицу-линотипистку Жанну Степановну Солодянкину переехать в Псков. Надо было хоть какое-то временное жильё ей предоставить, надо было готовить материальную базу для подготовки этой, в то время довольно сложной специальности. А самое главное, надо было набрать желающих учиться по этой специальности. На наши объявления в местных газетах и по областному радио, даже после получения выпускниками школ аттестатов зрелости подали заявления всего несколько девушек. Видимо, широко доступна была информация о вредных условиях работы в типографиях и о довольно скромной зарплате. Надо было как-то спасать положение, заканчивался июль, и набор в эту группу был под угрозой срыва. Я с малой надеждой на успех разослал объявления в редакции молодёжных газет Мурманской, Архангельской областей и в Карельскую республику. Удивительно быстро прислали из Карелии заявления более 30 девушек. Для зачисления их на учёбу надо было с ними встретиться, получить от них документы об образовании, справки о состоянии здоровья, я пожалел их и не стал вызывать в Псков, подумав: а вдруг придётся кому-либо из них отказать в приёме – в таком случае будет довольно накладно тратить деньги родительские на бесполезную поездку. Договорившись по телефону с редактором Карельской молодёжной газеты, поместившей мои объявления, и, получив его согласие в определённый день в конце августа предоставить помещение для встречи с абитуриентами, я разослал всем этим девушкам приглашение прибыть в Петрозаводск для зачисления на учёбу. За два дня до назначенного срока мы вместе с мастером производственного обучения Ванюковым Алексеем Григорьевичем  приехали поездом в Петрозаводск, устроились в гостинице и пришли в редакцию газеты. Редактор, с которым я несколько раз разговаривал по телефону и он всегда был доброжелателен, встретил нас довольно холодно и признался нам, что он в обкоме партии получил основательную нахлобучку за то, что поместил наши объявления. Он сказал нам, что нас ждёт для разговора  секретарь обкома партии. Сразу же от порога секретарь стал мне выговаривать за моё своевольство по переманиванию молодёжи, даже женской, из северных районов. Разговор был строгим и жёстким. Но что же делать? Отбой дать  не удастся, девушки уже завтра соберутся в редакции газеты и я должен им отказать? Но на каком основании?  Когда хозяин кабинета немного поостыл, было найдено компромиссное решение. Он разрешил нам забрать с собой не более 20 девушек, а остальным отказать под  каким-либо благовидным предлогом. И предупредил, чтобы я с такими делами в Карелии больше не появлялся. Мы с Ванюковым отобрали-зачислили 20 девушек, дали им три дня на сборы дома, закупили билеты на поезд до Пскова через Ленинград и оставшиеся три дня использовали для знакомства с этим удивительным краем.
  
           Я был знаком с двумя сотрудниками Петрозаводского экскурсионного бюро, которые приезжали к нам в Псков, и использовал это знакомство. Нас устроили в группы для  экскурсий по городу, на другой день для поездки к водопаду Кивач, на Марциальные воды, первый в России ещё с Петровских времён санаторий. И третий день был посвящён поездке на теплоходе в Кижи, это было настоящее путешествие в сказку.
  
     Мы благополучно приехали в Псков, девушек разместили в общежитии, они приступили к учёбе, успешно закончили, многие вышли замуж за псковских ребят и остались жить на Псковщине, а я получил прозвище похитителя карельских невест.
  
                                                                 ***
  
     Заканчивалась зима 1969-1970 г. В феврале 1970 года стало побаливать сердце и прыгать давление. Наш поселковый фельдшер Елена Ивановна Кочетова настоятельно посоветовала мне пойти к врачу в районную поликлинику. Я побывал у врача, мне были выписаны лекарства, Елена Ивановна выполнила серию выписанных мне уколов, самочувствие немного улучшилось, но врач посоветовал мне добыть путёвку, и подлечиться в санатории. Я посетил обком профсоюза, оставил заявку и вскоре мне позвонили, что можно получить путёвку. Куприянов разрешил мне взять отпуск, и я стал готовиться к отъезду в Кисловодск. Исполняющим обязанности директора училища по моему предложению Куприянов назначил Трофимова В.В. Вообще-то первым  замом была Власова, но она категорически отказалась меня замещать, боясь ответственности. Зав. столовой Бабич И.Ф. добыл мне пару бутылок болгарского коньяка-бренди «Плиска», я экипировался и отправился в путь.  24-го марта утром меня встретил в Москве Леонид Ульянов, весь день я провёл у него в комнате общежития аспирантов Академии общественных наук при ЦК КПСС, где он завершал учёбу на философском факультете и готовился к защите диссертации на кандидатскую степень. Вечером я уехал с Курского вокзала и рано утром 26 марта был уже в Кисловодске. Санаторий «Красный Октябрь» расположен в пяти минутах ходьбы от железнодорожного вокзала, меня поместили в главный корпус у самого подножья знаменитой каскадной лестницы, наверху которой  арочная колоннада. Я на следующий день подсчитал, что эта лестница имеет 15 маршей и всего 160 ступеней. Первые несколько дней я два-три раза отдыхал, преодолевая одышку, а впоследствии уже одним махом без остановки взбегал наверх. Моими соседями были два пожилых (для меня, 35-летнего, 50-летние казались пожилыми) человека: один – чиновник какого-то министерства, другой – начальник цеха какого-то завода из Грозного. Начались санаторные будни, мне были прописаны нарзанные ванны, бассейн, озокерит на ноги, массаж, а сам я для себя определил длительные прогулки по городу, в котором уже пробуждалась весенняя природа. Вскоре стал уже с новым моим соседом совершать прогулки в горы, делая порою до 10 километров по горам и ущельям. Природа, лечение, отсутствие забот и нервотрёпок постепенно благотворно влияли на здоровье и самочувствие, давление нормализовалось, боли в области сердца исчезли, а на вторую неделю лечения бросил курить. В Кисловодске гастролировал Ставропольский театр оперетты, я не пропустил ни одного представления, кажется, пять спектаклей прослушал. Был очень интересный Есенинский вечер в курортном клубе, в этом клубе была встреча с актёром Кадочниковым. Были интересные экскурсии в Пятигорск (посещение Лермонтовского музея), Ессентуки, к Эльбрусу с подъёмом на 3 тыс. метров на соседнюю гору Кругозор по канатной дороге. Во время этой поездки была задержка в Нальчике и поездка по ущелью в условиях страшной,
  
      мною никогда невиданной грозы. Последние две недели моими соседями по палате были: очень симпатичный во всех отношениях «старик» - начальник отдела кадров строительства Кара-Кумского канала Хранов Николай Андреевич и мой ровесник, с которым я совершал пешеходные прогулки в горы, инженер из Туполевского КБ. Словом, жизнь была насыщенной. Из дома я получал от Надежды регулярно письма, она без меня справлялась со всеми домашними делами, а ведь нужно было регулярно топить нашу кочегарку, даже Юля научилась это делать, хотя ходила всего во второй класс, надо было по очереди топить баню.  Хорошо, что во время моего отсутствия больше недели были в школе весенние каникулы. Однако проводились в это время различные семинары-совещания в Пскове, и тогда Надежда отвозила Юлю к Валентине, моей сестре. Я послал из Кисловодска домой посылку (в то время это было надёжное и довольно дешёвое дело), отослал ненужные мне вещи, бельё, гостинцы, экзотические цветочки, листья, камушки, открытки и Юле – авторучку). Надежда просила меня поискать оправу для очков, сообщала о различных мероприятиях в школе и колхозе накануне Ленинского юбилея. Получил я письмо и из училища от Трофимова. Он сообщал мне, что в училище «ЧП» нет, жаловался, что очень много работы, Власова заболела, и он только с Барановским заправляет всеми делами, заверял меня, что «дров не наломает». Я ему тогда ещё верил, «дров наломал» он изрядно, но позже.  19 апреля я принял последнюю нарзанную ванну и вечером уехал в Москву. Меня опять встретил Леонид, мы с ним выпили вторую, оставленную мною у него, бутылку «Плиски», и я уехал таллинским поездом в Псков, а ранним утром 22 апреля был уже дома. В этот юбилейный Ленинский день я узнал, что меня наградили медалью «За трудовую доблесть. В ознаменование 100-летней годовщины со дня рождения В.И.Ленина».
  
                                                          ***
  
                  В эти два года и три месяца моей работы в училище довелось повидать и испытать многое. Участие в городских и областных партийно-хозяйственных мероприятиях, собраниях и совещаниях расширяло мой кругозор,  что пригодилось мне впоследствии. Перечень немногих мероприятий,  оставивших определённый след в памяти, говорит о многом. 14 ноября 1968 года я участвовал в собрании партийно-хозяйственного актива области, 7 марта 1969 года – слушал доклад первого секретаря Псковского обкома партии Густова И.С. на очередном собрании партхозактива. В этом докладе, в частности, ставились задачи по завершению электрификации области, в которой наше училище принимало активное участие. Иван Степанович был в курсе дел нашего училища, мне пришлось несколько раз присутствовать при разговорах по проблемам электрификации с его участием. 5-7 июня 1969 года я с группой учащихся присутствовал в Псковском гарнизонном Доме офицеров на конференции по теме «Учение Ленина о защите социалистического отечества». В дни общегосударственных праздников я был участником городских и областных собраний, посвящённых этим событиям. Особенно запомнилось торжественное собрание в Доме политпросвещения, посвящённое 25-летию Великой победы, проводимое 8 мая 1970 года. 6 июня 1969 года я, по служебным делам находясь в Москве,  был приглашён на мероприятия, посвященные 170-й годовщине со дня рождения А.С.Пушкина в мемориальном музее поэта, познакомился с директором А.З.Крейном, 24 июня того же года, находясь в служебной командировке в Ленинграде, я вновь побывал в театре оперы и балета им. С.М.Кирова (Мариинский театр).  Впервые я там был 13 лет назад в 1956 году, когда учился на курсах комсоргов вузов.
  
     Моя работа на посту директора училища была под пристальным вниманием партийной организации училища, уже через пять месяцев моей работы 23 января 1969 года я отчитывался о своей работе на партсобрании.  Приходилось регулярно на совещаниях у начальника управления профтехобразования и на заседаниях методического совета держать ответ по различным проблемам работы училища. 31 января 1969 года я держал ответ на заседании отдела пропаганды и агитации Псковского горкома партии после проверки работы училища комиссией горкома партии. Накануне, 30 января в методсовете управления было большое совещание, на котором с докладом выступил начальник управления  воспитательной работы Госкомитета по профтехобразованию при Совмине СССР Барканов. Словом, проблемам воспитательной работы с молодёжью в то время уделялось большое внимание.
  
                                                                        ***
  
     Домашние дела шли своим чередом. Я каждое утро уезжал на работу, то на «Победе», если она бывала исправна, то на автобусе, благо в то время автобусное сообщение налажено было хорошо. Вечерами мне приходилось довольно часто задерживаться в училище. Все домашние дела в основном лежали на Надежде и подрастающей Юльке. Летом 1969 гола я купил дочери детский велосипед, она уже умела на велосипеде кататься; кто-то из мальчишек её научил. Кстати, ученики нашей школы её очень любили  за её непосредственность и бойкий характер. Она была в детстве отчаянным ребёнком. Однажды она с подружкой играла возле школьного забора рядом с автобусной остановкой, какой-то грузовик врезался в кирпичную будку автобусной остановки. Девчонок засыпало кирпичными осколками, чудом они остались живы, отделавшись испугом. В другой раз, когда ей было лет пять, она повисла на заборе, зацепившись и оцарапав ноги, подняла дикий крик, сбежались ученики и сняли пленницу с забора.  Когда Юля получила новенький велосипед, она лихо каталась на нём по школьной территории. Однажды (дело было летом 1970 года) я возвращался домой на «Победе», она, увидев, что я подъезжаю на школьную территорию, ринулась на велосипеде встречать меня и выскочила из-за школьного здания перпендикулярно моему движению. Я поздно заметил приближающуюся дочь, которая, не затормозив, могла бы в мой левый борт удариться. В какую-то долю секунды я интуитивно прибавил газу (торможение только ухудшило бы ситуацию), Юля проскочила позади моей машины и влетела в кустарник. И в этот раз, слава Богу, всё обошлось благополучно. Когда я начал работать в училище, Юля начала учиться в нашей школе в первом классе. Нам очень повезло. В том году наша лучшая учительница начальных классов Кольцова Мария Георгиевна, выпустив 4-й класс, приняла 1-й, и нашей Юльке довелось три года учиться у этой замечательной учительницы  и друга нашей семьи. Во втором классе Юля сама прочитала в «Псковской правде» сообщение о том, что в Доме культуры профсоюзов (сейчас это областной Дом семьи)  проводится набор девочек в секцию художественной гимнастики и упросила меня отвести её туда. Она увлеклась этим занятием и несколько лет дважды в неделю посещала эту секцию. Иногда   я её отвозил на машине, но чаще она сама ездила на автобусе.
  
     Постепенно мы освоили наш уютный домик, обживались, приобретая различные вещи. Холодильник у нас уже был несколько лет (кстати, этот холодильник «Ока III» до сих пор в рабочем состоянии у нас в деревне), я купил приличную в то время стиральную машину «Сибирь», которая служила нам исправно около 30 лет (в последние годы  одна за другой четыре дорогие машины выходили из строя). Я заменил старый телевизор «Рекорд», продав его в комиссионке, на новый, с большим экраном, «Горизонт». Естественно, наше положение заставляло нас постоянно заботиться об обновлении своего гардероба, я ежегодно покупал, или заказывал в пошивочном ателье костюмы, Надежда тоже регулярно делала себе покупки. Мы ежегодно ездили во время летних отпусков  к нашим родителям в Порхов или Малуксу, а также в Пярну. Все эти затраты-расходы были нам по плечу, мы жили только на свою зарплату, материальной помощи мы не получали ниоткуда. Нашей ежемесячной зарплаты хватало на приобретение той или иной вещи, не ущемляя себя в приобретении мелочей или питания. Я никогда не отказывал себе в приобретении книг: краеведческих, по пушкиноведению, подписных изданий. Собственно вся наша немалая библиотека сформировалась именно в те 60-80-е годы. Моих карманных денег вполне хватало во время моих поездок в Псков, Ленинград, или Москву, чтобы купить встретившиеся мне в книжных магазинах книги. Мы постоянно подписывались на газеты, журналы, необходимые для работы, я был многолетним подписчиком на «Роман-газету».
  
     Летом 1969 года мне пришло письмо от дяди Коли, Николая Романовича Степанова, из Пярну, что тяжело больна его жена, моя родная тётушка, младшая сестра моего отца, Полина Николаевна. Мы с Надеждой незамедлительно собрались, оставив Юлю в Шелонске у моих родителей. Грустная картина предстала нам по приезде в Пярну. Тётя Полина находилась в предсмертном состоянии, ясно было, что её дни сочтены, она медленно умирала от рака. 18 июля 1969 года она скончалась на 56-м году, только что получив свою заслуженную пенсию. Её провожал весь коллектив Пярнусского рыбозавода, она была передовиком производства, имела множество наград, её ценили и любили. Для меня она была не только родной тётушкой, но и второй матерью, именно она с дядей Колей, несмотря на многие сложности, приютила меня, 16-ти летнего парня, у себя, и три года я жил у них, не испытывая нужды, работал и закончил среднюю вечернюю школу. Расставание с тётей Полиной было тяжелым, после похорон дядя Коля остался один. Моя вторая тётушка Антонина в одиночестве тоже жила в Пярну. Наши ожидания что они объединятся, не оправдались. Несколько лет мы с Надеждой в Пярну не ездили по многим причинам, дядя Коля один раз приезжал к нам, когда мы уже жили в Пскове, он вскоре сошёлся с Комаровой Валентиной, которую я знал ещё по жизни моей в Пярну, она работала у нас на заводе кассиром.
  
     Надежде райком профсоюза выделил в очередной раз путёвку в Хилово для лечения – с 23 ноября по 18 декабря 1969 года. Как я управлялся тогда с домашним хозяйством и с Юлей, которая ходила во второй класс? Ведь мне приходилось каждый день ездить на работу в Псков. В памяти мало что осталось, да и писем той поры что-то не сохранилось. Помогла этот сложный месяц пережить баба Саша да добрые соседи Яниковы и Кольцовы.
  
                                                    ***
  
     Между тем начался третий год моей работы в училище. Работа была очень сложной,   каждый день, приезжая в училище, я ожидал какого-нибудь «ЧП». Обещанной мне квартиры в Пскове не было, ежедневные поездки на работу были утомительны физически, и морального удовлетворения от жизни я не получал. В выходные дни я соглашался работать экскурсоводом, предпочитая поездки в Пушкинский заповедник, и это доставляло мне радость от общения с интересными людьми и удовольствие от сознания востребованности этой работы. Надо было что-то предпринимать, изменить свою жизнь, чтобы не чувствовать себя, как будто находишься на вулкане. Мне шёл уже 37-й год…
  
     Летом 1970 года окончил учёбу в Академии общественных наук при ЦК КПСС мой институтский друг Леонид Никифорович Ульянов, он защитил диссертацию и стал кандидатом философских наук, избрав специализацию по научному атеизму. Во время своих встреч с ним, когда весной 1970 года я ездил в Кисловодск и возвращался обратно, он немного приоткрыл мне суть своей научной работы. При возвращении в Псков (его два года назад отправили на учёбу с должности заведующего отделом пропаганды и агитации Псковского горкома партии) он был избран секретарём Псковского горкома по идеологии. Он знал моё очень сложное положение и пообещал мне что-нибудь придумать с моим перемещением на другую работу.
  
     Два обстоятельства ускорили решение моей дальнейшей судьбы. По каким-то неизвестным мне причинам была уволена с работы директор вечернего университета марксизма-ленинизма при горкоме партии и открылась вакансия. Леонид походатайствовал за меня перед первым секретарём горкома Кудрявцевым П.П. Трудно сказать, решился бы тогда положительно мой перевод на эту работу, если бы не второе обстоятельство. Осенью 1970 года невдалеке от Пскова произошла крупная железнодорожная авария, кажется, были жертвы. Нужно было найти и наказать виновного. Я не знаю, насколько велика была виновность Малеиной Лидии Алексеевны, занимавшей какой-то большой пост в Псковском отделении железной дороги и являвшейся членом Псковского горкома партии. Видимо, её нужно было вывести из под удара, тем более  что она была уже в предпенсионном возрасте. Вот и была предпринята такая рокировка. Сразу после ноябрьских праздников, 10 ноября я был приглашён к  первому секретарю Псковского горкома КПСС Кудрявцеву П.П. и мне было предложено перейти на новую работу, предварительный разговор с Леонидом уже состоялся, с моим начальником Куприяновым Б.В. тоже было проведено согласование. Я дал согласие. В этот день у нас в училище был назначен плановый  педагогический совет. Из горкома партии я пришёл в Управление профтехобразования к Куприянову. Борис Васильевич вручил мне приказ об освобождении меня от работы в связи с переводом на работу в горком партии и познакомил меня с Малеиной Л.А, которой завтра я должен передать училище. В 16 часов, к началу заседания педсовета приехал заместитель Куприянова Титов В.А. с Малеиной, которую я представил как члена горкома партии. В этом ничего удивительного не было, представители горкома партии иногда бывали у нас в училище. Когда закончилось обсуждение планового вопроса, я предоставил слово Василию Алексеевичу Титову, который зачитал приказ по управлению о моём освобождении и назначении директором  Малеиной  Лидии Алексеевны. На следующий день все формальности по передаче училища были исполнены, и я приступил к новой работе в Доме политпросвещения обкома КПСС, где была выделена одна комната для дирекции вечернего университета марксизма-ленинизма.
  
     13 ноября, в пятницу, бюро горкома партии утвердило меня в этой должности, позади остался ещё один этап жизни. Я распрощался с работниками училища, вечером в управлении пожелали мне успехов на новом поприще, очень тёплые слова говорил Куприянов. Надо сказать, что Борис Васильевич ко мне относился неизменно хорошо, доверительно, но и строго. Немногие  директора профтехучилищ были награждены Ленинской юбилейной медалью, а по его предложению этой наградой я был удостоен.
  
                   ПАРТИЙНО – ПОЛИТИЧЕСКАЯ  РАБОТА (1970 – 1979).
  
     Годы – годы… Как быстро пролетело время жизни, а жизненный путь, слава Богу, продолжается… Почти 40-35-30 лет назад это было, минуло с тех пор, 9 лет отдано этому периоду моей жизни. Это время находится на вершине моей жизни. 12 лет продолжалась  учительско-преподавательская и директорская работа в школах и училище. Научной работой всерьёз заняться не удалось, аспирантура и академия общественных наук в силу занятости  и возраста мне не светили. Нужно было довольствоваться малым, и надо было как-то перебираться на жительство в город. Часто человек не волен выполнить задуманное в молодости, привиденное в мечтаниях. А впрочем, к чему сожаления? Ведь прошлое не вернёшь, что было, не воротишь и по-новому не начнёшь. Но безвозвратно ушедшее порой требует анализа, рассуждения, ведь истинно сказано, что тот, кто не оглядывается назад, не сможет заглянуть и вперёд.
  
     Итак, с 11 ноября 1970 года я стал работать директором вечернего университета марксизма-ленинизма, который был в структуре Псковского горкома партии, этот университет передали в ведение обкома партии в 80-е годы. Ничего необычного в названии «университет» не было, в то время в системе профсоюзов, культуры, общества «Знание» были т.н. «народные университеты». Университет марксизма-ленинизма в системе партийно-политического просвещения Пскова был высшим звеном, срок обучения (занятия шли по вечерам один раз в неделю) был двухлетним, слушателей  рекомендовали партийные организации и  утверждали на заседании бюро горкома партии. Среди слушателей были коммунисты, комсомольцы и беспартийные, все они должны были иметь высшее образование. Диплом об окончании университета ценился высоко, его обладателей назначались пропагандистами в кружки, школы и семинары партийного, комсомольского политпросвещения и системы экономического образования.
  
     В университете были отделения–факультеты: исторический, экономический, философский, научного коммунизма, международных отношений, научного атеизма, партийно-хозяйственного актива, комсомольского строительства, этики и эстетики. Всего в университете насчитывалось более 300 слушателей. Может быть, мне не удастся вспомнить всех преподавателей, но наиболее запомнившихся я перечислю. Сарченко Григорий Федотович некоторое время работал освобождённым секретарём парткома пединститута, историю читал и очень известный преподаватель Вершинин Леонид Алексеевич, политэкономию преподавал блестящий и колоритный Литочевский Михаил Борисович, научный коммунизм – Кучеров Борис Александрович,                философию – Романов Геннадий Дмитриевич, научный атеизм – Путилов Иван Ефимович, международные отношения Андреев Вадим Ефимович, этику и эстетику – Герантиди Дорина Ивановна, привлекались для чтения лекций лекторы горкома и обкома партии, приезжие из Ленинграда и Москвы лекторы. Занятия шли в аудиториях Дома политпросвещения, а постоянным местом работы для меня и секретаря Кожемякиной Зинаиды Васильевны  была комната №6. В один вечер разместить всех слушателей не было возможности из-за нехватки аудиторий, занятия проводились два дня – по понедельникам и вторникам, я задерживался до 23 часов, а в среду и четверг мне разрешалось приходить на работу во второй половине дня. По утрам в эти дни я ездил в своё училище и продолжал там вести до конца учебного года занятия по политэкономии. Это было весьма кстати, ибо зарплата директора университета была значительно меньше, чем в училище. Мы с Зинаидой Васильевной много времени тратили на согласование по телефону с преподавателями график их занятий. Приходилось довольно часто звонить секретарям партийных организаций и выяснять причину отсутствия на занятиях их подопечных. Работа была несложной, но хлопотной. Непосредственными моими начальниками были Замошкина Евгения Николаевна, зам. заведующего и Заяш Станислав Константинович, заведующий отделом пропаганды и агитации Псковского горкома КПСС, однако чаще всего приходилось общаться с секретарём горкома Л.Н.Ульяновым. Сотрудники отдела к этому относились с пониманием, ни для кого не было секретом, что мы с ним были ещё институтскими друзьями.
  
     Мне запомнился городской семинар пропагандистов, который проводился в большом зале Дома политпросвещения вскоре после того, как я приступил к новой работе. Эти семинары проводились ежемесячно и пропагандистам на общем заседании, когда присутствовало 300-400 человек, читали одну или две лекции по общим вопросам, а затем пропагандисты расходились по аудиториям, и руководители секций давали консультации по отдельным темам очередных политзанятий. Ульянов Л.Н. пригласил меня и лектора горкома Болотова О.Г. в президиум. После открытия семинара и объявления плана работы на день, он представил меня собравшимся и предоставил слово для лекции Олегу Геннадьевичу. Так состоялось моё знакомство с этим удивительным человеком, дружбу с которым я бережно храню. В последующие годы мне регулярно приходилось участвовать в различных мероприятиях в этом просторном зале, руководителем некоторых из них я бывал до развала СССР. В начале 90-х годов зал вместимостью до тысячи человек был передан Псковской областной филармонии, а все остальные помещения Дома политпроса – филологическому факультету Псковского пединститута, что является довольно-таки приемлемым решением при разделе недвижимости, собственности КПСС, ликвидированной «иудой» Ельциным.
  
     Участие в городских и областных мероприятиях (заседания бюро горкома, пленумах горкома и обкома, семинарах, совещаниях и пр.) довольно быстро позволили мне войти в курс обстановки, проблем и задач, стоявших перед городской парторганизацией. В декабре 1970 года состоялась очередная городская отчётно-выборная партийная конференция, организационный пленум  вновь избранного состава горкома  закончился довольно поздно, и Леонид пригласил меня переночевать у него. Некоторую часть пути мы шли вместе с Кудрявцевым П.П., и Леонид воспользовался ситуацией, чтобы напомнить ему побыстрее решить вопрос с предоставлением мне квартиры.   
  
     14 января состоялся очередной городской семинар пропагандистов, с лекцией о международном положении выступил заведующий Домом политпросвещения Константин Семёнович Мячков. Я не в первый раз слушал его выступление и ещё раз убедился, что его лекции о международном положении Советского Союза пользовались большим спросом, его слушали внимательно, он владел очень большой актуальной информацией, был талантливым лектором. На следующем семинаре 11 февраля 1971 года с докладом о перспективном развитии города выступил Кудрявцев П.П. В моём рабочем блокноте сохранились некоторые любопытные цифры. Он сообщил, что по только что утверждённому Генеральному плану развития города в Пскове к 2000 году  планируется 250 тыс. человек населения, в т.ч. в центре города – 58 тыс., на Запсковье – 73 тыс., на Завеличье – 119 тыс. В то время население города едва перевалило рубеж 150 тысяч, и вот, через 30 лет планировалась прибавка ещё 100 тысяч! На самом деле к началу 90-х годов в Пскове уже проживало более 200 тыс. и этот Генплан, конечно же, был бы выполнен. Однако, к началу ХХ1 века  население нашего города сократилось до 193 тыс. и сейчас топчемся на цифре около 200 тыс, т.е. столько же, сколько почти 20 лет назад было. Вот что наделала пресловутая горбачёвская «перестройка» и идиотская ельцинская «катастройка».
  
     На одном из следующих семинаров выступил Ульянов Л.Н. с докладом о задачах по проблемам научно-атеистического воспитания. Конечно, с позиций сегодняшней жизни все те задачи, которые он выдвигал, выглядят смешно и анахронично, однако, вместе с тем, цифры, им приведённые, красноречиво свидетельствуют о том, что страшного гонения на церковь, якобы, чуть ли не уничтоженную в те времена, мягко говоря, не было.  Он сообщил, что в 1970 году в области зарегистрировано 96 религиозных общин, в т.ч. 86 православных  действующих церквей, одна лютеранская, три старообрядческих и пять баптистских, в Псково-Печерском монастыре 66 монахов, всего в области 150 священников и более двух тысяч человек церковного актива.
  
                                                           ***
  
     В феврале 1971 года, наконец-то, я получил ордер на заселение выделенной мне обкомом партии  квартиры на улице Леона Поземского в доме № 61, квартира № 50. Квартира наша была обыкновенной типовой «двушкой», т.е. двухкомнатной с проходной комнатой,  маленькой кухней и совмещённым санузлом. Мы обрадовались тому, что, наконец-то мы стали (и заслуженно!) горожанами. В Ершово ездить удобно, автобус останавливался рядом с домом, Надежда и Юля учебный год завершали в Остенской школе, мне тоже было удобно ездить на работу на городских автобусах, впрочем, я часто предпочитал ходить пешком. До улицы Некрасова, где располагался и Дом политпросвещения, и горком партии, можно было пройти всего за 30 минут.
  
     Защитив кандидатскую диссертацию по научному атеизму, Ульянов приступил к работе секретарём горкома партии и, чтобы иметь под рукой надёжного человека, ввёл меня в городской совет по атеизму. Надо сказать, что моя роль сводилась к бюрократическому секретарству в совете, тем ни менее, мне довелось побывать на интересном координационном совещании руководителей опорных пунктов Института научного атеизма Академии общественных наук при ЦК КПСС 20-21 мая 1971 года. Ульянов, приглашённый на совещание, по какой-то причине не смог поехать и послал меня. С точки зрения  общих философских проблем лекции и выступления были интересными. Ортодоксальным атеистом, тем более воинственным, я никогда не был. Историко-краеведческие интересы и экскурсоводческая работа спасли меня от этого. 
  
     К весне 1971 года я освоился с новой обстановкой, познакомился с новыми людьми, возобновил общение с теми, с кем раньше был знаком. Замошкина Е.Н., недавно приступившая к работе заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации горкома партии после окончания Ленинградской высшей партийной школы, считала себя высокообразованным человеком и не упускала случая блеснуть своими знаниями, довольно высокомерно относилась к товарищам. По традиции работник, занимающий эту должность, избирался секретарём партийной организации аппарата горкома партии, и это тоже давало возможность ей проявлять своё превосходство над окружающими её людьми. Заведующим отделом был мой давний знакомый по комсомольской юности, он  в то время заведовал военно-спортивным отделом обкома комсомола, Заяш Станислав Константинович. Он был рассудительным, добропорядочным человеком, с ним легко было общаться. В мае 1971 года он во время отпуска ездил в санаторий в Крым, вернулся загорелым чуть ли не до черноты, много анекдотов, происшествий из своей жизни рассказывал в нашей мужской компании. Он очень много курил. Вскоре его самочувствие ухудшилось, он стал быстро худеть, был положен в больницу, выяснилось, что у него неоперабельный рак, он стал очень быстро таять. Такой ускоренный процесс. видимо, объяснялся тем, что его болезнь не была продиагностирована, а пребывание на жарком южном солнце ускорило её развитие. После больницы он на некоторое время вышел на работу, но, почувствовав себя плохо, опять ушёл на больничный и так и не вернулся на работу. В начале сентября мы его похоронили на Мироносицком кладбище. Мы все были шокированы таким исходом,  простились с хорошим человеком, искренне сожалея, выражали соболезнование его родным.                                                 
  
     ***
  
     Июль 1971 года был сложным. Надежда купила путёвку в санаторий в Юрмалу с 10 июля по 4 августа. Юлю мы отправили в Шелонск к бабушке. Мне в экскурсионном бюро предложили на хороших условиях поехать сопровождающим с экскурсионной группой в Алушту с 8 августа на 20  дней, однако, осуществить такую поездку мне не удалось. В горкоме на меня была возложена обязанность подготовки и проведения мероприятий к 23 июля, годовщине освобождения Пскова от фашистов. К этому дню монтировалась в Кремле на Персях художественная композиция В.П.Смирнова, в эти дни я и познакомился с этим удивительным человеком. 
  
     В то драматическое лето много событий произошло. В июле заболела Замошкина, её положили в областную больницу, и мне фактически одному пришлось руководить отделом. В горкоме еженедельно по понедельникам проводились планёрки, на которые первый секретарь приглашал всех сотрудников аппарата и освобождённых секретарей парткомов. Заведующие отделами отчитывались о проделанной работе, определяли и согласовывали с руководством горкома планы на новую неделю. Таким образом и я несколько раз докладывал, и Кудрявцев П.П. одобрительно оценивал мои доклады. После похорон Заяша С.К. в неофициальных коридорных разговорах мне прочили должность заведующего отделом. Однако решение было принято другое. К этому времени Ульянов был переведён на другую работу, его избрали секретарём обкома партии по идеологии. Секретарём горкома была избрана прибывшая после окончания Академии общественных наук и защиты кандидатской диссертации Бундзен Генриетта Владимировна. Заведующей отделом была утверждена Замошкина, а меня утвердили заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации Псковского горкома партии.
  
     В мои обязанности входило курирование всей системы партийно-политического просвещения и экономического образования трудящихся города. Мне нужно было контролировать создание довольно сложной и разветвлённой системы кружков, школ, семинаров на предприятиях, учреждениях и учебных заведениях города. Я должен был составлять графики проведения семинаров пропагандистов, осуществлять их подготовку, подбирать руководителей секций городских семинаров, договариваться с лекторами для чтения лекций на этих семинарах. Надо было систематически посещать занятия  политшкол, кружков и семинаров, готовить и инструктировать активистов для посещения этих политзанятий. Много было и различных разовых поручений от руководителей горкома, во время отпуска и болезни заведующей отделом, я исполнял её обязанности. Наш отдел вслед за орготделом  был самым многочисленным. Почти все сотрудники отдела сидели в самой большой комнате: Матвеев Е.П., куратор вопросов культуры Вася Дыкленко, куратор спорта Лёша Коновалов, инструктор по курированию учебных заведений Тамара Ивановна Макеева, два лектора - Олег Геннадьевич Болотов и Мария Алексеевна Алексеева сидели в Доме политпросвещения, а в нашей комнате сидел ещё инструктор орготдела Кауров Николай Антонович, курировавший по своему отделу учебные заведения.
  
     Масса всевозможных дел, перечень которых, зафиксированный в рабочих блокнотах, свидетельствует о широком спектре проблем: совещания по подготовке к новому учебному году, встречи. Например, я встречался с Почётным гражданином города Пскова Шестаком Константином Андреевичем, через 8 лет много с ним приходилось сотрудничать в музее. 7 октября участвовал в собрании Псковской организации Советского общества дружбы с ГДР. С 3-го по 17-е сентября в драмтеатре гастролировал Московский областной театр оперетты, нужно было побывать на его спектаклях, содействовать успешному проведению гастролей. Заведующие кабинетами политпросвещения на крупных заводах (Омельчук Елена Яковлевна – на машобъединении, Альфтан Надежда Георгиевна – на заводе АТС и др.), а также заместители секретарей парторганизаций, были главными моими помощниками в этой работе.
  
     Первым секретарём горкома тогда работал Пётр Павлович Кудрявцев, человек заслуженный, умный, талантливый руководитель, он по-товарищески относился ко всем сотрудникам. Один случай мне запомнился на всю жизнь. Меня осенью 1971 года избрали секретарём  бюро партийной организации аппарата горкома партии,  и я, когда после зарплаты стал собирать партийные взносы с коммунистов, пришёл в кабинет Петра Павловича с предложением уплатить взносы, справедливо считая, что он, очень занятой человек, и так для него будет удобнее. Он вежливо, но строго сказал мне: «Евгений Петрович, я прекрасно знаю, где Ваше рабочее место и я, как рядовой член нашей партийной организации, свой партийный долг выполню и приду к Вам для уплаты членских взносов». Этот случай показателен для характеристики скромного партийного руководителя высокого ранга. Кстати, он, другие секретари и заведующие отделами  без всякой задержки уплачивали партвзносы и, приходя ко мне в комнату, где сидели все сотрудники нашего отдела, во всеуслышание называли размер зарплаты, что тогда не считалось тайной. В последующие годы мне довелось неоднократно встречаться с Кудрявцевым, и во время моей работы в музее, он по существу спас меня от тюрьмы.
  
     Вторым секретарём горкома тогда работал Николай Петрович Солнышкин, удивительный человек, всегда сосредоточенный, казался порой даже суровым, но те, кто его хорошо знал, считали, что он действительно «солнечный» человек, оправдывавший свою фамилию. Он был избран вторым секретарем, и перешёл в горком с должности директора крупнейшего в городе машзавода, в горкоме курировал сферу промышленности, строительства и транспорта. Он защитил кандидатскую диссертацию (без преувеличения можно сказать, что тогда защита диссертации была многократно труднее, чем сейчас) и был кандидатом технических наук. Работая в горкоме, он очень много сделал для развития и расширения в Пскове  филиала Ленинградского политехнического института им. М.И.Калинина и, когда был решён вопрос о выделении в филиале ставки директора, он заслуженно принял этот пост, который занимал многие годы, а, уйдя на пенсию, остался работать профессором и заведующим кафедрой. И то, что филиал несколько лет назад стал самостоятельным институтом – в значительной степени заслуга Николая  Петровича.
  
     Ведущим отделом в аппарате горкома был организационный, или как его называли в просторечии орготдел. Его возглавлял Шаманов Михаил Петрович, дока в вопросах партстроительства, практик, уважаемый и честный человек. Спустя несколько лет он заменил ушедшую на пенсию З.М.Мызинскую и долго возглавлял парткомиссию горкома партии.  Вся бумажная, бюрократическая сторона деятельности аппарата была сосредоточена  у заведующего общим отделом Косарева Владимира Степановича, очень пунктуального и строгого к себе и сотрудникам бюрократа, в хорошем смысле этого слова.  Заведующей сектором партучёта в орготделе была Тюрина Антонина Григорьевна, при общении с нею казалось, что она знает и помнит всё и обо всех, в современных условиях эти её способности можно было бы сравнить с компьютером. Отраслевой промышленно-транспортный отдел возглавлял самый мощный по комплекции и росту среди нас – Курашёв Валентин Иванович, жизнерадостный, юморной человек, всегда он был в хорошем настроении. Во главе отдела строительства и городского хозяйства был Моргунов Егор Иванович, с которым ни по делам, ни по интересам мне сблизиться не удалось, быть может, потому, что он был довольно замкнутым человеком.
  
     Довольно близко сошёлся я с заместителем заведующего орготделом Валентином Николаевичем Михайловым, в последние месяцы моей работы в горкоме я и сидел с ним в одной маленькой комнатке с окном на улицу Гоголя; Кудрявцев, видимо, понял, что двум замам заведующих отделами необходимо создать условия для работы без присутствия своих подчинённых. Были ещё технические работники, секретари, машинистки, работники бухгалтерии, завхоз.
  
                                                         ***
  
     Я получил возможность уйти в отпуск в октябре 1971 года, и мне в обкоме партии выделили путёвку в санаторий. У меня болели ноги, пошаливало сердце, что-то неприятное было и с лёгкими. В то время работники обкома и горкома партии, а также облисполкома, лечились в т.н. «спецполиклинике», кабинеты которой находились во флигеле Дома советов. Медицинскую карту мне оформляла терапевт Валуева, милая старушка, которая на мои жалобы, связанные с кашлем, определила мне трахеит, а оказалось при проверке в санатории, это было воспаление лёгких. Путёвку мне выдали для лечения в подмосковном санатории ЦК КПСС «Пушкино». В то время нуждающимся в лечении партийным работникам за минимальную плату (кажется около 20% стоимости) беспрепятственно предоставлялись путёвки, и я воспользовался этим. Санаторий находился  в шести километрах от гор. Пушкино, из санатория до Красной площади Москвы мы ездили на экскурсионных автобусах за 45-50 минут. Корпуса санатория располагались в живописном хвойном лесу, в санатории отдыхало около 150 человек, а в корпусе, в котором разместили меня, было всего человек 20. Наш корпус называли «партизанским». Дело в том, что с мая 1942 года по июнь 1944 года в этом корпусе располагался созданный при Ставке Верховного главнокомандующего Центральный штаб партизанского движения, начальником которого был Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. В санатории лечение было очень хорошим, после обследования мне были назначены хвойно-родоновые ванны, массаж ног, регулярные прогулки по лесу и купания в бассейне. На шею был назначен «гальванический воротник» и «ионофорез» для лечения лёгких. Лечение шло хорошо, я выполнял все предписания очень опытного врача, Мария Петровна была заслуженным врачом РСФСР, давление нормализовалось и к концу срока неизменно было 120/60. Особое удовольствие и пользу доставляло купание в бассейне, я купался два раза в день, порой в совершенном одиночестве. Дело в том, что в ту осень было очень мало отдыхающих, да и те преимущественно пожилого возраста. Шикарный финский костюм, который я купил перед отъездом в санаторий, мне и не пригодился, ибо никаких торжественных, или официальных мероприятий не проводилось, да и танцы не устраивались. Питание в санатории было отличным, персонал очень вежливым, пожалуй, такого обслуживания я впоследствии ни в одном из посещённых мною санаториев не встречал. Много дней после отъезда моего соседа я в двухместной палате жил один, курить и в этот раз я бросил, но,  к сожалению, вредная привычка впоследствии взяла верх. В санатории я находился с 6 по 29 октября 1971 года. Культурную программу и общую, и избранную мною самостоятельно, я выполнил сполна. В санатории в клубе были только просмотры кинофильмов, правда, демонстрировались всё новые фильмы, которые у нас в Пскове появились только спустя полгода. Я посетил  в Москве Большой театр, слушал оперу Римского-Корсакова «Царская невеста», а в театре Советской Армии смотрел спектакль «Барабанщица». Совершил экскурсионные поездки в Загорск (Троице-Сергивский монстырь), в Мураново (усадьба Тютчева), побывал на Новодевичьевом кладбище, в Абрамцево, посетил Бородинскую панораму. Очень интересное общение было у меня с соседом по столу в столовой  секретарём Тракайского райкома партии из Литвы Могилевцевым Григорием Захаровичем и его супругой Еленой Платоновной, которые приглашали меня в Литву, но воспользоваться этим любезным приглашением мне так и не пришлось. Вернулся я домой в хорошем настроении, подлечился основательно, успокоил нервы и снова за работу…
  
                                                           ***    
  
     Конфликтов с сотрудниками аппарата у меня не было и в силу моей, как сейчас сказали бы толерантности, и потому, что я почти два года, из трёх лет работы в горкоме, был секретарём партийного бюро первичной парторганизации аппарата горкома. Ко мне относились доброжелательно, видимо, уважая мой педагогический опыт и мою эрудицию. Я организовал экскурсию для сотрудников аппарата в Кремль, где мы слушали очень интересный  рассказ руководителя археологических раскопок сотрудника Эрмитажа Василия Дмитриевича Белецкого. Подтрунивая над моим увлечением историей древнего Пскова, Курашёв В.И., когда я отвлёкся, положил мне в портфель какие-то археологические черепки. Удивительно интересную экскурсию я организовал и в Троицкий собор (и это для партработников!), где Борис Степанович Скобельцын  рассказал об архитектуре собора, а его жена Елена Ивановна – о живописи. Незабываема была и поездка на выходные дни летом 1973 года в Пярну. Сам я однажды побывал в Мирожском монастыре, познакомился с реставраторами фресок супругами Брягиными –  Дмитрием Евгеньевичем и Елизаветой Романовной. Это знакомство было возобновлено спустя лет семь, когда я уже работал в музее. Словом, судьба меня влекла неукоснительно к будущей музейной работе. Способствовало этому интересу и моё постоянное участие в работе экскурсоводом в выходные дни по путёвкам Псковского экскурсионного бюро в Пушкинском заповеднике. Впрочем, иногда я проводил экскурсии и в рабочие дни, когда Кудрявцев П.П. поручал мне знакомить с городом, с Изборском, Печорами и Пушкинским заповедником гостей нашего горкома. Особенно мне запомнилось общение с довольно большой группой, наверное, человек 25,  «старых коммунистов и латышских стрелков города Юрмалы Латвийской ССР» в июле 1973 года. Ещё в январе 1971 года у нас в Доме политпросвещения была встреча с приехавшим из Риги писателем Михаилом Зориным, автором книги о Ленине «Мечтаю о Пскове», который очень удивился, когда я попросил его оставить мне на память автограф на его книге, он написал: «Я рад, что моя книга читается в Пскове». Во время моей работы в университете я попросил авторов очерков, опубликованных в сборнике «Псковский край в истории СССР. Очерки истории» С.А.Иванова и Л.А.Вершинина  оставить на этой книге свои автографы. Интерес к музейному делу подогревался и очень популярными романами Солоухина «Чёрные доски» и «Письма из Русского музея». Излишне говорить, что моим кумиром тогда уже был Семён Степанович Гейченко, выступления которого я имел счастье слушать и в Святогорье и в Пскове, я в те годы не пропустил ни одного Пушкинского праздника поэзии.
  
     В течение всего 1972 г. проводилось много мероприятий, посвящённых подготовке к 50-летию образования СССР. Семинары пропагандистов, лекции, научные конференции, концерты и пр. мероприятия, на которых я должен был присутствовать, занимали большое место в моей работе. Мне было поручено курирование городской организации общества «Знание» (я был введен в состав президиума правления) и горкома комсомола. Председателем правления городской организации общества «Знание» в то время был Давтян Саркис Оганесович, которого я знал ещё с далекого школьного детства, когда он был директором Порховской школы. Секретарями горкома комсомола тогда были Ганин Виктор и Васильев Анатолий, заворгом – Лахтин Сергей. В сентябре 1972 года  Замошкина Е.Н. ушла в отпуск, оставив мне памятку о срочных и сверхсрочных делах и мероприятиях, которые я должен провести и держать под контролем. Эту памятку, содержащую 50 пунктов в честь 50-летнего юбилея она назвала «завещанием». Видимо, перечень этих дел она оставила и Бундзен Г.В., которая постоянно меня контролировала. Этот довольно иезуитский прессинг, который они осуществляли в отношении меня, был началом моего выдавливания из горкома, что я понял несколько позднее, когда Замошкина возвратилась из отпуска и довольно придирчиво заставляла меня отчитываться о проделанной работе.
  
     В конце марта 1972 года  руководством горкома партии была предоставлена хорошая возможность побывать для обмена опытом в Риге. Несколько дней я, руководитель делегации, Дыкленко В.Н., Трофимов В.В. и Болотов О.Г. находились в Риге, побывали на заводах, в музеях и нам повезло… Возвращался из зарубежного, точнее заокеанского турне на теплоходе, знаменитый танцевальный ансамбль под руководством Игоря Моисеева, и мы получили приглашение на концерт в Рижский дворец спорта. Это было незабываемое зрелище!
  
     Ярким событием в моей жизни  в то время была поездка в город Лудзу Латвийской ССР в октябре 1972 года. Дело в том, что из Лудзенского райкома партии пришло нам предложение направить делегацию из Пскова  для проведения совместного мероприятия, посвящённого 50-летию образования СССР. Официальная делегация состояла из трёх человек: Матвеев Е.П., инструктор Дыкленко В.Н. и слесарь  из завода по производству оборудования животноводческих ферм (Болотов прозвал его «завод «Вымя») Филиппов Л.А. Нас сопровождал Псковский русский народный хор под руководством заслуженного деятеля искусств Карельской АССР Николая Михайловича Мишукова (балетно-хореографическую группу этого коллектива возглавлял Артур Амирханов), а также сотрудница художественного отдела Псковского музея-заповедника Н.А.Леонова, которая привезла в Лудзу маленькую выставку произведений народных промыслов Псковщины. Всего наша делегация насчитывала около 40 человек, нам был предоставлен комфортабельный автобус, в пятницу 27 октября мы выехали  рано утром.  После обеда состоялись официальные встречи в райкоме партии, нас приняли секретари райкома С.В.Яшкуль и Г.П.Добрыженков, был согласован план нашего участия в проводимых в районе заключительных  мероприятиях, посвящённых декаде Российской Федерации. Участники предстоящего на следующий день концерта поехали в Дом культуры на знакомство со сценой и проведения репетиции, а музейщица стала оформлять выставку. Для нас, официальных лиц, был организован праздничный ужин, не были обижены и артисты.
  
     В субботу, 28 октября в районном Доме культуры состоялся вечер дружбы с Россией. Кратким вступительным словом вечер открыл первый секретарь райкома партии С.В.Яшкуль. Он говорил о традиционных связях трудящихся Лудзенского района и Псковской области, о том, с какими успехами во всех областях экономики и культуры встречают славное 50-тилетие коллективы хозяйств, предприятий и организаций. Хозяином вечера был коллектив районного объединения «Латвсельхозтехника» Управляющий объединением М.И.Розеншмит, принявший переходящее Красное знамя райкома и райисполкомы за успехи коллектива в соцсоревновании в честь юбилея, рассказал об успехах. Затем слово было предоставлено мне. Впоследствии я получил из Лудзы номер районной газеты, в которой целая страница была посвящена этому мероприятию. В частности, обо мне газета писала: «С интересной, содержательной речью, страстный патриот соседней с нами Псковской земли, своего города, выступил заместитель заведующего отделом Псковского горкома партии Е.П.Матвеев. Он рассказал о славном историческом прошлом и настоящем Пскова, о связях революционного движения пролетариата России с революционной борьбой рабочего класса Латвии, об экономических связях русского и латышского народов сегодня. Под аплодисменты всех присутствующих хозяева и гости обмениваются сувенирами, пожимают друг другу руки, желают успехов в труде, приглашают в гости». Редактор газеты прислал не только её номер, в котором целая полоса была отведена нашему мероприятию, но прислал и фотографии, а в письме отметил следующее: «Все участники вечера добрым словом вспоминают псковитян. О Вашем выступлении перед лудзинцами слыхал такой отзыв: хотя речь была длинная, но до чего интересная, интригующая. Многие из тех, что не были на вечере, услыхав такие восторженные отклики, сожалеют, что не пришли в Дом культуры». Огромную вазу, что подарили нам в Лудзе, я передал в наш музей.
  
     После возвращения из Латвии весь наш отдел был занят подготовкой и проведением мероприятий, посвящённых 50-летию образования СССР. О характере этих мероприятий можно судить хотя бы по одному, которое я посетил в коллективе строительного треста  № 44. Это была научно-практическая конференция, где выступили с докладами декан исторического факультета пединститута Попова Надежда Павловна и партработник Акатов Виктор Абрамович.
  
     15 декабря в большом зале Дома политпросвещения было городское, а 20 декабря в драмтеатре областное торжественные собрания, посвящённые юбилею. На этих собраниях в концертах принимал участие хор под руководством Н.М.Мишукова, которому исполнялось 40 лет. 14 декабря мы в горкоме принимали приехавшего в область первого секретаря  Герского окружкома СЕПГ (ГДР) Цененгана. Я проводил экскурсию для него по городу. Через 8 лет я в составе делегации работников культуры области был в г.Гера и имел возможность с ним встречаться. 18 декабря я участвовал в конференции экскурсоводов, тоже посвящённой юбилею. Пожалуй, в последующие юбилейные даты такого количества и высокого качества мероприятий не было, как в 1972 году.
  
     Участвовал я и в приёме делегаций партийных коллег из Польши, Венгрии, ГДР, Югославии.
  
                                                         ***
  
     Работники аппарата горкома по заранее составленному графику в выходные и праздничные дни дежурили в приёмной первого секретаря. Это было ответственное дежурство для возможного принятия мер в случае каких-либо «ЧП», или иных событий. Ответственный дежурный принимал самостоятельное решение в штатных ситуациях, а в случае необходимости должен был связываться с секретарём. Как правило, экстренных ситуаций не возникало, и можно было спокойно почитать, или посмотреть телевизор. Я использовал эти дежурства для того, чтобы выучить наизусть то или иное стихотворение Пушкина, несколько строф из «Евгения Онегина». Дежурства были одно в два месяца, дневные и ночные, за дневное полагался один день отгула, за ночное – два дня. Это было для меня кстати, я использовал эти отгулы для проведения экскурсий в Пушкинском заповеднике.
  
     В мае 1973 года мне было поручено изучить, проанализировать и подготовить для обсуждения на заседании бюро вопроса «Участие руководящих кадров Псковского электромашиностроительного завода (ПЭМЗ) в воспитательной работе». В ходе проверки было обнаружено много недостатков, я критически оценил состояние этой работы и прямо высказался на бюро, секретарю парткома указали на это, а он долго обижался на меня.                                                  
  
     ***
  
     Домашние дела тоже шли своим чередом. Мы с Надеждой и Юлькой привыкали к городской жизни. После переезда в Псков надо было устраивать быт, некоторые вещи, мои самодельные шкафчики, кресла и пр. я отдал Кольцовым и бабе Саше. Новая квартира нас испытывала. Однажды я возвращаюсь с работы, Надежда в панике: из унитаза прут наружу нечистоты беспрерывно, мы не успеваем вёдрами эту благоухающую жидкость выносить на улицу, ещё хорошо, что жили на втором этаже. Звоню в городские службы, чтобы спасли нас, меня отправляют в домоуправление, а домоуправления у нас нет, ведь дом, в котором меня поселили, строил и обслуживал трест «Псковсельстрой», а там вечером уже никого не было. В отчаянии я позвонил Леониду Ульянову, и только его вмешательство помогло нам избавиться от этой муки, скоро приехала бригада сантехников, и авария была ликвидирована. Вот что значило тогда вмешательство секретаря горкома. В другой раз прорвало водопроводный кран в ванной комнате, вода залила коридор, просочилась на первый этаж, где под нами располагался промтоварный магазин, и залила несколько комплектов постельного белья. Меня соседи вызвали с работы, я примчался, сантехники уже были наготове, аварию ликвидировали, но нам с Надеждой пришлось уплатить за испорченное бельё, купив его по магазинной стоимости. Мы его постирали, и несколько лет уже не нужно было покупать бельё. Когда я  уехал в санаторий в Пушкино, включили отопление, наша батарея дала протечку, и  вода опять проникла в магазин, но Надя без меня справилась с этой неприятностью.
  
     К нам на новую квартиру приходили и поздравляли с новосельем наши родные: мать, отец, сестра, братья, шурин Алексей, наши друзья: Савицкие, Кольцовы, Яниковы. Мы часто ходили друг к другу в гости в праздничные дни.
  
     Надежда до конца 1970-71 уч. года работала завучем в Остенской школе, Юля тоже с нею ездила и там окончила третий класс. Но нужно было решать и для жены, и для дочери переход на работу и учёбу в городе. Юлю устроили в 12-ю школу в 4-й класс, она очень трудно привыкала к новой обстановке. Надежда начала работать преподавателем политэкономии в индустриальном техникуме. На учительско-преподавательскую работу в то время в Пскове устроиться было довольно сложно, вакансии моментально закрывались. Помогла нам в этом отношении инструктор нашего отдела Тамара Ивановна Макеева, курировавшая школы. Она порекомендовала директору техникума Костюковой Р.А. принять на работу жену сотрудника горкома. Роза Артемьевна была женой второго секретаря Псковского райкома партии Бориса Лаврентьевича, который хорошо знал и меня, и Надежду во время нашей работы в районе. Макеева помогла устроиться в школу и моей сестре Вале. Кстати, выяснилось, что Макеева после окончания института в 50-е годы работала учительницей в Полоное, где директором был муж моей тётушки Веры Комов А.Ф., Об этой семье она отзывалась очень хорошо. Да, интересные «совпадения» случаются в жизни. Надежда в следующем году была переведена на работу в техникуме методистом, а ещё через год индустриальный техникум был объявлен базовым, и она, методист базового техникума, по существу, была руководителем методической службы по общественным дисциплинам всех техникумов области.
  
        Спустя 30 с лишним лет многое забылось, стёрлось в памяти. А вот письма многое восстанавливают в памяти. Мы с Надеждой  часто переписывались во время моих поездок в санатории, или командировок на курсы, да и письма наших родных (к сожалению, наших писем к ним у нас нет) помогают многое восстановить в памяти. В 60-е – 70-е – 80-е годы ХХ века телефонная связь была ещё несовершенной, даже, если имелся домашний телефон, дозвониться из другого города было довольно сложно и дефицит общения прекрасно устранялся интенсивной перепиской. С какой радостью, с каким интересом сейчас перечитываю письма тех лет! Последние десятилетия, к сожалению, таких зарубок памяти не оставляют. Сотовые телефоны, которые есть у каждого ребёнка, дают прекрасную возможность общаться, однако в памяти почти ничего не оставляют у общающихся.
  
                                                         ***
  
     В 1972 году мне не удалось побывать в отпуске, да я особенно и не расстраивался, в работу я втянулся, плохо ли – хорошо ли выполнял свои обязанности – не мне было судить, а обо мне моё начальство, конечно же, судило и довольно строго (это касается Бундзен и Замошкиной). Кажется, Кудрявцев или не очень прислушивался к их оценкам моей личности, или они не рисковали ему надоедать с такими мелочами, да они и не особенно старались афишировать своё отношение ко мне, понимая, что на мою сторону встанет Ульянов. Во всяком случае, года два по отношению ко мне они придерживались рамок приличия, а истинное положение дел мне открылось чуть позднее, в апреле 1973 года. В 1972 году после окончания учебного года в системе политпроса Замошкиной пришла хорошая идея наградить лучших пропагандистов города поездкой в Волгоград. Начальство одобрило эту идею, мы заказали 50-ти местный самолёт АН-24 и отправились в ночной беспосадочный полёт до Волгограда. Поездка в Волгоград была очень интересной, три дня мы знакомились с этим удивительным городом, все пропагандисты были очень довольны. В августе я вместе с месткомом профсоюза организовал поездку сотрудников аппарата в Пярну. Жизнь, работа, отдых были интересными и насыщенными.
  
     В начале 1973 года я дважды перенёс воспаление лёгких, простуду, все это  усугублялось еще тем, что я не мог окончательно бросить курить, порою выкуривая три пачки сигарет в день. На очередном приёме у врача Валуевой на её вежливый наказ бросить курить, я,  наконец, решился – бросаю. Пока я шёл из поликлиники  до дома, этот путь занял не более получаса, я  на прощание выкурил штук десять сигарет, оставшиеся – выбросил и с тех пор не закурил ни одной сигареты или папиросы. Это произошло в феврале 1973 года, я, таким образом, не курю уже почти 36 лет. Без хвастовства скажу, что это было проявление силы воли, и, конечно же – немаловажную роль сыграл фактор страха, передо мной всё время стояла история с Заяшем С.К.  Долго у меня в шкафу сохранялась большая коллекция пачек различных отечественных и заграничных сигарет, которые впоследствии успешно выкурил мой зять. Кроме лёгочных проблем у меня тогда обострились боли в области сердца и усилились боли в ногах. В обкоме партии мне предоставили путёвку в санаторий им. М.В.Фрунзе в Сочи, и я уехал поездом, чтобы 28 марта, в первый день отпущенного путёвкой срока, быть в санатории. Должен сказать, что это лечение в Сочи очень помогло, быть может, даже спасло меня.
  
                                                      ***
  
     Приехал я в Сочи в час ночи, на вокзале меня встречала машина «Волга», оформление заняло всего несколько минут, и в два часа я уже спал, а с утра стал осматриваться. Палата моя была двухместная, с великолепным балконом, с видом на море, круглосуточно убаюкивающий шум моря и незабываемый запах его. Врач Иващенко, милая и симпатичная женщина средних лет вначале меня огорошила тем, что, дескать, их санаторий не для лёгочников, а для сердечников и очень осторожно отнеслась к назначению процедур. Она удивилась обилию сердечных заболеваний, указанных в санаторно-курортной карте, а о коронарной недостаточности, указанной в карте, она сказала, что такой диагноз ставят или после инфаркта, или после 50 лет. Назначила она мне прогулки вдоль моря, кислородный коктейль, жемчужно-морские ванны, лечебную гимнастику, бассейн и гипноз. Санаторий небольшой, всего на 250 человек, питание хорошее, корпуса расположены в парковой зоне на берегу моря, морской порт рядом. Питание у нас было отличным, приобретать что-то дополнительно не было никакой необходимости, тем более что и деньгами я был не богат. Через три-четыре дня я почувствовал значительное улучшение самочувствия, врач разрешила посещать бассейн и утром, и вечером, но всё время грозилась созвать консилиум. В течение недели акклиматизация прошла хорошо, и врач удивилась столь быстрому прогрессу. В нашем корпусе были сосредоточены все службы: столовая, почта, кинозал, клуб, биллиардная и пр., так что было удобно, много времени проводил в библиотеке, из культмероприятий – только кино да великолепные прогулки по городу, посещение знаменитого Сочинского дендрария. Съездил на экскурсию в Хостинскую тиссо-самшитовую рощу и к Агурским водопадам, посетил краеведческий музей и дом-музей  Николая Островского. Послал домой посылку с гостинцами: сливы, апельсины… В курортном клубе побывал на концертах Сочинской эстрады и концерте народного артиста СССР Петрова. Великолепный оперный певец. Здоровье моё заметно улучшилось, в лёгких исчезли хрипы, так что и рентген не понадобился, сердце перестало шалить, давление нормализовалось (125/70), врач была очень довольна ходом лечения, а я – тем более.  Надо было готовиться к отъезду, я заказал билет на самолёт.
  
     А в первую неделю моего пребывания в Сочи у меня была приятная встреча  с Кауровым Николаем Антоновичем, инструктором орготдела нашего горкома. Он завершал своё лечение, и мы при встрече долго ходили с ним по берегу моря, а на следующий день он навестил меня, и мы приятно посидели у меня в палате за бутылкой сухого вина. Он интересовался делами нашего коллектива в своё отсутствие и раскрыл мне некоторые аспекты истинного отношения ко мне со стороны моих начальниц. Его наблюдения и информация, ранее мне неизвестная, подтвердили, что мои милые начальницы затеяли против меня что-то неприятное, можно было ожидать развязки, которая и наступила через четыре месяца.
  
                                                            ***
  
     Вернувшись домой, я на следующий день 23 апреля был отозван из отпуска на несколько дней раньше и сразу окунулся в работу. 23 апреля – производственное совещание, при встрече коллеги отметили, что лечение мне пошло на пользу, 24 апреля – участвовал в приёме делегации из ГДР, 27 апреля я участвовал с Ульяновым в приёмке праздничного первомайского оформления города. 29 апреля, в воскресенье я был ответственным дежурным в горкоме. Неделя пролетела быстро. Май тоже был насыщен многими событиями. В июне Замошкина уходила в отпуск и опять мне оставила «завещание» из 25 пунктов первоочередных дел и задач. Надо сказать, что в отсутствие Замошкиной Бундзен ко мне относилась снисходительно и без особых придирок. А вот когда вернулась из отпуска Замошкина, мне был устроен настоящий разбор за мои упущения в работе, придирки, зачастую совершенно необоснованные. Жаловаться на них было бессмысленно, да это и не допускалось по партийной этике, приходилось молчать и терпеть. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь. И Кудрявцеву, и Ульянову было известно о придирках ко мне, и они, видимо, решили выводить меня из-под ударов. Меня перевели на работу в обком партии. В последующие годы идеологическую работу в городе возглавляли последовательно: секретари горкома – Федотов О.В., Осипова И.А., Михальченкова Д.Н., Павлов В.Ф. Хорошие, добропорядочные отношения со многими работниками горкома партии, вполне достойными людьми, я сохранил на многие годы.
  
     11 сентября 1973 года  на заседании бюро Псковского обкома КПСС я был утверждён инструктором отдела пропаганды и агитации, в обкоме мне предстояло проработать шесть лет. Обычно инструкторами были те, кто прежде работали секретарями райкомов и значительно моложе меня, а у меня был уже на исходе четвёртый десяток лет. Секретарями обкома в то время были: Рыбаков А.М., Красильников Л.И., Авдонин В.Д., Колосов О.А., Ульянов Л.Н. Заведующим отделом пропаганды и агитации был на протяжении многих лет Бакусов Георгий Алексеевич, его заместителями были Юдин Николай Александрович и Чернышёв Иван Александрович, мой непосредственный начальник, он заведовал сектором массово-политической работы. Заведующим  сектором печати был Железнов Игорь Иванович, заведующим лекторской группой Филиппов Михаил Владимирович и заведующим Домом политпросвещения Мячков Константин Семёнович. В составе отдела работали пять инструкторов, пять лекторов и пять консультантов. Коллектив был дружный, со всеми я был знаком, и адаптация в коллективе прошла довольно быстро, меня приняли хорошо. Моё рабочее место было в маленькой комнате вместе с лектором Вадимом Ефимовичем Андреевым. Направление работы, её объём и контроль осуществлял Чернышёв И.А., дока, педант и аккуратист. Я многому научился у него за год. Мне было поручено курирование массово-политической работы  в Пскове, Великих Луках и ещё в нескольких районах. В Пскове я посещал партийные организации завода радиодеталей, электромашиностроительного завода, галантерейно-футлярной фабрики, завода аппаратуры дальней связи и завода автоматических телефонных станций и многих других. Ездил в командировки в Великие Луки, в районы: Дновский, Порховский, Невельский, Островский, Палкинский, Пыталовский, Плюсский. Командировки были связаны с посещением политзанятий, был руководителем пропагандистских групп, когда в группу включали 4-5 руководителей областных организаций и преподавателей общественных дисциплин вузов для разъяснения партийно-политических решений ЦК КПСС. Одну такую поездку я хорошо запомнил. Дело было в январе 1974 года, в составе моей пропагандистской группы был Филиппов Константин  Павлович, уполномоченный Совета по делам религии при Совете Министров СССР по Псковской области. Я с ним встречался и раньше, он производил впечатление порядочного и коммуникабельного человека. Мы ехали поездом в Дно, где должны были несколько дней работать. Был поздний вечер, поезд тянулся медленно, обстановка располагала к откровенности. Когда подъехали к Порхову, я сказал, что это моя родина, что здесь живут мои родители. Он стал расспрашивать о них, оказывается, он их знал, а когда проезжали возле Полоное, я похвастался, что здесь живёт моя тётушка Васильева Екатерина Степановна, доярка, Герой Социалистического труда. Он удивился и сказал, что хорошо знает её, что собственно, он дал  «добро» на представление её к этому высокому званию и рассказал мне,  в чём заключалось это «добро». Дело в том, что в 1949-50 гг. он работал уполномоченным КГБ по Дновскому и Порховскому районам. Когда стало известно, что у Васильевой по результатам 1949 года очень высокие надои молока от закреплённых за нею 10 коров, надои, каких не бывало ни у кого в области – около 7 тыс. кг. от каждой коровы (кстати, и сейчас, спустя почти 60 лет этот её рекорд в области не преодолён), и она заслуживает самой высокой правительственной награды, ему было поручено проверить по линии КГБ, чем она занималась, находясь на оккупированной фашистами территории во время Великой Отечественной войны. По словам Константина Павловича, он изучил архивы, расспрашивал её односельчан, навёл другие справки, и ничего предосудительного в её жизни в это время не обнаружилось. Более того, её муж Васильев Александр Васильевич, инвалид с финской войны, за связь с партизанами был схвачен фашистами и замучен в Заполянском концентрационном лагере. Вот такое «добро» дал Филиппов К.П. для награждения столь высокой наградой моей тётушки. Кстати, органам было известно, что муж её сестры, мой отец, в это время находился в Ныром-ГУЛАГЕ. Этот случай с наградой разоблачает фальшивые утверждения, что, дескать, «сталинский режим» без разбора преследовал находящихся на оккупированной фашистами территории людей и родственников осуждённых.
  
                                                         ***
  
     Спустя много лет, вспоминая свою работу в обкоме партии, я с удивлением обнаруживаю, когда читаю скупые записи в своих рабочих блокнотах, что уже тогда к музейному делу и лекционной пропаганде меня неукоснительно вела какая-то неведомая сила и, когда я стал работать в музее и затем в обществе «Знание», я был подготовлен профессионально. Вот конкретный пример. 21 ноября 1973 года я, как член президиума, принимал участие в заседании президиума и на пленуме Псковской городской организации общества «Знание», где обсуждался вопрос «О работе городской организации общества «Знание» в воспитании любви к родному городу». Ещё до этого заседания я имел встречи с работниками музея-заповедника: Петренко Мариной Васильевной, сотрудницей отдела научной пропаганды, Михеевой Аллой Алексеевной, зам директора по науке,  неплохо ориентировался в экспозициях музея-заповедника, в октябре в Великих Луках познакомился с краеведческим музеем и музеем боевой комсомольской славы им. Александра Матросова (директор Галина Терентьевна Трофимова). Поэтому я с большим интересом на пленуме слушал выступления  Валентина Александра Ивановича, который рассказывал о создании  музея истории Псковского отделения железной дороги, Денисенко Николая Николаевича, секретаря парткома ПЗРД,  о намерении коллектива завода радиодеталей создать музей истории завода в пустующем здании Иоанновского собора, Кулеш Раисы Михайловны, заведующей отделом научной пропаганды музея-заповедника. Ставилась задача о подготовке к 175-тилетнему юбилею областной больницы. Выступила на пленуме доцент Псковского пединститута Колотилова Софья Ивановна. Со всеми этими людьми через шесть лет мне довелось неоднократно встречаться и совместно работать. Совпадение не случайное. 24 марта 1974 года я в качестве делегата был на областной конференции ВООПИК (Всероссийского Общества Охраны Памятников Истории и Культуры) и с тех пор в работе этого общества  принимал участие постоянно.
  
     С 7 января 1974года я возглавлял пропагандистскую группу в Невельском районе, с 16 января был в командировке в Дно. В январе 1974 года мне было поручено подготовить для обсуждения на заседании отдела вопрос о состоянии научно-атеистической пропаганды в Плюсском районе. Я тогда, находясь в районе, впервые посетил Вечашу и Лог, где начиналось создание музеев Римского-Корсакова и Алтаевой-Ямщиковой. 12 января меня Чернышёв направил в магазин «Планета», который принадлежал областной конторе «Союзпечати» и был своего рода клубом для различных мероприятий, на вторую областную конференцию филателистов
  
     24 января я присутствовал на городском семинаре заместителей секретарей крупных парторганизаций по идеологической работе, где  была прочитана любопытная лекция на тему: «Проблемы современной генетики». Лекцию читал преподаватель пединститута Чернышёв Дмитрий Ерофеевич. На другом семинаре в марте была прочитана лекция на тему: «Критика буржуазных модернистских теорий в литературе». Её читала мой институтский преподаватель Голышева Алиса Ивановна. Лектор она была блестящий. Как она с пафосом громила буржуазные порядки, чуждую нашей социалистической морали  буржуазную мораль, она, наверное, и сына своего воспитывала в духе преданности социалистическим идеалам, во всяком случае, он был пристроен даже на партийную работу. Только откуда у него взялась такая ненависть к советским временам, давшим почёт и известность его матери, доценту вуза, и отцу, известному на Псковщине актёру Псковского драмтеатра. Да и сам он  получил образование и сделал карьеру, а в новые времена с пафосом, достойным лучшего применения, защищает и восхваляет грабительские времена, получил степень доктора культурологии? Впрочем, позднее я попытаюсь ответить на эти  вопросы и подробнее рассказать о Голышеве Александре Ивановиче.
  
     В начале февраля мне и инструктору отдела Игнатёнку Василию Степановичу было поручено изучить и подготовить для обсуждения вопрос о работе партийной организации Невельского молочно-консервного комбината. Мы более недели жили в гостинице города Невеля, каждое утро отправлялись на комбинат, досконально изучили работу этого довольно крупного и передового предприятия. Продукция его была хорошо известна не только у нас в области, свежая продукция поставлялась и в Ленинград, а «сгущёнка» (сгущённое сладкое молоко) и сушёный картофель (по вкусу и качеству намного превосходил современные чипсы) отправлялись в северные районы страны, в т.ч. на Северный морской флот. Качество подготовки этого вопроса было высоко оценено, на бюро о результатах проверки было поручено докладывать мне. Слушание  было перенесено на март, после работы XV областной партийной конференции, которая состоялась 15-16 февраля в Доме политпросвещения.
  
     В марте 1974 года я неделю был в командировке в Пыталово, знакомился с работой пропагандистов, участвовал в работе районной конференции пропагандистов. В апреле я был отправлен в командировку в Палкино, где изучал вопросы организации социалистического соревнования, состояния наглядной агитации, работы совета по атеизму.
  
     В июне 1974 года я больше недели находился в своём родном Порхове, присутствовал на итоговом политзанятии  политшколы в Молочище, пропагандистом там был  мой дядя Комов А.Ф. Мне также было поручено познакомиться с состоянием работы по подготовке к выборам в Верховный Совет СССР.
  
                                                        ***
  
     В конце июня 1974 года я собирался идти в отпуск, и мне была обещана путёвка в санаторий в Крым. В то время  был освобождён от работы инструктор обкома Напалов Виктор Петрович за скандал, учинённый им в очереди на покупку ковров в мебельном магазине. Он курировал сферу культуры и спорта, нового инструктора ещё на эту должность не подобрали,  поэтому мне поручили присутствовать на проводимых у нас на реке Великой международных соревнованиях (международная регата) по гребле. В регате принимали участие наши псковские гребцы на байдарках и каноэ, уже успешно выступавшие на международных соревнованиях спортсмены из ГДР, ФРГ, Чехословакии, Румынии, Болгарии. Эти соревнования проходили с 21 по 24 июня.  Накануне приехал из Москвы заведующий сектором спорта ЦК КПСС Гончаров Борис Павлович. Бакусов Г.А. поручил мне его сопровождать на соревнования, познакомить с достопримечательностями Псковщины, мы с ним ездили в Печоры, Пушкинские Горы. В соревнованиях наши псковские спортсмены выступили с хорошими результатами. В обкоме и горкоме были проведены совещания  по проблемам развития спорта. Областной спорткомитет подготовил для меня материалы, характеризующие состояние массово-спортивной работы. Эти цифры и факты нужны были мне для разговоров с работником ЦК, и Бакусов предложил мне поехать с возвращающимся в Москву Гончаровым, чтобы я принял участие в совещании-семинаре по спортивной работе в ЦК КПСС. В моём блокноте сохранились записи, характеризующие состояние спортивно-массовой работы у нас в области. В Псковской области тогда функционировало 1340 коллективов физкультуры, число физкультурников, посетивших в течение года занятия и тренировки более 50 раз,  было около 200 тысяч, в области насчитывалось около 60 тысяч значкистов ГТО, имелось 50 мастеров спорта, более 70 тысяч разрядников, более 700 штатных физкультурных работников.
  
     23 июня я уехал в Москву, рано утром поселился в гостинице «Россия».  Выступления на семинаре были очень интересными, весь разговор сводился к анализу состояния развития физкультуры и спорта в стране и подготовке к предстоящей в Москве «Олимпиады-80». За шесть лет до олимпиады подготовка шла интенсивная, мы посещали строящиеся объекты и были поражены размахом грандиозных работ. Четыре дня я добросовестно посещал заседания и тщательно конспектировал доклады, лекции и выступления. После возвращения домой мне нужно было в отделе подробно доложить о проблемах, обсуждаемых  на этом совещании. Правда,  возвращаться домой мне пришлось только через месяц, ибо с разрешения Бакусова я сразу же после совещания отправлялся в Крым в санаторий, у меня все документы, билеты, вещи для этого были приготовлены и взяты с собой.
  
     28 июня Надежда отправила поездом Юлю ко мне, я встретил её на Ленинградском вокзале, привёз в гостиницу, и мы стали собираться для отъезда в Крым. Юле шёл четырнадцатый год, она что-то в последнее время стала часто простужаться, болело горло, и врачи посоветовали летом отвести её к тёплому морю.  Предложенная мне путёвка в Крым оказалась кстати, и я взял дочку с собой. Перед отъездом на Курский вокзал мне пришлось изрядно поволноваться. Я самонадеянно поступил, не заказав заранее такси, мой номер находился в западном корпусе гостиницы, и я видел, что на стоянке такси под моим окном всё время было не более двух-трёх человек в очереди. Примерно за полтора часа до отправки поезда мы с Юлей вышли из гостиницы, и я с ужасом увидел внезапно возникшую очередь за такси – человек 15. Прождав около часа и увидев, что мы опаздываем на поезд, а такси всё нет и нет, я был в отчаянии.Вдруг я увидел, что возле гостиницы остановился милицейский мотоцикл с коляской, я подбежал к старшине, показал своё удостоверение, объяснил ситуацию и попросил довести до вокзала. Он согласился, благополучно довёз до вокзала нас, но до отхода поезда оставалось менее пяти минут, и он проехал на своём милицейском мотоцикле прямо к вагону.
  
     Рано утром 30 июня мы уже были в Севастополе, и в здании вокзала узнали, что приехавших в санаторий «Форос» ожидает машина «Волга». Кроме меня был ещё один товарищ в этот санаторий. В те годы название этого санатория мало кому было известно. Это спустя 17 лет слово «Форос» «прославилось» на весь мир благодаря знаменитому горбачёвскому «плену», положившему начало глобальным переменам..  Кстати, и сейчас, когда я пишу эти воспоминания, исполнилась 17-я годовщина тех злопамятных форосских событий. Думалось ли тогда, что жизнь моя, моей семьи, моей страны, всего мира так кардинально изменится?
  
     Я тогда после санатория в 1974 году отметил свою 40-ю годовщину и, казалось, что уже дело идёт к финалу, и я в дурном настроении в том жёлтом блокноте, где конспектировал выступления умных людей на семинаре в ЦК, записал признание французского поэта Сюлли Прюдома в переводе Анненского:
  
                                       «А я из тех, кого и солнца луч
  
  
                                        Уж к сорока годам не греет». 
  
  
     И тот же Анненский перевёл стихотворение Генриха Гейне
  
                                        «Счастье и несчастье»
  
  
                                        Счастье деве подобно пугливой.
  
  
                                        Не умеет любить и любима,
  
  
                                        Прядь откинув со лба, торопливо
  
  
                                        Прикоснётся губами…и мимо.
  
  
                                  
  
  
                                   А несчастье – вдова, и сжимает
  
  
                                   Вас в объятиях с долгим лобзаньем.
  
  
                                   А больны Вы - перчатки снимает
  
  
                                   И к постели садится с вязаньем.                 
  
  
     
  
     Такие пессимистические мысли, иногда посещавшие меня, сменялись оптимистическими, ведь я  надеялся на улучшение жизни и был уверен в том, что если мне  суждено дожить до старости, удовлетворение прожитой жизнью, несомненно, будет. Укреплению этой уверенности способствовала вся окружающая нас атмосфера и, в частности, телевидение и кино. Одним из наших кумиров, особенно моих сверстников, был актёр Баталов, женщины его боготворили, мужчины ему завидовали и брали с него пример. Образы киногероев, созданные им, волновали, заставляли переживать жизненные коллизии, ибо они напоминали нам наши судьбы. Эти герои были олицетворением всего лучшего, что было в нашей жизни, чего достигли наши родители, мы сами, в самой лучшей стране мира – в великом Советском Союзе. Не ради позы, а совершенно искренне мы пели песни признания любви к Родине: «Была бы только Родина могучей и счастливою, а выше счастья Родины нет в мире ничего». Баталов заслуженно получал награды Родины: орден Ленина, звание народного артиста СССР, государственные премии. Последние 20 лет, с тех пор, как он перестал сниматься в кино, о нём стали мало вспоминать, фильмы с его участием редко появлялись на экранах телевизоров; новые правители и их обслуга предали проклятию советские идеалы и советскую жизнь, в которой жили настоящие советские люди и герои, воссозданные талантом Баталова. Однако Баталов остался в памяти народа, в истории культуры страны, как олицетворение той эпохи. Его имя помещено в 3-ем томе Большой Советской энциклопедии (и этот факт очень красноречиво свидетельствует о признании), как создателя образов, достойных для подражания. Неполный перечень его героев о многом говорит. Павел Власов в кинофильме «Мать», Алексей Журбин («Большая семья»), Саша Румянцев («Дело Румянцева»), Борис («Летят журавли») и др. Но… В конце ноября 2008 года отмечалось 80-тилетие Баталова, общественность широко отметила эту годовщину. Газеты, телевизионные передачи, документальное кино об актёре, многочисленные интервью самого юбиляра… Что-то настораживало в откровениях любимца народа прошлой эпохи. Вызывал недоумение вопрос: «Что же заставило современные власти восхвалять певца социалистической эпохи?». Ответ я получил из письма профессора Н.Костикова, помещённого в газете «Советская Россия» 2 декабря 2008 года, озаглавленного «Актёром можешь ты не быть, но гражданином…». Автор приводит выдержки из интервью с Баталовым, помещённом в «Комсомолке» от 13-20.11.08. Вот они: «Я же не член партии, я не подходил этому вшивому социализму. Я то государство (СССР. – Н.К.) терпеть не мог и понимал, что это собрание злодеев и убийц». На вопрос, заданный ему интервьюером: «Вроде бы с помощью Ахматовой вы купили первую машину…?», он отвечает: «Она дала деньги абсолютно не на машину. Просто я два года отбарабанил в армии, потому что холодная война, подох наконец Сталин, и мы два года полностью отслужили. Потом кончилась армия, и надо было возвращаться во МХАТ. А я в шинели. И вот она дала деньги на то, чтобы я какой-нибудь костюм купил».  На вопрос: «Вас преследовал КГБ?», он отвечает: «Они не отвязывались. У нас же собирались «неблагонадёжные».  Факт своей беспартийности он  объясняет так: «Я никогда не был верной собакой партии». Что всё это означает? Маразм выжившего из ума старика? Если это так, то и власть, которая берёт на вооружение бред сумасшедшего, достойна такой же оценки. Если сейчас Баталов искренен и отдаёт отчёт своим словам, то он просто подонок и предатель. Предать и проклясть Родину, давшую ему славу и почёт, равносильно предательству и проклятию матери, давшей ему жизнь. О, времена, о, нравы!
  
                                                           ***
  
     Итак, «Форос», в переводе с греческого – это парус. Полуостров Форос – это самая южная оконечность Крыма, исключительно живописное  место, довольно узкая полоска относительно ровной поверхности, прижатая горами к морю. Небольшой посёлок, жители которого в основном были заняты обслуживанием единственного санатория ЦК КПСС, рядом с санаторием находилась пограничная застава, посёлок и особенно санаторий были закрытой зоной. Когда приехали к административному корпусу, я пошёл оформлять документы и через несколько минут увидел, что к оставленной мною Юле, сидящей на лавочке возле корпуса, подошла какая-то женщина, и они беседуют. Я вышел на улицу и узнал, что Антонина Карповна, так звали ее, ранее, до недавнего выхода на пенсию, работавшая в этом санатории санитаркой, предлагает моей дочери пожить у неё. Она знала порядки, по которым привезённых в санаторий детей не принимают. Мы очень быстро договорились с нею об условиях. Полтора рубля за койку и два с полтиной за трёхразовое питание, итого четыре рубля за сутки – очень скромная и вполне доступная для меня цена. Хозяйка жила в посёлке в четырёхэтажном доме, имела однокомнатную квартиру, сдавала её для приехавших на отдых родственников санаторных постояльцев. В комнате, куда она поселила Юлю, было три койки и на веранде две, а сама хозяйка с мужем ночевали в сарае. До моего санаторного корпуса Юля доходила за 15 минут, дорога шла по аллеям парка и вдоль берега моря. Меня в санатории поселили в двухместной палате с  Кургановым Николаем Геннадьевичем, вторым секретарём одного из районов Ижевска. Мы сдружились, через несколько дней к нему приехала жена Людмила Васильевна и  две дочери, старшая – Наташа, Юлина ровесница и Света, шести лет, они стали жить у той же Антонины Карповны, потому они все вместе стали приходить к нам, и мы совместно купались и загорали. Я совершенно успокоился за Юлю. Правда, мне не удалось договориться, чтобы санаторный врач осмотрел её, это категорически запрещалось санаторными правилами, даже для посещения охраняемого (довольно формально) санатория нужно было получить для Юли пропуск. Мне удалось только добиться её осмотра врачом  в поселковой амбулатории. Юля питалась хорошо, а особенно после того, как я подарил хозяйке привезённую мною сушёную рыбу (снеток и плотва), она пообещала Юлю кормить ещё лучше, и дочка никогда не жаловалась на еду. Кроме того, нас в столовой кормили очень хорошо, и мне удавалось брать с собой то бутерброд с икрой, то апельсин, иную вкуснятину для Юли. У неё всегда были деньги, и она по пути ко мне или вечером в поселковом магазине покупала фрукты: вишню, черешню, апельсины, персики, съедала в день по килограмму и более. Солнце, воздух и вода – морская вода, были главными лечебными факторами и для неё, и для меня. Мне посоветовали для Юли полоскание носоглотки  морской водой. Я брал с собой, привязывая к поясу, винную бутылку (пластмассовых бутылок в то время ещё не было), заплывал в море как можно дальше, метров за 300-400, где вода чище, набирал в бутылку воду и заставлял Юлю полоскать горло и нос этой водой. В то лето распространился слух, что, якобы, от турецких берегов возможно проникновение холерных бактерий, и для безопасности и профилактики рекомендовали ежедневно есть чеснок. Я дочку заставлял съедать по две-три дольки чеснока после каждого полоскания, она мучительно, но добросовестно это совершала.
  
      Палата моя располагалась на первом этаже и имела балкон, так что Юля порою прибегала ко мне ещё до моего завтрака, и мы с ней отправлялись на море (метров сто до него), делали зарядку, купались, после я уходил завтракать, затем возвращался к ней, и мы до обеда загорали и купались. Затем и Кургановы присоединились к нам. Вода в море была довольно тёплой, до 20-22  градусов, однако через несколько дней всё изменилось, солнце грело хорошо, но вода стала очень холодной, до 11 градусов, как нам объяснили, подул западный сильный ветер от Севастополя и пригнал оттуда холодную воду. Юле я несколько дней не позволял купаться, а сам плавал с бутылкой за чистой водой для полоскания Юле.
  
     Мой врач Белицкая Юлия Евгеньевна, после того, как я ей сделал несколько комплиментов и подарил псковские сувениры, приняла мою дочку, свою тезку, Юлию Евгеньевну, но после осмотра успокоила меня, что у неё всё идёт хорошо и дополнительного лечения не требуется. Впрочем, и мне были назначены только две процедуры – эвкалиптовая ингаляция и вихревая ванна для ног. Все врачи твердили одно – главные процедуры и лечение одно – солнце, воздух и вода. Да, действительно, я никогда так много не плавал в море, как в то пребывание в Форосе. Накануне отъезда домой мы с Юлей особенно долго были у моря и в море. Напоследок я наказал ей полежать на песке и позагорать, а сам поплыл к находящемуся метрах в 400-х от берега огромному камню-скале. Уверенный, что Юля лежит на берегу, я подплываю к камню, чтобы передохнуть перед обратным заплывом, оглядываюсь…и, о, ужас! – вижу подплывающую ко мне Юлю! Ругать её было бессмысленно, я дал ей возможность отдохнуть-отдышаться и мы потихоньку, уже под моим присмотром-контролем поплыли обратно. Отчаянной девчонкой росла наша дочка.
  
     Культурная программа была довольно бедной. В санатории только кинофильмы да телевизор. Были экскурсионные поездки в Севастополь, Гурзуф, Алупку. Время пролетело быстро. 22 июля мы с Юлей выехали из Севастополя  поездом в Ленинград и 24 июля были уже дома. Меня ждала работа…
  
                                                               ***
  
     5 декабря 2008 года. Только что сообщили о кончине Алексия II, патриарха Московского и всея Руси. Странные совпадения: мой отец Матвеев Пётр Николаевич родился 5 декабря 1912 года, а через 17 лет, в 1929 году 23 февраля родился Алексей Ридигер, ставший в 1990 году Патриархом. 23 февраля – это всенародный праздник – День рождения Красной Армии, 23 февраля – день рождения моей матери Матвеевой Марии Степановны, родившейся в 1913 году. А через 25 лет она в этот же день родила своего второго сына, моего брата Юру. В один день с Ридигером 23 февраля 1929 года родился Леонид Григорьевич Ляк, заслуженный художник РСФСР, мой друг на протяжении пяти лет (1979-1985), с которым мы создавали новое музейное дело Псковщины.  В 1943 году 23 февраля, когда будущему патриарху исполнилось 14 лет, младший брат моего отца Григорий в боях с фашистами под Старой Руссой получил тяжелейшее ранение, был ранен осколком снаряда в нос, он так и остался инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Странные совпадения! И ещё – почившего патриарха похоронят по его завещанию в Москве в Богоявленском соборе в Елохове, в котором 209 лет назад был крещён Пушкин. Странные совпадения! Весь день 9 декабря я внимательно следил по прямой  трансляции телевидения за процедурой прощания и похорон Алексия 11-го. Грандиозное и печальное зрелище! Он был 15-м Патриархом  Московским и всея Руси. Наверное, никого из его 14 предшественников с таким почётом и почитанием  не хоронили.
  
     Итак, 24 июля 1974 года после возвращения из санатория, я вышел на работу, не предполагая, что через три с половиной месяца в моей жизни опять произойдут перемены. Этот отрезок времени часто мне вспоминается, и я в недоумении: почему случаются в жизни человека изменения, порою кардинальные. Воистину, чем старше становишься, тем чаще оглядываешься назад. Накануне моего возвращения из отпуска широко отмечалась 30-я годовщина освобождения Пскова от немецко-фашистских захватчиков. Вскоре, 3 августа, я отметил 40-летие, дата круглая, но никаких подробностей не помню, этот день приходился на среду, т.е. рабочий день.
  
     В то лето очень актуальной была проблема наставничества, когда опытные рабочие и колхозники брали шефство над молодыми людьми, причём, эти наставники занимались не только обучением в производственных делах, но и заботились о воспитании согласно требованиям «Морального кодекса строителя коммунизма». Около месяца, с 19 августа по 10 сентября, я жил в Дно и изучал постановку этого вопроса в районе, едва ли не во всех колхозах и на предприятиях побывал. Докладывал на заседании бюро обкома партии первый секретарь Дновского райкома партии Тарасов Николай Дмитриевич, я делал содоклад по итогам проверки. Критические замечания были,  но в доброжелательном тоне. Рыбаков положительно оценил подготовку вопроса. Тарасов вскоре был переведён на работу в обком партии заведующим сельскохозяйственным отделом, а впоследствии – заведующим отделом административных органов, у меня с ним сложились хорошие отношения.
  
     17-20 сентября я был вновь в командировке в Дно и помогал секретарю райкома по идеологии Матвеевой Марии Васильевне готовить для слушания на бюро райкома вопрос «О задачах партийных организаций района по дальнейшему усилению марксистско-ленинской учёбы и экономического образования кадров». Странно, этот вопрос был в сфере работников Дома политпросвещения, но, видимо, Мячков и Юдин договорились послать меня,  потому что я был хорошо подготовлен по этим вопросам.
  
     1 октября  меня направили присутствовать на первых в новом учебном году политзанятиях в город Остров; на заводе «Вектор» мне показали производственное помещение, в стенах которого в годы фашистской оккупации была устроена тюрьма, где пытали комсомольцев подпольной комсомольской организации, возглавляемой Клавой Назаровой.
  
     14 октября был на первых занятиях в сельских политшколах Порховского района, первым секретарём райкома тогда там была Прасковья Романовна Жукова, очень авторитетный руководитель, а секретарём по идеологии Сионек Бронислав Владимирович.
  
     В октябре были ещё командировки в Великие Луки и Пушкинские Горы. В 1974 году были у меня несколько дежурств в обкоме партии в выходные и праздничные дни. Надо было к назначенному часу придти в приёмную первого секретаря, отвечать на редкие звонки, принимать решения по каким-то несложным вопросам, а в случае экстренных ситуаций докладывать кому-либо из секретарей. Редко приходили на час-другой в свои кабинеты секретари, иногда и Рыбаков А.М. бывал на работе, он непременно расспрашивал, не случилось ли чего непредвиденного. В обкоме, в коридоре возле комнаты сектора печати в шкафу были складированы подшивки районных газет. Я разыскал подшивку газеты «Пушкинский край» Пушкиногорского района, редактором которой многие годы был Александр Михайлович Савыгин, с которым я сдружился.
  
                                                            ***
  
     12 ноября 1974 года постановлением бюро обкома партии меня перевели на работу консультантом Дома политического просвещения. Дом политпроса находился в ведении отдела пропаганды и агитации обкома партии. Заведующего Домом Мячкова Константина Семёновича я хорошо знал, это был высокообразованный и талантливый лектор-международник, эмоциональный человек и хороший организатор. Я с удовольствием перешёл работать под его руководство, и оказалось, что эта работа была интересной, творческой и без бюрократических придирок, словом, это не то, что под началом педанта Чернышёва. Заместителем у Мячкова была моя давняя, ещё по Псковскому району, наставница Пыжова Анна Павловна. Консультантами были: Балмасова Мария Васильевна, которая несколько лет назад на волне увлечения социологией защитила кандидатскую диссертацию и курировала экономическое образование; философию и атеизм – консультант Романов Геннадий Дмитриевич, а комсомольский политпрос – Амелина Нина Васильевна. Меня в таком срочном порядке перевели работать в Дом политпроса по следующей причине. ЦК партии стал уделять большое внимание вопросам применения  технических средств в политическом просвещении и экономическом образовании. В обком по этому поводу пришло из ЦК несколько циркуляров, требующих усиления этой работы, жизнь заставляла применять в пропаганде новые методы, ожидался в Москве семинар и курсы консультантов Домов политпроса. В нашем Доме одна ставка консультанта была вакантной, и Константин Семёнович упросил Бакусова и Ульянова перевести меня на эту должность, Мячкову хорошо было известно моё увлечение техникой, я хорошо знал работу магнитофонов, киноаппаратов и фотоаппаратов, диапроекторов и прочей техники. Ещё во время моей службы  в горкоме я получал от него разрешение на пользование этой аппаратурой, которую из Москвы централизованно присылали в Дом политпроса, но никто не умел её эффективно использовать.
  
     Мне выделили 18-ю аудиторию, со склада я перенёс всю аппаратуру, стал осваиваться.  Мячков, наверное, посчитал, что я буду недостаточно загружен работой только с техническими средствами пропаганды, и он мне поручил ещё курирование в системе экономического образования школами коммунистического труда. Вскоре пришёл вызов на курсы консультантов Домов политпроса по техническим средствам пропаганды в ЦК КПСС. Курсы проводились в посёлке Битца, тогда ещё этот посёлок, знаменитый Битцевский парк и ипподром не входили в городскую черту Москвы, и там был построен профсоюзный учебный центр, хорошо оснащённый техникой. Три недели я обучался премудростям использования техники в процессе обучения. Курсы были интересными, они очень многое дали мне для дальнейшей шестилетней работы в Доме политпроса. В выходные дни нас возили на экскурсии в Москву, в Лопасню (г.Чехов), побывали мы и в Звёздном городке, центре подготовки космонавтов. По возвращении домой, когда я рассказывал, что был в Звёздном городке, мне завидовали, в то время побывать там немногие могли. Я жил в одной комнате с Александром Александровичем Корузевым, консультантом из Калининграда, интересным человеком, с которым я впоследствии встречался и переписывался.     
  
      Сразу же после возвращения из Москвы я уже выступал на очередном семинаре пропагандистов с сообщением об использовании технических средств в пропагандистской работе. С тех пор, пожалуй, на всех семинарах пропагандистов и идеологических работников, проводимых в Доме политпроса, мне приходилось выступать с такими лекциями, или консультациями. Довольно часто я ездил в районы, где выступал с лекциями на   семинарах.
  
     Бакусов и Мячков поручили мне в январе-феврале заняться организацией ещё ранее объявленной выставки произведений наглядной агитации, которая проводилась в Доме политпроса. Со всех районов были привезены образцы наглядной агитации, естественно, больше и лучше были оформлены стенды из Пскова. 4 февраля был проведён городской семинар художников-оформителей и ответственных за наглядную агитацию предприятий, учреждений и учебных заведений. Я на этом семинаре присутствовал как представитель обкома партии, открывала семинар Е.Я.Омельчук, которая сменила меня на посту заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации горкома КПСС. Выступали на семинаре главный архитектор города Подгорный В.Ф., художники Силин А.С. и Бунькин В.Б. Кажется, дебютировал на семинаре Голышев А.И. с докладом «О постановлении ЦК КПСС о наглядной агитации». Он был принят на работу инструктором горкома партии, видимо, чем-то приглянулся Бундзен и Замошкиной, и они открыли ему дорогу для работы в партийном органе. Его мать, доцент пединститута была влиятельной дамой, и, наверное, под её нажимом  Макеева Тамара Ивановна, инструктор горкома партии, курировавшая школы, пыталась определить его на работу в какую-либо школу города на работу после его возвращения из армии. Она после очередного разговора с одним из директоров школ чертыхалась по поводу того, что нужно пристраивать на работу учителем не очень достойного человека. Это было в 1972, или в 1973 году, когда я работал в горкоме, и вот, прошло два года, а он уже инструктор горкома партии и растолковывает решения ЦК партии… С таким же пафосом он впоследствии претворял в жизнь и перестроечные, и реформаторские решения новых властей, иезуитски уничтожающих культуру. Перестроиться ему оказалось легко, и в благодарность за это – он доктор культурологии. Может быть, я что-то неправильно понимаю, сравнивая «вчера» и «сегодня»; правильно сказано, что «мы смотрим в прошлое разными глазами».
  
     В конце февраля 1975 года я летал самолётом в город Николаев УССР, город корабелов с добрыми традициями пролетарской солидарности. Здесь и зародилось движение по созданию школ коммунистического труда. В Доме политпроса  Николаевского обкома Компартии Украины проводился зональный (зона Европейской части СССР) семинар консультантов Домов политпроса обкомов и ЦК Компартий союзных республик и ответственных за работу школ комтруда облсовпрофов. Семинар проводился под эгидой ЦК КПСС и ВЦСПС  26 и 27 февраля 1975 года. Семинар был насыщен не только лекциями и обменом опытом работы, но и интересными посещениями предприятий, в частности знаменитого завода «Азовсталь» и корабельной верфи. Со мною был  заведующий отделом облсовпрофа Хагги Антон Карлович, очень интересный и порядочный человек. Кстати, его жена Алла Евфстафьевна, работала терапевтом в нашей поликлинике, и я несколько лет был под её наблюдением.
  
     10 апреля 1975 года обком партии проводил совещание идеологических работников области для координации и усиления работы в коллективах трудящихся и среди школьной и студенческой молодёжи по подготовке и проведению мероприятий, посвящённых 30-й годовщине Великой Победы. Участвовал в работе этого совещании приехавший в Псков Борис Николаевич Пономарёв. Он выступил с докладом «КПСС – вдохновитель и организатор победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.». Он был кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарём ЦК и был хорошо известен, ибо несколько раз баллотировался на выборах в Совет Национальностей Верховного Совета СССР и на Псковщине бывал неоднократно. Мне было поручено Рыбаковым А.М. провести для него экскурсию по городу Пскову, моим рассказом он, кажется, был удовлетворён. Когда мы с ним приехали в музей, то началась у музейщиков какая-то неразбериха, сама директор Васильева не смогла по экспозициям провести экскурсию, всё время меняя по ходу экскурсоводов, это было утомительно и едва ли доставило ему удовлетворение. Разве мог я тогда предположить, что через четыре с половиной году буду работать директором музея? Этот случай запомнился мне, я сделал выводы. Работая в музее, я решил сам проводить экскурсии при посещении именитых гостей и все пять лет неукоснительно следовал своему правилу. Вскоре после этого совещания отдел обкома скомплектовал пропагандистские группы для поездки в районы, мне было поручено выступить с лекциями, посвящёнными годовщине Победы, в Красногородском районе. У меня к этому времени был приготовлен т. н. «слайд-фильм», когда демонстрация  слайдов сопровождалась звукозаписью авторского текста, песен и речей деятелей партии (в т.ч. и речи И.В.Сталина). В то время это было новаторское в области дело и пользовалось интересом и спросом. В апреле я выступал перед идеологическими работниками области с рассказом о возможностях использования технических средств в пропаганде и показывал слайд-фильм, посвящённый войне.
  
     Знания, полученные на февральском семинаре, помогли мне при подготовке для слушания на заседании бюро обкома вопроса «О работе совета по координации экономического образования при Островском райкоме КПСС». Я был в Острове 7 и 8 июня, ближе познакомился с Василием Ивановичем Ивановым, вторым секретарём райкома партии, который курировал идеологическую работу. Одновременно он был председателем районного совета по экономическому образованию. О серьёзности и значимости этой работы и добросовестности моей работы свидетельствуют скупые записи в блокнотах.
  
     После беседы с секретарём райкома и согласования плана проверки всю практическую работу я вёл с заместителем председателя совета, заведующим отделом пропаганды и агитации райкома Громовым Александром Дмитриевичем, добросовестным и знающим дело работником. Состоялись беседы с заведующим кабинетом политпроса райкома партии, начальником управления сельского хозяйства района, секретарём райкома комсомола, председателем райкома профсоюза работников сельского хозяйства, ответственным секретарём районной организации общества «Знание», заведующей библиотекой райкома партии, директором районной библиотеки. Внимательно изучил документацию, фиксирующую состояние этой работы. Побывал на политзанятиях и ознакомился с состоянием экономического образования на заводе «Вектор» и Островском филиале Ленинградского объединения «Первомайская заря». На заключительной беседе у секретаря райкома мною были высказаны предварительные итоги проверки, указаны недостатки. Василий Иванович Иванов учёл все замечания и достойно впоследствии доложил на заседании бюро обкома партии. С ним у меня сложились хорошие товарищеские отношения, что не всегда бывает между проверяющим и проверяемым. Вскоре его перевели на работу заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации обкома партии, где он работал вплоть до выхода на пенсию. Будучи пенсионеркой, его жена Евгения Николаевна, несколько лет работала под моим началом в правлении областной организации общества «Знание». Очень часто эту милую, дружную супружескую пару  я встречал на улице, мы жили по соседству. Года три назад скончалась Евгения Николаевна, а нынче осенью (2008 года) – и Василий Иванович.
  
     Командировки в районы были довольно частыми и, что особенно приятно, во время этих поездок я встречался с людьми, мне хорошо знакомыми. Так, в Красногородском райкоме общался с Зинаидой Фёдоровной Пыжовой, секретарём райкома по идеологии, впоследствии она работала в Пскове в правлении общества «Знание» и затем в правлении областной организации ВООПИК. Её дочка Александра в мою музейную бытность была у нас в музее прекрасным экскурсоводом, причём водила экскурсии и на немецком языке. Приятное общение всегда было с моим однофамильцем Виктором Николаевичем, моим институтским другом, а в это время работавшим вторым секретарём Струго-Красненского райкома партии. В Печорах в это время работал первым секретарём райкома мой коллега по директорству в профтехобразовании Павел Евдокимович Степенов. Было много и других интересных встреч.
  
     
  
                                                             ***
  
     26-28 июня 1975 года я вместе с консультантом Балмасовой Марией Васильевной ездил в Винницу. В эти дни в Винницком обкоме Компартии Украины проводился Всесоюзный (точнее Европейской зоны СССР) семинар – совещание по вопросам повышения эффективности экономического образования трудящихся. Я там встретился и в одной комнате жил с Александром Александровичем Корузевым из Калининграда. Семинар  длился два дня, но с учётом культурной программы в Виннице мы жили четыре дня. Естественно, были экскурсии по городу, посещение музеев, очень интересная поездка в ставку Гитлера и посещение сохранившегося бункера. В селе Пирогово (бывш. Вишня), ныне входящем в городскую черту, мы побывали в мемориальном музее-усадьбе выдающегося хирурга Н.И.Пирогова, где в церкви, построенной его вдовой, находится склеп с забальзамированным телом выдающегося учёного- хирурга. Нам рассказали, что, якобы рецепт и методику бальзамирования разработал сам Пирогов. По-существу, это мавзолей, предшественник Ленинского мавзолея. Интересно, почему нынешние защитники Мавзолея Ленина не воспользуются этим примером? Ведь это и по-христиански, и по-человечески так увековечивать память о великих людях.
  
     ***
  
     1 сентября 1975 года я получил из Пярну телеграмму с печальным известием, что скончался дядя Коля, он всего на шесть лет пережил тётю Полину. Я получил разрешение у своего начальника Мячкова для поездки на похороны, быстро собрался, утром 2 сентября на быстроходной «Ракете» уехал в Тарту. В то время ежедневно ходила, точнее летала – за три часа преодолевала расстояние в 180 километров «Ракета» по реке Великой, Псковскому и Чудскому озёрам и реке Эмайыги. В Тарту я сел в автобус и уже вечером был в Пярну. Грустно и больно было расставаться с Николаем Романовичем Степановым, который в мои юношеские годы заменил мне отца и был хорошим наставником и другом. Со смертью дяди Коли в моей судьбе обрывалась нить, связывающая меня с городом моей юности.
  
     В 70-е годы ХХ века ещё практиковалась переписка с родственниками и друзьями. У меня сохранилось довольно много писем, которые мы с Надеждой получали от её родных из Малуксы, от моих родных из Шелонска. Часто писал брат Николай из Нарвы, сестра Нина из Лаголова. Не теряли мы связей с моим институтским другом Геннадием Царёвым, который с женой Любой жил в Выборге, с Надиной подругой Инной Пинчук-Попёновой и её мужем Германом, которые жили в Таллине, были эпизодические письма от вновь обретённых друзей и знакомых. Все их письма я храню и с большим удовольствием их теперь перечитываю. А вот наши письма к ним, которые могли бы многое рассказать о теперь уже забытых событиях нашей жизни, к сожалению, нам недоступны.
  
     ***
  
     Надо сказать, что был утверждён областной совет по координации экономического образования, председателем которого был второй секретарь обкома Красильников Л.И., всю практическую работу совета вела Балмасова М.В., я же курировал только школы коммунистического труда и иногда выполнял поручения по другим направлениям экономической учёбы. Эта учёба тогда была в центре внимания партийных организаций. 30 октября 1975 года обком партии провёл подготовленную отделом пропаганды и агитации конференцию пропагандистов, на которой с основным докладом «Социально-экономическое планирование и идеологическая работа» выступил приехавший в Псков первый заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Медведев Вадим Андреевич, которого я ознакомил с достопримечательностями Пскова.
  
     Среди консультантов Дома политпроса основное внимание уделялось работе с пропагандистами, поэтому популярной в те годы формой общения и обмена опытом работы были районные методические конференции пропагандистов. На нескольких я присутствовал, особенно интересными были конференции в Порхове, Дедовичах, Пушкинских Горах.
  
     В январе 1976 года я возглавлял пропагандистскую группу обкома партии в Порховском районе. Работа этой группы была связана с разъяснением последних решений партии, итогами прошедшего года и задачами на очередной год. Каждый член пропгруппы в подведомственных ему по своему профилю предприятиях более подробно изучал и проверял их работу. Необходимо было за время работы в районе в течение четырёх-пяти дней выступить с лекциями и докладами перед трудящимися района. В этот раз в составе моей группы были: зав облОНО Лукин П.Ф., зав. облФО Савин Н.С., зам. начальника управления сельского хозяйства Сечиокно Г.А., начальник отдела юстиции Иванов Н.С., из облсовпрофа Соловьёва. Я выступал с лекциями в курорте «Хилово», ПМК «Мелиоводстрой», колхозе «Россия». Кроме общеполитических проблем я поднимал краеведческие вопросы. Эти поездки были интересными и, надеюсь, обоюдополезными. Можно без преувеличения сказать, что в те годы я побывал  во всех районах области.
  
                                                       ***
  
     В коллективе аппарата обкома партии моя должность консультанта Дома политпроса среди ответственных работников была самой низшей, но неофициально считалось, и это мнение подчёркивал Мячков К.С., что консультанты являются интеллектуалами. В аппарате обкома некоторые работники меня хорошо знали, с другими  я хорошо познакомился в последнее время. Так что общение с коллегами у меня было товарищеское и доверительное. Вскоре меня избрали членом месткома профсоюза, поручили культмассовую работу. Мне удалось организовать экскурсии в выставочный зал Кремля, в Пушкинский заповедник, в Петродворец и Царскосельский лицей, обсуждение романа «Атланты и кариатиды» и др. В 1977 году меня избрали заместителем секретаря партбюро партийной организации аппарата обкома, секретарём был заведующий школьным отделом Макеенко Евгений Петрович. Странное совпадение – два Евгения Петровича! Должен сказать, без ложной скромности, что, наверное, я пользовался в коллективе определённым авторитетом.
  
     В марте руководство обкома командировало меня в город Калинин, в зональную партийную школу, где готовили кадры партийных работников среднего звена. Слушатели этой школы, наши земляки, обратились в наш обком, чтобы прислали к ним партийного работника для рассказа слушателям школы о Псковской области, её достопримечательностях. Я был очень горд тем, что мне было доверено выполнить это поручение и, кажется, достойно представил нашу область. Мне подарили книгу о достопримечательностях Калинина с надписью: «На память о вечере «Земляки» в совпартшколе. Калинин. 27 марта 1976 года».
  
                                                       ***
  
     А в конце 1976 года я был направлен на учёбу в Ленинградскую Высшую партийную школу. В этой школе регулярно проводились месячные курсы повышения квалификации партийных  работников. Из каждой области  направлялись группы по 5-7 человек. В этот раз были направлены на учёбу секретари райкомов партии, ведающие идеологической работой: Сионек Бронислав Владимирович из Порхова, Чернышёва Нина Ивановна из Палкино, Николаева Галина Ивановна из Себежа, Викторова Любовь Ивановна из Великолукского района, Луппо Антонина Степановна из Невеля, Спицина Нина Евфстафьевна из Локни. Возглавлять эту группу псковичей было поручено мне. Мы были на курсах с 4 октября по 4 ноября 1976 года. Ленинградская Высшая партшкола тогда находилась в Таврическом дворце, историческом памятнике, связанном со многими, в т. ч. и революционными событиями. Невдалеке от дворца, в пяти минутах ходьбы от него, напротив Александро-Невской лавры, было здание комфортабельного общежития (улица Воинова, дом №55). Я жил с Сионеком, правда недолго, ему пришлось  уехать домой, и я всё оставшееся время жил один.
  
     В нашем потоке на курсах были партработники Псковской, Калининской, Архангельской, Мурманской, Вологодской, Новгородской, Кировской областей, Карельской и Коми АССР и прибалтийских республик. Нас обогащало общение со своими коллегами на занятиях,  в поездках и культмероприятиях. Организация работы была хорошо продумана. Старостой группы слушателей Псковской и Новгородской областей была назначена инструктор Новгородского обкома КПСС Коварская Светлана Александровна. Все учебные вопросы решала методист школы Игнатьева Людмила Ивановна, заведующий курсами был Малышкин Виктор Федосеевич, завуч школы – Дьяченко Людмила Игнатьевна, проректором ЛВПШ был Арзамасцев Александр Иванович, а ректором – Андреев Борис Григорьевич. Были сформированы органы самоуправления: старостой курсов была избрана Калнинш Вера Екабовна из Лиепаи, парторгом – Напалков Анатолий Дмитриевич из Коми, культоргом – Суцепин Владимир Алексеевич из отдела культуры Ленинградского обкома. Несколько раз на курсах выступал заведующий отделом пропаганды Ленинградского обкома КПСС Захаров Василий Георгиевич. Он и секретарь Ленинградского горкома Татьяна Ивановна оперативно решали возникающие вопросы во время нашего пребывания в удивительном городе Ленинграде.
  
     В рабочем блокноте у меня зафиксирован подробный хронометраж этого замечательного месяца в моей жизни. В лекционные дни нам предлагалось по три двухчасовых лекции и какое-либо культурное мероприятие, а если с утра была одна-две лекции, то в оставшееся время проводились семинары, или выезды в город и область. Всего нам было прочитано 44 лекции. Лекторами были профессора ЛВПШ, партийные работники (в т.ч. и из ЦК КПСС). Наиболее запомнившимися были лекции, прочитанные моими знакомыми Лисовским В.Т. и Дмитриевым В.А. Довольно подробные конспекты лекций мне очень помогли в моей дальнейшей работе. По группам было проведено три семинара, во время которых возникали оживлённые дискуссии по обмену опытом работы      
  
     Интересной была поездка 22 октября в Ломоносовский район, у первого секретаря горкома партии Богачёва Алексея Григорьевича была проведена обстоятельная беседа о судьбе этой земли. Мы побывали на гигантской птицефабрике в посёлке Русско-Высоцкое (это недалеко от Лаголова, где на такой же фабрике работала моя сестра Нина), в Сосновом бору на атомной электростанции, в Копорье и на старинных, начала XVIII века, военных укреплениях Красная горка и Серая лошадь. Я знал, что  на знаменитом «Оранниенбауманском пятачке» в начале войны служил мой отец. Это всё накладывало отпечаток на знакомство с местами, связанными с судьбой моих родных.
  
        27 октября мы провели целый день в Петроградском районе Ленинграда, состоялась встреча у первого секретаря райкома Николая Яковлевича Суслова. Несколько часов провели мы в Научно-исследовательском институте «Ленпроект». В то время в Ленинграде проживало 4 млн. человек, и институт работал над перспективным планом развития города, как нам с гордостью сказал директор Васильев Юрий Николаевич, девизом этого плана стала задача обеспечения каждой семьи отдельной квартирой, каждого жителя – отдельной комнатой! В этот же день мы посетили экспозиции Русского музея. Вечером мы смотрели в театре им. Комиссаржевской спектакль «Смерть Иоанна Грозного» по пьесе А.К.Толстого. В блокноте я тогда записал: «Невероятно сильно!». Разве мог я тогда предполагать, что через три десятилетия я сделаю видеофильм «Укрощение грозного царя».
  
     14 октября мы выезжали на предприятие ЛПО «Красногвардеец», а вечером за праздничным столом состоялась дружеская встреча слушателей 5-й и 6-й групп, т.е. псковичей и новгородцев. 7 октября  на курсах была организована встреча с писателями Василием Лебедевым, Вячеславом Кузнецовым и Юрием Рытхэу.
  
     19 октября – молодёжная проблематика, была встреча с первым секретарём Ленинградского обкома ВЛКСМ, членом бюро ЦК Лобко Виктором Николаевичем, после чего я уговорил Николаеву Г.И. и Викторову Л.И. поехать со мной в Царскосельский лицей, ведь 19 октября 1976 года была 165 годовщина лицея. Мы участвовали в торжественных мероприятиях, а экскурсию по музею нам провела наша землячка Евгения Иванова, которая ранее работала хранителем в Тригорском.
  
     Надо отметить, что культурная программа была чрезвычайно насыщена,  а индивидуально для себя я составил перечень тех объектов, которые мне хотелось посетить. В Малом театре оперы и балета 7 октября я слушал оперу «Корневильские колокола», а 18 октября – «Травиату» в постановке С.Я.Лемешева. Художником этой постановки был Б.А.Альмединген; в марте 1976 года побывавший у нас в Пскове потомок Вульфов  Д.Вульф подарил мне фотографию картины этого  художника «Пушкин и Алексей Вульф в Тригорском играют в шахматы». Партию Жермона исполнял тогда ещё очень молодой Юрий Марусин. В этом же театре  28 октября я смотрел балет «Ромео и Джульетта». 17 октября в театре оперы и балета им. С.М.Кирова (Мариинский театр) я слушал оперу «Евгений Онегин», а 31 октября оперу «Борис Годунов».  21 октября в этом же театре я смотрел постановку «Пётр Первый» - музыкально-драматические фрески на музыку А.Петрова, а музыкальным руководителем и дирижёром был Ю.Темирканов. 20 октября мне посчастливилось в Академическом театре драмы им. А.С.Пушкина наслаждаться игрой знаменитых Ю.В.Толубеева и Н.Н.Урганд в изумительно интересной пьесе Э.С.Радзинского «Беседы с Сократом». Были ещё посещения спектаклей в драмтеатре им. Горького «Выпьем за Колумба» 10 октября, в театре музыкальной комедии  «Севастопольского вальса» 13 октября, концертов Сенчиной и Захарова, представления светомузыки в концертном зале «Октябрьский» и необычного в то время панорамного кинофильма «Вокруг света за 80 дней».
  
     Меня привлекали не только постановки по Пушкинским произведениям, но и знакомство и узнавание Пушкинского Петербурга. Кроме Царскосельского лицея, я совершил две удивительные экскурсии «Пушкинский Петербург» и «Мосты повисли над водами», посетил квартиру-музей А.С.Пушкина,  Смольный собор, Казанский собор, Алексанро-Невскую лавру, Домик Петра Первого, Пискарёвское мемориальное кладбище, Литературные мостки на Волковом кладбище, Исаакиевский собор, музей А.В.Суворова, крейсер «Аврора», музей этнографии, Кунсткамеру, Эрмитаж (в т.ч. «Золотые кладовые»), съездил в «Пенаты Репина», в Приютино. В партшколе в Таврическом дворце была очень богатая библиотека, я брал там книги о Пушкине и внимательно проштудировал книгу В.Вересаева «Спутники Пушкина». Однажды я посетил библиотеку им. М.Е.Салтыкова-Щедрина, заказал книгу «Дон-Жуанский список Пушкина» и «Дневники А.Н.Вульфа». Для работы с этими и некоторыми другими книгами мне потребовалось после окончания курсов задержаться в Ленинграде ещё на два дня.
  
     Такого насыщенного информацией, событиями и всевозможными посещениями месячного отрезка времени в моей жизни больше никогда не было. Я жадно вбирал информацию, старался как можно больше успеть, словно само Провидение меня готовило к будущей работе в музее и обществе «Знание».
  
     Мне удалось навестить сестру Нину и зятя Виктора в Лаголове, я у них и переночевал. Навестил я также своих родственников Вересовых. 28 октября ко мне приехала жена с дочкой, и мы поехали в Малуксу, где 29-го была свадьба Надиного брата Аркадия.
  
                                                          ***
  
     После курсов в ЛВПШ я особенно упорно и эффективно занялся краеведением и пушкиноведением, чему способствовала работа в Доме политпроса. Моя аудитория для того времени была неплохо оснащена техническими средствами пропаганды, различные аудиовизуальные аппараты позволяли мне создавать слайдфильмы по краеведению. Ещё работая в Остенской школе, я стал одним из немногих обладателей уникальной книги Н.Ф.Окулича-Казарина «Спутник по древнему Пскову» издания 1913 года. Около 60 фотографий  с видами дореволюционного Пскова из этой книги я переснял на позитивную фотоплёнку, изготовил слайды и увеличенные фотографии. Эти материалы я стал использовать в экскурсиях и на лекциях, которые называл «Прогулки по улицам дореволюционного Пскова». Мои слушатели и зрители из числа коренных псковичей с ностальгическим чувством воспринимали это, а молодёжь и приезжие – с удивлением – какой же красивый был город! Странно, но никто из ортодоксальных коммунистов  ни разу не упрекнул меня в этом. Вскоре эту тему дореволюционного Пскова мне удалось расширить. Я познакомился с новым экскурсоводом по Пскову Натаном Левиным, узнал, что у него есть около 200 дореволюционных открыток с видами Пскова. Он любезно разрешил мне их перефотографировать, и я сделал слайды. В этой кропотливой работе мне оказал большую помощь мой сосед по даче «Пристань-3» Алексей Николаевич Николаев, директор станции юных техников, где была хорошо оборудованная фотолаборатория. На одной из открыток мы с Алексеем увидели здание учительской семинарии и приятно удивились, что оно сохранилось, и в нём сейчас располагается станция юных техников, где мы делаем этот слайд. Странное совпадение! 
  
      В те дни, что я не находился в командировках, я в своем  кабинете выполнял рутинную бумажную работу и, может быть, потому что быстро её выполнял, я имел определённое свободное время  и читал книги пополнявшейся моей Пушкинианы. Библиотека Дома политпроса, как я обнаружил, имела многие интересующие меня книги. Время позволяло, и никто мне не мешал заучивать Пушкинские стихи. Я не опасался, что меня уличат в использовании служебного времени на такие занятия. Всем было известно моё увлечение Пушкиным, кто-то посмеивался над этим, но моё начальство, используя меня для проведения экскурсий для приезжающих в Псков гостей и руководства из Москвы, позволяло мне совершенствовать мои знания. Так в эти годы я выучил наизусть несколько десятков Пушкинских стихотворений, поэмы «Граф Нулин», «Гаврилиаду» и закончил заучивание всего «Евгения Онегина». 
  
     3 декабря 1976 года у нас состоялся областной семинар лекторов, на котором с интересной лекцией выступил лектор ЦК КПСС Машенцев Владимир Петрович, я его познакомил с достопримечательностями Пскова, Изборска, Печор. 21 мая 1977 года в городе Архангельске проводилась научно-практическая конференция по теме «Основные методы управления качеством работы». Запомнилось только знакомство с этим удивительным городом. В июне 1977 года у нас в обкоме гостил секретарь Пештского обкома партии из Венгрии, я его сопровождал в Пушкинские Горы и проводил экскурсию  по Пушкинскому заповеднику. 13-16 июля я участвовал в работе Всесоюзного семинара консультантов Домов политпросвещения по экономической учёбе и школам коммунистического труда в городе Донецке.
  
     В ноябре 1977 года знакомился с работой пропагандистов области Шувалов Сергей Гаврилович, инструктор ЦК КПСС, очень эрудированный и интересный человек. Я познакомил его с Псковом,  сопровождал его в Пушкинские Горы, после посещения С.С.Гейченко я провел экскурсию по заповеднику. Мы  присутствовали на политзанятиях, которые проводила Пахомова Л.А. – один из лучших пропагандистов области. Затем мы ездили в Невель, были на занятиях на швейной фабрике. После возвращения в Псков Шувалов  в заключительной беседе у секретаря обкома дал высокую оценку состояния политучёбы и заявил, что он в Москве и Ленинграде не встречал таких пропагандистов, которые так мастерски и творчески проводят занятия.
  
     В выходные дни и в отпусках выкраивал время для проведения экскурсий по путёвкам Псковского экскурсионного бюро. Я уже был опытным экскурсоводом с большим стажем работы. Руководила тогда методической работой заместитель директора Спирина Мария Васильевна. В бюро была постоянная  текучесть кадров. Некоторые экскурсоводы уезжали за пределы области (это были студенты пединститута, получающие при окончании института назначения на работу в другие области, или районы), кто-то отказывался от экскурсий, ибо сложно было отпрашиваться с основного места работы. Осуществлялась подготовка новых экскурсоводов, их нужно было учить, проверять степень их владения материалом. Меня и ещё нескольких опытных экскурсоводов направляли для прослушивания их экскурсий. Нам платили по тарифу, как за проведённую экскурсию. Нужно было от начала до конца прослушать рассказ гида, побеседовать с ним, высказать похвалу, сделать критические замечания, указать на ошибки, а затем написать рецензию и сдать её в бюро, на основе этих рецензий методсовет делал соответствующие выводы. Работа, конечно, была адская, но кому-то ведь нужно было её делать. Я, как правило, предпочитал прослушивание экскурсий  по Пушкинскому заповеднику.  В моих блокнотах сохранились записи по этим экскурсиям, сегодня я иногда их перечитываю, порой смеюсь над различными несуразностями, услышанными на экскурсиях. Вообще-то, это было довольно интересно.
  
                                               ***   
  
            Домашняя жизнь шла своим чередом. В квартире мы сделали ремонт, обзавелись некоторыми предметами мебели, словом, освоились с городской жизнью. Юля училась в 12-й школе.  В октябре 1975 года Юля вступила в комсомол, после приёма в горкоме комсомола она позвонила мне и сказала с облегчением: «Страшная комиссия там». Она училась в 7-м классе. У неё были проблемы со здоровьем, часто болела голова, она стала пропускать соревнования, которые давали возможность повышения разрядов, и со вторым взрослым разрядом она завершила свою карьеру гимнастки. Появилось желание завести собаку. Надина знакомая  держала суку породы эрдельтерьера и продала нам из очередного помета щенка-девочку, которой нужно было дать имя, начинающееся на букву «А». Мы долго не могли подобрать подходящее имя, наконец, я предложил имя «Адель», все согласились. Около года мы мучились с этой проказливой собачкой. Юлю почему-то она не слушалась, и мы её продали в хорошие и надёжные руки. У нас уже три года был садовый участок в товариществе «Пристань-3». Соблазнил меня взять участок Болотов, когда я работал в горкоме. Олег Геннадьевич и жребий тянул за меня при распределении участков. В тупиковой улочке было 8 участков, от дороги вдоль леса с восточной стороны отходила наша улочка, по её правой стороне первым был участок Олега, мастера дорожного строительства, затем мой, следующий Алексея Николаевича Николаева и около ручья, преграждавшего нашу улочку с западной стороны, участок Олега Геннадьевича. Четыре участка на противоположной стороне улочки занимали тоже очень хорошие соседи. Земля была болотистой, очень близко к поверхности подступали почвенные воды, поэтому с яблонями нам не везло, они погибали довольно быстро. Постепенно вскопали землю, устроили грядки, сажали картошку, очень хорошо прижилась клубника, выращивали огурцы и другие огородные премудрости. Надо было соорудить какое-нибудь летнее жильё. Зять Юра помог купить тонкие бревешки, половые доски, я купил обшивку старого дома и в выходные дни потихоньку строил летнее жильё.
  
     Летом 1977 года стало  пошаливать сердце, немного увеличилось артериальное давление, стал беспокоить шейный хондроз. Мне вновь предоставили возможность полечиться в санатории. Я получил в бухгалтерии обкома партии путёвку в санаторий  им. XVII партсъезда в Гагре Грузинской ССР с 26 августа по 20 сентября. Сборы были недолгими, 26 августа я уже осваивался на берегу моря. Моим соседом был ЕВА (так он сам себя называл) – Ефимов Валерий Александрович, зав. отделом промышленности и строительства Карельского обкома партии, он был моим ровесником, очень весёлым и жизнерадостным человеком, мы с ним быстро подружились. Палата наша была на первом этаже, а балкон был общим и для соседней палаты, в которой жил заведующий отделом науки Алма-Атинского обкома партии со своей супругой. Посреди балкона рос огромный платан, который строители оставили при возведении этого корпуса. Балкон наш выходил на западную сторону, и даже заходящее солнце нас не тревожило благодаря листве платана и росшим рядом другим деревьям. Я приехал в санаторий после исключительно сильного шторма, бури и селевого потока, говорили, что только в 70-ти тысячной Гагре погибло 13 человек. Стихия усмирилась к моему приезду, и первую же ночь я засыпал под рокот  уже утихающего моря. Погода весь срок моего отдыха была великолепной, воздух прогревался до +28 градусов, а температура воды в море неизменно была +25 градусов. Поэтому самой главной моей процедурой было купание 3-4 раза в день. Я подсчитал, что в течение дня я проплывал по 6 километров. Моим лечащим врачом была Чашникова Эмма Константиновна, она сразу же определила мне диагноз: псевдостенокардия и шейный остеохондроз. Мне были назначены жемчужные и сероводородные ванны, на шею – дарсонваль,  а на ноги – ионофорез. Давление со 150/90 через два дня снизилось до 120/70  и так стабилизировалось до конца.
  
     Кроме купания мне были прописаны катания на вёсельной лодке, я иногда в тихую погоду заплывал от берега довольно далеко, до одного километра. Однажды, притомившись, я поднял из воды вёсла и сидел, наслаждаясь тишиной и покоем. В письме домой я сообщил следующее: «Вчера заплыл на лодке, бросил  вёсла, сижу, тихо. Вдруг, метрах в 30 – стайка дельфинов зарезвилась. Вначале я испугался, а после даже интересно стало наблюдать. Жаль, что не было с собой фотоаппарата». Питание было отличным, так что покупать дополнительно ничего было не нужно, впрочем, и цены на фрукты и овощи были выше, чем у нас в Пскове. Кстати, в промтоварных магазинах было уныло и пусто. В письме домой я написал: «Обуви нет никакой. А о рубашках и не заикайся – вообще нет. Маек и трусов давно нет в продаже. Вот так! Во всём меркантильный дух! Только и разговоров вокруг (у работников санатория) – про цены, про тряпки, про доходы! На вокзале зазывают квартирантов». Да, я ещё был романтиком, хотя мне уже шёл пятый десяток. Мы с Валерием иногда вечером выпивали сухого вина, а однажды купили у местного жителя чачу, но я посчитал, что она хуже нашей самогонки. У меня была привезена с собой коробка снетков, мои соседи казахи были в восторге от этого неизвестного им угощения. В ответ они нас с Валерием угощали казахским коньяком и экзотическими  деликатесами.
  
     Культурная программа была бедной, в Гагре тогда нечего было смотреть. Кинофильмы демонстрировались старые, телевизора в нашем  корпусе не было, я читал только газеты. Не упускал возможности ездить на зкскурсии, записался на все предлагаемые нам поездки. Побывал в Пицунде  (плыли на катере – час туда, час обратно – полно дельфинов, сопровождавших нас), где любовался редчайшей реликтовой рощей и слушал органную музыку в православном храме. Католический орган в православном храме(!) был изготовлен в ГДР, правда, хорошо пела народная артистка СССР Ломара Чхония. О другой экскурсии я сообщал домой: «Вчера ездили в Новоафонскую пещеру. Впечатляюще! Преисподняя! Тартарары! Царство Вельзевула!».   Совершил ещё поездки на озеро Рица и в Сухуми.
  
     В этот раз я подлечился основательно. Я долго не получал из дома никаких вестей, дозвониться ни днём, ни ночью было невозможно, первое письмо от Надежды я получил только в последние дни и с удивлением узнал, что, оказывается, она со своими учащимися техникума уже с 1-го сентября работает на уборке урожая в Пыталовском районе возле п.Гавры. Юля живёт дома одна, она уже взрослая, начала учиться в последнем 10-м классе.
  
                                                           ***      
  
     Я уже прежде упоминал, что мой перевод на работу в Дом политпросвещения консультантом был связан с моим увлечением фотоделом и аудиовизуальными аппаратами. Я привёл в порядок почти бесхозное оборудование, поступающее централизованным порядком  в Дом политпроса (фильмоскопы, диапроекторы, магнитофоны, радиолы, киноаппараты и пр.) и стал довольно часто на семинарах, в своих лекциях их использовать и всячески пропагандировать их применение в работе. Естественно, что в командировках в районы, я старался показать как можно и нужно применять эти технические средства. Моими главными помощниками в районах были заведующие кабинетами политического просвещения райкомов партии. В Псковском горкоме партии за эту работу отвечали заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации и директор вечернего университета марксизма-ленинизма, в Великолукском горкоме – заведующая Домом политпроса, а в каждом из 24 райкомов – заведующие кабинетами политпроса (заместители заведующих отделами пропаганды и агитации).
  
     23 мая 1978 года я по поручению Ульянова Л.Н. сопровождал группу врачей-ортопедов во главе с директором Ленинградского НИИ ортопедии и травматологии Демьяновым Виктором Митрофановичем. У них в Пушкинских Горах проводилась конференция. В кабинете политпроса райкома партии первый секретарь райкома Васильева Анна Фёдоровна устроила для них встречу с С.С.Гейченко. Вершина его славы как выдающегося музейщика и Пушкиноведа наступит через пять лет, но и в 1978 году он уже был известен в стране. Я много раз слушал его выступления-импровизации перед самыми разными категориями слушателей. Теперь он БЕСПОДОБНО говорил о Пушкине. Некоторые фразы его искромётной речи мне удалось записать: «Пушкин не умер, гений не умирает. Пушкин – есть человек, есть царь, есть раб, есть бог. Пушкин – человек и он, как все люди болел, болели зубы, болел гриппом,  у него было воспаление вен, были травмы, была одна болезнь, о которой говорить неудобно, он был человек, но он был гений, он соревновался с божественным началом. Турист, паломник к нам в заповедник идёт не для того, чтобы послушать, где Пушкин храпел, нет, паломник идёт к нам посмотреть на то место, где встретилась Татьяна с Онегиным… Пушкин приехал в Михайловское с чемоданом бумаг, а когда уезжал, то на 20 подводах везли книги… Его кабинет – это святая святых. Самое дорогое в нём – книги. Пушкин был человеком с веком наравне. Он любил и воспевал природу: «В гармонии соперник мой был шум лесов…». Пушкин – это учитель, воспитатель, друг. Лучше всего о нём сказал Гоголь: «Пушкин – есть явление чрезвычайное…».  Михайловское – это страна поэзии, в которой Пушкин – порой анахорет, порой – изгнанник, порой – изгой. Вокруг Пушкина в Михайловском было всё – лес, небо, солнце, звёзды, эхо… В Тригорском он любовался картиной «Искушение Святого Антония». Он, как и Антоний, был в пещере окружён чертями, искушающими его. Да, в его жизни и поэзии были женщины всех возрастов и всех любовий. Современный культурный человек не может жить без музыки, без поэзии, без музеев. Да, мы недавно создали музей отцов, музей предков поэта –  Петровское.   Пушкин понимал, что о прошлом должно напоминать и большое, и малое… Туристы приезжают сюда и восхищённо говорят: «Господи, как тут хорошо!». Да, Пушкин боялся смерти, он готовился к ней с 15 лет. Место упокоения он долго обдумывал, Александро-Невская лавра исключалась, там место стоило 30 тыс. рублей, он выбрал Святые Горы… Через несколько дней состоится XII Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии. Люди придут возложить цветы и выразить свою любовь Гению и мы все ещё раз убедимся, что у Пушкинского некрополя бьётся бессмертное сердце Пушкина». Проникновенная речь Семёна Степановича всех чрезвычайно взволновала. Да, этот день для меня незабываем. Да, «Пушкин – наше всё» (Апполон Григорьев). Как же странно, когда в одной из передач «Имя Россия» от 17 декабря 2008 года, посвященной Пушкину, целый час 12 «заседателей», возглавляемых Никитой Михалковым, ни разу не упомянули имя С.С.Гейченко и село Михайловское. А ведь исчерпывающе роль Михайловского определил Михаил Дудин: «Не будь в судьбе Пушкина Михайловского, мы не знали бы того Пушкина, которым дышим с детства». 
  
      Работая над этими заметками, я много раздумываю: а надо ли так подробно рассказывать о том или ином событии? Кому нужны такие подробности? Но не могу избавиться от соблазна изложить на бумаге запомнившиеся или всплывшие в памяти при перелистывании рабочих блокнотов, писем, деловых бумаг сведения об этих событиях. Кто знает, может быть, впоследствии кому-нибудь пригодятся эти заметки, свидетельствующие об эпохе, свидетелем и участником которой мне довелось быть, как  в этом распорядилась Её Величество Судьба…
  
     Да, наверное, надо вспоминать и записывать, ведь многие события очень важные и не только для меня лично. Через неделю после той памятной встречи с Семёном Степановичем проводился XII Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии. Членов официальной делегации Союза писателей СССР я знакомил с достопримечательностями Пскова, некоторых гостей я сопровождал в Пушкинские Горы, проводил для них экскурсию по заповеднику. Подумать только – среди моих слушателей были Благой Д.Д., Мейлах Б.С., Бобров А.А., Казакова Р.Ф., Щипачихина Л.В.!
  
     20 июня 1978 года я в составе небольшой группы руководителей области встречал прилетевшего в Псков на самолёте ЯК-40 председателя Совета Министров РСФСР Соломенцева М.С. В этот день состоялось собрание партийно-хозяйственного актива области, после которого я провёл по городу экскурсию для главы Правительства России.
  
     В августе мне пришлось «спасать» моего приятеля Трофимова В.В. Однажды мне звонит из Литвы его жена Александра и паническим голосом просит меня «спасти Вальку», дескать, он лежит с инсультом в неврологическом отделении Друскининкайской больницы, а условия в этой больнице, по её словам плохие, и те врачи его не спасут. Я после её звонка иду к Мячкову К.С. и упрашиваю его позвонить коллеге в Вильнюс и походатайствовать о переводе Трофимова в Вильнюс. Константин Семёнович сочувственно отнёсся к моей просьбе, позвонил,  и Валентин через пару дней был перевезён в республиканскую центральную больницу, его выходили. По просьбе Мячкова и машину дали для транспортировки Валентина в Псков. Шура Трофимова после приезда благодарила меня. Как мне потом  рассказал Валентин, она сама была причиной его инсульта. А что случилось после…
  
     Возвращаясь  из санатория в сентябре 1977 года, я не предполагал, что в ближайшем будущем круто изменится моя жизнь. Собственно на работе всё шло своим чередом и изменений ничего не предвещало. Всё так же приходилось ездить в командировки. 6 октября 1977 года  отвозил заведующих кабинетами политпроса райкомов на открытое показательное занятие с применением технических средств пропаганды в Пушкиногорскую школу-интернат. Проводила занятие в руководимом ею семинаре учителей и воспитателей школы Пахомова Людмила Александровна. 17 октября я присутствовал в совхозе «Духновский» Опочецкого района на открытом политзанятии с секретарём райкома Васильевой Тамарой Алексеевной.
  
                                                  ***
  
     Однажды, в октябре, я съездил навестить родителей в Порхов, в Шелонск. Печальная картина, вырисовывающаяся ещё с прошлого года, близилась к завершению. Отец после выхода на пенсию  чувствовал себя всё хуже и хуже. Зрение катастрофически падало, не помогла даже операция по удалению катаракты, пошаливало сердце. Понемногу стала сдавать и мать. Надо было предпринимать какие-то меры. Мы с Надеждой предложили родителям переехать жить к нам. Ещё годом раньше,  мать ни за что не согласилась бы, а теперь, видимо, чутьё ей подсказывало, что надо ехать. Вернувшись домой, я на следующий день пришёл к Ульянову и поделился с ним моими проблемами. Конечно, при переезде родителей к нам в хрущёвской «двушке» впятером было бы довольно сложно жить. Ульянов пригласил к себе заведующего финансово-хозяйственным отделом Печкурова В.А., обрисовал ситуацию и попросил решить вопрос о выделении мне трёхкомнатной квартиры. Чтобы это сделать, родителям надо было  сдать свою двухкомнатную квартиру в Порхове горсовету, получить соответствующую справку, переехать ко мне фактически, и только тогда от меня Печкуров примет заявление. Делать нечего… Получив у Мячкова разрешение на краткосрочный отпуск, я уехал в Порхов и стал готовить родителей к отъезду. Мать продала корову, раздала соседям ненужные нам в городе вещи. После ноябрьских праздников я родителей привёз к себе.  Кое-какие дорогие матери вещи, стол, диван, буфет, комод, посуду и пр., т.е. то, что не помещалось в нашей «двушке», я отвёз на дачу в свой, к этому времени уже построенный летний домик. Началась новая жизнь. Мы с Надеждой, как и прежде, жили в спаленке, а в большой проходной комнате на раздвижном диване спали родители, а Юле на ночь устраивали в этой комнате раскладушку. Зима для нас была очень сложной, ведь Юля училась в выпускном 10-м классе, у Надежды было много работы в техникуме, у меня были частыми командировки. Мать почти каждый день ходила к Валентине, нужен был пригляд за 8-летним Сашей и маленьким Алёшкой. Хорошо, что Юре порт, где он работал, дал квартиру недалеко от нас на Сиреневом бульваре.
  
     Работа и жизнь шли своим чередом. Скромно отметили 65-тилетие отца. В эти дни 5 и 6 декабря 1977 года я присутствовал в музее на традиционной научно-практической конференции «Псков древний, Псков социалистический». Меня туда послал Ульянов, однако, я и сам с удовольствием пошёл, меня всё больше и больше притягивал к себе музей…
  
                   Накануне нового года, 20-23 декабря 1977 года, я ездил в Ульяновск на Всесоюзный семинар консультантов Домов политпросвещения по агитмассовой работе.
  
                   31 декабря 1977 года мы с Надеждой собрались встречать Новый год традиционно с друзьями в Ершове. Родителей оставляли дома, Валентина обещала их навестить, Юля тоже отправлялась отмечать праздник с друзьями. Перед отъездом в Ершово, автобус уходил в 22.00, я предложил всем сфотографироваться. Цветные слайды, когда мы все зафиксированы на снимках, это последние изображения моих родителей.
  
     В январе четыре командировки: две в Пушкинские Горы, одна в Великие Луки и одна в Кунью. В Великие Луки и Кунью я ездил с Лещиковым В.Н., который после окончания Академии общественных наук при ЦК КПСС работал консультантом ДПП по комсомольскому политпросу.  В Кунье первым секретарём райкома был Ильин Алексей Николаевич, который с Лещиковым в одно время были секретарями обкома комсомола и вместе учились в Академии. Я с секретарём по идеологии Плакиной Галиной Петровной 16 января ездил по району и по её просьбе  читал лекции о Пушкине. Четыре лекции за один день! Меня слушали колхозники колхозов «Родина», им. М.И.Калинина, «Искра». Каждый раз, чтобы Плакина не слушала одно и то же, я менял темы, читал наизусть Пушкинские произведения, не повторяясь. Вечером для работников аппарата райкома партии я прочитал почти двухчасовую лекцию «Псковский край в жизни и творчестве А.С.Пушкина». Да, это был незабываемый день, я понял, что ради этого внимания и благодарности слушателей стоит жить и заниматься пушкиноведением. 25 января я участвовал в Пушкиногорском райкоме партии на конференции пропагандистов. Надо сказать, что на конференциях, семинарах, куда меня посылали, необходимо было выступать с анализом работы по обсуждаемому вопросу, а это требовало определённой подготовки.
  
                                         ***
  
     В феврале у отца наступило ухудшение здоровья, я отвёз его на приём в свою поликлинику к терапевту, у которого мы лечились, Индюкову. Он осмотрел отца, а когда тот вышел в коридор, врач сказал мне, что у отца очень плохое сердце, и надо быть готовым к печальным последствиям. Я возобновил свою просьбу о выделении квартиры, Печкуров чего-то медлил, наконец, я не выдержал, пожаловался Ульянову, тот усилил нажим, и в мае мне выделили трёхкомнатную квартиру №7 в доме №23 по улице Олега Кошевого. Дом этот был сдан в эксплуатацию ещё к Новому году, и для обкома партии было зарезервировано несколько квартир. Надина коллега по техникуму Бекеш Елена Борисовна, невестка председателя облсовпрофа Бекеша В.И. уже несколько месяцев жила в кв. №9, шофёр Ульянова Василий Литвинов получил квартиру №4 под нами спустя несколько месяцев после нас, а осенью того же года в соседнем подъезде получил квартиру Федотов О.В. Так что дело было не в отсутствии свободных квартир, а в какой-то игре, или затягивании решения этого вопроса. Печкуров удосужился приехать ко мне и убедился, что мы теснимся впятером в «двушке» и только тогда он выписал мне ордер на заселение новой квартиры. Во второй половине мая мы стали перебираться на новую квартиру. Весь июнь прошёл в хлопотах по устройству  жизни в новой квартире, одну комнату заняли мы с Надеждой, другую – родители, а в большой комнате обосновалась Юля, она сдавала экзамены на «Аттестат зрелости». Около 20 июня, вернувшись с дачи, мать почувствовала себя очень плохо, я её отвёз в поликлинику, и её сразу же положили в больницу на обследование. Через неделю меня вызвала главврач Лукачёва Маргарита Владимировна и сообщила, что у матери рак желудка, но операцию ей делать уже поздно, надо готовиться к печальному исходу. Я известил об этом Надю, Валю, а от отца, щадя его, мы скрыли эту весть. Я не знаю, может быть, он как-то и догадался, что с матерью дело обстоит плохо, его состояние всё ухудшалось, он боялся даже на балкон выходить. 30 июня, когда нас никого не было дома, у него случился инсульт, что и констатировал врач скорой помощи. На следующий день его отвезли в больницу, и по совету врачей мы мать забрали домой, чтобы её не травмировать необходимостью общения с отцом, который так в сознание и не приходил. Приезжал навестить, а по существу, проститься с отцом брат Юрий, вскоре из Нарвы приехал и Николай. Мы понимали, что отцу не удастся победить болезнь, да и врачи ничего утешительного сказать не смогли. 11 июля у отца началась агония, я с Николаем не отходил от него, было ясно, что его часы сочтены. Около полуночи, накануне дня памяти Святых  Апостолов Петра и Павла, мой отец Пётр Николаевич скончался. Мы его похоронили на родовом кладбище в Полоное рядом с могилами его родителей. Мать чувствовала себя плохо, она понимала, что у неё неизлечимая болезнь и после похорон отца она сказала мне, чтобы её похоронили рядом с могилой её матери, дескать, там свободно, а около отца и места нет. Почти два последних месяца мать провела в страшных муках, её поддерживали приезжавшие из больницы врач и сёстры ежедневными уколами и таблетками наркотиков. 7 сентября её не стало, выполняя её волю, мы похоронили её рядом с матерью. Отца и мать отпевали в Ивановском соборе в Порхове. Моему начальству это, видимо, было известно, однако никто об этом со мной не говорил, наступало время отхода от воинственного атеизма.
  
                   В это время мой коллега консультант Калининградского обкома КПСС, с которым я несколько раз встречался на курсах и семинарах прислал мне утешительно-соболезнующее письмо с четверостишием (может быть его собственного сочинения):
  
                                 «Не грусти, не надо – вытри слёзы,
  
                                 Не жалей о том, что не сбылось.
  
                                 Ты пойми, что целый мир так создан:
  
                                 Раз не вместе – значит нужно врозь».
  
     
  
                    С того памятно-печального лета 1978 года прошло 30 лет. 29 октября 2008 года в Порхове собрались на юбилеи нашей невестки Валентины и её матери Зинаиды Ивановны: мы с Надеждой, Валентина с Юрой и Николай с Алевтиной. Мы побывали на кладбище и решили, что на материной могиле нужно заменить разрушающийся памятник, вскладчину заказали его, и он был изготовлен. На нём надпись: «Матвеева Мария Степановна (1913-1978) , Васильева Татьяна Павловна (1887-1952)» и фотографии нашей матери и нашей бабушки.
  
                    Из хорошо запомнившихся событий после похорон родителей следует отметить знакомство с болгарскими товарищами, гостями Псковского обкома партии, которых я знакомил с псковскими достопримечательностями. В составе этой группы были заведующий архивом ЦК Болгарской компартии Мирчо Димитров, с ним была его супруга Филиппова, член Политбюро ЦК Болгарской компартии.
  
     В сложных условиях переезда на новую квартиру, семейных неурядиц  летом 1978 г.  Юля, заканчивая 10-й класс, реализовала не все свои возможности при поступлении на юридический факультет в Калинине. По конкурсному приёму в вуз её не зачислили. В то время преимущество при одинаковом количестве баллов на вступительных экзаменах отдавалось тем абитуриентам, которые имели хотя бы годичный стаж работы на производстве. Юля выбрала работу в экспериментальной керамической лаборатории завода радиодеталей.
  
                                                     ***
  
       В суете драматических событий лета 1978 года ярким и отрадным эпизодом было знакомство с министром высшего и среднего специального образования СССР Елютиным  Вячеславом Петровичем,  который на протяжении более четверти века возглавлял ведомство, добился всемирного признания того, что система профессионального высшего и среднего образования – самая лучшая в мире). Елютин В.П. был одновременно и председателем ВАКа (Высшей аттестационной комиссии), членом ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета Союза ССР. Он был у нас на Псковщине с неофициальным визитом во время своего отпуска, с ним приехала его супруга Вера Ивановна, сын Андрей и дочь Светлана. Я по поручению Рыбакова А.М. сопровождал эту удивительную семью в Изборск, Печоры, провёл экскурсии по Пскову 2 августа 1978 года, а в свой день рождения 3 августа привёз их в Михайловское, где была исключительно тёплая встреча с Семёном Степановичем Гейченко. Он  поручил мне познакомить гостей с музеями и парками заповедника. Елютин, чрезвычайно простой в обращении, очень энергичный и внимательный слушатель, задавал мне много вопросов (ему уже шёл 72-й год). Я много читал им наизусть Пушкинских стихов, большие отрывки из «Евгения Онегина», прочёл всю 5-ю главу, «Графа Нулина». Он в заключительной беседе по пути в Псков всё допытывался у меня, каков механизм моей памяти. Я скромно ответил, что этот механизм – упорный труд и любовь к Пушкину. Он расхохотался!
  
     Поскольку летом мне не удалось побывать в отпуске и, учитывая моё состояние после похорон родителей, коллеги ходатайствовали и руководство обкома мне выделило путёвку в санаторий. Мне надо было основательно подлечить ноги.  Мне дали путёвку в санаторий в Цхалтубо, в Грузию. Когда я был в абхазском санатории в Гагре, никто особенно не акцентировал внимание, что абхазы – это не грузины. А в Цхалтубо понял разницу, когда увидел довольно пренебрежительное отношение грузин к абхазам, видимо, уже тогда формировались истоки их отчуждения, завершившиеся военными конфликтами и полным отделением Абхазии от Грузии. Санаторий так и назывался «Цхалтубо». Городок оказался небольшим, число жителей было около 20 тысяч человек, занятых преимущественно обслуживанием 20 санаториев. Город располагается в огромной чаше, окружённой горами, что создаёт особый климат и в октябре (я был там с 2-го по 23 октября) ничто не напоминало об осени, стояла хорошая летняя погода с температурой до 30 градусов. Санаторий находился в ведении Министерства здравоохранения Грузинской ССР, но в нём был отдельный корпус, принадлежащий ЦК КПСС, меня разместили в отдельной палате, что создавало хорошие условия для чтения, а читал я в это время очень много, пользуясь довольно хорошей курортной библиотекой. Мне были назначены родоновые ванны, минут 20 надо было затратить, чтобы придти к источникам, где отпускались ванны. Ванны и массаж я принимал ежедневно, они мне очень хорошо помогли. Собственно лечение этим и ограничилось.
  
     Культурная программа была очень бедной, только две экскурсии удалось совершить – одну в Кутаиси, а другую в село Маяковски (Багдади), где замечательный музей Владимира Маяковского, моего любимого в юности поэта. Всё свободное от процедур время я проводил в библиотеке, где было много совершенно не востребованных книг, в том числе редкие издания сочинений Пушкина. Книги и чтение меня немного отвлекли от тяжёлых и горестных мыслей по поводу утраты моих родителей.
  
     Одно событие во время моего лечения в Цхалтубо меня удивило неприятным образом. 15 или 16 октября, под вечер, весь персонал санатория всполошился, возникла какая-то паника, были слышны гортанные громкие голоса на грузинском языке. Вскоре раздался истошный вой милицейских сирен, и кавалькада машин, наверное, не менее десятка буквально ворвалась на территорию санатория. Дежурная сестра пробежала по палатам и предупредила, чтобы никто из палат сегодня вечером не выходил, а пораньше легли спать. Утром  громогласно заявили, что машины покидают территорию санатория, и ещё долго был слышен рёв сирен проезжавших по городу машин. Только после этого нам стало известно, что проездом из Кутаиси в Тбилиси в нашем цековском корпусе останавливался на ночлег первый секретарь ЦК Компартии Грузии Эдуард Шеварднадзе. Меня поразила помпа его сопровождения и охраны. Ведь я наблюдал и был участником сопровождения (гидом), когда у нас в Пскове были председатель Совмина России М.С.Соломенцев в июне 1978 года, а ещё раньше, в августе 1977 года и председатель Совмина СССР А.Н.Косыгин, которые скромно, без сирен, без сопровождения ездили по нашему городу и даже ходили пешком. Уже тогда я понял из этого случая, какая безмерная амбиция и тщеславие в самооценке были у этого грузинского царька, а как впоследствии оказалось – «пигмея» и «иуды».
  
     Конец 1978 года и первая половина 79-го особенных изменений не принесли. Юля на радиозаводе зарабатывает трудовой стаж, необходимый для поступления в институт. Надежда по-прежнему работает в индустриальном техникуме, преподаёт политэкономию и является методистом базового техникума. А что делаю в это время я?
  
     Я читаю лекции на всевозможных семинарах, проводимых в Доме политпроса по использованию технических средств в пропагандистской работе. Вадим Андреев, лектор обкома, почему-то отказался читать лекции в вечернем университете марксизма-ленинизма и уговорил меня читать курс истории международных отношении СССР. В университете я уже несколько лет читал курс лекций по истории КПСС. За эти лекции и за лекции на курсах повышения квалификации партийных и советских работников полагалась дополнительная плата. Кроме того, эпизодически мне приходилось читать лекции на курсах подготовки экскурсоводов в городском экскурсионном бюро. Иногда я проводил по путёвкам экскурсионного бюро экскурсии, или рецензировал экскурсии молодых экскурсоводов. Эта работа тоже оплачивалась. Так что при месячном должностном окладе 220 рублей у меня приработок бывал до 100 рублей в месяц, у Надежды тоже зарплата была около 200 рублей. Богато не жили, но и особой  нужды не испытывали. Кстати, в командировках оплачивали т.н. «суточные» по 2 руб.60 коп.,  этих денег хватало на питание в райцентрах.
  
     В тот последний год моей работы в Доме политпроса (1978-1979) были рутинные, ничем особенным не запомнившиеся. 16 ноября я присутствовал на  пленуме Псковского горкома партии, на котором с докладом о совершенствовании идеологической работы в партийных организациях.  Выступала секретарь по идеологии Осипова И.А. Она только что приступила к этой работе, сменив Бундзен Г.В., которая уехала в Ленинград и там стала работать преподавателем в высшей партшколе. 18 декабря я был на политзанятиях преподавателей кооперативного техникума (пропагандист Родионова Антонина Васильевна). Директором техникума тогда был Игнатьев Константин Игнатьевич, а преподавателем общественных дисциплин работал его родной брат Павел Игнатьевич.  Они мне были знакомы ещё по моей жизни в Порхове. Вскоре в этот техникум перейдет на работу Надежда.
  
     19 и 20 января 1979 года состоялась XVII областная партконференция. На этой конференции  вторично была избрана членом обкома партии моя тётушка Сергеева (Васильева) Екатерина Степановна.
  
     Этот год, казалось, не предвещал никаких радикальных изменений в нашей жизни, но как оказалось, это было затишье перед значительными событиями. Нас часто навещали родственники, друзья. Летом  я весь отпуск посвятил жизни на даче, достраивая и благоустраивая свой домик, Надя с Юлей занимались огородом, им помогал шурин Алексей, брат Надежды. У него не ладились отношения с женой Таисией и её родителями, поэтому он довольно часто ночевал у нас или неделями жил на даче. В это время он стал чрезмерно увлекаться выпивкой.
  
     В середине сентября Надежду отправили на учёбу на три месяца в Одессу. Это были курсы повышения квалификации преподавателей общественных дисциплин техникумов. Осень 1979 года у нас была разлучной, в это время у нас шла довольно интенсивная переписка, поэтому из сохранившихся писем можно составить достаточно подробную картину нашей жизни того времени и я не упускаю возможности поподробнее рассказать об этом. 
  
     Надежда улетела в Одессу самолётом 17 сентября, курсы работали в Одесском университете, жила она в студенческом общежитии, в комнате их было три женщины. Общежитие запущенное, грязное, с обваливающееся штукатуркой, с тараканами, а взимали за проживание 15 руб. в месяц, по тому времени это было довольно дорого. Она выступила с критикой на установочном собрании, и её за это назначили старостой группы политэкономов – дескать, вот тебе – не высовывайся. Она в письме мне сообщила, что и город очень грязный, на улицах, в транспорте полно грубиянов. В магазинах продуктов много, но всё очень дорого, даже студенческая столовая дорогая, поэтому они втроём решили жить коммуной, купили плитку, кастрюлю и стали готовить завтраки и ужины у себя в комнате. Море было в десяти минутах ходьбы от общежития, поэтому они каждое утро ходили к морю, делали зарядку и купались, благо вода в Чёрном море ещё была тёплая.  Лекции у них были во второй половине дня. Я Надежде сообщал, что Юля поехала на две недели с рабочими завода на уборку урожая в Пыталовский район в совхоз «Жоговский». Я в это время дважды ездил в Себежский район. Тогда было принято, что обком партии посылал в районы на первые политзанятия в новом учебном году руководителей областных организаций и учреждений, а руководителями этих групп назначали ответработников обкома. Мне прикрепили для поездки в Себеж председателя обкома профсоюза работников автотранспорта Воробьёва Виктора Илларионовича, прежде работавшего председателем Себежского райисполкома, достойный и честный человек, с которым я и сейчас в хороших отношениях, его жена Евгения Ивановна работала с Надеждой в индустриальном техникуме. Был ещё в моей группе Петров Славий Иванович, директор института усовершенствования учителей, приятель моего брата Юрия, переведённый недавно из Порховского райкома партии в Псков. Я в письме сообщал, что мы завершаем уборку своего урожая на даче, что выписал, точнее выкупил, в магазине подписных изданий книги, сочинения: Серафимовича – 4 тома, А.К.Толстого – 4 тома, Тютчева – 2 тома, Грина – 6 томов, Твена – 8 томов, Шолохова – 8 томов, итого 32 тома за 80 рублей. Каково, в сравнении с сегодняшними ценами! В это время готовилась свадьба Володи Яникова, и его мать Екатерина Ивановна уговаривала меня быть тамадой, я долго не решался давать согласие, однако, пришлось быть распорядителем на его свадьбе, которая и состоялась в субботу 1 октября. Свадьба была устроена в спортивном зале Остенской школы, было собрано около 100 человек, да, это было масштабное мероприятие.
  
     Дома у меня были  проблемы с Алексеем, который неоднократно ко мне приходил что называется «на бровях», неожиданно исчезал и появлялся только через несколько дней, т.е. был совершенно непредсказуем. Я вёл всё хозяйство, Юля работала в совхозе, но собиралась к своему дню рождения, т.е. к 10 октября, приехать домой. Надежда собиралась ей купить перстень, или серёжки, я отговаривал, потому что было много расходов.  Я к 18-летию Юле положил на сберкнижку 300 рублей, были расходы на свадебный подарок Володе Яникову, на подарок Василию Ивановичу, на празднование Юлиного дня рождения, на квартплату, на книги, на выписку газет и журналов, надо было послать денег и Надежде, так что мне приходилось довольно туго. Юля приехала из совхоза в четверг 6 октября, в пятницу готовила стол, в субботу, т.е. 8 октября она собрала молодёжь: Лера, Ира, Света, Таня, с ними два кавалера, Лена, Сергей, Гена из Лаголова, Валера из Порхова, гуляли долго, я в ту субботу дежурил в обкоме партии и пришёл только вечером домой, затопил для молодёжи угольный самовар и угостил очень дефицитным тогда цейлонским чаем, который прислала в посылке из Одессы Надежда. В воскресенье, 9 октября я с Савицкими ездил в Ершово на день рождения Василия Ивановича. Как всегда у них было много гостей, было много всяких вкусностей. В понедельник 10 октября мы, родные, поздравляли Юлю с 18-тилетием. Юля отпросилась пораньше с работы, я тоже после обеда не пошёл на работу. К нам приехали Женя и Таня Кольцовы, пришла и помогала Валя, позже приехала Эльза Валентиновна с Лёшей, а затем и Юра. Тётя Катя тоже приехала поздравить Юлю. Когда после водки, коньяка и вина напились цейлонского чаю из самовара, разошлись, мы с тетей Катей до 12 ночи занимались уборкой, смотрели фотографии. Алексей к этому времени лежал в областной больнице с приступом почечной колики. На меня навалились многие напасти и хлопоты. Надежда в своих письмах сообщала о своих занятиях, экскурсиях, просила прислать слайды о Пскове, давала нам с Юлей инструкции по ведению хозяйства. Она собиралась приехать домой на 10 дней, у них на курсах решили устроить каникулы.
  
     16 октября я взял группу в Пушкинский заповедник, провёл экскурсию, распрощался с ними, остался ночевать в гостинице. А на следующий день меня райкомовцы повезли на политзанятие в Новгородку к пропагандисту Герту Степанову. Эти дни погода была великолепной, дождей не было, температура  всё время до 20 градусов, истинно золотая Пушкинская осень. Синоптики утверждали, что такой теплой осени не было 90 лет, с 1889 года. Для меня это было, как я понял впоследствии, хорошее предзнаменование. Пушкин для меня повсюду. Сегодня странно выглядит, но тогда считалось само собой разумеющимся, что на курсах экскурсоводов мне предложили подготовить и прочитать лекцию на тему: «Ленинские принципы партийной пропаганды и их значение для экскурсионной работы». Я её прочёл и сам был доволен, аудитория в количестве 100 человек слушала внимательно и одобрительно.
  
     А у меня в последних числах октября стремительно развивались события, изменившие мою жизнь.   Однажды, дело было 25 октября, Ульянов пригласил меня для приватной беседы и предложил подумать над предложением перейти на работу в музей-заповедник, где вводится должность генерального директора. Я, долго не думая, дал согласие. Тогда он сказал мне, что завтра уже для официальной беседы меня пригласит зав. отделом пропаганды и агитации Бакусов Г.А. Эта беседа состоялась, я дал согласие  перейти на работу в музей. Бакусов пригласил к себе начальника управления культуры Псковского облисполкома Разумовского А.А., с которым у него уже был согласован вопрос обо мне. Всё решилось очень быстро. Поскольку 26 октября была пятница, то договорились, что Разумовский меня представит в музее в понедельник 29 октября на традиционной планёрке руководящего состава музея-заповедника. Бакусов  сказал, что нужно бы немного подробнее поговорить о предстоящей работе. Я предложил вечером встретиться у меня на квартире. Они согласились, я уехал домой пораньше приготовить ужин, и мы втроём посидели пару часов,  они мне давали наказы, а я внимательно слушал и, как говорится, «мотал на ус». То, что два таких высоких начальника согласились побывать у меня дома, свидетельствовало о высокой степени доверия ко мне с их стороны              
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     
  
     Глава 5-я
  
  
     «Сладкая каторга» музейной работы
  
  
                                                  (1979 – 1984 годы)
  
            Итак, 29 октября 1979 года, я с Александром Александровичем Разумовским пришёл в музей, где мне предстояло почти пять лет возглавлять этот сложный и своеобразный коллектив. В ту осень коллектив переживал переломный период своей истории, три года назад область отметила 100-летний юбилей Псковского музея. В России в те годы довольно интенсивно шёл процесс объединения в регионах районных краеведческих и профильных музеев в единые музейные объединённые структуры. Уже было создано 16 таких музейных комплексов: Владимиро-Суздальское, Новгородское, Ярославское, Калининское и др. Пришла очередь создавать такое объединение и на Псковщине. Весной 1979 года Министерство культуры России направило в Псков очень авторитетную комиссию музейных специалистов и руководителей крупных музеев, под руководством которой с участием музейщиков Пскова и руководителей области был разработан перспективный план развития музейного дела в Псковской области. Руководство Министерства культуры и Управление культуры  Псковского облисполкома признали целесообразным создать и у нас музейное объединение, были подготовлены для введения в штатное расписание должность генерального директора, новая структура музейного объединения и штатное расписание. В этих условиях я  и приступил к завершающей стадии создания музейного объединения. В музее меня встретили, мягко говоря, прохладно. Директор музея Васильева А.Ф. на планёрку не явилась, сославшись на болезнь, фактически игнорируя своё смещение с должности, больше месяца не выходила на работу в должности моего заместителя, саботируя приказ начальника управления культуры. Естественно, многие её помощники и соратники, и в первую очередь мой первый заместитель Михеева А.А., неохотно подчинились таким переменам. Обстановка   в коллективе была напряжённой и суровой.
  
     Едва успев познакомиться с заместителями, заведующими отделами и другими работниками, осмотрев все помещения головного музея (т.е.  помещения и здания, находящиеся в Пскове), я вынужден был сходу включиться в разрешение хозяйственных и организационных вопросов, связанных с завершением создания выставки народного прикладного искусства и её открытием, назначенным на 5 ноября. Эту выставку готовила моя институтская знакомая Городецкая Ирина Александровна, это было её детище, которому она отдала много лет и сил. Надо было форсировать завершение работ. Художественным решением этой выставки занимался Ленинградский художник музейный оформитель Ляк Леонид Григорьевич.  Михеева самоустранилась от всех этих забот, видимо, проверяя, как поступит новый директор в  сложных условиях. Выставка  получилась превосходная. В этом не было моей заслуги, это была заслуга Городецкой и Ляка, а вот открывать выставку, размещённую в нескольких залах Поганкиных палат, пришлось мне. Спустя почти 30 лет в «Городской газете» Борисова Н.М., сотрудница отдела музейного фонда в то время, возмущаясь, по её мнению, несправедливым увольнением Васильевой, поставила в своей статье мне в упрёк, что я открывал выставку – «маленький человек с громким голосом». Видимо, чтобы поддержать меня в моих первых шагах в музее на открытие выставки пришли несколько членов бюро обкома партии, однако и этот факт не образумил Васильеву, которая объявила мне настоящую войну. После открытия выставки, когда разошлись гости и посетители, Михеева мне сказала, что по обычаю надо отметить это событие, тем более, что оно произошло накануне большого праздника годовщины Великого Октября. У них уже были приготовлены напитки, закуски, определены участники. Я не возражал и принял участие в застолье. Я понимал, что это был хороший для его организаторов случай не только отметить важное событие, но и проверить, на что я способен в застолье. Участниками его были руководители, заведующие отделами, весь художественный отдел, создавший эту выставку и ленинградские художники. Я с честью выдержал это испытание. В лёгком подпитии участники застолья стали петь, танцевать, изощряться в остроумии, призывали и меня прочитать что-нибудь из Пушкина. Многие в музее меня знали, им было известно, что я работаю экскурсоводом (Васильева в своих кляузах возмущалась: «Прислали к нам какого-то посредственного экскурсоводишку»). Я не стал запираться и прочел высокому собранию «Графа Нулина» (естественно, наизусть). Вначале скептически слушали, но вскоре разговоры утихли и я почувствовал, что овладел аудиторией, и при окончании чтения этой Пушкинской поэмы у всех было шоковое состояние, преобразовавшееся в бурный восторг. Я неслучайно выбрал эту поэму.  Уже неоднократно прежде я убеждался в силе эмоционального воздействия Пушкинских стихов этой незамысловатой истории. А как потом оказалось, большинство участников  вечеринки впервые познакомились с  поэмой «Граф Нулин». Лёня Ляк, вернувшись из Ленинграда после Ноябрьских праздников, сказал мне, что меня признали в музее именно после этой вечеринки, а сам он, возмущённый бездарностью и сумасбродством Васильевой, хотел после той выставки прекратить работу в Псковском музее, но, познакомившись со мной, решил это сотрудничество продолжить. Так судьба подарила мне радость общения с талантливым художником, музейным оформителем, ставшим на протяжении пяти лет не только соратником, но и моим лучшим другом. Лёня во время многочисленных поездок  по области и в Ленинград (он великолепно водил свою «Волгу») просил меня читать «Графа Нулина». Кстати, здесь отмечу, что впоследствии я никогда не устраивал и не разрешал устраивать в музейных помещениях вечеринок с распитием спиртного.
  
     История моего назначения в музей длилась целый месяц, который для меня был поистине испытательным. Фактически я приступил к работе уже 29 октября, однако моя трудовая книжка находилась в обкоме партии до 27 ноября. Кто теперь знает, может быть опасались, что меня в музее «скушают»? 30 октября я встретил прибывшую одесским поездом в Дно Надежду, которая удивилась, когда  от меня узнала, что я работаю уже на новом месте. Она приехала на каникулы и очень помогла мне преодолеть стрессовую ситуацию моего нелёгкого начала работы в музее, 12 ноября она уехала обратно.  Через неделю я написал Надежде: «События, дела, круговерти руководят мною, а не я ими.  Еле выплываю из океана дел. Сейчас утро, воскресенье, пришёл пораньше в музей, сейчас поеду на «Москвиче» в Михайловское, к Гейченко. Вчера разговаривал с ним по телефону, он меня благословил (буквально так и сказал: «Я тебя благословляю»). Так вот сегодня еду к нему, откладывать дальше нельзя, да и он уезжает на два месяца лечиться». Да, я своевременно решил ехать к моему наставнику и учителю в музейном деле для уже не телефонного, а личного благословения, тем более что и он уезжал, и я на следующий день должен был ехать в Москву, в Министерство культуры.
  
     Эта встреча с Семёном Степановичем для меня была чрезвычайно значимой и важной во многих отношениях. Гейченко усадил меня на веранде за чайный стол, уже хорошо мне известный по многим встречам, когда я привозил к нему важных  гостей. Первый вопрос, который он мне задал: «Ты тоже собираешься Пушкинский заповедник включать в своё музейное объединение?», меня шокировал, я ответил ему, что у меня  и в диком кошмаре такое не может присниться. Он рассмеялся и, поняв, что для меня это новость, рассказал мне, что моя предшественница вынашивала эту бредовую идею и, слава Богу, что её теперь нет в директорском кресле. После этого Семён Степанович вновь благословил меня на трудную миссию руководства таким сложным музейным объединением. Затем потекла неторопливая беседа, длившаяся около трёх часов. Мэтр музейного дела давал мне советы, которые я на свежую память записал сразу же после возвращения в Псков. Все его советы сводились к следующему:
  
     – Главными помощниками-консультантами могут быть ГИМ (Государственный исторический музей), Русский отдел Эрмитажа, НИИ музееведения;
  
  
     –   Ленинградские художники делают театрализацию, а не музеефикацию;
  
  
     –   Во всех народных музеях необходимо добиваться однотипности;
  
  
     –   Особое внимание надо уделить Изборскому музею оборонного зодчества;
  
  
     –  Музей Клавы Назаровой – это хорошо, но надо, чтобы Островский музей развивался, как стратегический пункт в музейном деле;
  
  
     –  В Себеже нужно развивать краеведческое направление работы;
  
  
     –  Гдовский музей должен получить фольклорный образ, ведь там была «Гдовская старина»;
  
  
     – А в Порхове, что это – «Музей социалистического преобразования села»? В Порховской крепости надо сохранить сад, там было 500 сортов деревьев и кустарников;
  
  
     –  Ценности  в храмах – надо подумать об их сохранности.
  
  
     
  
  
     Все эти годы моей работы в музее я постоянно чувствовал поддержку Гейченко, внимал его советам и был несказанно благодарен ему за это.
  
     19 ноября Разумовский  инструктировал как мне вести себя в Министерстве, куда меня вызвали для  утверждения в должности и утверждения «Положения» о музейном объединении. Александр Александрович был хорошим дипломатом, его советы мне помогли, он послал со мною своего заместителя Сойгину Евгению Ивановну. Мы с ней выехали в тот же день и утром 20 ноября уже были в Министерстве культуры России, которое располагалось в Китайском проезде рядом с Кремлём. Бартковская приняла нас на несколько минут, она куда-то торопилась, и поручила разговор вести своему заместителю Староторжской Г.А., которая дала мне ряд важных советов. При разговоре присутствовали две дамы – одна из Союзного Минкульта,  другая из ГИМа. Это были смотрины меня исподволь и явно экзаменовали, Сойгина вечером сказала мне и повторила в телефонном разговоре с Разумовским, что я «с честью выдержал этот экзамен».
  
     20 и 21 ноября  я, Сойгина Е.И.,  Седов В.В.,  Лабутина И.К.  были на приёме у академика Рыбакова Б.А., директора Института археологии АН СССР. На этой встрече обсуждался главный вопрос о создании Псковской археологической экспедиции. Рыбаковым были выдвинуты следующие требования и пожелания:
  
     1. В истории Северной Европы Псков занимает особое место и планами его археологического изучения  надо заинтересовать секретаря обкома партии и убедить в необходимости ходатайства перед «Лениздатом» о регулярной публикации трудов о Пскове;
  
  
     2. Институт археологии совместно с Эрмитажем направляет сотрудников в состав экспедиции и решает вопрос о выделении оборудования и материалов для её работы;
  
  
     3. Надо создать научный совет по истории Пскова, подготовить и выпустить 2-х томную историю Пскова. Этот совет должен быть при музее под председательством Седова, а его заместителем – директор музея;
  
  
     4. От псковичей требуется решить вопросы денежного обеспечения, выделения базы,  комплектования рабочей силы на раскопках. Деньги застройщиков, как предлагает Седов, институту перечислять не следует, пусть эти вопросы решаются на месте в Пскове;
  
  
     5. Матвееву надо съездить в Новгород и познакомиться с работой их археологической экспедиции;
  
  
     6. Надо подыскать талантливого студента-историка, чтобы он лет 20 работал над историей Пскова, которая должна быть написана одной рукой.
  
  
     
  
  
     В Министерстве меня познакомили с Евстигнеевым Владимиром Сергеевичем, куратором всех музеев-заповедников, директора которых  в эти дни были на курсах в Министерстве и 20 ноября с ним выезжали на ранее запланированное посещение  Пскова. Я вынужден был остаться в Москве, предстояла вторая встреча с Рыбаковым Б.А.  В Пскове 23 ноября я присоединился к своим коллегам, Евстигнеев давал нам консультации, а в субботу 24 ноября я целый день возил его по Пскову, знакомил с музейным хозяйством, с достопримечательностями города, Изборска, Печор. На меня он произвёл хорошее впечатление, впоследствии много мне помогал, однако, весной 1984 года в моей судьбе он сыграл довольно неприятную для меня роль.
  
     27 ноября, во вторник, меня на заседании бюро обкома партии утвердили генеральным директором Псковского государственного объединённого историко-архитектурного и художественного музея-заповедника, а должность эту ввели в номенклатуру обкома партии. Так завершился почти месячный процесс моих согласований и испытаний, однако в музее ещё продолжала саботировать эти решения прежний директор Васильева, которая только в декабре под нажимом на её мужа, заместителя председателя облисполкома Васильева А.Т., дала согласие продолжать работу в музее моим заместителем по художественным отделам и мемориальным музеям.  Я сглупил, согласившись с этим её назначением, надеясь на её порядочность. В своём согласии  я вскоре раскаялся, но уже было поздно, и около трёх лет я с нею помучился изрядно. Вот так начиналась моя работа в музее. Трудная, но на лёгкую работу я и не рассчитывал.
  
     Главным на предстоящие месяцы должно было завершение реорганизации музейной системы в области. Выполняя московские наказы, я вместе с заместителем по хозяйственной работе Ковалёвым Николаем Михайловичем на музейном «Москвиче» съездил на пару дней в Новгород. Там познакомился с Ярош Л.И.,  коллегой –   Генеральным директором Новгородского музейного объединения Она показала свое музейное хозяйство и рассказала, как создавался и рассматривался «Перспективный план» Псковского музейного объединения.  Я слышал о том, что такой план существует, но ещё был не ознакомлен  с ним. Вернувшись домой, я выразил недоумение своему заместителю Михеевой, почему она не ознакомила меня с этим очень важным документом. Оказывается, в составе работавшей над этим планом комиссии были Генеральный директор Калининского музейного объединения Бружеставицкий И.М., директор Государственного музея истории Ленинграда Белова Л.Н., учёный секретарь Центрального музея Вооружённых сил СССР Корягин М.Ф., заведующая отделом ГИМа Панухина Н.Б. и др. Для меня было совершенно непонятно, почему ни Гейченко С.С., ни в то время директора Псковского музея Васильевой А.Ф., ни Разумовского А.А. в составе этой комиссии не было. Этот план  надо было уточнять, дорабатывать, снова визировать и представлять для утверждения в Псковском облисполкоме и Министерстве культуры. В феврале 1980 года меня и Ляка Л.Г. вызвала в Министерство Бартковская А.В. и предложила разработать в качестве наглядного пособия  для рассмотрения «Перспективного плана» в Министерстве, своеобразную выставку, которая получила название «Генеральное решение архитектурно-художественного оформления музейных территорий и экспозиций Псковского Государственного объединённого историко-архитектурного и художественного музея-заповедника на 1980-2000 годы». Для сокращения впредь я буду называть объединённый музей-заповедник (ПГОИАХМЗ) – «Музей», план его развития – «Перспективный план», а приготовленную для экспонирования в Министерстве выставку – «Генрешение».
  
     Проект Перспективного плана к лету 1979 года комиссией Минкульта был подготовлен, и по предложению Управления музеев Минкульта Псковский облисполком принял 10 июня 1979 года решение №244 «О создании Псковского Государственного объединённого историко-архитектурного и художественного музея-заповедника». Позднее по предложению начальника планово-финансового управления Б.Ю. Сорочкина и начальника управления музеев А.В.Бартковской заместитель министра культуры РСФСР В.М.Стриганов утвердил «Структуру» музейного объединения, в которой были определены следующие структурные подразделения:
  
     1. Научно-экспозиционные отделы: 1. Отдел истории дореволюционного прошлого, 2.Отдел археологии, 3. Отдел истории советского общества (в его составе сектор периода развитого социализма), 4. Отдел охраны, пропаганды и музеефикации памятников истории и культуры, 5. Художественный отдел (в его составе: а) сектор прикладного искусства и б) картинная галерея (на правах сектора), 6. Отдел архитектурно-художественного решения и технического оснащения экспозиций.
  
  
     2. Отделы научно-фондовой работы: 7. Отдел фондов (в его составе: а) сектор учёта фондов, б) сектор реставрации фондов, в) сектор хранения экспозиций), 8. Отдел рукописных и старопечатных книг.
  
  
     3.Отделы научно-просветительной работы: 9. Отдел научной пропаганды, 10. Отдел экскурсионно-массовой работы, 11. Отдел организационно-методического руководства филиалами и народными музеями, 12. Отдел научно-методической работы, 13. Отдел стационарных и передвижных выставок (выставочный зал).
  
  
     4. Филиалы объединённого музея-заповедника: 1.Мемориальный музей-усадьба М.П.Мусоргского, 2. Мемориальный музей-усадьба Н.А.Римского-Корсакова, 3. Музей оборонного зодчества в Изборске, 4. Музей Героя Советского Союза К.Назаровой (Остров), 5. Великолукский историко-революционный музей, 6. Себежский музей природы, 7. Музей истории г. Печоры, 8. Гдовский музей истории Гражданской войны в крае, 9. Музей партизанской славы (г.Новоржев), 10. Музей социалистиеского преобразования села (г.Порхов), 11. Музей Ал.Алтаева (М.В.Алтаева-Ямщикова), 12. Музей С.В.Ковалевской.
  
  
     5. Административно-хозяйственная часть: 14. Служба оборудования музея, 15. Инженерно-техническая служба по эксплуатации зданий.
  
  
     Эта «Структура», а также «Штатное расписание» позволили мне сформировать вполне  работоспособный коллектив, перемещения и увольнения в котором, естественно, были обоснованы и необходимы. Кстати «Структура» выдержала испытания временем и без значительных изменений просуществовала два десятка лет. Через несколько месяцев после того, как я приступил к работе, из централизованной бухгалтерии управления культуры выделили несколько бухгалтерских ставок и Музей получил самостоятельную бухгалтерию, что значительно облегчило и улучшило нашу работу.
  
     Постепенно удалось укомплектовать научно-творческий состав сотрудников Музея. В головном музее (т.е. в Пскове) из 89 чел. научно-творческих работников 81 – имели высшее образование, в филиалах – из 47 чел. с высшим образованием работали 32 чел, итого по Музею из 136 научно-творческих работников 113 чел имели высшее образование, 6 чел. – незаконченное высшее, 7 чел. – среднее специальное и 10 – среднее. Как я впоследствии узнал, среди провинциальных музейных объединений это был довольно высокий показатель. Чтобы не возвращаться к цифровым показателям, характеризующим штаты объединения впоследствии, наверное, будет уместно здесь показать  изменения, произошедшие в последующие годы. Да, это был сложный и порой болезненный процесс комплектования и расстановки кадров. Мы должны были дважды, с одной стороны проводить сокращение штатов, а с другой – с разрешения Минкульта вводить новые ставки. В 1984 году в объединении работало 264 человека, в головном музее – 173 и в филиалах – 91, в т.ч. – руководящий состав (администрация, заведующие отделами, секторами, филиалами – 38 чел. (из них: с высшим обр. – 33 чел.), научных сотрудников – 91 чел (из них: с высш. обр. –71 чел.)
  
                                                      ***
  
     Работать было можно и нужно, желание у меня было, опыт руководства разными коллективами я накопил и немалый, музейное и экскурсионное дело я знал  неплохо. Все музеи Псковской области мне были известны, многие главные музеи Москвы, Ленинграда, да и многих городов и всей Европейской части СССР я посетил. Пришёл я на работу в Псковский музей в переломный момент его истории, перспективы его развития согласно требованиям жизни и времени были определены. Я был, несмотря на возраст и жизненный опыт, довольно наивен, многое долго не замечал, а порою не хотел замечать, поэтому имел много неприятностей, а главное, силы уходили на мелкую возню, связанную с различными объяснениями, оправданиями перед начальством или попытками вразумить тех, кто, как мне казалось, недопонимал моих действий. Как я уже упоминал, Васильева, увидев, что её саботаж, связанный с невыходом на работу, успеха не возымел, временно затихла и попыталась даже наладить со мною чуть ли не дружеские отношения. Ей захотелось поехать во Францию для сбора материалов о М.П.Мусоргском. В то время поездка за рубеж, особенно в капиталистическую страну,  была сопряжена с огромными трудностями по оформлению документов, а особенно поездка в частном порядке. В первую очередь, нужно было получить положительную, даже очень положительную, характеристику с места работы. Она попросила дать её. Вопрос о разрешении такой поездки должен был, естественно, решаться в облисполкоме и обкоме партии. Мне стало известно, что узнав о её намерении, руководители области возмутились, ибо это было в то время беспрецедентное дело и, зная её сумасбродный характер, обсуждать вопрос этот не стали. Видимо, вразумили её супруга, чтобы она отказалась от этого намерения. Во всяком случае, больше она не делала попыток в то время поехать во Францию, но обиду на меня затаила. Были и другие, мягко говоря, необъяснимые, с точки зрения взаимоотношений руководителя и его заместителя, поступки у Васильевой, которые не шли на пользу дел в музее, а, наоборот, тормозили и даже вредили его развитию. Мелкие уколы в мой адрес следовали с её стороны регулярно, а Михеева хладнокровно наблюдала за развитием событий и, как вскоре выяснилось, исподволь подогревала неприязнь Васильевой ко мне. Они обе не только не вводили меня в курс музейных дел, но даже скрывали многие важные дела, ранее начатые руководством музея. Так они не поставили в известность ни меня, ни автора подготовленного к изданию фотоальбома Родникову И.С. о письме на моё имя из издательства «Изобразительное искусство» следующего содержания: «26 декабря 1979 года. Директору Псковского Государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника тов. Матвееву. Издательство сообщает Вам, что все материалы по альбому «Псковский музей» сданы в производство. Выпуск альбома планируется на конец 80-го – начало 81-го года. Издательство с удовлетворением отмечает высокий научный и литературный уровень статьи и комментария в альбоме (автор – И.С. Родникова). Издательство благодарит музей за предоставленное право съёмки и публикации. Заведующий альбомной редакцией (подпись) Чесноков В.К.» Михеева адресовала письмо Васильевой с указанием: «Есть необходимость уточнить с издательством название альбома», а Васильева на письме поставила свою резолюцию: «В дело» и свою подпись Я узнал об этом письме случайно в конце года, их наказывать за это уже было поздно, да и у Васильевой за многие её неблаговидные дела уже было несколько взысканий. Кстати, в 1981 году альбом был отпечатан довольно крупным тиражом в 30 тыс. экз. и это был один из лучших альбомов о художественных ценностях нашего музея.  Но самая неприятная история, связанная с самоуправством Васильевой, ожидала меня в феврале 1980 года.
  
     В середине февраля я около недели был в командировке в Ленинграде, где вместе с Ляком Л.Г. разрабатывал концепцию подготовки Генрешения. Когда я вернулся, меня вызвали в обком партии и показали анонимку такого содержания: «Депутату Рыбакову. Остановите беззаконие, в церквах города Пскова идёт переписка икон. Тяжкие грехи. Святых регистрируют идеологические борцы. Кому нужна эта затея? Конкретно –  генеральному Е.Матвееву и лакействующему Н.Юдину. Делается это так, что в гробу тошно, грубо, высокомерно, оскорбительно для честных людей, граждан Пскова… Товарищ депутат, остановите вероломство и беззаконие. Если кому нужны иконы, мы и так отдадим. Верующие Пскова, нас немало. 27 февраля 1980 года. Это одна из причин нашего отказа голосовать». Поясню: Рыбаков А.М. – первый секретарь Псковского обкома партии, был депутатом Верховного Совета СССР, Н.Юдин был уполномоченным СМ СССР по делам религий по Псковской области. На анонимке были резолюции Рыбакова А.М.: «т. Ульянову Л.Н. Прошу рассмотреть. 3.03.1980. (подпись)» и Ульянова Л.Н. Бакусову Г.А.  Но я уже был в курсе этого дела. После возвращения  из Ленинграда  мне позвонил «доброжелатель» и рассказал о том, что в церквах Пскова «свирепствует» комиссия из музея, в которой особенно усердствуют музейщики Васильева и Ткачёва. Я стал разбираться, и результатом этого  явился мой приказ №12, его я и представил Бакусову Г.Н.  Оказалось, что во время моего отсутствия, группа работников музея по указанию зам. директора Васильевой А.Ф. и и.о. главного хранителя Бабининой Л.К. предприняла обследование действующих церквей Пскова. Поскольку эти действия не были в плане музейных мероприятий, не санкционировались мной, то приказом я их отменил, виновным лицам вынес строгое предупреждение и обязал впредь согласовывать со мной действия, выполнение которых связано с привлечением городских или областных организаций, равно как и создание комиссий для их выполнения.
  
     Трудно сказать, почему Васильева так  поступила? Неужели она, проработав около 10 лет в музее, так и не поняла и не научилась согласовывать подобные действия с Управлением культуры и Уполномоченным Совмина СССР по делам религий по Псковской области? А, может быть, она хотела меня подставить, чтобы я имел неприятности?
  
     Назрела необходимость кадровых перестановок.  На должность главного хранителя Разумовский мне порекомендовал Григорьеву А.С., зав. отделом истории дореволюционного прошлого, она к тому же была председателем месткома профсоюза. Она дала согласие и приказом начальника управления культуры была назначена на должность. На этот пост надеялась Бабинина и, воспользовавшись этой ситуацией, Михеева, Васильева и секретарь партбюро Соколова, затеяли склоку и обвинили меня  в расправе со старыми кадрами. Все эти козни были затеяны в самый пик подготовки проекта Генрешения к слушанию на коллегии Министерства культуры. Предполагалось, что заседание коллегии будет выездным в Пскове. Но эта нездоровая обстановка в коллективе, созданная Михеевой, Васильевой и Соколовой, ставшая известной в Управлении музеев, изменила намерение руководства, и слушание нашего «Перспективного плана» и Генрешения состоялось в Москве. Григорьева А.С. проработала своей должности более 25 лет. На её место зав. отделом истории дореволюционного прошлого мне удалось уговорить опытного работника из музея истории Ленинграда Плоткина Константина Моисеевича, которого мне порекомендовали Григорьева и Городецкая. В нашем музее его хорошо знали, он проводил археологические раскопки в Камно, в Кремле, защитил диссертацию кандидата исторических наук  по Псковскому материалу. Я к директору музея истории Ленинграда Беловой Людмиле Николаевне, которая не хотела терять талантливого работника, однако согласилась, узнав о том, что Костя женится на нашей сотруднице Жерносек Любови Владимировне. Так постепенно у меня складывался коллектив единомышленников, надежных помощников, и впоследствии, я убедился в правильности предпринимаемых действий. Правда, жалоб и письменных, и устных в горком, обком и управление культуры от недовольных, было много. Приходилось объясняться, однако ни одно из моих действий не было отменено.
  
                                                            ***
  
     В начале мая 1980 года мне посчастливилось совершить мою первую заграничную поездку-командировку. Псков и Псковская область имели побратимские связи с округом Гера Германской Демократической республики. Ежегодно совершались взаимные поездки различных делегаций из Пскова в Геру и наоборот. На празднование 35-летия Великой Победы  из Пскова была направлена делегация работников культуры. Возглавлял эту делегацию Разумовский А.А., который включил меня своим заместителем. С 3-го по 10-е мая мы гостили в ГДР. Впечатления были от этой поездки очень сильные.
  
     В 1980 году главной была подготовка к утверждению наших планов в Министерстве культуры России. Это был своего рода пробный камень на выносливость, способности и желания перестроить музейную работу в свете новых требований времени. Я взялся, как говорится, засучив рукава, не считаясь ни со временем, ни с нападками недоброжелателей. Мне помогали Лагунин Игорь Иванович, зав отделом охраны, пропаганды и музеефикации памятников, Петренко Мария Васильевна, зав отделом научной пропаганды, Григорьева Александра Сергеевна, главный хранитель, Жерносек Любовь Владимировна и Городецкая Ирина Александровна – обе из художественного отдела. Многие сотрудники добросовестно выполняли наши разовые поручения.  Михеева и Васильева самоустранились от участия в этой работе. Леонид Григорьевич Ляк  в ЛенКЖОИ подобрал группу талантливых художников, архитектора, графиков, фотографов, мастеров по изготовлению музейно-выставочного оборудования для создания выставки, давшей наглядное представление о перспективном плане музеефикации памятников истории и культуры Псковской области. В процессе разработки Генрешения были сформированы два раздела: «Псковская область» и «Большой Псков».
  
     Раздел «Псковская область» предусматривал создание  системы музеефицированных территорий области на основе развития и обновления системы филиалов музея-заповедника. В каждом филиале, наряду с экспозициями по истории края, должна быть развёрнута сеть профильных экспозиций и музеефицированных памятников. Профиль каждого филиала был определён «Структурой».
  
     Раздел «Большой Псков» предусматривал создание единой комплексной системы показа памятников истории, археологии, архитектуры и культуры в пределах Пскова, Изборска и Печор и включал в себя 9 «территорий», объединённых различными вариантами в экскурсионные маршруты: Кремль, Мирожский монастырь, Покровский комплекс, Музей, Долина реки Псковы,  Изборск, Печоры, Музей рождения Красной Армии и Ленинские места Пскова. Термин «Большой Псков», введённый нами при разработке Генрешения и одобренный на государственном уровне, в перестроечное время был забыт, как и забыто само Генрешение. Но истина и правда в конце концов торжествуют. И спустя четверть века в официальных бумагах региональных властей этот термин начал реанимироваться. В газете «Псковская губерния» №1 за 2009 год публикуется сообщение официального информационного органа Администрации Псковской области ПЛН (Псковская лента новостей): «29 декабря (2008г.) в Администрации Псковской области и.о. губернатора региона Игорь Максимов и председатель Российского национального комитета всемирного наследия при Комиссии РФ по делам ЮНЕСКО Игорь Маковецкий подписали Соглашение с целью включения номинации «Большой Псков» в Список всемирного наследия ЮНЕСКО в 2010 году…В рамках подписанного Соглашения стороны обязуются разрабатывать, поддерживать и согласовывать совместно подготовленные документы проекта, сотрудничать в разработке и реализации мероприятий, направленных на признание номинации «Памятники древнего Пскова» (Большой Псков) в качестве объекта Списка Всемирного наследия, рассмотреть вопрос о создании Псковского регионального отделения кафедры ЮНЕСКО. /ПЛН/» Дай-то, Бог, чтобы всё так и вышло, может быть, будут востребованы и другие идеи, предложения разработанного нами тогда «Генрешения»
  
     Наши ленинградские друзья-соратники под нашим музейным руководством, определившим тематику и структуру предлагаемых объектов для музеефикации, подготовили великолепные наглядные пособия. Ляк Л.Г. разыскал в Ленинграде старинный типографский станок для изготовления крупногабаритных гравюр, художники создавали клише по каждой теме, и было изготовлено около сотни гравюр с видами проектируемых экспозиций в интерьерах музеев, памятников и в экстерьерах музеефицированных территорий.  Каждая гравюра, отпечатанная на картоне, размером 1 м2, была приклеена на фанеру, обрамлённую рамой. Выставку разместили в большом  выставочном зале нового музейного здания. Для большей наглядности, убедительности и привязке к проектируемым объектам, было изготовлено полсотни крупномасштабных цветных слайдов с видами памятников Псковщины и ландшафтных перспектив. Вся эта внушительная экспозиция в мае 1980 года была представлена для показа и обсуждения общественности города Пскова и области. Окончательное «добро» для показа «Генрешения» коллегии Министерства культуры России мы получили от бюро Псковского обкома партии и облисполкома. Через некоторое время я получил указание от Бартковской А.В. свернуть выставку, упаковать её и отвезти в Москву. Была проделана большая работа по демонтажу, перевозке и установке этой выставки в одном спортивном выставочном зале ВДНХ. Там и состоялось обсуждение  на заседании коллегии Министерства культуры России 19 июня 1980 года. Докладывал о перспективах развития музейного дела в Псковской области начальник управления культуры Разумовский А.А., о концепции «Генрешения» доложил руководитель авторского коллектива Ляк Л.Г. На заседании коллегии присутствовали и выступили министр культуры Мелентьев Ю.С., зав.сектором ЦК КПСС Костецкий В.Н., представитель Главного политического управления Советской Армии, начальник управления музеев Министерства культуры СССР Родимцева И.А., специалисты ведущих музеев страны.
  
     Коллегия приняла «Постановление № 60 от 19 июня 1980 года», которым одобрила план развития Псковского объединенного музея-заповедника на 1980-1990 гг. и  генеральный проект архитектурно-художественного решения. Основным исполнителем проекта был утвержден КЖОИ. Далее в постановлении предписывалось различным управлениям Министерства, управлению культуры Псковского облисполкома, Псковскому музею-заповеднику выполнить ряд мероприятий, направленных на выполнение задач, предусмотренных «Перспективным планом» и «Генрешением».
  
     О том, какое значение придавали нашим планам, свидетельствуют две цитаты из выступлений на заседании коллегии, записанные мною в блокнот. Ю.С.Мелентьев, Министр культуры РСФСР: «Принципиальные указания ЦК КПСС лежат в основе этих планов, Генрешение показывает подход к построению музейных территорий и экспозиций с опорой на научные силы страны. Мы к XXI веку должны придти с новыми мерками в музейном строительстве»; В.Н. Костецкий, зав. сектором ЦК КПСС: «Псковский проект – это новый шаг в музейном деле в сравнении с Владимиро-Суздальским комплексом. Здесь проявлено удачное сочетание и преемственность старого и нового, что не везде удаётся. Этот опыт надо изучить и распространить на другие области».
  
     Я вместе с Ляком Л.Г. оставался в Москве ещё несколько дней, ожидалось, что с нашей выставкой будут знакомиться руководители Правительства и ЦК КПСС, однако, в связи с подготовкой к проведению «Олимпиады-80» их визит откладывается  до осени. Некоторое время наша выставка функционировала на ВДНХ, и я в октябре 1980 года, находясь на месячных курсах в Министерстве, знакомил с этой выставкой своих коллег директоров крупных музейных объединений России. Осенью того же года мне и Ляку Л.Г. было дано Бартковской А.В. указание перевести выставку в ГИМ (Государственный исторический музей) и смонтировать её в трёх «Византийских» залах. Во время этой работы познакомился с заместителем директора ГИМа по науке Шкурко Александром Ивановичем, вскоре переведённым на работу заместителем министра культуры, мне посчастливилось общаться с этим авторитетным и талантливым музейщиком и деятелем культуры России. Осенью 1980 года мы показали нашу выставку Центральному Совету ВООПИКа во главе с председателем президиума Кочемасовым Вячеславом Ивановичем, заместителем Председателя Совета Министров РСФСР.
  
     Наши планы и их «наглядное пособие» – выставка – стали предметом обсуждения и имели положительный резонанс в центральной прессе (газеты «Известия» и «Советская Россия») и областной газете «Псковская правда». Внимание к нашим музейным делам было проявлено большое. Печально, что и незначительной доли запланированного не удалось осуществить по многим объективным и субъективным причинам. Печальна также и судьба уникальной выставки . Она была перевезена в Псков, частично экспонировалась во Власьевской башне, но из-за отсутствия отопления там и неприемлемых условий её экспонирования, до лучших времён была демонтирована. Куда подевались эти уникальные экспонаты после моего ухода из музея, я не знаю. Могли бы ответить на этот вопрос директора музея-заповедника, работавшие после меня (Голышев А.И., Михайлов А.Н., Волочкова О.К.), непотопляемый деятель культуры и музейного дела Лагунин И.И., однако, они почему-то молчат. Так прекрасный план, санкционированный для исполнения на Государственном уровне, не был осуществлён. Значимость его научно-художественного обоснования и практической целесообразности хранения и использования памятников истории и культуры Псковской области, может быть, ещё будет оценена в будущем. На это  нужно надеяться, во всяком случае, я убежден, что эти разработки и теперь, спустя почти три десятилетия, актуальны и выполнимы. Кстати, за художественную разработку «Генрешения» и другие заслуги в музейном строительстве, Леониду Григорьевичу Ляку по представлению Псковского обкома партии и облисполкома Правительством России было присвоено звании «Заслуженный художник РСФСР». Документы по этому важному делу я сохранил и передал в 1997 году в Древлехранилище Псковского музея-заповедника.  Там они и находятся в фонде Матвеева Е.П. № 1090. Очень хочется надеяться, что они будут востребованы, и кто-то вспомнит тех музейщиков и художников, которые трудились в 1979 – 1985 годах  в Пскове, Ленинграде и Москве на благо нашего горячо любимого Пскова.
  
                                                              ***          
  
     В  1980 году я познакомился  с Мокеевым  Геннадием Яковлевичем. Узнал я о нём из опубликованной правлением Всесоюзного общества «Знание» в 1971 году брошюры с текстом лекции «Столичный центр вечевого Пскова».  Она очень меня заинтересовала, её я выучил почти наизусть. К этому времени я уже более пяти лет водил экскурсии по Пскову, уже довольно хорошо разбирался в краеведческой литературе, проштудировал книгу Ю.П.Спегальского «Псков» и «Спутник по Древнему Пскову» Н.Ф.Окулича-Казарина, но такого откровения в осмыслении великих творений наших предков, я ещё не встречал. На чистых страницах брошюры я начертил «Схему государственного устройства Псковской боярской республики» и «Схему церковного управления в Древнем Пскове». Эти схемы впоследствии одобрил автор. В своих экскурсиях и лекциях с того времени я постоянно ссылался на исследования Мокеева Г.Я.
  
     Познакомились мы только целое десятилетие спустя. В начале 1980 года  Разумовский А.А. и  Седов В.В. вызвали меня для разговора, начатого ещё в ноябре прошлого года.  Было решено выйти с ходатайством в Министерство культуры России и Институт археологии о разрешении проведения постоянно действующего научного семинара «История и археология Пскова и Псковской земли». Началась подготовка к проведению первого заседания летом 1980 года, в музее стали принимать заявки на участие. Прислал своё согласие выступить с докладом и Мокеев Г.Я., однако я был в командировке, и его заявка моими заместителями Михеевой А.А. и Васильевой А.Ф. не была учтена при формировании программы семинара. Когда это стало мне известно, я получил объяснение от Михеевой о том, что, дескать, Мокеев большой фантазёр и в солидном научном семинаре его участие будет неуместным.
  
     Я настоял, и Мокееву было послано приглашение. 19 июня 1980 года Геннадий Яковлевич выступил с темой «Довмонтов город в системе столичного центра вечевого Пскова», его доклад имел большой успех. В тот момент я был в Москве, готовил выставку-иллюстрацию («Генрешение»). Наша встреча не состоялась, и в письме в музей  Мокеев сетовал: «Жаль не познакомился с Матвеевым». В нем он изложил программу работ по изготовлению макета столичного центра вечевого Пскова, подготовке к 400-летнему юбилею Псковской обороны 1581 года, подготовке выставки «Столичный центр вечевого Пскова» и другим мероприятиям. Прислал он и тезисы своего доклада для публикации. С этого письма у нас началась довольно интенсивная переписка, а вскоре и личное знакомство, а затем и дружба на многие годы.
  
     Летом 1980 года у меня состоялось ещё одно очень значимое для меня и для музея знакомство с удивительным человеком, по-моему, самым лучшим знатоком  древней псковской живописи Адольфом Николаевичем Овчинниковым. В августе 1961 г., оказывается, я уже встречался с ним. Заведующий Псковским РОНО Лебедев В.В. тогда  организовал поездку директоров школ  по району для проверки подготовки к  новому учебному году. И вот мы приехали в Мелётовскую восьмилетку. Школа располагалась в довольно хорошем, сохранившемся с довоенных времён двухэтажном здании, была прилично подготовлена, очень хорош был приусадебный участок. После завершения официальной  приёмки школы  в саду был устроен обед. Я за столом долго не задержался и, увидев невдалеке от школы церковь, отправился туда. Зашёл в действующую Троицкую церковь, построенную в н. XX века, а затем, увидев, что дверь в рядом стоящий древний храм открыта, робко шагнул в полумрак. В храме стояли строительные леса, осмотревшись и не обнаружив никого, я что-то спросил в пустоту. И вдруг услышал голос, пригласивший меня подняться по лестнице наверх, под купол церкви. Я поднялся и увидел молодого человека, мне показалось, моего ровесника. Мы познакомились, он спросил, почему я интересуюсь храмами, коротко рассказал, что копирует недавно открытые фрески XX века. И вот через 19 лет, вернувшись из Москвы, я узнаю, что в Мелётовскую церковь приехали  студенты Ленинградского института им. Репина  копировать древние фрески. Руководит этой практикой преподаватель Крылов А.И. В это же время из Москвы в Мелётово приехал и художник-реставратор Овчинников А.Н.  Осуществляет контроль и надзор за памятником, находящемся на балансе (слово-то какое!) музея недавно принятая мною на работу ст. научным сотрудником Андреева Лидия Евгеньевна (дочка известного у нас псковского писателя Нечаева Евгения Павловича). Она встретила меня в Мелётове и немного рассказала о приехавших художниках. С нею был её муж Андреев Александр Алексеевич, аспирант Ленинградского вуза, с ним, спустя четверть века мне суждено было работать в пединституте, он был проректором. Так летом 1980 году  возобновилось моё знакомство с А.Н.Овчинниковым, о котором позднее я подробнее расскажу.
  
     Работая директором Остенской школы, я на районных семинарах слушал лекции по краеведению директора Псковского музея Ларионова Ивана Николаевича, которого помнил ещё со студенческих лет. Он приезжал по моему приглашению в нашу школу и выступал перед учениками. Позднее, я неоднократно с ним встречался, а когда в октябре 1972 года отмечали его 80-тилетие, я по поручению бюро горкома партии вручал ему Почётную грамоту. Торжество было устроено в здании Дома культуры профсоюзов, было много речей, цветов. Ларионов передал сотруднику музея для хранения машинописный текст своих воспоминаний. Когда я принял музей, узнал, что Иван Николаевич живёт в доме напротив Поганкиных палат.  Я навестил его и пригласил, если позволит его здоровье, прийти в музей. Состоялось три таких встречи. Его рассказы были не только интересными, но и полезными, особенно для новых сотрудников. Однако его почтенный возраст брал своё, он плохо себя чувствовал и 10 октября 1981 года, не дожив две недели до своего 89-летия, скончался. Он был Почётным гражданином города Пскова; заместителю председателя горисполкома Михайлову Л.Г. и мне было поручено организовать похороны, которые состоялись на Орлецовском кладбище, его могила находится рядом с построенным впоследствии кладбищенским храмом.
  
     
  
  
     Должен сказать я несколько слов и о Л.А.Творогове – создателе псковского Древлехранилища, библиотеки библиотек, исследователе «Слова о полку Игореве». Леонида Алексеевича я запомнил ещё с институтских времён, когда приходилось бывать в музее, на него нельзя было не обратить внимания – интеллигентная внешность, и костыли, при помощи которых он ходил, придавали особый колорит его фигуре. Но самое яркое впечатление производила его крупная голова с гривой седых волос. О странностях его поведения ходило в городе  много легенд, придававших загадочность его личности. Один случай из его жизни мне рассказала Александра Ивановна Андреева, секретарь партбюро института, когда я учился в институте. Она в начале 50-х годов, работая в облсовпрофе, получила указание руководства отнести Леониду Алексеевичу деньги для его экипировки – его пригласили в Академию наук для доклада по «Слову». Накануне его отъезда, она пришла к нему убедиться, что деньги израсходованы по назначению, и каково было её изумление и недоумение, когда узнала, что он ничего не купил, а все деньги потратил на лечение его любимой собаки, так некстати заболевшей. Пришлось срочно изыскивать новую сумму, и теперь уже самой Александре Ивановне покупать всё необходимое для его поездки в Москву. Последний раз я встретился с Леонидом Алексеевичем, наверное, месяца за два до его кончины. На улице Некрасова, около Дома политпроса, где я работал, я  встретил его и поздоровался, он вежливо и, как всегда немного чопорно, склонил в ответ свою голову и спросил у меня, который час. Я ответил, но, вспомнив, что он глуховат и не понял меня, я поднёс к его глазам свои часы. Он ухватил мою руку и крепко сжал в своей ладони, я ответил и поддался силе его рукопожатия, он остался доволен, что не уступил молодому мужчине, и сказал что-то приличествующее о том, что руки его ещё сильны. В завершение он пожелал мне успехов и здоровья. Вспомнив этот случай после моего прихода в музей на работу, я посчитал, что эта встреча была для меня знаменательной. Мне пришлось принимать нелёгкое решение по выводу Древлехранилища из цокольного этажа здания Фан-дер-Флита. В созданном Л.А.Твороговом Древлехранилище есть и мой фонд, куда я сдал и ещё буду сдавать хранящиеся у меня документы.
  
                                                            ***
  
      Кляузы, анонимки, несанкционированное обследование церквей, игнорирование исследований Г.Я.Мокеева, самоустранение от работы по реализации главных на то время задач, явно и тайно осуществляемые заместителями, в каждодневной работе постоянно дополнялись «мышиной вознёй», направленной на подрыв моего авторитета. В первый год  работы в музее я понял, что большую опасность для меня и музея представляет умная и опытная в интригах заместитель по научной части Михеева А.А. 15 января 1981 года состоялось производственное совещание всего руководящего состава объединения: заместителей, руководителей служб, зав. отделами, секторами и филиалами. С докладом об обеспечении научной документацией строительства экспозиций выступила Михеева А.А. В последний год не было завершено составление ни одного тематико-экспозиционного плана ни по экспозициям головного музея, ни в филиалах. На совещании было высказано много критических замечаний по поводу совершенно неудовлетворительного состояния научного обеспечения. Разумовский А.А., начальник областного управления культуры, присутствующий на совещании, выступил с большой, обстоятельной речью. Надо сказать, что он хорошо разбирался в наших музейных делах, он часто и плодотворно помогал мне в той сложной обстановке. Несколько жёстких критических замечаний он сделал Михеевой, в частности: что не создана модель ни одного тематико-экспозиционного плана, нет  методического пособия по строительству экспозиции, план работы объединения, разработанный в отсутствие Матвеева, не выдерживает никакой критики и не перерабатывается. Но и после этого совещания Михеева соответствующих уроков не извлекла.  Терпение моё кончилось, критика на неё не действовала, и 20 января 1981 года я представил Разумовскому А.А. (копию в отдел пропаганды и агитации Псковского обкома партии)  «Служебную записку». Вот ее краткое содержание:
  
     «В Псковском музее-заповеднике между генеральным директором и его заместителями сложились ненормальные служебные отношения, нормализовать которые не представляется возможным без решения кадровых вопросов. Заместитель директора по научной работе Михеева А.А. не соответствует занимаемой должности по своим деловым качествам и проявляемому ею отношению к работе; заместитель  директора по художественным отделам и мемориальным музеям Васильева А.Ф. самоустранилась от работы и не обеспечивает руководства порученным участком; заместитель директора по АХЧ Ковалёв Н.М.  по своим деловым качествам не способен обеспечить руководством сложный механизм хозяйственной деятельности объединения в современных условиях…. Михеева А.А. не способна и не желает выполнять свои обязанности и это нежелание прикрывает якобы предвзятым к ней с моей стороны отношением. Михеева А.А. не занимается наиболее важным участком своей работы – обеспечением разработки научных заданий и концепций, координацией и руководством научной работы отделов и филиалов, совершенствованием системы научной работы. По вине Михеевой А.А. срывается своевременное выполнение постановления коллегии Министерства культуры РСФСР № 60 от 19 июня 1980 года. Не подготовлена научная документация по перспективному плану музеефикации, по вине Михеевой А.А.  художниками ЛенКЖОИ прекращены работы над выполнением Генрешения и над проектами будущих экспозиций. Не ведутся работы над проектированием новых экспозиций, не приняты меры по разработке плана мероприятий развития музея М.П.Мусоргского, было сорвано выполнение целого ряда финансово-хозяйственных задач.
  
  
     Михеева А.А. не обеспечила работу отделов и филиалов по своевременному планированию и недоброкачественный проект плана отказалась перерабатывать, в результате чего  к 20 января музей не имеет плана работы на 1981 год.
  
  
     Михеева А.А. по многим важным вопросам вводит меня в заблуждение, совершает превышающие её полномочия действия  и  не ставит меня в известность, тем самым наносит большой вред состоянию деятельности объединения и воспитанию коллектива, нарушает нормы этики, недобросовестно выполняет и повседневные обязанности, связанные с исполнением приказов и поручений, систематически задерживает или срывает исполнение документов.
  
  
     Я не снимаю с себя ответственности за состояние дел в коллективе, но дальнейшая работа в обстановке, когда первый заместитель не только не поддерживает меня, но и игнорирует мои действия, мешает решению первостепенных задач. Прошу внимательно разобраться в сложившейся обстановке и принять необходимые меры по рассмотрению кадровых вопросов, без решения которых, на мой взгляд, обеспечить нормальное руководство коллективом невозможно».
  
  
     Это письмо Разумовскому А.А. было моим «криком души»; я больше не мог терпеть той обстановки, что была создана моими заместителями, да и не имел права. Алла Алексеевна, быть может, и была бы ценным работником в музее, если бы за ней не стояла Васильева, которая одним своим присутствием  неблагоприятно влияла на нее.
  
     После моей «Служебной записки» события  стали  стремительно развиваться. По-существу, после этого надо было принимать меры радикальные, это понимали и в управлении культуры, и в обкоме партии, и они были приняты.  Разумовский через несколько дней перевёл Михееву на работу директором областной детской библиотеки (у неё было соответствующее образование).  Ради справедливости отмечу, что Алла Алексеевна хорошо освоилась на новом месте. Самостоятельная работа её заинтересовала, она добилась больших успехов и соответствующих наград, библиотеке было присвоено имя В.А.Каверина, в библиотеке создан клуб «Двух капитанов», у входа в здание «губернаторского дома» по её инициативе и благодаря её настойчивости открыт памятник «Двум капитанам». Её заслуги перед культурой Псковщины большие, она прожила достойную жизнь, я простил ей те неприятности, которые она мне доставляла в период нашей недолгой совместной работы.
  
                                                           ***
  
     Разумовский поручил мне самому подбирать своего заместителя. Выбор у меня был небогат. Я предложил назначить своим первым замом  Степанову Галину Александровну, которая несколькими месяцами ранее пришла на работу заведующей отделом методического руководства филиалами. Это была довольно деятельная дама, принимавшая решительные меры в затруднительных ситуациях, она стала хорошим администратором, и я полагался на неё и доверял ей музей во  время своих командировок и отпусков.  Отсутствие знания музейного дела у неё с лихвой восполнялись бурной энергией и хорошей коммуникабельностью.
  
     Хронологическую последовательность событий и музейных дел в этих воспоминаниях мне довольно трудно соблюдать, ибо ассоциативные связи превалируют в моих раздумьях, поэтому основную канву событий я стараюсь излагать последовательно, в частностях порою возвращаюсь назад. Так и теперь, читая самовосхвалительные статьи и интервью известного «радетеля» культуры Саввы Ямщикова, я в недоумении узнаю о его «заслугах» перед культурой Псковщины. Оказывается, он вместе с архитектором Вишняковым «создавал музей Спегальского», был другом Гейченко, а архимандрит Алипий чуть ли не завещал ему быть ангелом-хранителем Печерского монастыря. Вот о монастыре я и хочу рассказать запомнившуюся мне историю.
  
     В феврале 1980 года к нам в музей прибыла экспертная комиссия «для проведения атрибуции произведений западноевропейских художников, переданных из Псково-Печерского монастыря Псковскому музею, а также хранящихся в монастыре».  В составе комиссии были научные сотрудники Государственного Эрмитажа, художники-реставраторы, в т.ч. и Ямщиков, сотрудники Псковского музея-заповедника.  Разумовский, видимо, постарался поберечь меня от возможных неприятностей и не включил в состав этой комиссии. Обследование произведений было произведено, все они представляли художественный интерес и имели музейную ценность. Кроме того, ещё две работы, не включённые в указанное письмо, но переданные музею, тоже были обследованы. Об этом был составлен соответствующий протокол. На следующий день комиссия собралась в музее, для её поездки в Печоры я им предоставил музейный автобус «Кубанец», но каково было моё удивление, когда я увидел, что Ямщиков не поехал. На мой удивлённый вопрос – почему? – он откровенно и с весёлой усмешкой ответил, что ему в монастырь путь заказан, что, дескать, монахи пригрозили поломать ему ноги, если увидят его там. Впоследствии Разумовский пояснил мне, что С.Ямщиков после смерти наместника монастыря архимандрита Алипия (Воронова) был посредником передачи его художественной коллекции произведений русского изобразительного искусства в Русский музей и допустил какие-то махинации. Во всяком случае, благодаря Ямщикову, Псковский музей из этой коллекции не получил ни одной работы, хотя логичнее было бы всю коллекцию передать в Псков. Так мы, псковичи, «благодарим» его за это.
  
     14 февраля 1980 года было составлено «Заключение экспертной комиссии», в котором зафиксировано: «Произведения живописи, находящиеся в настоящее время в монастыре, не имеют культового значения и должны быть переданы в Псковский музей». В этом «Заключении» есть подпись Ямщикова, хотя он в монастыре не был.
  
     То признание, которое сделал мне Ямщиков о монастыре, видимо терзало его душу. Возможно, мои недруги наплели ему обо мне много нелестного, и он возомнил, что я буду его недругом. Я же ни одного плохого слова о нём нигде не сказал, да и не мог говорить, потому что его совершенно не знал. И вот, совершенно непонятно отчего, Ямщиков в августе 1980 года во время очередного приезда в Псков, в музее громогласно в присутствии своих сторонников, поносил меня и музей нецензурной бранью. Мне об этом стало известно из докладной записки Плоткина К.М. Помощи псковским музеям со стороны Ямщикова в те годы я не чувствовал, а после на много лет я о нём ничего не слышал. И вот, в последнее время он вновь появился на псковском горизонте с весьма сомнительными идеями. Совершенно непонятно мне, почему он до сих пор меня ругает, а в одной из встреч с псковскими журналистами в ноябре 2008 года он договорился до того, что якобы в то время, т.е. в 80-е годы «Матвеев готовил  убийство меня»! Каково!
  
                                                            ***
  
     Музейные дела шли своим чередом. По понедельникам, когда в музейных экспозициях был выходной, я проводил «планёрку», чтобы в спокойной обстановке обсудить итоги прошедшей недели и определить главные задачи на следующую. Разговоры  были обстоятельными, порою возникали жаркие споры, критика бывала и в мой адрес, я это принимал и не обижался, если она была справедливой.
  
     В 1980 и 1981 годах много внимания уделялось  реализации министерских указаний по музеефикации не только в головном музее, но и в филиалах. И в первую очередь в поле зрения  находились вопросы составления научной документации по строительству экспозиций в Порховском, Печорском, Островском, Изборском филиалах и мемориальном музее-усадьбе М.П.Мусоргского в Куньинском районе.
  
     Здесь уместно будет рассказать о той поддержке, которую я получил уже в первый месяц своей работы. Возвратившись из Москвы, я 24 ноября 1979 года получаю письмо из Ленинграда от своей землячки, моей учительницы и наставницы в институтские годы Галины Васильевны Проскуряковой. Письмо было написано на десяти страницах её убористым, каллиграфически красивым почерком. Всё письмо воспроизводить, наверное, нет необходимости, поэтому я перепечатаю его отдельные фрагменты.
  
     «Многоуважаемый Евгений Петрович! Дорогой Женя! Наверное, я не отважилась бы Вам писать, если бы мы недавно не встретились в дверях гостиницы в Пскове. С радостью я заметила, что Вы совсем не изменились: молодой, живой, весёлый, каких немного среди старых знакомых. (Да, это была мимолётная встреча, кажется месяца за два до моего прихода в музей, к сожалению, поговорить тогда не удалось.). И вдруг новость, что Вы стали директором музея-заповедника, и это уж меня касается кровно, поэтому, пожалуйста, выберите время и прочитайте мою «докладную записку»! До отъезда из Пскова я всегда вела краеведческую работу и дружила с музеем: слушала и делала доклады, была членом музейного совета. После отъезда у меня сохранилась с Псковом связь через «Лениздат», я постоянно рецензирую путеводители и другие краеведческие работы, критикую даже В.П.Краснопевцева и А.А.Бологова, сама участвовала в написании книг по истории Пскова. В музее приходится бывать редко… Моя дочь Н.Н.Масленникова со времён аспирантуры занимается историей Пскова.
  
  
     В этом году по просьбе кафедры ботаники Псковского пединститута я сделала доклад на республиканском совещании по охране памятников природы. Готовясь к докладу, съездила на родину в Порхов и Волышово (доклад был по истории парка), чтобы иметь самые свежие впечатления от состояния памятников, которыми так богат район. Надо сказать, что работники Порховского краеведческого музея О.П.Полубелова и Л.В.Васильева прочно вовлекли нас с дочерью во все свои начинания: образован наш фонд, мы встречаемся в Порхове и Ленинграде, консультируем сами и привлекаем к этому работников музея истории Ленинграда. В 1979 году началась перестройка всего музейного дела в Псковской области. Планы перестройки и их обоснование известны нам лишь в пересказе, слышать приходится главным образом возражения (музейщиков Пскова и Порхова, работников кафедры истории ППИ им. Кирова). Для Порхова намечалась тема партизанской славы, теперь она, как будто, заменена темой истории социалистической деревни (и это подходит больше). И географически, и по числу населения, и по древности самого города с его ценнейшими, уникальными архитектурными памятниками (Городище, крепость XIV века, современное ей здание церкви, несколько усадебных комплексов XVIIIXIX веков, в т.ч. Волышово) Порховский район идёт в сравнение лишь со сходными по древности и историческому значению Печерским (из-за того, что в него входит Изборск) и Островским. История Порховского района была до XVI века особой, так как он входил в состав Новгородской, а не Псковской земли: в этом плане он оказывается историческим центром для прилегающих районов – Дновского и Дедовичского.  Пришло время для того, чтобы изучать и показывать каждый уголок Родины во всём его своеобразии, использовать богатый краеведческий материал для патриотического воспитания. Бережное отношение к памятникам прошлого делает более глубоким чувство советского патриотизма. Между тем, условия работы Порховского музея и охраны памятников в Порховском районе из года в год ухудшаются. Если с середины 60-х годов шла реставрация десятков охраняемых государством объектов, то с тех пор она свёрнута, и предприятия, на территории которых находятся памятники (льнозавод в Порхове, 18-й конный завод в Волышове, колхоз в Бельском Устье и т.д.) не несут за их состояние никакой ответственности. А музей?  Областные научно-реставрационные мастерские реставрируют крепость, она будет стоять в течение тысячелетий, а здание музея (старинной церкви) отремонтировано косметически – и на том успокоились. Экспонаты, которых всё больше, они всё ценнее, над ними трудятся и дарят музею патриоты Родины, их разыскивают энтузиасты-музейщики – экспонаты «хранятся» в неотапливаемом помещении (главном зале церкви) и влажность воздуха там 100%. В Порхов и его окрестности едет всё больше любознательных людей, изучающих Родину, вторую её целину – Нечерноземье. И приходится краснеть  за состояние музея – хранилища драгоценных материалов по истории и современности района. Нельзя же без конца ссылаться на разрушения войны и на отсутствие средств!
  
  
     Простите, что моё письмо стало похоже на газетную статью, но не только я, а все друзья музейного дела в Пскове и его районах, все болельщики в Ленинграде и множестве других городов ждут от Вас, Евгений Петрович, хороших перемен, свежего взгляда на положение вещей. Пожалуйста, если будет нужно, вспомните о краеведах, живущих не в Пскове; постарайтесь больше подружиться с пединститутом, расшевелите работников музея и через них – возможный музейный актив, в том числе и старых псковичей.
  
  
     Перечитала письмо на другой день и очень им недовольна. Как же я забыла поздравить Вас и хотя бы спросить, как это случилось, что Вы оказались на новом посту. Мы Вас поздравляем, потому что и работа, и пост благородные, хотя и трудные, и могут принести не только хлопоты и заботы, но очень много радости и интересных начинаний и встреч.
  
  
     Второе упущение – обижен много Псков. Он очень знаменит как музейный город и заповедник, мы не видели человека, который после поездки не восхищался бы увиденным, особенно Изборском, крепостью в Пскове, гражданским зодчеством, картинной галереей, рекой Великой. А показывает всё это прежде всего музей, он – лицо города, не очень большого, но зато и по облику, и по судьбе неповторимого. Из музейных зданий больше всего запоминаются Поганкины палаты, Солодёжня, Приказная изба, их надо очень беречь…
  
  
     Потому я про Псков и не стала Вам писать, что за него в плане музеев меньше можно опасаться, чем за районы… Я узнала, что Порховским музеем прежняя дирекция музея-заповедника недовольна («беспомощные, слушают инструкции, посещают семинары, но самостоятельно, на месте, дело плохо двигается»). Но у нас, историков, и у музея истории Ленинграда, нет такого впечатления. Наоборот, видны и инициатива, и упорство в работе, и понимание своих задач, а не слепое повиновение. Труднее всего даётся им оборудование помещения и оформление экспозиции: первое требует не только средств, но и квалифицированной работы, второе, кроме того, чёткости в определении профиля и задач. Если в Порхове будет филиал, то он всё-таки не может перестать быть краеведческим музеем. Именно широкая краеведческая ремарка нужна и порховичам, и приезжающим в Порхов, и особенно школам. 
  
  
     Пожалуйста, дорогой Евгений Петрович, помогите и приглядитесь к этому музею, до сих пор не пользующемуся особым вниманием руководства музея-заповедника. Если нужна официальная поддержка, её окажут музей истории Ленинграда и институт культуры имени Н.К.Крупской. Ещё раз поздравляю Вас, желаю всего доброго, очень надеюсь на Вас (потому и пишу)! – Г.Проскурякова».
  
  
     Конечно, это письмо меня очень воодушевило, я очень ценил мнение моей первой учительницы в области краеведения, её советы помогали в определении приоритетов. В письме ясно чувствовалось, что у Галины Васильевны превалируют интересы Порховского музея, и я понимал, что нужно больше внимания уделять Порхову. Несколько раз я с Леонидом Григорьевичем приезжал в Порхов, мы изучали обстановку, договаривались с порховским начальством о первоочередных мерах по музею, Волышову, Полоное. Я уговорил Плоткина К.М. лично заняться оказанием помощи порховичам в оформлении научной документации по экспозиции. Ляк Л.Г. выделил художника Хамова для работы над художественным проектом. Я командировал его и О.П.Полубелову в Переяславль- Залесский, где была аналогичная экспозиция, это им во многом помогло. Был подготовлен и тематико-экспозиционный план, предполагающий показ не только профильного материала, но и краеведческого. С Галиной Васильевной я много встречался, получал от неё письма, внимал её советам. Не наша вина, что многие хорошие планы, в т.ч. и по Порхову, не были осуществлены.
  
                                                                ***                
  
  
     В августе 1980 года  я освободил от занимаемой должности заведующего отделом научно-методического руководства филиалами и народными музеями Мудрова Ю.В. Официальная формулировка его увольнения – «за нарушение трудовой дисциплины». Нарушения были – и прогулы, и опоздания на работу, но главное, что не фиксировалось в приказе – это обман и нечестность, наносящие ущерб музею. В первые месяцы его работы, учитывая превосходную характеристику, данную ему Васильевой, я назначил Мудрова  зав. отделом с правами заместителя, поручил ему взаимодействовать с Ляком Л.Г. Но скоро выяснилось, что он стал обманывать и меня, и Леонида Григорьевича. Дошло до того, что он по мелочи  стал подворовывать некоторые изделия, которые Ляк отсылал с ним в музей.  После увольнения он уехал в Ленинград, и, что странно, быстро пошёл в гору по карьерной лестнице, его приняли на работу заместителем директора Центрального выставочного зала Союза художников, затем он подвизался в должности уже директора музеев Петергофа, позднее Петродворца, стал  (а может быть, и раньше был) лучшим другом Саввы Ямщикова.
  
     Вместо Мудрова я назначил уже работающую в отделе Степанову Галину Александровну. Она с присущим ей комсомольским задором и завидной энергией, быстро вошла в курс дела и много внимания уделила народным музеям. Были собраны сведения об них, некоторым оказана методическая помощь, был проведён семинар с заведующими. Особенно хорошо и талантливо вместе с ленинградскими художниками был оформлен народный музей в деревне Дубишно Дедовичского района. Дело  в том, что здесь в 1931 г. был образован один из первых на Псковщине колхозов, получивший громкое название «Красная заря». Приближался его 50-летний юбилей, и собранные экспонаты требовали достойного показа. На всю область гремела слава колхоза и его председателя с 1934г., одного из партизанских командиров в знаменитом Партизанском крае Ивана Тимофеевича Попова. Коллектив колхоза в 1967 г. был удостоен высокой награды – награждён орденом Ленина. С 1977 г. председателем колхоза работал Иван Фёдорович Рябов. Однажды летом 1980 г. он по рекомендации секретаря обкома партии Ульянова Л.Н. приехал ко мне с просьбой помочь к юбилею оформить музейную экспозицию по истории колхоза. Я пригласил Леонида Григорьевича Ляка и Владимира Ивановича Посоха, а также научного сотрудника музея Галину Васильевну Егорову, мы съездили в колхоз и познакомились с собранными материалами. Егорова Г.В. и Громова С.И.  разработали тематико-экспозиционный план, на основе которого была составлена смета на художественное оформление и изготовление оборудования. Заключили договор с правлением колхоза, он был утверждён председателем Дедовичского райисполкома Фёдоровым П.В. и начальником  управления культуры Псковского облисполкома Разумовским А.А. Через пять месяцев музей был готов. На его открытии был составлен и подписан всеми членами комиссии  акт приёмки музея. Этот факт позволил мне объяснить в обкоме партии несправедливость, а по сути – поклёп на меня, изложенный в анонимном письме в ЦК КПСС, в котором меня обвиняли в том, что я способствую получению ленинградскими художниками «заработков на стороне»,  в то время, когда не создаются экспозиции в самом  музее. Да, трудно было создавать экспозиции, но вовсе не из-за нежелания Матвеева или  художников. Просто-напросто мне не удалось заставить  в первый год работы научную часть подготовить документацию, тематико-экспозиционные планы будущих экспозиций. А ленинградским художникам, чтобы их не потерять, надо было в области найти работу, тем более, что и музей колхоза «Красная заря» хорошо вписывался в систему разработанных экскурсионных маршрутов.
  
                                                               ***
  
     Между тем в стане сторонников и защитников Михеевой и Васильевой продолжалась кампания по моей дискредитации. Обидевшись за увольнение мужа, зав. художественным отделом Мудрова О.С. активизировала нападки на меня. Ранее, в апреле 1980 года, она получила выговор «за недобросовестное и халатное отношение к служебным обязанностям». Предваряя мои намерения, она сама попросила освободить её от обязанностей заведующей, однако, оставлять её в отделе было нельзя, воспротивились все сотрудники художественного отдела. Я её перевёл на должность старшего научного сотрудника в отдел стационарных и передвижных  выставок, но вскоре  Мудрова  уволилась и перебралась к мужу в Ленинград. Заведующей художественным отделом я назначил Жерносек Любовь Владимировну, которая со своим супругом Плоткиным К.М. и подругой Городецкой И.А. были моими надёжными товарищами.
  
         К сожалению, не было достаточно подготовленных и способных товарищей, чтобы возглавить отдел архитектурно-художественного решения и технического оснащения экспозиций. Надо же было случиться, что в этот момент у меня опять «нарисовался» Трофимов В.В.! Не впрок ему пошли печальные опыты прошлого. С директорства в ГПТУ № 14 его уволили за нетактичное поведение, он пришёл ко мне, расплакался и в очередной раз попросил его спасти. Каюсь, я был неправ, приняв его на работу. И в этом отношении справедлив был упрёк в мой адрес авторов анонимки, о которой я уже упоминал. Там об этом «коммунисты музея» написали: «Трофимов кисти не держал в руках, его рабочий день был перенасыщен чтением художественной литературы и перекурами. А теперь  он переведён на должность научного секретаря. Для него музейное дело за семью печатями». Всё верно, эта история с Трофимовым – моя глубочайшая ошибка, за которую я впоследствии поплатился. Некоторым оправданием для меня могло служить отсутствие  достойных кандидатур. Вскоре мне пришлось с ним расстаться, а он, затаив на меня обиду, спустя несколько лет накатал на меня грязную клевету в редакцию газеты «Правда». С тех пор я с супругами Трофимовыми больше не встречался. А для себя я сделал вывод, что за добро, сделанное нечестному или неблагодарному человеку, он подло мстит. Тяжёлая плата за такие уроки жизни.
  
                                                             ***
  
     Летом 1980 года много памятных событий, среди которых, естественно проведение XIX Всесоюзного Пушкинского праздника поэзии, некоторых гостей которого (М.Алигер, В.Берестов и др.) я принимал в музее. Текучка различных дел, порою совершенно незначимых, захлёстывала, отнимая время и внимание от более важной и значимой работы. Приходилось объясняться с управлением культуры и министерством за те события, в которых сам я не принимал участия. Так, например, 14 июля я получил телеграмму такого содержания: «По сведениям, поступившим в Управление музеев, церковь Николы-со-Усохи, памятник музейного показа, без согласования вопроса изменения характера использования, приспосабливается под концертный зал. Просим прекратить проведение каких-либо работ в памятнике и в 10-дневный срок представить на рассмотрение документацию. Зам. начальника главка Маковецкий. Зам. начальника управления музеев Росминкульта Евстигнеев». Как выяснилось, кому-то из деятелей культуры захотелось осуществить идею концертного зала в храме, благо там была великолепная акустика, хотя  этот памятник предполагалось использовать в музейных целях. Хорошо, что в ближайшие дни я поехал в Москву на заседание коллегии  и Евстигнееву объяснил суть проблемы. Переговоры о храме велись за моей спиной и работы по приспособлению памятника не проводились, а дальнейшее обсуждение этой проблемы было прекращено. Поездка в Москву помешала мне присутствовать на научной конференции, посвящённой 650-летию  Изборской крепости.
  
                                                               ***
  
     Ярким и значимым для меня событием первого года работы в музее была месячная учёба на курсах  «Актуальные вопросы развития музейного дела» в Центральном институте повышения квалификации руководящих и творческих работников Министерства культуры РСФСР,  которые проводились с 1 по 31 октября 1980 года на улице Космонавтов, дом № 2, рядом с гостиницей «Космос», напротив главного входа в ВДНХ. В этом здании мы и жили, и слушали лекции. В нашем потоке было человек 20, мне посчастливилось познакомиться с очень интересными людьми. Руководителем наших курсов был Алексей Дмитриевич Казанский, иногда общались с проректором института Виктором Васильевичем Скворцовым. Мы избрали старостой курса Савину Наталью Евгеньевну из Челябинска, а культоргом – Кирилкину Валентину Александровну из Новосибирска. Я не хочу упустить возможности  перечислить всех  слушателей этих курсов, может быть, это кому-то пригодится: Нина Петровна Панарина из Оренбурга, Эмма Георгиевна Дудиева из Орджоникидзе (теперь это Владикавказ), Людмила Михайловна Лапина из Пушкина, Тамара Савельевна Сахно из Кемерова, Нина Михайловна Карпова из Новгорода, Светлана Александровна Симонова из Горького, Анна Александровна Пономарёва из Хабаровска, Ольга Матвеевна из Владивостока, Вениамин Вениаминович Госданкер из Ставрополя, Фёдор Иванович Литвиненко из Томска, Алексей Алексеевич Худяков из Иркутска, Пётр Семёнович Троев из Якутска, Анатолий Максимович Мырсин из Свердловска, Александр Дмитриевич Витокин из Белгорода, Исамуждин Ибрагимович Абакаров из Дагестана и я.
  
     Лекции были общеполитического и профессионального значения – теоретического и практического. Первая лекция о «КПСС, как руководящей и направляющей силе советского общества» (лектор кандидат ист. наук, доцент Военной Академии Вахнов Тимофей Сергеевич), об «Экономической стратегии партии на современном этапе и росте материального уровня населения» нас просвещала доктор экон. наук Лапшина Генриетта Евгеньевна, об «Идейном противоборстве двух систем» и о «Социально-психологических основах управления и руководства коллективом» нам прочел лекции Воронцов Юрий Викторович, доктор философ. наук. Постановление ЦК КПСС «Об улучшении планирования и усилении воздействия  хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качестве работы» нам разъяснял кандидат экон. наук из НИИ планирования Госплана СССР Клинский Анатолий Иванович. Гальденберг Михаил Ефимович раскрывал нам «Актуальные проблемы марксистско-ленинской эстетики». Лектор ЦК КПСС Василий Дмитриевич Смирнов докладывал о «Внешнеполитической деятельности КПСС и современном международном положении», а Баранов В.М., кандидат пед. наук, растолковывал нам проблемы влияния научно-технического прогресса  на культуру. Калина Владимир Филиппович, кандидат ист. наук, проповедывал нам  о «Дальнейшем развитии социалистической демократии». Скупые записи моих конспектов, с позиций сегодняшнего дня мне кажутся  весьма любопытными. Я приведу некоторые цифры и факты. Верующих в городах было 15%, на селе – 30%, крещение осуществляли  у 20% новорождённых, отпевание – у 60% умерших, венчание совершали 10% новобрачных – и эти цифры официальной статистики в хрущёвское время атеизма! В 1977 г. по сравнению с 1936г. совокупный общественный продукт увеличился в 18 раз, национальный доход – в 19 раз, объём промышленного производства возрос в 30 раз, продукция сельского хозяйства – 3,8 раза. Объём промышленного производства в конце семидесятых годов в СССР в 2,5 раза был больше, чем весь мир производил накануне II мировой войны. Особенно интересны цифры по добыче нефти: до войны Азербайджан добывал 70% всей нефти Советского Союза (вот почему Гитлер так яростно рвался к бакинской нефти), а на долю России приходилось всего 20%, в 1979 году доля азербайджанской нефти составляла всего 4,5% в общем союзном объёме добычи нефти. Однако, уже тогда некоторые цифры настораживали: если в 1971-1975 гг. численность рабочей силы увеличилась на 9,5 млн. человек и была поставлена задача увеличить эту численность в 1975-1980 гг. на 12 млн. человек, фактически увеличилась только на 10 млн. человек и приток на следующую пятилетку прогнозировался весьма скромный – всего 3 млн. человек. Средняя численность советской семьи резко сокращалась; если до войны она составляла 5 человек, в 1959 году – уже 4 человека, а в 1980 – всего 2 человека. В лекциях разоблачалась теория  «народного капитализма», на ярких примерах разъяснялась суть слияния государственного и частного секторов и образования государственного капитализма на западе  (всего через 15-20 лет всё это мы почувствуем на своей шкуре). «Конвергенция», «менеджеры» и другие термины были уже в ходу. Была приведена интересная цифра – около 200 крупных научно-исследовательских центров на западе заняты разработкой методик и практики антикоммунистической пропаганды. Обработка общественного мнения, психологическая борьба развёртывались в крупномасштабных акциях. Я давно слышал восточную притчу: «Сколько ни кричи «халва», во рту слаще не будет», однако в условиях лжи о сладкой капиталистической жизни у многих легковеров  во рту становилось слаще, и этим в конечном итоге воспользовались горбачевы-ельцины-шеварднадзе-чубайсы и прочая  сволочная накипь на советской действительности. Было бы неправильно считать, что «все советские люди были зомбированы коммунистической идеологией»,  и мы не видели недостатков, порою перегибов и искажений. В лекциях нам открыто говорили о многих провалах нашей экономики, экологии…  Выдержки из лекций: «Гибнет озеро Севан после того, как построили электростанцию», «Цимлянское море губит Азовское море, где вдвое повысилось содержание соли», «Гибнет Аральское море, лет через 30 его не будет», «В Донбассе угля нет в достаточном количестве, везём его из Кузбасса». Уже тогда было ясно, что «главные запасы нефти и газа под шлейфом Северного Ледовитого океана». В стране были перекосы по отношению к инженерному корпусу. Если в 1940 году зарплата инженера в среднем была в 3 раза выше зарплаты рабочего, то в 1979 году инженер получает в среднем на 17% больше, чем рабочий. Это была потеря статуса трёхмиллионной армии инженеров и неслучайно, что уже 150 тыс. инженеров работают станочниками, а пять лет назад их было всего 25 тысяч. Таких отрицательных тенденций в жизни много. Интересные цифры и факты были приведены по советско-американскому противостоянию.  За последние 30 лет страны НАТО израсходовали на военные нужды 3 трл. долларов, Советский Союз за это же время   тоже израсходовал 3 трл. долларов. Пожалуй, впервые и доказательно было утверждение, что Европа – заложница американского империализма, что заставляет нас тратить огромные суммы на военные цели. На подготовку и проведение «Олимпиады-80» мы израсходовали 3 млр. рублей (в то время доллар стоил, кажется, 81 копейку). За последние 30 лет (с1948 по 1979) Советский Союз покинуло 220 тыс. евреев, 80 тыс. евреев направили к нам заявления о возвращении, разрешено было вернуться только 3 тыс. У нас было заявлено, что двойного гражданства в СССР нет и не будет. Увы! Через 10 лет оно было уже в практике. Я довольно критически относился к некоторым лекторам. Так «эстета» Гольденберга я прокомментировал в своём конспекте следующим образом: «Заморозил, застудил тему, заобъектизировал теоретические выкладки и засубъектизировал частные, конкретные примеры». А о лекторе Калине, знатоке социалистической демократии я даже четверостишие написал: «Лектор душу заморозил, / Лектор сердце застудил, / Лектор лозунг нам забросил, / Только суть раскрыть забыл». Да, критические мысли у меня исподволь всё больше и больше появлялись. Это началось ещё с обдумывания истории с Хрусталёвым Октябрём, написавшим в начале 70-х годов «критиканское» письмо в ЦК КПСС, за что он был исключён из партии. В последнее время довольно откровенные беседы о положении в стране вёл со мной Леонид Ляк.
  
     Интересными и полезными были лекции по музейному делу, порою разговоры с лекторами перерастали в обмен опытом работы и жаркие дискуссии. Немногочисленность группы, менее 20 человек, давала возможность всем высказаться. Основополагающей была лекция доктора исторических наук Разгона Абрама Моисеевича «Основные вопросы современной  теории музееведения». Это был обстоятельный разговор. С этим высококвалифицированным специалистом и интересным человеком у меня завязались хорошие отношения, с супругой Еленой Зиновьевной он приезжал к нам в Псков летом 1981 года. Они побывали в Пушкинском заповеднике, я познакомил их с нашим головным музеем, возил их в Печоры, а в Изборске состоялась встреча с Седовым. Разгон склонял меня всерьёз заняться музейной наукой, писать диссертацию, обещал помощь. К сожалению, эти намерения мне не суждено было осуществить.
  
      Научный сотрудник НИИ культуры Галин Георгий Александрович познакомил нас с «Системой научной информации и новой литературой по музейному делу». Технический инспектор ЦК профсоюза работников культуры Карпова Анна Георгиевна  просвещала нас по проблемам «Охраны труда и технике безопасности в музеях». Сотрудница ГИМа (государственного исторического музея) Розенталь Елизавета Исааковна дала хорошие рекомендации по созданию экспозиций на историко-революционные темы. Однажды я пригласил коллег посетить нашу выставку Генрешения на ВДНХ, эту выставку через несколько дней демонтировали и перевезли в ГИМ. Мои коллеги были удивлены масштабностью этого «наглядного пособия» для перспективного  плана развития музейного дела Псковщины. На следующий день в Москву приехал Леонид Григорьевич Ляк. Он мне очень помог в этот свой приезд наладить отношения с начальником управления музеев Адой Васильевной Бартковской, которая под влиянием моих и псковских, и московских недругов, ко мне относилась предвзято. По  совету Лёни я, отправляясь в Москву, приготовил для Ады Васильевны презент – в большой двухведёрный кувшин, изготовленный нашими гончарами, я засыпал отборную бруснику. Я никак не мог решиться подарить столь необычный подарок своей начальнице, Лёня мне помог в этом деле. Уже в ту пору практиковались подношения министерским чиновникам, и не такие, как у меня, а дорогие изделия, так что мой презент был невинным пустячком.
  
      Лекции и общение с коллегами меня многому научили. Но больше всего пользы для моей работы оказало посещение музеев. Вспоминая эти посещения, я поражаюсь той интенсивности, с которой мы успели побывать в Останкинском музее творчества крепостных, Государственном историческом музее, Центральном музее В.И.Ленина, Музее-усадьбе Л.Н.Толстого, в усадьбе  «Архангельское», Центральном выставочном зале «Манеж», доме-музее А.П.Чехова,  в Ленинских Горках, музее Вооружённых сил СССР, музее А.С.Пушкина, музее изобразительного искусства им. А.С.Пушкина, на выставке из собрания Венского музея – 12 музеев за месяц, а ещё несколько посещений театров…Да…  
  
     Особенно вспоминаются два посещения театров. 18 октября 1980 года я смотрел    в Большом театре Союза ССР балет по мотивам пьесы А.П.Чехова «Чайка» на либретто и по музыке Родиона Щедрина с блистательной Майей Плисецкой. А 19 октября 1980 года слушал в Музыкальном театре им. К.С.Станиславского и Вл.И.Немировича-Данченко  оперу «Евгений Онегин».
  
                                                         ***
  
     После возвращения из Москвы я провёл только одну планёрку 5 ноября, на которой обсуждались вопросы установки сигнализации правого крыла Поганкиных палат, плохого отопления Выставочного зала в Кремле, волюнтаризма руководителей Реставрационной мастерской Ильина и Сигова, которые прорыли траншею возле Поганкиных палат, за что они были оштрафованы. Было и приятное сообщение о том, что из Псковского района поступило в собственность музея 15 икон, в числе которых 12 – «Святцы». Завершалось оформление выставки фарфора из фондов музея. Активизировалась работа во многих школьных музеях. Наши сотрудники помогали оформлению музеев Серёдкинской школы, готовилось проведение семинара с руководителями школьных музеев области. Я уходил в отпуск, мне удалось в обкоме профсоюза получить путёвку для лечения в санатории «Хилово», где я и пробыл с 12 ноября по 5 декабря 1980 года. Подлечился хорошо.
  
     Очень сложные отношения у меня в это время были с Соколовой А.М., заведующей отделом истории края советского периода (в обиходе «советский отдел»), она была и секретарём партийной организации. По прошлым своим назначениям на новую должность я привык начинать знакомства со своими заместителями и секретарем парторганизации. И теперь, приступив к работе в музее, я попытался установить с Антониной Михайловной доверительные отношения, полагая, что коммунисты музея в своё время избрали партийным вожаком достойного человека. Вскоре мне стало ясно, что она во всём поддерживает действия Васильевой и Михеевой, порою используя мою доверчивость против меня же. Особенно неприглядной ни с точки зрения партийной этики, ни с позиций настоящего патриота музейщика, явилась история с пропажей т.н. «дневника партизана Гусева». История выглядела следующим образом. В августе 1980 года ко мне в кабинет пришёл Василий Васильевич Смирнов, во время войны заместитель командира по разведке Второй Ленинградской партизанской бригады, действовавшей на территории Псковщины. Он пожаловался мне на нерадивость Соколовой А.М., которая не желает помочь ему в розыске сданного на хранение в музей дневника Гусева. Эта жалоба партизана заставила меня организовать тщательный поиск пропавшей реликвии. К сожалению, поиск не увенчался успехом.  Дневник куда-то исчез, а Соколова ничего вразумительного объяснить не смогла. Впоследствии мне стало известно, что она написала Гусеву письмо с просьбой, если у него сохранилась копия, переписать её собственноручно и передать музею вместо утраченного дневника. Я не знаю, кто непосредственно был виноват в утере этой реликвии (были предположения, что дневник был украден), однако Соколова была виновна в том, что она, как заведующая отделом, не обеспечила его сохранности. Сожалея об этой утрате, В.В.Смирнов обратился вскоре ко мне уже с официальной просьбой разобраться в истории утраты дневника и «почему  Соколова его обманывала и волокитила розыски дневника». Когда все возможности найти дневник в основном и научно-вспомогательном фондах музея были исчерпаны, чтобы получить некоторую ясность о значимости этой реликвии, я организовал поездку в Струги Красные к проживающему там автору дневника Гусеву Сергею Ивановичу, с которым состоялась многочасовая интересная беседа 17 апреля 1981 года. Участниками этой беседы, кроме меня, были: Смирнов Василий Васильевич, и Григорьева Александра Сергеевна, главный хранитель музея. Гусев и Смирнов приняли мои извинения за пропавший по вине сотрудников музея дневник и отвергли мои предположения-надежды на возможное обнаружение его в будущем, по их словам, пропажа (а может быть изъятие-кража) были кому-то необходимы. На обратном пути в Псков в машине Смирнов сказал, что в дневнике упоминались фамилии пособников фашистов, родственникам которых, известным в области деятелям, не хочется это предавать огласке. Он написал на клочке бумаги фамилию одного известного в области человека, дал мне прочитать и после этого попросил разорвать бумажку и выбросить в окно. Гусев С.И. заверил копии документов и писем, связанных с историей передачи дневника в музей  и хранящихся у него и передал их мне. Это необходимо было для объяснений  в Министерстве культуры на предмет списания дневника из музейного фонда. Дневник по существующему порядку, установленному Минкультом, был списан, Соколовой А.М. моим приказом № 66 от 23 июня 1981 года «за утерю дневника партизан Гусева С.И. и Смирнова В.В.» был объявлен строгий выговор, а впоследствии она была освобождена от должности заведующей отделом. Затем на очередном отчётно-выборном собрании ее не избрали секретарём парторганизации. Осадок на душе от этой неприятной истории остался надолго. Однако эта история через несколько лет получила продолжение.
  
     В конце 80-х годов, работая заместителем председателя правления областной организации общества «Знание», я как- то расспрашивал работавшего в правлении референтом,   уже к тому времени персонального пенсионера, Богданова Николая Яковлевича, участника партизанского движения и узнал от него, что, оказывается, он воевал вместе с Гусевым С.И. Я рассказал ему историю пропажи и поисков дневника Гусева. Вскоре он передал мне папку с машинописной и рукописной копиями «Дневника боевых дел 6-ой Ленинградской партизанской бригады (август 1943 года по март 1944 года) – ведёт адъютант Гусев С.И.» Машинописная копия имела дарственную надпись: «Богданову Н.Я. – участнику описываемых событий – на память» -- далее следовала подпись Гусева С.И. и число – 20.01.72. Как мне пояснил Николай Яковлевич, эта машинописная копия была сделана с рукописной копии с подлинного дневника (утраченного в музее). Эта рукописная копия была сделана самим Гусевым С.И., собственноручно переписавшим в четырёх ученических тетрадях в клеточку в светло-зелёной обложке. Богданов Н.Я. передал мне эту папку с правом пользоваться по моему усмотрению. Я только тогда понял, почему Гусев С.И. отказался выполнять просьбу Соколовой переписать собственноручно дневник, видимо, он уже не верил в надёжность сохранности своих записей в музее. Соколова, конечно, не знала о существовании копий. Почему-то и Сергей Иванович в беседе со мной ничего не сказал о существовании  этой копии, о которой я узнал только спустя несколько лет от Богданова. Все эти материалы, копии дневников, документы об утрате и прочие материалы были мною переданы для хранения в Древлехранилище Псковского музея-заповедника 1 февраля 1996 года и находятся на хранении в фонде Матвеева Е.П. № 1090. Кратко эта история изложена в интервью со мной  Алексея Владимирова в  «Городской газете» № 31(211)  29.07 –04.08.08.
  
     Память ушедших из жизни участников партизанского движения на Псковщине, причастных к созданию этих дневников: Гусева Сергея Ивановича, Смирнова Василия Васильевича, Богданова Николая Яковлевича – священна – и я, передавая эти материалы в музей и рассказывая об этом в данных заметках, заявляю со всей ответственностью, что я старался быть максимально объективным и достоверно изложил известные мне факты. Я надеюсь, что будущим исследователям-историкам пригодятся эти материалы при рассмотрении вопросов той далёкой и таинственной поры нашей истории.
  
                                                               ***
  
     Крутые и радикальные меры по наведению порядка в фондово-хранительских, экспозиционных делах, чрезвычайно необходимые в то время, вызывали недовольство у некоторой части сотрудников. Кадровые перестановки, увольнения и назначения тоже не встречали поддержки у сторонников Васильевой. Жалобы, кляузы и анонимки в различные органы были довольно частыми. В начале 1981 года кто-то из сотрудников на одном из профсоюзных собраний в запальчивости сказал: «Фельетон надо писать в газету о наших делах». Эта идея, видимо кому-то пришлась заманчивой и по музею поползли слухи, что вскоре из центральной газеты приедет корреспондент и будет разбираться в нашей обстановке. И действительно, в первых числах марта к нам прибыл Станислав Давыдович Сендюков, сотрудник редакции газеты «Советская Россия». Я его познакомил с музеем,  достопримечательностями города, рассказал о наших планах. 13 марта 1981 года газета «Советская Россия» на престижной 2-й странице в рубрике «Памятники Отечества» под заголовком «Заповедь веков» опубликовала беседу со мною. Корреспондент очень толково скомпоновал вопросы, на которые я давал обстоятельные ответы о наших музейных делах и перспективах развития музейного дела на Псковщине.
  
     С 9 по 13 июня 1981 года я вместе с группой сотрудников (Плоткин К.М., Кипунова Л.Н., Городецкая И.А., Лагунин И.И., Полубелова О.П.) участвовал в научно-практической конференции музеев Северо-Западной зоны РСФСР «Музей и исторический процесс» в Архангельске. Управление музеев Минкульта России постаралось вместе с архангельскими товарищами очень плодотворно провести эту конференцию. Обстоятельные доклады историков и музейщиков были интересны, а выступления по обмену опытом работы и рассказы наших архангельских коллег обогатили нас значительно. Особенно интересными были экскурсии по северному необычному городу, ночная экскурсия на теплоходе по акватории порта, знакомство с экспозициями краеведческого музея («показательные экскурсии»). Целый день 10 июня мы знакомились в Малых  Корелах с уникальным Архангельским музеем деревянного зодчества, участвовали в фольклорном празднике. Незабываемой была поездка на теплоходе по Белому морю на Соловецкие острова. Две «белые ночи» мы провели на Соловках. Получили богатейшую информацию и истинное удовольствие от всего увиденного. В память об этой поездке я храню удивительный труд в двух томах – «Мангазея. Мангазейский морской ход». Подарил их мне один из авторов этого уникального издания –  археолог Олег Владимирович Овсянников. С ним мне довелось встречаться и в Пскове, когда он выпустил очень интересную книгу в соавторстве с В.А.Булкиным «Учёный. Зодчий. Каменщик» – о своём соратнике по работе в 60-е годы в Ленинграде  Юрии Павловиче Спегальском. Эту книгу мне подарила вдова Спегальского с такой дарственной надписью: «Евгению Петровичу – самому дорогому Человеку для меня по своему духовному значению в просветительной деятельности в области Отечественной истории и культуры. С глубочайшим уважением и любовью. О.Аршакуни. 9.01.84.». Да, интересные переплетения судеб, людей и событий.
  
     В сентябре 1981 года по просьбе президиума Центрального совета ВООПИК (Всероссийского Общества Охраны памятников истории и культуры) мы отвезли в Москву и оформили в выставочном зале Георгиевской церкви на Псковской горке работы самодеятельных художников Псковского края: Мельникова П.Д., Шнявина А.Ф., Комолова Н.А., Громова К.М., Чиркова Б.М. и Кинкульского В.А. Заведующая картинной галереей Наталья Ивановна Салтан великолепно подготовила и оформила эту выставку, имевшую в Москве большой успех.
  
     Осенью 1981 года отмечалась 400-летняя годовщина героической обороны Пскова от войск польского короля Стефана Батория. Наши предложения о массовых мероприятиях в городе были отвергнуты в обкоме партии. Посчитали нецелесообразным в условиях  известных антисоциалистических выступлений в Польше акцентировать внимание на том, что 400 лет назад псковичи поколотили польско-литовское воинство. Мои аргументы, что и современным псковичам, а тем более зарубежным гостям, мало что известно о заслуге Пскова в спасении России от «величайшей опасности» (Н.М.Карамзин) в XVI веке, и, следовательно, надо громко говорить об этом и показывать, хотя бы музейными средствами, не убедили партийных идеологов. Я приводил анекдотичный случай, когда недавно я проводил экскурсию по Пскову для группы польских товарищей, в которой были и учёные мужи-историки, и рассказывал у Покровской башни о тех событиях, как псковичи дали отпор «Батуру-королю», один из «учёных» захотел меня поправить. Он заявил, что Псков был захвачен Баторием, при этом наш гость сослался на то, что в Кракове есть знаменитая картина выдающегося польского художника  Матейко «Взятие Пскова Войском Батория».  Я не знал историю создания этой картины, но нашёлся и заметил, что слово «взятие» означает процесс, а не законченное действие. И художник, видимо, не был знаком с повестью псковского изографа Василия, написавшего «Повесть о прихожении Стефана Батория  на град Псков», вслед за  событиями, участником и свидетелем которых он был,. Впрочем, незнание этой «Повести» было бы простительно, а вот незнание труда Карамзина, учитывая, что художник брался за исторический сюжет, уже простить нельзя. Мне в обкоме партии разрешили проводить музейные мероприятия в честь 400-летнего юбилея, и мы с честью справились с этой задачей.  В храмах-«двойняшках» Покрова и Рождества Богородицы, незадолго до этого великолепно отреставрированных нашим знаменитым Всеволодом Петровичем Смирновым, мы построили замечательную экспозицию, посвященную героической обороне Пскова в 1581-1582 годах. В создании этой экспозиции участвовали многие наши сотрудники и ленинградские художники, но надо отметить, что главную работу выполнили экспозиционеры Плоткин К.М. и Зуев М.И. и художники Ляк Л.Г. и Посох В.И. Эта экспозиция славно послужила два десятилетия, но была демонтирована, когда передавали этот храм епархии. Руководители музея почему-то не сочли возможным разместить её в другом помещении. Очень жаль!
  
                                                            ***
  
     21 ноября 1981 года я по приглашению директора Третьяковской галереи Королёва Ю.К. присутствовал в торжествах по случаю 125-летнего юбилея  этого замечательного музея. Готовясь к поездке, я собрал своих помощников на совет по поводу подарка Третьяковской галерее. Даже если бы мы и рискнули подарить им какую-либо икону или картину знаменитого художника из нашего собрания (что было бы, впрочем, невыполнимо и незаконно без разрешения Минкульта), мы  и тогда не сумели бы их удивить таким подарком. Салтан Н.И. робко предложила подарить картину нашего изборянина Мельникова П.Д. Эта идея мне понравилась, я поехал в Изборск к художнику, объяснил ему ситуацию, и он с удовольствием продал нам свою последнюю работу маслом – вид Изборской крепости. Когда я привёз картину в Москву, чтобы не оконфузиться, перед началом торжества показал картину директору и его заместителю. Юрий Константинович одобрил наш выбор и сказал, что с удовольствием примет этот подарок, а его заместитель с восторгом воскликнула, что если директор позволит, то эту картину она поместит в своём  кабинете, сказав, что она на это имеет право, ибо её фамилия тоже Мельникова.  Юбилейные мероприятия были очень торжественными. Музей принимал поздравления в экспозиционных залах. Я с интересом наблюдал за поздравлениями. Открыл торжества директор ГТГ Королёв Ю.К., затем выступила правнучка Третьякова Пашкова Александра Сергеевна, поздравляли юные пионеры из Московской художественной школы, затем председатель Союза художников России Сергей Ткачёв, директор Эрмитажа Б.Б.Пиотровский, директор музея изобразительных искусств И.А.Антонова,, знаменитый скульптор М.К.Аникушин, директор Русского музея Л.И.Новожилова, художник Д.А.Шмаринов, директор мемориального музея Пушкина А.З. Крейн, министр культуры России Ю.С.Мелентьев, представители многих музеев, театров, других коллективов. Я поздравлял 21-м, а всего было более 30 поздравлений. Позже я побродил по любимым залам Третьяковки. В залах иконописи я с удовольствием посмотрел наши псковские иконы. Если в Третьяковке торжество было «семейным» – для сотрудников, то через некоторое время проводилось торжественное собрание уже государственного значения, в Колонном зале Дома Союзов. Открыл заседание заместитель Министра культуры СССР Иванов Г.А., с докладом выступил народный художник  РСФСР директор Третьяковки Королёв Ю.К. С приветствиями выступили председатель Союза художников СССР Н.С.Пономарёв, вице-президент АХ СССР В.С.Кириллов, заместитель председателя Мосгорисполкома А.И.Костенко, директор Московского подшипникового завода В.В. Новиков, директор Эрмитажа Б.Б.Пиотровский. Был предложен концерт мастеров искусств, а избранная публика была приглашена  на праздничный ужин в ресторан «Прага». Этой чести был удостоен и я.   
  
     Через год после этого, в октябре 1982 года, когда отмечался 50-летний юбилей моего родного педагогического института, аналогичную картину Мельникова П.Д. с видом Изборской крепости я подарил ректору Петру Архиповичу  Николаеву. Судьба третьей такой же картины с видом Изборской крепости ещё интересней. В начале лета 1984 года ожидался приезд в Псков Министра Внутренних дел СССР Щёлокова. Заместитель начальника УВД Псковской области мой давний знакомый Анатолий Константинович Салимов обратился ко мне с просьбой посоветовать, что подарить министру. Я порекомендовал ему съездить в Изборск и попросить Мельникова П.Д. продать одну из своих работ для подарка. Заведующий Изборским музеем Панов Л.Н., который сопровождал Салимова, рассказал мне, что художник показал им свою последнюю работу, но узнав, что этот подарок предназначается Щёлокову, отказался полотно продавать, сославшись на то, что оно не закончено. Через два месяца, когда я отмечал свой 50-летний юбилей, Панов Леонид Николаевич и Ляк Леонид Григорьевич подарили мне эту картину. Это была его последняя работа, я её бережно храню, она украшает мою комнату. С Павлом Дмитриевичем я встретился в последний раз 20 января 1987 года, когда отмечался его 80-летний юбилей, а через два с половиной месяца его не стало.
  
                                                             ***    
  
     В условиях  интенсивности совершенствования музейного дела некоторые сотрудники не выдерживали темпа, да и по своим способностям не смогли обеспечивать полноценную  работу своего участка, поэтому приходилось расставаться с ними. Причём, подобрать на смену уходящему сотруднику достойного человека, тем более специалиста, было довольно сложно. Заместитель Ковалёв Н.М. явно не справлялся со своими обязанностями, поэтому пришлось с ним расстаться. Однако и пришедший ему на смену Медвинский Г.Я. (кажется, отставной майор интендант) долго не задержался, посчитав ниже своего достоинства заниматься черновой работой. Меня возмущало, когда я обнаруживал, что при разгрузке каких-либо экспонатов он стоял, наблюдая как молоденькие девушки сгружают привезённые картины или другие вещи, а сам не пытался помочь. Недолго проработал и сменивший его на этом посту Рахманов В.Р. Мои недруги подтрунивали за моей спиной, что дескать, Матвеев «сменял шило на мыло». Что поделаешь? Не смог я долго подобрать надёжного помощника по хозяйству. Поспокойнее стало на этом участке работы после прихода  Владимира Михайловича Тузюка. Заведующим отделом организационно-методического руководства филиалами я назначил Куренкова Александра Михайловича.  Правда, он тоже ушёл из музея, а впоследствии делал хорошую карьеру на областном уровне. После ухода Куренкова заведующей я назначил Васильеву Валентину Михайловну, которую я знал ещё по совместной работе в Псковском экскурсионном бюро. Её вскоре коммунисты музея избрали секретарём партийной организации. Я давно присматривался к работе экскурсовода Палкиной Татьяны Николаевны, которая проводила экскурсии и на английском языке. Она уже несколько лет  работала в музее, хорошо ориентировалась в обстановке, и что было для меня важно, не была у Васильевой в любимчиках. Окончательно я убедился в компетентности Татьяны Николаевны, послушав её экскурсию в Спасо-Преображенском соборе Мирожского монастыря. Я  предложил ей перейти на работу учёным секретарём. Она согласилась и последние два с лишним года моей работы в музее была моим надёжным помощником. Впоследствии по моей рекомендации Михайлов А.Н., начальник управления культуры, принял её на работу заведующей канцелярией управления. Сейчас Палкина Т.Н. работает заведующей квартирой-музеем В.И.Ленина. Были и другие кадровые перестановки, удачные и не совсем удачные. С моей стороны в этих делах были допущены ошибки, о чём впоследствии я сожалел и раскаивался.
  
                                                               ***
  
     Очень интересным и полезным было «Совещание-семинар музеев революции, историко-революционных и мемориальных музеев  по теме: «Развитие содержания, форм и методов работы музеев революции в свете решений XXVI съезда КПСС», проведённое Министерством культуры СССР, Министерством культуры Литовской ССР и Центральным музеем революции СССР в Вильнюсе 15-17 декабря 1981 года. На этом совещании я многому научился. Было подчёркнуто, что своеобразным девизом всех этих музеев должны быть слова из популярной песни «Есть у революции начало, нет у революции конца». Меньше десяти лет потребовалось, чтобы переломить всю ситуацию революционных социалистических преобразований в стране, и Литва явилась  одним из главных застрельщиков контрреволюции, уничтожившей Советский Союз. Но тогда, казалось, ничего не предвещало такого исхода. Семинар был насыщен содержательными мероприятиями. Кроме докладов из центра, из Москвы, вовсю постарались литовские товарищи. Следует отметить, что их доклады были для нас, музейщиков полезны. Было посещение Музея революции Литовской ССР. Посетили мы и Дом-музей 1-го съезда КП Литвы и Дом-музей Ф.Э.Дзержинского. С докладом выступал Борис Васильевич Челышев,  заместитель директора Государственного музея Великой Октябрьской социалистической революции. Меня с ним познакомил ещё летом Леонид Григорьевич, когда мы с ним посетили этот музей. Теперь на правах уже знакомого коллеги я с ним общался и по возвращении с семинара ехал с ним в одном купе, и очень интересную и полезную информацию получил от него. Это был умный и талантливый музейщик. Из его доклада на семинаре я понял провозглашённое им  доказательное правило, что «Работа над концепцией музея – это создание образа музея и выявление задач его осуществления». Из  доклада и разговоров с ним я хорошо понял предлагаемую им технологию строительства исторических экспозиций, что мне впоследствии очень пригодилось. В Вильнюсе у меня состоялась встреча с моим прежним знакомым коллегой  Мырсиным Анатолием Максимовичем А.М. из Свердловска. Мы с ним побывали в быв. Маркучаях – имении жены младшего сына Пушкина Григория Александровича, который после продажи Михайловского в 1899 году переселился в Маркучаи и последние годы жизни там провёл. В конце ХХ века эта территория уже входила в городскую черту Вильнюса. В старом доме Варвары Алексеевны Мельниковой был устроен Литературный музей А.С.Пушкина на улице Субачяус, 124. Мы познакомились и очень хорошо поговорили с директором музея Гедре Теофильевной Юодвальните. Вторично мне довелось побывать в этом музее уже в перестроечное время, т.е. через 8 лет, и уже отношение к этому музею было явно отрицательным со стороны властей.  Какова судьба этого музея, я не знаю.
  
     Я счастлив, что был свидетелем и участником подобных мероприятий-событий и здесь невольно вспоминаются слова поэта Эдуарда Осадова:
  
                                                 «А счастье бывает, по-моему, просто,
  
                                                   Бывает оно разного роста –
  
                                                   От кочки и до Казбека,
  
                                                   В зависимости от человека».
  
     Я был  счастлив и доволен тем, что удостоился чести быть свидетелем и участником этих и других мероприятий, не столько своими заслугами, сколько тем, что я представлял мою Родину – Псковщину.
  
     В 1981 году происходили не только такие значимые мероприятия, но и рутинные, порою неприятные, требующие самокритичной оценки события. Так, вернувшись из отпуска, я вынужден был, познакомившись с итогами 2-го квартала 1981 года, написать Разумовскому письмо следующего содержания:
  
     «Начальнику Управления культуры облисполкома тов. Разумовскому А.А.
  
  
            Прошу в дополнение к приказу начальника управления культуры облисполкома 159 от 30 июля 1981 года, пункт 3,сформулировать в следующей редакции:
  
  
     « В связи с неудовлетворительным освоением бюджетных и специальных средств размер премии административным работникам (тов. Матвееву Е.П., Степановой Г.А., Виноградовой Л.И.) и работникам централизованной бухгалтерии при музее (тов. Беловой И.Д., Ивановой Г.В. ,Герасимовой Г.М.) сократить на 20% и премировать их в размере 80% месячного оклада за фактически отработанное время.
  
  
           Тов. Васильеву А.Ф. лишить премии полностью за допущенные в работе нарушения, зафиксированные в приказе генерального директора объединённого музея-заповедника № 45 от12 мая 1981 года.
  
  
          Тов. Медвинского Г.Я. лишить премии полностью за отсутствие с его стороны руководства и контроля по использованию бюджетных и специальных средств (ст.16), приобретение оборудования и инвентаря (ст.12), за плохую организацию работы транспорта и обеспечение охранной сигнализации.
  
  
           Тов. Трофимова В.В. лишить премии полностью за допущение нарушения сроков исполнения документов, несвоевременное представление квартального отчёта и информаций в вышестоящие организации и за утерю документов.
  
  
                Генеральный директор объединённого музея-заповедника:              Е.П.Матвев»
  
  
            Неблагоприятные итоги всего 1981 года, многочисленные жалобы и анонимки в различные областные и центральные органы, заставили начальника управления культуры Разумовского А.А. создать комиссию по «фундаментальной проверке музея-заповедника по итогам 1981 года». В составе этой комиссии были: Михайлов А.Н., Сойгина Е.И., Гаврилова И.А., Калина М.Е., Кузнецова О.Н., Семенская Г.Р., Сергеева Н.Л., Гривцова Л.Н., т.е. все руководители управления культуры. Строго говоря, создание такой комиссии было неправомочным и неэтичным, ибо я, как генеральный директор музейного объединения, приравнивался в правах, как заместитель начальника управления культуры по музейным делам и фактически эта комиссия проверяла своего коллегу и начальника. Комиссия ничего предосудительного в моей работе не выявила и благополучно прекратила свою «деятельность».
  
                                                          ***
  
     Да, многое-многое было пережито, увидено, услышано за эти годы, годы взлётов и падений и в личной жизни, и в судьбе страны. Однако, во второй половине своей сознательной жизни, годы работы в музее, их насчитывается почти пять, запомнились особенно ярко своим драматизмом, надеждами, свершениями, неудачами и ошибками.  Эти годы, кажущиеся в то время такими долгими, когда внимательно думаешь о них, перебираешь в памяти, оказывается, промелькнули молниеносно. Да, многое было хорошо понятно мне в то время, я был неплохо подготовлен всей предшествующей жизнью к этой работе. Однако когда перебираешь в памяти всё то непонятное, порою волшебное и непостижимое ни умом, ни сердцем, невольно задумываешься о том, что это была Судьба. А всё это называется  прошлым…
  
     Из пяти лет моей работы в музее целых три года были затрачены на  изматывающую меня и приносящую вред музею борьбу с прежним директором Васильевой. Я многократно ругал себя за то, что проявил мягкотелость и  доверчивость, согласившись оставить её своим заместителем. Как будто в предчувствии крупных событий, участником  некоторых из них мне довелось быть, я в отчаянии прошу убрать из музея Васильеву.
  
                                                                                                                                      «Начальнику управления культуры Псковского облисполкома 
  
                                                                              тов. Разумовскому А.А.
  
  
                                                копия: Отдел пропаганды и агитации Псковского обкома КПСС. 
  
       Неоднократно в письменной и устной форме я обращался к Вам с просьбой решить вопрос о переводе на другую работу заместителя генерального директора объединённого музея-заповедника Васильеву А.Ф. Эти просьбы практического рассмотрения не получили. События последних шести месяцев после подачи на Ваше имя моей докладной записки, убеждают меня в правильности поставленных в этой записке проблем и заставляют меня ещё раз настоятельно просить о переводе на другую работу Васильевой А.Ф.
  
  
     31 мая с.г. в музее-заповеднике состоялось открытое партийное собрание, на котором с докладом о задачах по созданию мемориальных комплексов и художественных экспозиций выступила Васильева А.Ф. Доклад, над которым она имела возможность работать несколько месяцев, ибо собрание было плановым и перенесено с апреля на май, показал полную некомпетентность Васильевой А.Ф. в данном вопросе, являющемся основным в её служебных обязанностях. Выступления коммунистов и беспартийных (выступили на собрании 10 человек) показали, что дальнейшее обеспечение выполнения задач по созданию мемориальных комплексов и художественных экспозиций, невозможно при оставлении на прежней должности Васильевой А.Ф.
  
  
     Тов. Васильева А.Ф. игнорирует мои и заместителя по науке Степановой Г.А. распоряжения и приказы, самоустранилась от выполнения служебных обязанностей,  практически неуправляема и не соответствует занимаемой должности. Все эти выводы и выводы, ранее изложенные в моей докладной записке на Ваше имя в январе с.г.,я имею возможность доказать документами, которые готов представить Вам, или назначенной Вами, в случае  необходимости, комиссии.
  
  
     Настоятельно и убедительно прошу перевести на другую работу тов. Васильеву А.Ф.
  
  
     Генеральный директор Псковского объединённого музея-заповедника…(подпись)
  
  
                              2 июня1982года                                                                      Е.П.Матвеев                                                   
  
  
     Конечно, после такого письма Васильеву нужно было немедленно убирать или убирать из музея меня. Но не произошло ни того, ни другого. Разумовский А.А. был осторожный чиновник, видимо нажим на него со стороны заместителя председателя облисполкома Васильева А.Т., мужа Васильевой, тайный или явный был силён, да и сам Александр Александрович был на финишной прямой перед выходом на пенсию, поэтому его осторожность была понятна и, может быть, простительна. Всё оставалось на прежнем месте ещё более полугода.
  
     Июнь 1982 года, начавшийся таким отчаянным письмом начальству, был насыщен очень важными событиями. 10, 11,12 июня я участвовал в Казани в заседании Научно-методического совета по музеям Министерства культуры РСФСР по теме «Взаимодействие музеев с научными учреждениями и вузами». Были в Казани интересные экскурсии. Гуляя по Кремлю, я вдруг неожиданно встретил Лёню Тугарина, архитектора из ленинградской бригады Ляка. Он удивлённо говорит мне: «Здесь в Казанском Кремле у меня всё время ощущение, что я нахожусь в Пскове». Я ему рассказал, что этот Кремль по приказу Ивана Грозного строили псковичи.
  
     Только я возвратился из Казани утром 14 июня, как сразу же «с корабля на бал» – у нас в Пскове с 14 по 19 июня работала научно-практическая конференция работников музеев Северо-Запада  России. Я выступал, проводил для коллег экскурсии. Не успел отдышаться – сразу в Ленинград, для участия в Международной научно-практической конференции работников историко-революционных музеев социалистических стран, посвящённой 60-летию образования СССР, которая работала во Дворце Дружбы народов 21-25 июня 1982 года. 
  
     Вернулся домой, застав завершающую стадию работы по оформлению в Выставочном зале в Доме Причта в Кремле выставки Г.Я.Мокеева «Столичный центр вечевого Пскова». Об этой выставке, которую я ещё дважды устраивал с Геннадием Яковлевичем в Пскове, но уже под другим названием «Псков – Дом Святой Троицы», я расскажу позднее.
  
     Очень важным событием лета 1982 года было совещание у заместителя председателя облисполкома И.В.Васильева 16 августа  по судьбе Кремля. Участниками этого совещания были: автор проекта реставрации Кремля Воробьёв А.В., его сотрудник Михайловский А.А., Цукерман Е.Н., Тарасов Н.А. (все четверо из Москвы), Разумовский А.А., Мухортов В.В., Сойгина Е.И., Сергеева Н.Л., Семёнов М.И. и музейщики: Матвеев Е.П., Степанова Г.А., Лагунин И.И. Были остро поставлены вопросы неудовлетворительного состояния реставрации Кремля. После обмена мнениями, порой нелицеприятного разговора, всем синклитом отправились в Кремль, где продолжилось бурное обсуждение. И завершился этот длинный разговор продолжением совещания уже в кабинете Разумовского А.А., где присутствовали: Васильев И.В., Разумовский А.А., Михайловский А.А., Тарасов Н.А., Цукерман Е.Н., Смирнов В.П., Воробьёв А.В., Семёнов М.И., Белецкий В.Д., Михайлов Л.Г., Хлебников Б.В., Мухортов В.В., Сергеева Н.Л., Матвеев Е.П., Плоткин К.М., Лагунин И.И. Метали громы и молнии, много пик было сломано, много обещаний было сделано, много задач было поставлено, но очень мало сделано. Через год 6 сентября 1983 года Алексей Васильевич Воробьёв вновь приехал со своими соавторами по реконструкции Кремля в Псков. У Разумовского состоялось очередное совещание, где автор проекта Воробьёв А.В. констатировал следующее: (цитирую по своим записям того времени) – «Город Псков не принимает никакого участия в реставрации Кремля. Начиная с 1964 года городские органы в стороне от этого дела ( в 60-70-е годы Васильева А.Ф. – директор музея, а её супруг – Васильев А.Т. – председатель горисполкома – прим.. моё – Е.М.). Правда, выселили из Кремля жильцов, это благо, но благоустройство Кремля не началось. Наружное электроосвещение, инженерные сети – это прерогатива горисполкома. По стенам и башням Кремля необходимо произвести планово-предупредительный ремонт. Смердьи ворота, Пороховые погреба, три церкви т.н. «Рождественского редута» надо восстанавливать. Разумовский согласился с правильностью поставленных Воробьёвым задач и определил этапы их выполнения. Однако за   минувшие после этих совещаний четверть века,  как говорится «а воз и ныне там» -- по Псковскому Кремлю, и спросить не с кого… «Иных уж нет, а те далече/ Как Саади некогда сказал». Из всех вышеперечисленных участников этого совещания спрос может быть только с двух действующих в настоящее время деятелей – с Лагунина, возглавляющего в Псковской области организацию столичной Ассоциации реставраторов, да с Сергеевой, заместителя председателя Государственного комитета по культуре Псковской области, однако спрашивать с них бесполезно – найдутся у них уважительные оправдания.
  
     ***
  
     Вскоре я ушёл в отпуск, обком профсоюза работников культуры выделил мне путёвку для лечения в санатории «Эстония» в городе Пярну, где я и пробыл с 19 сентября по 12 октября 1982 года. Купальный сезон давно закончился, однако я рискнул и пару раз покупался в море. Лечение было полезным, удалось подлечить спину, ноги, шейный отдел позвоночника. Мне было назначено грязелечение, бассейн, массаж и другие процедуры. По какой-то случайности на меня пал выбор и накануне Дня конституции 7 октября разыскала меня корреспондент городской газеты, выходящей на эстонском языке, взяла у меня интервью и с моим портретом поместила в праздничном номере газеты. Побывал я и на кладбище. Могилы дяди Колиных родителей и тёти Полины находились на первом кладбище недалеко от улицы Лийва, рядом с большим захоронением советских воинов, могилы которых чёткими стройными рядами с мраморными плитами всегда в прежние времена были хорошо ухожены. Каково было моё удивление и возмущение, когда я увидел, что несколько десятков мемориальных плит были варварски разбиты. Да, это уже были, как я понял впоследствии, первые раскаты будущего перестроечно-разрушительного грома, погубившего страну – Советский Союз и посеявшего семена раздора в дружбу народов.
  
     Между тем шёл к завершению 1982 год. Внимание общественности к музею возрастало. Друзей становилось всё больше и больше. Приезжал в Псков Александр Михайлович Борщаговский, председатель комиссии по творческому наследию Ал.Алтаева. Дело в том, что в ноябре 1982 года мы готовились отмечать 110-ю годовщину со дня рождения детской писательницы Маргариты Владимировны Алтаевой-Ямщиковой (Ал.Алтаев) и пригласили к нам Борщаговского, который приехал не один, а с группой москвичей. В Актовом зале музея было проведено торжественное собрание, я гостей познакомил с музеем и городом. На следующий день мы поехали в деревню Лог Плюсского района, где сохранялся старый барский дом середины XIX  в., в котором Маргарита Владимировна на протяжении полувека регулярно проводила летние месяцы, где она создала многие свои повести. В 1967 году, через 8 лет после её кончины, по инициативе её дочери и местных учителей был создан народный мемориальный музей, а с образованием объединённого музея-заповедника появилась возможность взять на баланс объединения этот уникальный музей, выделив вначале пару ставок штатных работников. Однако встал почти неразрешимый вопрос: кто согласится из Пскова, тем более из Ленинграда поехать жить и работать в такую деревенскую глушь. Незадолго до этого, летом 1982 года, намереваясь в будущем создать в нашем музее «Пушкинский зал», я поделился этой идеей с Гейченко, он одобрил моё намерение и для его осуществления отпустил на работу в Псков молодую сотрудницу Римму Валентиновну Ермакову. Но осуществление этой идеи откладывалось, квартирный вопрос для неё невозможно было решить в ближайшем будущем, и я предложил ей временно поработать заведующей музеем в Логу. Мы с ней съездили туда, ей место и музей понравились, и она приступила к работе, а вскоре попросила меня назначить к ней в помощницы её университетскую подругу (они окончили филологический факультет Тартуского университета) Татьяну Николаевну Степанову, которая переехала из Таллина в Лог вместе со своим мужем Виктором Алексеевичем Лукьяновым. Вот такие энтузиасты появились в деревенской глуши.
  
      В музее и в помещении Лосицкого клуба (это в соседней деревне) продолжились торжества по поводу юбилея Ал.Алтаева. Борщаговский был доволен и, вернувшись в Москву, в одной литературной газете опубликовал хорошую статью об этих событиях, для меня было приятно, что он обо мне отозвался весьма положительно. Кстати, Римма вскоре вышла замуж и уехала на свою родину в Пушкинские Горы, где стала работать в заповеднике научным сотрудником, затем учёным секретарём, а сейчас – хранителем Тригорского. Сегодня, 2 марта 2009 года, когда я корректирую эти строчки, только что услышал из сообщения местной телепередачи о том, что Бурченкова Римма Валентиновна на выборах, прошедших в воскресенье 1 марта, избрана главой Пушкиногорского района. Вечером я поздравил её с избранием на высокий руководящий пост уникального Пушкинского Святогорья, пожелал успехов, спросил, не в обиде ли она, что я её, тогда ещё совсем молодую девушку, «заточил» в Лосицкой глуши. Она ответила, что с благодарностью вспоминает то время и ту работу, которая была для неё хорошей школой руководителя, хотя бы и маленького коллектива.  Татьяна Степанова и Виктор Лукьянов долго работали в мемориальном музее Ал. Алтаева, примерно в 50 километрах от районного центра и железнодорожной станции Плюсса. Но, увы,  недавно я узнал, что  Татьяна осталась одна в Логу, расставшись с мужем.
  
                                                                  ***
  
     Между тем, двусмысленное положение с Васильевой продолжалось. Внимательно проанализировав все события, связанные с нею, я написал 6 декабря 1982 года очередную, и последнюю обоснованную просьбу о её переводе на другую работу. Это письмо, на мой взгляд, заслуживает внимания, и я его полностью здесь цитирую:
  
      Начальнику Управления культуры Псковского облисполкома тов. Разумовскому А.А.
  
  
                      Копия: отдел пропаганды и агитации Псковского обкома КПСС
  
  
     В октябре 1979 года в связи с созданием Псковского государственного объединённого историко-архитектурного и художественного музея-заповедника, я был назначен Вашим приказом генеральным директором, а директор прежнего Псковского историко-художественного и архитектурного музея-заповедника Васильева А.Ф. была переведена на должность заместителя генерального директора. Впоследствии по её просьбе и с Вашего согласия за нею были закреплены  художественные отделы и мемориальные музеи. Приказом генерального директора № 30 от 31 марта 1981 года были уточнены её служебные обязанности в следующих формулировках:                                                                   
  
  
     «Заместитель генерального директора по художественным отделам и мемориальным музеям тов. Васильева А.Ф.:
  
  
     1. По вопросам исполнения своих служебных обязанностей подчиняется генеральному директору, в его отсутствие – заместителю генерального директора по научной работе  тов. Степановой Г.А., работает под её руководством по обеспечению научной части закреплённых за нею отделов и музеев.
  
  
     2. Осуществляет руководство и контроль за научной, собирательской, экспозиционной, организационно-хозяйственной и научно-просветительской деятельностью художественного отдела, отдела стационарных и передвижных художественных выставок, мемориальных музеев М.П.Мусоргского, Н.А.Римского-Корсакова, М.В.Алтаевой-Ямщиковой (Ал.Алтаев), С.В.Ковалевской.
  
  
     3. Обеспечивает соблюдение научных режимов эксплуатации указанных отделов и музеев.
  
  
     4. Координирует и планирует научно-исследовательскую работу научных сотрудников закреплённых отделов и музеев, научно-просветительскую, экскурсионную и рекламную работу по вопросам пропаганды литературы и искусства, ведёт вопросы организации выставочной деятельности объединённого музея-заповедника, направляет научно-методическую помощь филиалам и народным музеям в организации выставочной деятельности по вопросам литературы и искусства.
  
  
     5.Привлекает к выполнению соответствующих функций и задач и осуществляет руководство деятельностью подразделений и отделов по обеспечению работы художественных отделов и мемориальных музеев.
  
  
     Данный приказ уточнял ранее определённые приказом генерального директора № 84 от 27 декабря 1979 года служебные обязанности генерального директора и его заместителей.
  
  
     Неоднократно в беседах с тов. Васильевой А.Ф., в т. ч. и с Вашим участием, обращалось внимание  тов. Васильевой А.Ф. на чёткое и неукоснительное исполнение служебных обязанностей, определённых данным приказом и вытекающих из задач, поставленных перед коллективом объединённого музея-заповедника Министерством культуры. Однако тов. Васильева А.Ф. самоустранилась от исполнения служебных обязанностей, не обеспечивает руководство работой художественных отделов и мемориальных музеев, не подчиняется требованиям исполнительской дисциплины, систематически срывает исполнение предложений и указаний вышестоящих органов, игнорирует приказы и указания генерального директора и его заместителя по научной работе, вносит дезорганизацию в выполнение перспективных задач, определённых постановлением коллегии Министерства культуры РСФСР № 60 от 19 июня 1980 года.
  
  
     Эти выводы можно проиллюстрировать конкретным перечислением приказов, которые я вынужден был издать в тех случаях, когда устные замечания тов. Васильевой А.Ф. не имели бы никаких последствий:
  
  
     -- 29 февраля 1980 года приказом № 12  заместитель генерального директора тов. Васильева А.Ф. за выполнение функций, не определённых приказом № 89 от 27 декабря 1979 года, выразившихся в несогласованных с генеральным директором действиях строго предупреждена;
  
  
     -- 12 мая 1981 года приказом № 47 тов. Васильевой А.Ф. за допущенные грубые нарушения распоряжения генерального директора объявлен строгий выговор;
  
  
     -- 18 июня 1982 года тов. Васильева А.Ф. за отсутствие контроля и за непринятие мер по созданию необходимых условий для хранения фонда живописи строго предупреждена;
  
  
     --  30 июня 1982 года  тов. Васильевой А.Ф. приказом № 58 за самоустранение от работ по созданию научной концепции и расширенной тематической структуры экспозиции мемориального музея-усадьбы М.П.Мусоргского, игнорирование распоряжений генерального директора и представление счетов для оплаты за невыполненную машинописную работу объявлен строгий выговор;
  
  
     -- 26 октября 1982 года приказом № 91 тов. Васильевой А.Ф. за систематическое невыполнение указаний и распоряжений генерального директора и заместителя генерального директора по научной работе, крайне небрежное отношение к исполнительской дисциплине объявлен строгий выговор.
  
  
     Тов. Васильева А.Ф. все вышеперечисленные приказы игнорировала,  обращалась к Вам с просьбами по их отмене (однако, ни один из моих приказов Вы не отменили) и не исполняла предписаний по выполнению намеченных этими приказами мер. В закреплённых за тов. Васильевой А.Ф. художественных отделах и мемориальных музеях не налажена чёткая работа по обеспечению выполнения перспективных и текущих задач. Заведующая художественным отделом тов. Жерносек Л.В. представила на имя генерального директора несколько докладных записок о ненормальных отношениях  тов. Васильевой А.Ф. с работниками художественного отдела. 22 октября 1982 года издан приказ № 89 по результатам проверки работы отдела стационарных и передвижных выставок, вскрывший недостатки в работе отдела, не испытывающего постоянного руководства со стороны тов. Васильевой А.Ф. В создании научных концепций и другой научной документации по мемориальным музеям тов. Васильева А.Ф. участия не принимает. Доверять руководство серьёзными мероприятиями по работе мемориальных музеев тов. Васильевой А.Ф. нельзя.
  
  
     О «стиле» работы тов. Васильевой А.Ф. свидетельствует тот факт, что в мае 1981 года она превысила все свои права, попирая достоинство человека и нарушая советские законы, устроив обыск у гр-ки Тимановой Е.И., проживающей в доме писателя Ал.Алтаева в деревне Лог Плюсского района, а при выяснении мною обстоятельств этого безобразного инцидента, своё поведение упорно признавала правильным, определяя эту ситуацию, как «сложившуюся неловкость».
  
  
     Таким образом, намечаемое при создании музейного объединения выделение художественной части музея-заповедника в самостоятельное подразделение в целях специализации работы, фактически превратилось из-за неправильных действий и бездействия тов. Васильевой А.Ф. в искусственно созданную специализацию управления, излишнее звено управления, объективно приносящее вред делу, приведшее к параллелизму управления. Эти недостатки и беды усугубляются и являются следствием личных недостатков тов. Васильевой А.Ф., её амбициозным поведением, резко выраженным критиканским отношением к действиям генерального директора и его заместителя по научной работе, дезорганизацией коллектива, вольно, или невольно консолидирующим  работников музея, подвергающихся критике со стороны руководства.
  
  
      На открытом партийном собрании, проведённом в мае 1982 года, с докладом о задачах по созданию мемориальных комплексов и художественных экспозиций, выступила тов. Васильева А.Ф. Этот доклад показал полную некомпетентность тов. Васильевой А.Ф. в данном вопросе, являющемся основным в её служебных обязанностях. Обсуждение доклада (выступило 10 человек) показало, что дальнейшее обеспечение выполнения задач по созданию мемориальных комплексов и  художественных экспозиций невозможно при оставлении в прежней должности тов. Васильевой А.Ф. После собрания на протяжении полугода сдвигов в данном вопросе не наблюдается.
  
  
     Вся существующая обстановка для Вас, Александр Александрович, не является неожиданностью. Неоднократно о неправильных действиях тов. Васильевой А.Ф., о всех моих попытках направить работу тов. Васильевой А.Ф. на правильный путь, я Вас информировал в устной и письменной форме. Беседы, которые были проведены с нею, в т.ч. и Вами, цели не достигли. Дальнейшее оставление в должности заместителя генерального директора тов. Васильевой А.Ф. объективно ставит под угрозу срыв мероприятий по осуществлению планов и задач, стоящих перед коллективом, разлагает коллектив, создаёт условия для раскола в руководящем звене объединения и в коллективе.
  
  
     На основании вышеизложенного, прошу незамедлительно решить вопрос о переводе тов. Васильевой А.Ф. на другую работу. Все вышеперечисленные примеры и выводы подтверждаются документально приказами и докладными записками, которые я готов представить Вам, или назначенной (в случае, если Вы сочтёте необходимым это сделать) комиссии.
  
  
     Генеральный директор Псковского государственного объединённого музея-заповедника
  
  
                       6 декабря 1982 года.                                   (подпись)   Е.П.Матвеев   
  
  
     Да, за такие «заслуги» тов. Васильеву можно было немедленно увольнять с работы по непригодности. Разумовский А.А. освободил её от работы в музее в январе 1983 года и назначил директором недавно созданной областной юношеской библиотеки. Некрасивая история произошла с прежним директором Николаевой Ниной Семёновной, которой оставалось до выхода на пенсию чуть больше года. Разумовский попросил меня принять её на работу старшим научным сотрудником, что я и сделал, она конечно много потеряла в зарплате и, соответственно, в размере пенсии. Комментарии, как говорится, излишни. А, я? Последние два года я работал в музее более спокойно, однако, и дух прежних руководителей и их связи в руководящих кругах области, создавали много сложностей, что  и привело к печальным для меня итогам и, наверное, не пошло на пользу музею.
  
                                                             ***
  
     Да, завершался третий год моей работы в музее. Кроме неприятностей было много и успехов. И для меня, и смею надеяться, для музея, а в какой-то степени и для города, приезды многих именитых людей в Псков были интересны и полезны. Моё общение с ними обогащало меня, придавало силы и уверенности в правильности и полезности дела, которому я служил. Только в 1982 году я общался и проводил экскурсии и по музею, и по городу, а с некоторыми ездил в Пушкинский заповедник. Это:
  
     –  Хавьер Перес де Куэльяр – Генеральный секретарь Организации Объединённых наций, которому меня представили, как тоже Генерального, но директора музеев Псковщины, я для него проводил экскурсию по Пскову; с ним была его жена, филолог, знаток творчества Пушкина;
  
      – Жукова Нина Борисовна – заведующая сектором отдела пропаганды ЦК КПСС, приезжала с частным визитом в Псков и Пушкинский заповедник с мужем Львом Васильевичем и детьми Юрием и Татьяной;
  
     –  Лучинский Пётр Константинович – зав сектором отдела культуры ЦК КПСС. Он и Жукова Н.Б. присутствовали на заседании коллегии Минкульта 19 июня 1980 года, с ними я тогда и познакомился;
  
     –  Полянычко Виктор Павлович – Второй секретарь ЦК Компартии Азербайджана, его, его семью и его спутников я знакомил с Псковом, Изборском, Печорами и Пушкинским заповедником, о нём я позже ещё расскажу;
  
      – Гришин Виктор Васильевич – член Политбюро ЦК КПСС, Первый секретарь Московского горкома партии, его я знакомил с Псковом, музеем и сопровождал к месту «Ледового побоища» на теплоходе;
  
     –  Райкин Аркадий Исаакиевич с сыном Константином – в Пушкинском театре был у него на концерте, в антракте я подошел к нему и пригласил в музей, на следующий день он приехал, но посетил только одну персональную выставку В.П.Смирнова;
  
     –  Исаев Егор Александрович – писатель-фронтовик, Герой Социалистического труда, лауреат Ленинской премии, о встречах с ним расскажу позднее;
  
     – Песков Василий Михайлович – писатель, журналист, удивительно коммуникабельный и добрый человек, я его знакомил с музеем;
  
     –   Чирков Борис Петрович – народный артист СССР, такой же жизнерадостный, как в «Юности Максима», я его знакомил с Псковом, музеем;
  
     –  Родимцева Ирина Александровна – начальник отдела музеев Министерства культуры СССР, тоже участвовала в работе коллегии Минкульта России 19 июня 1980 года, впоследствии я встречался с ней неоднократно;
  
     –  Шкурко Александр Иванович – заместитель министра культуры России, с ним я был знаком ещё в то время, когда он работал заместителем директора ГИМа, и он помогал нам оформлять выставку «Генрешения» в «Византийских» залах ГИМа.
  
     А всего в 1982 году в музеях нашего объединения было зафиксировано более одного миллиона посещений, проведено сотрудниками музея несколько сотен гостевых экскурсий.      Внутримузейные дела немного стабилизировались, однако значительно пробуксовывала работа по осуществлению задач, поставленных коллегией Министерства культуры в июне 1980 года,  и здесь многое зависело не от музея.
  
     Леониду Григорьевичу Ляку за успехи в музейном оформительском искусстве Указом Президиума Верховного Совета РСФСР было присвоено звание «Заслуженный художник РСФСР». 14 декабря его принимал у себя первый секретарь обкома партии Рыбаков А.М., состоялся обстоятельный разговор, при котором присутствовали Ульянов Л.Н. и я, а через неделю я написал служебную записку такого вот содержания:
  
                                   Секретарю Псковского обкома КПСС тов. Ульянову Л.Н. –
  
  
                                                                         Матвеев Е.П. –
  
  
      Генеральный директор Псковского государственного объединённого музея-заповедника
  
  
                                        Уважаемый Леонид Никифорович!
  
  
               В связи с поставленными 14 декабря с.г.  на беседе у первого секретаря Псковского обкома КПСС тов. Рыбакова Алексея Мироновича с заслуженным художником РСФСР, председателем музейно-выставочного совета Ленинградской организации Художественного фонда РСФСР тов. Ляком  Леонидом Григорьевичем задачами по дальнейшему  претворению в жизнь «Генерального решения архитектурно-художественного оформления музейных территорий и экспозиций», считаю своим долгом сообщить Вам о нижеследующем.
  
  
     Успешное претворение в жизнь постановления коллегии Министерства культуры РСФСР № 60 от 19 июня 1980 года зависит от заинтересованного рассмотрения с участием сотрудников музея в каждом районе вопросов музеефикации.
  
  
     Псковская специальная научно-реставрационная мастерская (руководитель тов. Ильин Л.М.) должна обеспечить реставрацию, ремонт музеефицированных памятников архитектуры, взяв на себя функции генерального подрядчика в отношениях с привлекаемыми по решению облисполкома строительными организациями по производству спецмонтажных работ (водопровод, канализация, отопление, электро-телефоно-фикация и др.).
  
  
     Создание Псковской археологической экспедиции совместно с Институтом археологии Академии наук СССР под руководством последнего – задача первостепенная и выполнение её зависит только от Псковского облисполкома.
  
  
     Создалось ненормальное положение, когда производственная группа по охране памятников истории и культуры Управления культуры Псковского облисполкома и Псковский объединённый музей-заповедник параллельно и несогласованно ведут работы по приспособлению памятников. Необходимо по примеру решения Новгородского облисполкома производственную группу передать объединённому музею-заповеднику на правах отдела, что и было рекомендовано Минкультом РСФСР.
  
     Музею-заповеднику необходим солидный шеф для оказания помощи в строительстве экспозиций. Эта шефская работа может быть ответно обеспечена очень тесным творческим содружеством в системе воспитательной работы.
  
  
      В 1979 году начальником Управления музеев МК РСФСР тов. Бартковской А.В. и заместителем председателя Псковского облисполкома  тов. Васильевым И.В. утверждено «Положение о Псковском Государственном объединённом историко-архитектурном и художественном музее-заповеднике». Однако в практической работе Управление культуры Псковского облисполкома не обеспечило выполнение некоторых пунктов этого «Положения». Например: право перестановки штатов по отделам и филиалам внутри объединения, право генерального директора, обеспеченное на практике, быть заместителем начальника Управления культуры по музейным проблемам и др.
  
  
     Кроме того, на областном уровне необходимо решить рекомендованные Минкультом  вопросы закрепления за музеем постоянной полиграфической базы (типографии) для производства рекламной продукции, выделение музею лимитов на фондируемые материалы и оборудование.
  
  
     Убедительно прошу решить вопрос о возможности проведения в ближайшие месяцы в обкоме КПСС совещания по проблемам музеефикации с приглашением секретарей горкомов, райкомов КПСС и заместителей председателей гор-рай-исполкомов гордов Пскова  Великих Лук и Острова, районов: Порховского, Великолукского, Плюсского, Куньинского, Печорского, Новоржевского, Гдовского, Себежского.
  
  
                                     С уважением                           (подпись)       Е.П.Матвеев
  
  
            21 декабря 1982 года.  
  
      Такого крупномасштабного совещания провести не удалось. Однако, уже 5 января 1983 года секретарь обкома партии Ульянов Л.Н. провёл совещание по проблемам  музейных дел в городе Пскове. На совещание были приглашены: первый секретарь горкома КПСС Чичасов А.И., председатель горисполкома Юницкий И.М., заместитель председателя облисполкома Васильев И.В., начальник производственной реставрационной мастерской Ильин Л.М., начальник специального строительного управления Круглов Э.П., председатель облсовпрофа Васильев Д.Н.. Докладывали поочерёдно: заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации обкома партии Иванов В.И., генеральный директор музейного объединения Матвеев Е.П. и начальник управления культуры Разумовский А.А. На совещании были подняты многие принципиальные вопросы, достигнуты договорённости, получены указания.  Далеко неполный перечень обсуждаемых проблем свидетельствует о важности намечаемых мер по музеефикации памятников истории и культуры города Пскова. Необходимо было: определить подрядные организации по благоустройству Кремля, решить вопрос о тепло-водо-снабжении Приказной палаты, о передаче музею-заповеднику облсовпрофом здания Консистории, о выводе Выставочного зала в другое помещение и проведении капитального ремонта в здании Дома причта для дальнейшего строительства там исторической экспозиции. Древлехранилище надо было спасать и вывести из аварийного полуподвального этажа здания Фан-дер-Флита во временные помещения. А после уже начавшегося выселения жильцов Дома Масон, приспособить его после капитального ремонта и определить на постоянное размещение фондов Древлехранилища и создать в этом доме музей книги, а в здании  Фан-дер-Флита  после капремонта полностью разместить художественные экспозиции. Необходимо серьёзно заняться комплексом Мирожского монастыря, решить проблемы его электро-тепло-водо-снабжения и канализации. Надо решать проблемы реставрации палат Подзноева, Старовознесенского комплекса, Дома ксёндза и др. Ульянов особо подчеркнул о значении сотрудничества с ЛенКЖОИ, который имеет 150 заказчиков, но по заверению руководства  пока приоритетным заказчиком у них является Псков. Много и других вопросов было поднято на этом совещании. Прискорбно, что большинство принятых решений не было реализовано по разным причинам.
  
                                                              ***
  
     А музейные дела не позволяли расслабляться. На место Васильевой надо было подобрать хорошего помощника. Я напомню, что заместителей генерального директора по утверждённому «Положению о музее» назначал по моему представлению начальник Управления культуры облисполкома. За несколько дней до моего отъезда в Москву на курсы я обратился с ходатайством и в обком партии, и в Управление культуры  о назначении на эту должность Жерносек Л.В.
  
     Любовь Владимировна Жерносек  уже десятый год работала в музее; один год – экскурсоводом, два года – методистом, три года научным сотрудником архитектурного, а затем художественного отделов и третий год возглавляла художественный отдел. Очень сложный коллектив она сумела сплотить на выполнение поставленных задач. Она была членом художественного совета при облисполкоме, членом экспертно-художественного совета  в управлении культуры. Её назначение заместителем генерального директора в коллективе было встречено с одобрением. Направление её деятельности было изменено, она была назначена заместителем генерального директора по экспозиционной работе.
  
     Работа постепенно нормализовывалась, и, укрепив тылы, я спокойно уехал в Москву на месячные курсы повышения квалификации директоров музеев. Курсы проводило управление музеев Минкульта России в Центральном институте повышения квалификации руководящих и творческих работников Министерства культуры РСФСР в уже известном мне особняке напротив  гостиницы «Космос», где я уже учился в  октябре 1980 года. Эти курсы были более серьёзными, ответственность курсантов за посещением и учёбой была повышенной. Надо иметь в виду, что мы занимались с 4 февраля по 3 марта 1983 года в самый разгар повышения дисциплины и ответственности в партии и государстве, осуществляемом по инициативе нового Генерального секретаря ЦК КПСС Андропова Ю.В. И состав  слушателей этих курсов был более серьёзный, это была «группа генеральных директоров,  директоров республиканских (АССР), краевых и областных музеев». Нас было вызвано на курсы 29 человек, я не упускаю возможности перечислить их всех, они все у меня записаны в тетрадь с конспектами и при расставании они оставили мне свои адреса, мы все заручились взаимными обещаниями посетить друг друга, а я ведь собирался работать в музее до пенсии. Вот этот список: Алексюк Галина Александровна (Владивосток), Ашхамахова Любовь Марзановна (Майкоп), Валеева Люция Галеевна (Казань), Веселов Николай Николаевич (Киров), Востряков Лев  Евгеньевич (Соловки), Голиков Алексей Иванович (Оренбург), Горяинов Виктор Семёнович (Белгород), Гуляева Светлана Павловна (Калининград), Ефремов Пётр Ефимович (Хабаровск), Кодиева Р.З. (Орджоникидзе), Ковалёв Владимир Алексеевич (Минусинск), Леонова Лидия Николаевна (Барнаул),  Липатова Валентина Трофимовна (Горно-Алтайск), Макаров Юрий Анатольевич (Омск), Матвеев Евгений Петрович (Псков), Мельниченко И.В. (Воронеж), Мочалова Изида Лукьяновна (Курган), Ниязгунов  Рим Гибатович (Уфа), Пономаренко А.К. (Петропавловск-Камчатский), Роготнёв Анатолий Степанович (Новосибирск), Савенков В.Н. (Курск), Сергеев Александр Сергеевич (Пенза),  Семичастнова Елена Витальевна (Сыктывкар), Черёхина Валерия Степановна (Чита), Якушев Александр Павлович (Смоленск), Ивашененкова Екатерина Николаевна (Таганрог), Шайморданова  Татьяна Михайловна (Тюмень), Боть Вячеслав Иванович (Тула). В восьми из вышеперечисленных городов мне довелось побывать, пожалуй, с половиной из вышеперечисленных директоров я уже был знаком, это помогало общению и обогащению знаниями музейного дела.
  
      Начало курсов было омрачено очень плохой лекцией лектора Вехно (?) на тему  «Развитой социализм – закономерный этап в становлении коммунистической формации». В своей тетради я записал: «Политическая трескотня, усугублённая скудоумием и небрежностью. Напрасно потерянные 2 часа». Мой коллега из Омска Юрий Анатольевич Макаров, прочитав эту мою запись, согласился со мной. А вот следующие две лекции мы слушали с большим вниманием, и я скрупулёзно записал тезисное их содержание. Это: о выставочной деятельности музея – выступала Ирина Михайловна Косова из ГИМа и о музейной сети РСФСР – читала тоже из ГИМа  Клара Михайловна  Газалова. Впоследствии выступал с лекцией об экспозиционном и фондовом оборудовании музеев главный хранитель ГИМа Кроллау Евгений Константинович, выступала с объяснением как активизировать выставочную деятельность музея из того же ГИМа  Козакова С.Ф. Да, несколько лекций сотрудников ГИМа, одного из главных и авторитетнейших музеев страны, многого стоили. Оправдал наши надежды и один из корифеев музейного дела Разгон Абрам Моисеевич. Его умные рассуждения, искромётная находчивость при ответах на наши вопросы, жизнеутверждающая ирония, завлекали нас и увлекали. Вот темы его лекций: «Музееведение – научная дисциплина» (этой теме он посвятил две двухчасовых лекции), «Музей – социальный институт», «Социальные функции музея». Разгон проводил и семинар по вопросам музейного строительства. Пищулин Юрий Петрович рассказал об актуальных проблемах музееведения, о дифференцированном подходе к экскурсионному обслуживанию иностранных туристов нас просвещала Алла Васильевна Шалыгина, о проблемах создания мемориальных музеев и принципах их деятельности квалифицированно докладывала Светлана Александровна Каспаринская. Очень ценный инструктивный материал мы получили из выступления Аллы Андреевны Шумовой из Минкульта по проблемам создания единой системы учёта и хранения музейных фондов. А Соутин Александр Сергеевич дал очень хорошую консультацию по принципам архитектурно-художественного решения экспозиций. Для нас были прочитаны лекции по проблемам экономического, политического развития, о международном положении, о социальной политике КПСС, о системе гражданской обороны, о технике безопасности  при работе в музейных помещениях и охране труда, об эстетической культуре и формировании нового человека, об искусстве, как факторе формирования  эстетической культуры личности, о некоторых проблемах идеологической работы в современных условиях, о совершенствовании управления на основе АСУ и др.
  
     8 февраля смотрел в кинотеатре «Россия» кино «Возвращение резидента», 9 февраля с Макаровым Ю.А. посетил Селезнёвские бани. Записал: «Прилично, но не совсем чисто. Рвачество. Ругань. Неприлично». И в кинотеатре, и в бане были проверки (это андроповская инициатива) на предмет того, что делают в таких заведениях днём москвичи и гости столицы. Пришлось объясняться, показывать карточки участников курсов и расписание занятий, где было указано, что в эти дни у нас были лекции до 14.00.
  
     10 февраля 1983 года   все слушатели курсов были приглашены на заседание Коллегии Министерства культуры РСФСР, на котором присутствовали Кочемасов, Лучинский, Костецкий, Образцов, Барабаш, Товстоногов, Горбачёв (актёр). С докладом выступал Министр Мелентьев Ю.С. Большая часть доклада была посвящена музеям, поэтому нас и пригласили на заседание. Выступали: Шадрин – начальник управления культуры Мосгорисполкома, Скворцов – начальник управления культуры Ленгорисполкома, Ткачёв – председатель Союза художников РСФСР, Ходыкин – генеральный директор «Росконцерта», несколько начальников управлений культуры ряда областей. В блокноте я записал впечатление о заседании коллегии: «Довольно кислое впечатление. Народу – тьма. Имена. Титулованные. Впечатляет! Суть непонятна. Такие умные люди и так мельтешат». Да, я уже научился критически относиться ко многому увиденному и услышанному, да и Леня Ляк научил меня многое оценивать непредвзято. Культурно-просветительская программа была обширная. Уже на второй день – 5 февраля, после лекций, я с Макаровым Ю.А. посетил Государственный музей изобразительных искусств им. А.С.Пушкина, в этом музее я уже бывал несколько раз. 6 февраля – воскресенье – поездка в Загорск (Троице-Сергиева лавра). Все музейные экспозиции посмотрели, в т.ч. ризницу. Понравился опыт симбиоза музей-монастырь. Заехали в Абрамцево. Против ожидания – скудно. Врубелевская мастерская – это что-то! 10 февраля после коллегии Минкульта мы пошли  в музей истории и реконструкции Москвы. В блокноте запись: «Жалкий вид, по существу никакого музея нет.». 11 февраля посетили музей Маяковского В.В. В этот же день – поездка с Гольденбергом М.Е. в Дом культуры «Салют». Смотрели кино «Картуш» с Бельмондо и ленту о Чарли Чаплине, обсуждали. 13 февраля (воскресенье) – поездка с Белорусского вокзала в Бородино. Потрясающее самоощущение историчности места, прикосновения к Вечной Истории. 14 февраля по радио сообщили  о присвоении звания «Герой Социалистического труда» Семёну Степановичу Гейченко – было отрадно узнать это. 15 февраля – экскурсия с директорами художественных школ по местам, связанным с работой художников-передвижников. Вечером – трансляция двухчасовой передачи из Останкино – телевизионная встреча в студии с С.С.Гейченко. В холле нашего общежития был только один телевизор, а собравшиеся хотели посмотреть какой-то детектив. Я возмутился и переключил телевизор на первую программу, где показывали встречу с Гейченко. Вначале возмущались, а после притихли и очень благодарили меня за то, что я настоял на своём. «19 февраля – музей «Подпольная типография для РСДРП в 1905-1906 гг.». Чудный музей Лаз. Типография. Ощущение причастности к событиям. Записал в книгу отзывов». «20 февраля (воскресенье) – весь день у художников:  Метлинский  Даниэль Юдович, Богушевская Нинель Владимировна, Штамм Николай Львович, Иванов Михаил Всеволодович, Пологова Аделаида Германовна, договаривался о возможных приобретениях у них работ для нашего музея». «21 февраля  -- Литературный музей, возобновление знакомства с директором Еленой Дмитриевной Михайловой». « 22 февраля – посещение Государственного исторического музея (ГИМ)».
  
     25 февраля к нам на курсы прибыла из Совета по туризму ВЦСПС Злацен Надежда Николаевна, была обстоятельная встреча. 1 марта состоялся заключительный разговор с заместителем Министра Шкурко А.И., заместителем начальника управления музеев  Евстигнеевым В.С., Разгоном А.М. о текущих музейных проблемах.
  
     Да, чрезвычайно насыщенные были курсы, очень обогатившие меня. 3 марта состоялся выпуск и я получил «Удостоверение», в котором фиксировалось, что «Тов. Матвеев Е.П. проработал следующие темы по указанным разделам: «Актуальные проблемы теории и практики коммунистического строительства – 34 часа – зачёт, Актуальные проблемы повышения эффективности работы музеев – 90 часов – собеседование, Гражданская оборона объектов культуры –20 часов – зачёт».
  
                                                            ***
  
     Вернувшись домой 4 марта, я посмотрел на  состояние  музейного хозяйства другими глазами, просмотрел документы, походил по экспозициям, всё было более-менее благополучно, позвонил  Гейченко и договорился, что он меня примет в воскресенье. 6 марта я приехал в Михайловское. Искренне, от всей своей любящей и обожающей его души поздравил его с высокой наградой Родины – присвоением звания Героя Социалистического труда.  Я тогда сказал ему, что  имею честь быть близко знакомым с тремя Героями. Он оживился и спросил, а кто же ещё, я ему ответил, что это директор совхоза «Победа» Гецентов Григорий Иванович и моя тётушка Васильева Екатерина Степановна, доярка совхоза «Полоное». Любовь Джелаловна, супруга Семёна Степановича, как всегда, была гостеприимной, угощала какими-то изысканными кавказскими кушаньями. Хозяин уже давно не употреблял спиртного, но любил угощать приятных ему людей  знаменитой «матрасовкой» –  украинская горилка, настоянная в огромной, наверное, пятилитровой бутыли на украинской же полыни. Семён Степанович расспросил меня о курсах, очень удачно комментировал мой рассказ о лекторах и лекциях, большинство которых  ему были известны. Он одобрил моё стремление посещать в своих поездках столичные музеи, но предупредил, что нужно ко многим «столичным штучкам» относиться  с осторожностью. Время пролетело быстро, беседа-наставление длилась, наверное, часа три. Надо было прощаться, я вынул из кармана маленький юбилейный, 1899 года издания, томик «Евгения Онегина» и попросил Семёна Степановича что-нибудь написать. Он на последней чистой странице написал:
  
                                                         «Коль хочешь быть богат – трудись!
  
                                                           Коль хочешь быть умён – учись!
  
                                                           Коль хочешь быть в раю – молись!
  
                                                           Не хочешь быть в аду – хранись!
  
                                                                                                     А. Пушкин»
  
     И подарил мне визитную карточку Пушкина. Через месяц мы с ним встретились в Москве, и я с недоумением  заметил, что перелистав все сочинения Пушкина, не нашёл этого четверостишия. Он рассмеялся и сказал, что оно не публиковалось нигде, а он, приехав директорствовать в Михайловское после войны, неоднократно слышал этот Пушкинский наказ от стариков. В деревнях, окружающих Михайловское, из поколения в поколение передавался этот наказ. Впрочем, была и другая версия источника этого четверостишия. Спустя много лет на юбилейной Пушкинской конференции, проводимой Псковским пединститутом в 1999 году, я прочёл это четверостишие, а Козмина Любовь Владимировна, проработавшая с Семёном Степановичем не одно десятилетие, рассказала, что якобы, он это Пушкинское изречение обнаружил в Ленинграде на квартире одной старой петербурженки, на внутренней стороне столешницы ломберного столика и по почерку определил, что оно написано рукою Пушкина, что и было подтверждено хозяйкой. Она согласилась столик продать в Михайловское, но у него не было ни денег, ни транспорта для перевозки. А когда он вновь приехал к ней, её уже не застал в живых, а наследники ничего вразумительного объяснить не смогли, куда же подевался столик. Быть может, он ещё обнаружится?  А может быть это талантливая мистификация самого «Домового»? Ведь не случайно в народе частенько повторяли: «Не так Пушкин был умён, как наш Гейченко Семён» –  причём это произносилось с иронией, но уважительно.
  
     Я бережно храню ещё несколько реликвий, связанных с именем этого Великого человека, музейщика, моего учителя и наставника Семёна Степановича Гейченко – это книги с его автографами:
  
     -- С.С. Гейченко – « У Лукоморья», Л. 1977
  
     «Евгению Петровичу Матвееву – на добрую память – автор, 1.07. 77 г.»
  
     -- Семён Гейченко – «Пушкиногорье», М. 1981.
  
     «Дорогой Евгений Петрович! Судьбе было угодно вверить Вам легендарный Псковский музей. От всего сердца желаю Вам успехов в трудах и днях Ваших много-много лет! 28 апреля 1982 года».  (подпись)
  
     -- С. Гейченко – «Приют, сияньем муз одетый», М. 1982.
  
     «Дорогой Евгений Петрович! Ставлю на сей книге свой автограф. Желаю Вам быть Пушкинским Евгением в Пскове во все дни Вашей жизни! Аминь!» (подпись и автошарж – 20 июня 1986 года, обл. больница № 3, палата № 2 )
  
     -- Семён Гейченко – «Пушкиногорье» -- «Роман-газета» № 1  за 1987 год.
  
     На вклеенном листе – автошарж и подпись – это Я.
  
     -- «Пушкинский праздник» -- Спецвыпуск 1986 года
  
     «Привет от деда Семёна Гейченко дорогому МАЭСТРО Матвееву, 30 мая 86 года»
  
     --А.Д.Кочетков – «Каталог выставки 1982 года»
  
     «Уважаемому Евгению Петровичу Матвееву в память о встрече на древней земле 21 августа 83 года –А. Кочетков» (подпись) и шутливая приписка С.С. Гейченко, присутствовавшего при этом: «А я дарю эту книгу Семёну Дорогому Степановичу Гейченко. Е. Матвеев».
  
                                                               ***
  
     Да, жизнь, бурная, насыщенная многими интересными событиями и делами продолжалась, хозяйственные невзгоды, недостатки, ошибки, промахи выбивали из колеи, приносили много неприятностей, но сознание востребованности дела, которому я служил, приносило удовлетворение и нечаянные радости. После курсов я, только успев окунуться в пучину засасывающей полностью текучки дел, получаю новый вызов ехать в Москву на Всесоюзное совещание руководящих работников органов культуры и музеев на тему: «Актуальные вопросы музейного строительства». Совещание проводилось в Актовом зале Министерства культуры СССР на Арбате 4  апреля 1983 года. В совещании участвовало, наверное, не более двухсот человек, из этого следовал вывод, что было приглашено немного   музейщиков,  во всяком случае, я увидел не более двух десятков знакомых мне директоров музеев России. В президиум совещания вошли: Демичев П.Н., министр культур СССР, Лучинский П.К. и Костецкий В.Н., заведующие секторами ЦК КПСС, Мелентьев Ю.С., министр культуры РСФСР, Иванов Г.А., зам. Министра культуры СССР, Родимцева  И.А., начальник отдела музеев министерства культуры СССР, Шкурко А.И., заместитель министра культуры РСФСР, Пашин А.И., Голубцова Т.В., Рыбаков Б.А., Пиотровский Б.Б., Гейченко С.С.
  
     После открытия совещания Пётр Нилович Демичев от  имени всех присутствующих поздравил двух директоров музеев – Гейченко С.С. и Пиотровского Б.Б. с присвоением им звания Героев Социалистического труда, у них в один день были юбилеи: 14 февраля  –  Семёну Степановичу было 80 лет, а Борису Борисовичу – 75 лет. Это были первые и последние музейщики, удостоенные такого высокого звания. Совещание уточнило задачи, стоящие перед музеями в тот период. После завершения совещания 4 апреля Семён Степанович пригласил меня  в «Манеж» –  Центральный выставочный зал, где открывалась выставка  Союза художников. От здания Министерства культуры на Арбате до Манежа, наверное, минут 20-25 спокойной прогулки. Мы шли пешком, меня вскоре стало удивлять, что едва ли не каждый третий встречный, удивлённо смотрел на Семёна Степановича, конечно, узнавая его. Когда пришли в Манеж, несколько встречных, пожалуй, именитых людей, приветствовали его и заводили с ним разговор. Я почувствовал, что дальше помешаю ему общаться со знакомыми, и попытался отстать, но он, взяв меня под руку, шепнул мне: «Не уходи от меня, я не хочу с ними разговаривать, знакомых много, а друзей нет». Большого интереса выставка не представляла и скоро, утомившись, мы присели на диванчик. К нам подошёл Арсений Ларионов (вскоре он издал хорошую книгу «Домовой» о Гейченко) и предложил поехать в Дом кино на просмотр итальянского фильма «Шкура». Когда началась демонстрация этого двухсерийного фильма-порно, в зале было очень мало зрителей, это был небольшой зал, может быть на сотню мест, да к тому же просмотр был закрытым, но постепенно набралось довольно много народу (когда включили свет, оказалось, что зал был наполнен молодёжью). Во время показа откровенно порнографических сцен, Семён Степанович возмущённо и громко негодовал, а когда закончился фильм, он обратился к зрителям, не стесняясь в выражениях по поводу этого фильма.
  
     5 апреля в Министерстве культуры РСФСР Шкурко А.И. провёл совещание с директорами музеев, присутствующих накануне на совещании в Минкульте СССР. Были уточнены многие задачи, вытекающие из проблем, поставленных на вчерашнем совещании.
  
     18, 19 и 20 мая 1983 года  в гор. Калинине (теперь Тверь) состоялось выездное заседание Научно-методического совета по музеям Минкульта России. Проводил совещание заместитель министра Шкурко А.И. Было много интересных мероприятий, посещение музеев.
  
     3, 4, 5 июня 1983 года в Пскове проводился  XVII Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии, он был особенным, в Летнем саду им. А.С.Пушкина состоялось открытие памятника «Пушкин и крестьянка» (такое название дал автор скульптор О.К.Комов, арх. П.С.Бутенко), хотя в народе этот памятник слывёт как «Пушкин и няня». Состоялось моё знакомство с Смирновым С.В., Лутковым  Геннадием. А.Адамовичем, В.Берестовым, Н.Дамдиновым. Л.Шикиной. Особенно запомнилось знакомство с Егором Александровичем Исаевым, знаменитым поэтом современности, лауреатом Ленинской премии, Героем социалистического труда. Моя вторая встреча с этим удивительным человеком произошла в следующем году, о чём позднее расскажу.
  
                                                             ***
  
     Кроме музейных дел, естественно занимающих главное место при обсуждениях вопросов на планёрке, каждый раз поднимались проблемы отправки 5 –15 человек на летние работы в Палкинский колхоз «Первое мая». Хозяйственные дела во время работы моим заместителем Владимира Михайловича Тузюка наладились, его ценили и уважали, похоже, все сотрудники музея. К сожалению, в музее он проработал всего года полтора, болезнь заставила его уйти от нас. После него несколько месяцев исполнял обязанности зама по хозяйству молодой и добросовестный парень Иванов Евгений Эдуардович, но вскоре он вынужден был уволиться в связи с переездом в Ленинград. В 1984 году в последние месяцы моей работы в музее  заместителем по административно-хозяйственной работе был  Ванюков Алексей Григорьевич. Я на него полагался, и он меня не подводил. Правда, он в музее тоже не задержался.
  
     Довольно большая текучесть кадров была и в составе научных работников. Самым многочисленным (около 20 человек) и стабильным был экскурсионно-массовый отдел, который возглавляла и до меня,  и при мне, и долгие годы после меня Князева Лидия Петровна. С сотрудниками этого отдела у меня никогда не было конфликтных ситуаций. Больше 10 человек работало в отделе научно-фондовой работы, здесь кадры тоже были стабильными. Спокоен я был и за работу отдела истории дореволюционного прошлого, особенно после прихода в него руководителем первого в истории нашего музея дипломированного учёного кандидата исторических наук Плоткина Константина Моисеевича. В художественном отделе, где работало около 10 человек при мне последовательно сменились три заведующих – Мудрова – Жерносек – Разумовский. И незадолго до своего перехода на другую работу я назначил после ухода Разумовского на работу в милицию, заведующим отделом Галицкого Владимира Михайловича. В отделах научной пропаганды (заведующая Петренко М.В.) и научно-методической работы (заведующая Прокуденкова Е.В.), немногочисленных по количеству сотрудников – 5-6 человек, было всё довольно спокойно, и руководителей этих отделов я не менял. Маленький по численности сотрудников (3-4чел.) отдел стационарных и передвижных выставок возглавляла Тимофеева Людмила Ивановна, этот отдел имел много нареканий, однако, неплохо выполнял поставленные перед ним задачи, заведующая была инициативным  работником. В отделе научно-методического руководства филиалами и народными музеями после увольнения Мудрова заведующим отделом некоторое время работала  Степанова Г.А., затем Куренков Александр Михайлович, а после его ухода из музея – Васильева Валентина Михайловна. Надо сказать, что это было довольно слабое звено в нашей работе. Отдел старопечатных и рукописных книг (Древлехранилище) постоянно после Творогова возглавляла Осипова Нина Петровна. Отдел архитектурно-художественного решения и технического оснащения экспозиций после довольно неудачных руководителей Румянцева и Трофимова, возглавил Глазов Геннадий Васильевич. Он прежде работал секретарём парткома одного из многочисленных в то время сельскохозяйственных произвоственных объединений, у него были какие то неприятности по работе, мне его порекомендовали, я, по существу, приняв его на работу, уберёг его  от партийного наказания. Глазов  работал добросовестно, как руководитель отдела, хотя совершенно не знал музейного дела и был далёк от художественного искусства. Я к нему больших претензий не имел, он мне отвечал, как мне казалось, определённой приязнью. В день своего 50-летия я получил от него любопытную, претендующую на поэтизм, телеграмму : «Евгений Петрович огорчаем зря огорчаемся тоже любить готовы мы всех огорчать тех кто плоше но я влюблён и горжусь тем что среди безграничного мира есть человек который мой стон принял как сотворение мира здоровья вам частых перемен радостей дома и удач исходящих от тяжёлого трона Глазов». Не прошло и месяца после этого, как он после моего ухода из музея, стал поливать меня грязью – вот какова, порою людская неблагодарность, которой, как я неоднократно убеждался, подвержены люди недостойные. Ради справедливости отмечу, что Глазов впоследствии сделал карьеру, как толковый пчеловод и ныне он преуспевает в этом деле. С отделом охраны, пропаганды и музеефикации памятников истории и культуры  было много сложностей. Разрабатываемые в этом отделе предложения на перспективу, были уместны и, в основном,  правильны, а вот практические, текущие дела страдали, и в этом отношении Лагунин И.И., заведующий отделом, явно не дорабатывал. Отделом археологии попеременно руководили способные археологи, но посредственные организаторы Александров Анатолий Алексеевич и Сергеева Любовь Евгеньевна. Отдел истории советского периода после увольнения Соколовой некоторое время возглавляла способный музейщик Иванова Евгения Ивановна, которая добросовестно выполняла работу. К сожалению, она вскоре ушла из музея, её соблазнили более высоким заработком в областном комитете ДОСААФ. Заведующим отделом я назначил Филимонова Анатолия Васильевича. Это произошло, пожалуй, в конце лета 1983 года. Несколькими месяцами ранее, как говорится в один прекрасный день, звонит мне ректор пединститута Николаев Пётр Архипович (он меня знал ещё в то время, когда я работал директором Остенской средней школы, а он был секретарём обкома партии по идеологии – в 60-е годы) и назначает со мной встречу в парке, как он объяснил, разговор будет неофициальный. Я пришёл на встречу и он без обиняков  попросил меня принять на работу «хорошего человека», но оступившегося, секретаря парткома, которого нужно «спасти», ибо ему грозит чуть ли не исключение из партии, и мне со стороны горкома, он договорился, неприятностей не будет за приём его на работу. Я «спас» Филимонова, принял его на работу старшим научным сотрудником в отдел истории советского периода, это был второй у нас в музее кандидат исторических наук. А вскоре я его назначил заведующим этим отделом. В хозяйственной части тоже большая текучесть кадров была, и это было вполне естественно. Стабильно работала бухгалтерия. После того, как из централизованной бухгалтерии управления культуры нам выделили несколько ставок и главным бухгалтером была назначена Белова Ирина Дмитриевна, финансовые дела стали решаться более просто и оперативно. Да, при приёме на работу, увольнении и перемещении работников мною было допущено много ошибок, кому-то я передоверился, кого то недооценил, кого то переоценил, каюсь в этом. Но и выбора в условиях нашего города не было, впрочем, в то время это была беда всех провинциальных музеев страны.
  
                                                                     ***
  
     Больным местом и очень хлопотным делом были филиалы объединения. Включённые в состав объединённого музея-заповедника краеведческие музеи: Изборский, Печорский, Гдовский, Порховский, Новоржевский, Островский, Великолукский, Себежский, кроме своих традиционных краеведческих направлений, должны были специализироваться на определённой региональной тематике: Изборский – как музей оборонного зодчества, Гдовский – как музей истории гражданской войны, Порховский – как  музей социалистического преобразования села, Новоржевский – как  музей партизанской славы, Островский – как музей Героя Советского Союза Клавы Назаровой, Великолукский – как историко-революционный музей, Себежский – как музей природы края. Только одному краеведческому музею – Печорскому не придумали специфику и оставили его как музей истории города Печоры, т.е. оставили его основное краеведческое направление. Печорский, Гдовский, Новоржевский, Великолукский и Себежский музеи имели приличные экспозиции,  и коренного преобразования в ближайшее время не предполагалось, правда, материал для определённой «Перспективным планом» специализации нужно было собирать и строить  соответствующие экспозиции. А вот Изборский, Порховский и Островский музеи были у нас на первом месте по перестройке. Во всех этих трёх музеях прежние краеведческие экспозиции располагались в храмах, которые надо было ремонтировать и добиваться от районных властей выделения помещений на специальные экспозиции. Все эти проблемы решались чрезвычайно медленно и трудно. Ещё сложнее было с мемориальными музеями. В  музее-усадьбе М.П.Мусоргского в Наумове Куньинского района в отремонтированном доме матери композитора была временная выставка, но учитывая, что это единственный в мире музей великого композитора и приближался его юбилей – 150-летие со дня рождения, надо было решить многие проблемы. С музеем-усадьбой Н.А. Римского-Корсакова в Плюсском районе тоже было не все гладко. В типовом стандартном жилом доме, наскоро построенном в последние годы в Вечаше, была развёрнута временная выставка. Необходимо было восстанавливать уничтоженный фашистами дом композитора в Любенске, восстанавливать парки, собирать материал. В Плюсском районе был музей Ал.Алтаева (М.В. Алтаевой-Ямщиковой), сохранившийся старый барский деревянный дом середины XIX века требовал ремонта, с мемориальными вещами проблем здесь не было. В Полибино Великолукского района сохранился добротный каменный дом генерала Корвин-Круковского, отца знаменитого математика С.В.Ковалевской. Надо было его ремонтировать и наполнять экспонатами. Вскоре нам на баланс передали восстановленный в городе Великие Луки  деревянный дом, где нужно было размещать экспозицию, посвящённую великому математику И.М. Виноградову. Да, хлопот, и порою совершенно неразрешимых в то время проблем, было предостаточно.
  
                                                          ***
  
     Псковский обком профсоюза работников культуры осенью 1983 года выделил мне путёвку для лечения в санатории «Цхалтубо» в Грузии. Я там уже лечился в 1978 году, и вот теперь, спустя пять лет,  вновь приехал в этот удивительный город. Я пробыл там с 22 сентября по 11 октября. Лечение было эффективным и полезным. Никаких особо примечательных событий не произошло, всё свободное время проводил в курортной библиотеке, в которой было много невостребованных, но интересующих меня книг. Я скрупулёзно законспектировал из редкой книги И.Э.Грабаря все, что касалось Пскова (надо думать – в Грузии о Пскове!).
  
     Просматривая немногие бумаги, я обнаружил у себя билеты на проезд в санаторий и обратно: туда я ехал поездом через Москву и Кутаиси и за билеты в купейном вагоне уплатил 28 рублей, а обратно летел самолётом по маршруту Кутаиси-Тбилисси-Москва-Псков и билет стоил 52 рубля. Стоимость путёвки – 150 рублей, я уплатил 20%, т.е. 30 рублей, а всего поездка обошлась в 110 рублей, а мой должностной оклад в то время был 220 рублей, хотя в иные месяцы мой заработок почти удваивался за счёт премиальных. Так что лечение в санаториях в советское время было вполне доступным и не слишком обременительным для семейного бюджета.
  
                                                              ***
  
     На музей-усадьбу М.П.Мусоргского у меня в те годы было затрачено и времени, и усилий  больше, чем на любой другой филиал, а их было в составе объединения 13. Впервые я побывал в этом музее в Наумове в 70-е годы, когда ездил в командировки в Куньинский район; был я там раза три, придя на работу в объединённый музей-заповедник, имел представление о нем. Уже через три месяца после начала моей работы в музее, выполняя указание Разумовского, я выехал в Наумово. Почти 400 километров в морозную февральскую ночь на 13 февраля 1980 года в холодном старом музейном автобусе были утомительны. Но надо было терпеть, мой начальник предупредил, что мне предстоит нелёгкая миссия; нужно успеть к утреннему московскому поезду, прибывающему на станцию Жижица, и встретить Нестеренко Е.Е. и авторов памятника Мусоргскому скульптора Думаняна В.Х. и архитектора Степанова А.В. Так я познакомился с этими очень интересными людьми, с которыми неоднократно встречался в последующие пять лет. В этот раз они приехали, чтобы посмотреть на памятные места, связанные с рождением и жизнью великого композитора и внести предложение о возможном месте установки памятника композитору. После осмотра Карева, Наумова и их окрестностей, в Наумовском сельхозтехникуме состоялась встреча учащихся и местного населения с гостями. Нестеренко Е.Е.,  оперный певец, уже бывал в Наумове, и его встречали здесь очень тепло. У меня с ним установился очень приятный контакт. Для небольшого круга музейщиков и местных жителей в музейном зале у подаренного им ранее музею белого концертного рояля, он спел несколько арий из опер Мусоргского. Поздним вечером, когда за ужином вновь возник разговор о возможном месте для памятника, Евгений Евгеньевич очень эмоционально и страстно стал убеждать, что памятник должен быть установлен на Каревском холме, ссылаясь на то, что у подножия будущего памятника, можно будет проводить праздники музыки, там великолепная акустика. Он предложил поехать туда и посмотреть это место в лунную ночь. Все участники застолья не посчитали возможным в такой мороз подвергать себя опасности простуды и отговаривали певца, но он заупрямился, и я согласился с ним поехать. Нам разыскали валенки и мы, приехав в Карево, стали подниматься по глубокому снегу на вершину холма. Евгений Евгеньевич, отсылал меня в сторону Жижицкого озера на различные расстояния и пел. Впечатление у меня было фантастически нереальное – выдающийся певец в лунную морозную ночь поёт для  меня (я, конечно, сознавал, что он поёт для Мусоргского, для поверки впечатлений, хотя бы у одного слушателя, и в конечном итоге – для себя.). Да, мытарств с выбором места для установки памятника, было в последующие годы предостаточно, однако, это была одна из многочисленных проблем, связанных с дальнейшим развитием этого музея-заповедника.
  
     Музейный комплекс, посвящённый М.П.Мусоргскому, был создан в 1972 году решением Псковского облисполкома. Этот комплекс включал в себя две усадьбы: Карево и Наумово, а также соседний погост Пошивкино, где сохранился склеп с могилами родителей композитора. Великолепная окружающая природа (озеро, парк, поля и перелески), незначительно изменившаяся с того времени, когда здесь жил(?), бывал композитор, создавала особый колорит этому удивительному уголку Русской земли. Предполагаемое место рождения композитора, Карево, к концу ХХ века, как селение исчезло.  Наумово, родовое имение  отца, затем брата и его жены,  Юлии Ивановны, урожденной Чириковой, матери композитора, претерпело значительные изменения, связанные с функционированием здесь сельскохозяйственного техникума. Дом Чириковых сохранился, однако он многократно перестраивался. Сохранились некоторые надворные помещения, запущенные и многое утратившие фруктовый сад и парк. Всё это впечатляло своим прежним великолепием. Достоверных сведений о жизни Мусоргского в Наумове в детские годы и приездах его сюда из Петербурга нет, возможности его краткосрочных пребываний здесь не исключаются.  Особую значимость в плане мемориальности представляют сохранившиеся  на кладбище в Пошивкино склеп и фундамент церкви, где был крещён будущий композитор.
  
     Материалы о жизни и творчестве М.П.Мусоргского начали собирать ещё  в 60-е годы ХХ века учителя и ученики Жижицкой средней школы, и здесь был создан народный музей, который после передачи дома Чириковых  в ведение Псковского музея, стал развиваться, пополняться экспонатами. Удалось первым наумовским и псковским энтузиастам  создать неплохую для того времени выставку о жизни и творчестве композитора к 140-летию со дня его рождения, отмечаемому в 1979 году. Внимание к единственному в мире музею Мусоргского было проявлено большое со стороны музыкальной общественности страны и краеведов Псковщины. Учительница Ермакова Татьяна Семёновна, большой энтузиаст и одна из инициаторов создания этого музея, многое сделала для его развития. У неё появились хорошие покровители и помощники, она встречалась с  композиторами Хренниковым Т.Н. и Свиридовым Г.В., неоднократно приезжал в Наумово и известный певец Нестеренко Е.Е., который оказал большую помощь в развитии музея. Организовала несколько радио и телепередач известная  в то время   музыкальный комментатор Виноградова С.В. Словом, о музее Мусоргского стали говорить много. Его слава, с одной стороны, помогала его развитию, но она же вскружила головы энтузиастам его создания, которые возомнили себя выдающимися знатоками музейного дела и музыкального искусства. Они не могли понять, что музейная выставка в Наумове примитивна (их в этом никто и не упрекал, все понимали, что это временное явление), а  что касается их знания музыкального искусства, то достаточно сказать, что они едва ли знали нотную грамоту.  В этих условиях  сомнительной мемориальности строений в Наумове, отсутствия подлинных мемориальных вещей, очень сложно было решать проблемы дальнейшего развития музея.
  
     Постановление коллегии Министерства культуры РСФСР № 60 от 19 июня 1980 года определяло Ленинградский комбинат живописно-оформительского искусства главным (и единственным) создателем художественных проектов экспозиций и их исполнителем в музеях Псковского объединённого музея-заповедника, в состав которого входил и музей Мусоргского. 22 августе 1980 года Совет Министров РСФСР принял постановление «О мерах по дальнейшему благоустройству музея М.П.Мусоргского и других памятных мест в Псковской области, связанных с жизнью и творчеством композитора». Необходимо было разработать научную концепцию музея-усадьбы в целом и экспозиции в доме Чириковых в Наумове. С этой задачей, как вскоре стало ясно, не в состоянии была справиться ни заведующая филиалом Ермакова Т.С., ни её научные руководители Васильева А.Ф. и Михеева А.А. По моей просьбе Ляк Л.Г. и директор ЛенКЖОИ  Никитин Ю.А. назначили художественным руководителем и исполнителем экспозиции музея талантливую музейную художницу, прапраправнучку знаменитого архитектора Воронихина Татьяну Николаевну Воронихину, которая со своим сыном Олегом  Щербиным, побывали в Пскове, в Наумове и стали ожидать научную документацию для работы по проектированию. Однако, за полтора года Ермакова с Васильевой так и не смогли создать научную музейную концепцию, более того, они игнорировали советы художников, демонстративно отвергали творческие связи с ними. Я до сих пор не понимаю, почему это произошло, могу только предположить, что ничего стоящего они художникам не могли предложить, а те, в свою очередь, не могли «делать то, не зная что».  Я уговорил умную и способную сотрудницу нашего музея Пыжову Александру Николаевну взяться за изучение материала, после чего поехать в Ленинград и вместе с художниками разработать научную концепцию. Пыжова с честью справилась с этой задачей, в выполнении которой помогли ленинградцы. Кстати, я обратился с просьбой к Никитину Ю.А., что в условиях недостатка высококвалифицированных специалистов в музее, связанных с музыковедческими проблемами и необходимостью проведения научно-исследовательской работы в Ленинграде, увеличить объёмы работы художникам ЛКЖОИ, авторам художественного проекта, Воронихиной и Щербину.  
  
     В августе 1982 года я утвердил «Научную концепцию музея М.П.Мусоргского», составленную А.Н.Пыжовой при участии Т.Н.Воронихиной и О.В.Щербина, согласованную с заместителем генерального директора объединения Г.А.Степановой и заведующей музеем М.П.Мусоргского Т.С.Ермаковой. Казалось бы, трудный первый шаг сделан, надо браться за работу по дальнейшему проектированию экспозиции в первую очередь. Однако Ермакова стала игнорировать ею же подписанную научную концепцию (конечно, не обошлось без влияния Васильевой) и не обеспечила художников материалами для художественного проектирования. Татьяна Николаевна Воронихина вынуждена была сама взяться за работу над научным обеспечением художественного проекта. В помощь ей я направил в Ленинград сотрудницу головного музея Сухову Е.В. Научно-художественный проект был готов и одобрен учёным советом объединённого музея-заповедника 29 марта 1983 года. Но практическая работа по составлению расширенной тематической структуры музея Ермаковой не велась и, поэтому, вследствие срыва всех сроков выполнения работ, управление музеев Минкульта РСФСР вынуждено было направить для проверки состояния дел по созданию экспозиции в музее Мусоргского музейных специалистов: заведующую научно-методическим отделом Литературного музея  Е.Д.Михайлову и заведующую отделом научной пропаганды  центрального театрального музея им. А.А. Бахрушина  Г.В. Дарузе. Они познакомились с музеем Мусоргского (они ранее уже бывали здесь), с материалами в головном музее, подробное знакомство у них состоялось в Ленинграде с руководством КЖОИ, Ляком Л.Г., Воронихиной Т.Н., Щербиным О.В. Они одобрили научную концепцию и художественный проект и дали конкретные рекомендации по дальнейшей работе над экспозицией. Ермакова по-прежнему в активную работу не включалась. В феврале 1984 года я своим приказом создал новую творческую группу, члены которой изучили состояние дел в музее Мусоргского и пришли к выводу: на протяжении ряда лет заведующая филиалом Т.С.Ермакова не организовала работу по подготовке расширенной тематической структуры и тематико-экспозиционного плана на основе утверждённой научной концепции, игнорирует задания творческой группы, художников ЛенКЖОИ. Конечно, в этой ситуации Ермакову надо было освобождать от работы, с этим соглашался и Разумовский, но я отдавал себе отчёт в том, что высокие покровители Ермаковой и в Пскове, и в Москве поднимут против меня громкий скандал. Откровенно скажу, я поосторожничал и объявил Ермаковой в марте 1984 года строгий выговор, хотя был абсолютно уверен, что она своего отношения к этим вопросам не изменит. Однако, вскоре даже такое мягкое решение было мне вменено в вину.     
  
         Другой больной темой была проблема с памятником композитору, точнее, это не музейная, а скорее государственная проблема в области культуры. За год до 150-летнего юбилея композитора этот вопрос был ещё открытым. Газета «Советская культура» опубликовала две статьи по этой проблеме в начале 1988 года и я посчитал своим долгом принять участие в этом разговоре. Теперь, вспоминая те события, я полностью воспроизвожу отправленное мною в редакцию –
  
                                               ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО
  
  
                  Лауреату Ленинской премии, Герою Социалистического труда,
  
  
                               Народному артисту СССР  Нестеренко Е.Е.
  
  
     
  
                                  Глубокоуважаемый Евгений Евгеньевич!
  
  
     Ваши январские на Центральном телевидении упрёки псковским руководителям о том, что «памятник М.П.Мусоргскому готов, а с местом всё тянут» получили новое развитие в Вашей публикации в газете «Советская культура 31 марта 1988 года. Ваша статья «Странная игра» является продолжением разговора, начатого этой газетой 9 февраля 1988 года призывом «Нужен конкурс», с которым выступили С.С.Гейченко и Н.И.Мишуков. Вы, объявляя о своём намерении полемизировать с руководством Псковской области, необоснованно обвинили псковичей в несуществующих грехах, смещая акценты, искажая факты и события, связанные с памятником М.П.Мусоргскому. Позвольте Вам напомнить о тех событиях, на которые Вы ссылаетесь. Автору этих строк, в ту пору генеральному директору Псковского государственного объединённого историко-архитектурного и художественного музея-заповедника, в состав которого входит и музей-усадьба М.П.Мусоргского, довелось быть участником всех совещаний, комиссий и  мероприятий, на которые Вы ссылаетесь.
  
  
     В 1979 году Совет Министров СССР  принял по инициативе псковичей постановление о сооружении памятника М.П.Мусоргскому на его родине в Псковской области. Естественно, постановление не содержит указания точного места и не называет имена авторов  будущего памятника.  Логично было бы уже в ту пору создать компетентную комиссию и объявить конкурс на лучший проект, однако этого не было сделано, видимо, потому, что Вы, Евгений Евгеньевич, предложили и с тех пор упорно настаиваете на модели памятника, уже имевшейся тогда в мастерской скульптора В.Х.Думаняна, который и сам первоначально не предполагал его для Карева-Наумова. Это было первое лукавство, которое при Вашем участи и руководстве привело к упоминаемой Вами поездке со скульптором и архитектором 13 февраля 1980 года на родину композитора. Вы тогда определили топографическую точку установки монумента на Каревском холме, не считаясь с мнением специалистов и общественности, не дожидаясь решения авторов проекта архитектурно-художественного оформления усадьбы. Из всех возможных вариантов выбора места для памятника, Вы остановились на этом холме, который псковичи называют «Нестеренковской горой» потому, что Вам, Евгений Евгеньевич, на этой горе петь хорошо, акустика хорошая.
  
  
     Да, в июне 1980 года обсуждалось в Пскове проектное предложение, но его принимать не могли, ибо модели памятника не было представлено и место его установки не было выбрано, поэтому «авторы начали работу над скульптурой» самовольно, не имея заказа. Организованный Вами, Евгений Евгеньевич, 5 августа 1980 года «большой праздник музыки на родине композитора», действительно был блистательным и запомнился всем нам, и «чудеса» действительно предшествовали этому празднику. Вы, Евгений Евгеньевич, с заведующей музеем М.П.Мусоргского Т.С.Ермаковой, без ведома специалистов, общественности, руководства района и области, не ожидая официального решения о месте установки памятника, о достоинствах его модели, кстати, тоже не утверждённой,  установили на своей горе камень и самовольно укрепили табличку «здесь будет сооружён памятник великому русскому композитору». Вы пишете в своей статье: «Камень этот предполагалось официально  открыть перед началом концерта». Да, «предполагалось» и осуществлялось Вами партизанским, волюнтаристским и самоуправным образом, поэтому псковичи, возмущённые Вашим беспардонным поведением, тем не менее, деликатно, чтобы Вас не конфузить, закрыли камень рубероидом.
  
  
     Как Вы пишите, «вылепленный В.Х.Думаняном  памятник принимался комиссией», только нам, псковичам, непонятно, что это была за «комиссия» и почему она «принимала памятник» без участия псковичей, ибо Вы, Евгений Евгеньевич, забыли их пригласить для приёмки, теперь-то нам понятно почему. Далее, Вы в своей статье утверждаете, что «12 марта 1981 года комиссия единогласно утвердила место установки монумента – Каревский холм», и тем самым подтверждаете сами, что Ваш поступок по предполагаемому Вами «открытию камня» в августе 1980 года, был,  мягко говоря, преждевременным. Однако, и по поводу работы «комиссии» 12 марта 1981 года надо сказать, что это была рабочая комиссия для прикидки фанерной, т.н. «фурки» в натуральную семиметровую величину предполагаемого памятника и выбору места его установки. Вы должны помнить, Евгений Евгеньевич, что мы эту «фурку» устанавливали на трёх холмах между Каревом и Наумовом, и ни одна их этих трёх точек не была принята, а архитектор А.В.Степанов был недоволен тем, что Вы его упорно заставляли принимать Ваш вариант. Наверное, в расстроенных чувствах Александр Васильевич и фотоплёнку съёмки этой «фурки» на местности засветил. Ваше утверждение о том, что «комиссия единогласно утвердила место установки монумента – Каревский холм» неверно; во-первых, потому, что «единогласие» было только Вашим личным, единым-одним голосом, во-вторых, потому, что эту «комиссию» никто не уполномочивал принимать окончательное решение о месте установки памятника, и «аннулировать свои подписи под решением комиссии», как Вы  пишите, псковичам не было никакой необходимости, ибо ни «решения», ни «подписей» не было.
  
  
     Вы, Евгений Евгеньевич, считаете монумент «выдающимся произведением искусства» и все сомнения или возражения  Вашему «единогласному» мнению, называете нелепостью и издевательством. И в доказательствах этого не утруждаете себя предположением, что и другие мнения, может быть, заслуживают внимания, а всем сомневающимся предъявляете обвинение в неспособности напеть мелодии Мусоргского. Евгений Евгеньевич! Это же запрещённый приём, в боксе его называют «удар ниже пояса».
  
  
     Евгений Евгеньевич! Откуда Вы взяли, что была установка: «У нас есть Пушкинские Горы, зачем нам ещё Мусоргский?». Больше тридцати лет я занимаюсь краеведением, живу в Пскове, но не то, чтобы была «установка», даже в запальчивости никто из псковичей такую дилемму поставить бы не посмел.
  
  
     Вы осуждаете администрирование, бюрократические методы руководства, пишите об отсутствии умения вести дискуссию и т.д., но, осуждая эти пороки периода застоя, хорошо бы Вам и пример показать, а не стремиться голословно обвинять псковичей.
  
  
     Да, памятник М.П.Мусоргскому нужен. Да, достойна Псковщина, родина великого композитора, того, чтобы был монумент на его родной земле. Но почему же отказываться от конкурса? Правы С.С.Гейченко и Н.М.Мишуков, что «имеющееся сейчас одно проектное предложение этого памятника вызывает противоречивые суждения местных специалистов и сомнения среди художественной интеллигенции, музыкальной общественности области».
  
  
     Псковичи поддерживают это предложение о конкурсе, сделанное знаменитым музейщиком, Героем Социалистического труда С.С.Гейченко и заслуженным деятелем искусств, композитором и музыкантом Н.М.Мишуковым, считая, что в Вашем, Евгений Евгеньевич, намерении волевым путём установить монумент Думаняна В.Х. и Степанова А.В., виден и слышен отзвук тех неблаговидных дел, которые Вы сами же и отвергаете.
  
  
     Евгений Евгеньевич! Убедительная просьба к Вам от псковичей! Употребите, пожалуйста, свой талант, свою известность и популярность, а также свою неиссякаемую энергию к тому, чтобы создание памятника, оформление музея и другие дела по увековечиванию памяти и пропаганде наследия М.П.Мусоргского проходило в условиях широкой гласности, чтобы решение этих вопросов проходило в условиях состязательности и конкурентности всех предложений. Ведь это веление времени. С глубоким уважением – поклонник Вашего таланта лектор-краевед – Е.П.Матвеев. 10.04.88г»
  
  
     Газета «Советская культура», конечно же, это моё открытое письмо не опубликовала, я не знаю, сообщили ли из редакции об этом письме Нестеренке, я, из газеты никакой реакции на это письмо не получив, связался по телефону с заведующей отделом писем редакции Гостевич Натальей Владимировной, которая, что бы отвязаться от меня сказала, что мне послан ответ на моё письмо 13 мая 1988 года, в котором она, якобы, сообщала, что Минкульт РСФСР дал им ответ, что «будет сооружён памятник в долговечном материале». Вот, что называется: «Я им про Фому, они мне про Ярёму». Никакого ответа я, конечно от редакции не получил, ибо наступило горбачёвское безвременье безответственности. Тогда я позвонил 15 июля 1988 года заместителю главного редактора «Советской культуры» Беляеву Альберту Андреевичу и задал ему такой вопрос: «Газета «Советская культура» опубликовала призыв Гейченко объявить конкурс на проект памятника Мусоргскому на его родине в Псковской области. Нестеренко в вашей же газете отверг саму идею конкурса, обвинив псковичей в затяжке строительства совершенно неизвестного им проекта памятника. Открытые письма Нестеренке газета не опубликовала. Так каково же Ваше отношение в условиях провозглашённой гласности к тому, что замалчиваются и игнорируются возражения псковичей? Как всё-таки надо решать этот вопрос: в тиши кабинетов, келейно, или всенародно, гласно?»  Да, как же я был наивен, ожидая толкового и по существу разговора. Господин Беляев мне ответил бюрократически исчерпывающе: «Высказался Гейченко. Высказался Нестеренко. Министерство культуры за то, чтобы строить памятник. Причин и мотивов для продолжения спора нет». Всё! Бюрократический ларчик закрылся. А памятник уже строился и его помпезно открыли в следующем году. Нестеренко, наверное, торжествовал. Я, правда, этого памятника не видел, я с 1984 года больше не бывал в Наумове-Кареве. Экспозиция какая-то там создана, но без участия Татьяны Николаевны Воронихиной. «А счастье было так возможно!».         
  
  
     Этот сюжет о музее М.П.Мусоргского – одна из самых больных и сложных историй во время моей работы в музее, впрочем, и в более позднее время. Я старался как можно правдивее и достовернее изложить события, свидетелем и участником которых я был.  Те из читателей этих заметок, кто захочет более подробно и полнее узнать о них, могут обратиться и к другим документам, которые я передал в Древлехранилище Псковского музея-заповедника. В моём фонде № 1090 находятся: папка «Документы, копии и черновики по подготовке создания экспозиции музея М.П.Мусоргского (1981-1988 годы) – 105 листов» и «Вырезки из газет с материалами о М.П.Мусоргском – 57 листов». Эти две папки приняла для хранения заведующая Древлехранилищем  Волкова С.А. 30 декабря 1996 года.
  
                                                       ***        
  
     Осенью 1983 года у нас в музее была построена в двух залах Поганкиных палат экспозиция художественного серебра из фондовых материалов. Талантливая исследователь и знаток не только древнерусской псковской живописи, но и изделий из серебра церковного и светского предназначения, Родникова Ирина Самойловна составила тематико-экспозиционный план, а хранители художественного серебра подготовили экспонаты. Началась кропотливая работа по компоновке экспонатов, выбору наиболее эффектных ракурсов показа каждого изделия. С самого начала в эту кропотливую работу включились художники Ляк Леонид Григорьевич и Посох Владимир Иванович. В жарких спорах художников и экспозиционеров вырабатывались наиболее приемлемые решения.  Стандартные музейные витрины в уникальных сводчатых залах Поганкиных палат не годились.  Поэтому мастерам музейного оборудования из ЛенКЖОИ Леонид Григорьевич дал поручение изготовить индивидуальные витрины. Надо было совместить, согласовать позиции выгодной подачи экспоната, решить проблемы освещения и устройства охранной сигнализации. Хорошо справились с задачей изготовления удобного и надёжного оборудования, вписывающегося в уникальный интерьер, мастера во главе с Аркадием Александровичем Яковлевым. Все работали ударными темпами, порой задерживались до полуночи. Наконец, экспозиция была готова, и 5 ноября 1983 года состоялось её торжественное открытие. ( Ровно четыре года назад в этих же Поганкиных палатах, только в других залах, я, только что принявший для руководства музей, открывал выставку народного прикладного искусства)  Много хороших слов было сказано всем участникам создания этой экспозиции. А на следующий день познакомиться с нашей творческой удачей и уникальной коллекцией русского и западного искусства мастеров серебряного дела,  пришли почти в полном составе члены бюро Псковского обкома партии во главе с первым секретарём Рыбаковым А.М. Кто-то спросил, во сколько можно оценить в денежном выражении эту коллекцию, на что Леня Ляк сказал, что по стоимости она будет дороже всех промышленных предприятий Пскова. Эта экспозиция «Художественное серебро» работает уже более четверти века и пользуется неизменным успехом у псковичей и гостей города.
  
                                                        ***   
  
     Будущий музей С.В.Ковалевской был включён в структуру объединённого музея-заповедника, но ни самого музея, ни работников, ни помещения первоначально не было. Дом генерала Корвин-Круковского, трёхэтажный, каменный, когда-то, в XIX веке великолепный, был нам передан с баланса Полибинского детского дома, ещё функционировавшего в других зданиях. Однако дом был в безобразном состоянии, ему требовался капитальный ремонт и реставрация. Кто-то должен был заниматься созданием музея. Ставки заведующего филиалом и смотрителя были открыты, но кто согласится пойти туда работать. Моё внимание привлекла сотрудница Великолукского краеведческого музея Валентина Павловна Румянцева, молодая способная музейщица. К тому же, она занималась описанием фонда Ковалевской, который находился в очень стеснённых условиях краеведческого музея. Я уговорил Валентину Павловну перейти на работу заведующей филиалом. Предстоял в конце-концов перевод фонда в Полибино, и она согласилась (Полибино от Великих Лук расположено примерно в 20 километрах). Так начался подвижнический труд этой энтузиастки музейного дела и дела служения её кумиру Софье Ковалевской. Румянцева В.П. стоически и героически несёт этот крест служения до сих пор.
  
                                                         ***
  
     3 июня 1983 года Совет Министров СССР принял «Постановление № 497 «Об увековечении памяти академика И.М.Виноградова». Выдающиеся заслуги академика,  на протяжении нескольких десятилетий бывшего директором Математического института имени Е.А.Стеклова Академии Наук СССР, увековечивались рядом мероприятий, предусмотренных этим постановлением. Пункт 4-й предписывал: «Разрешить Академии наук СССР и исполкому Псковского областного Совета народных депутатов организовать в 1983-1984 годах  дом-музей академика И.М.Виноградова на его родине в г. Великие Луки». Да, постановления принимаются быстро, да вот их выполнение порою растягивается на  долгие годы. К чести великолукских властей и энтузиастов, «увековечение» памяти этого выдающегося земляка началось ещё при его жизни. Дом, где провел детские и отроческие годы будущий академик, начал восстанавливаться по чертежам и плану, одобренному самим Иваном Матвеевичем. Все свои личные вещи и опубликованные труды он завещал Великолукскому краеведческому музею. Рукописи его остались в Академии наук. Мемориальный музей И.М.Виноградова начал создаваться ещё во время моей работы в музейном объединении, он был включён в структуру, но в оформленном виде я его увидел лишь через несколько лет.
  
                                                             ***
  
     4 марта 2009 года. Только что прочитал в очередном номере газеты «Псковская губерния» сообщение ПАИ (Псковское агентство информации) о том, что «20-21 февраля 2009 г. в Красноярске состоялся Сибирский музейный форум, в работе которого принимали участие руководители 48 ведущих российских музеев… В работе форума принимал участие директор Государственного музея-заповедника А.С.Пушкина «Михайловское» … Георгий Василевич…». А вот Юрия Киселёва, директора (уже лет десять как исчезла в формулировке должности слово «генеральный», ещё при директоре Волочковой) Псковского объединённого музея-заповедника на этом форуме не было. И что-то в последние два десятилетия я мало слышал об участии псковских музейных руководителей в российских музейных форумах. Завершая свои воспоминания о работе в музее, я проанализировал свое участие в музейных «форумах» за неполные пять лет моей работы в музее. И что же получается? Судите сами: 1). Дважды – октябрь 1980 г. и февраль 1983 г. – учёба на месячных курсах в Министерстве культуры РСФСР; 2).Международная конференция руководителей историко-революционных  музеев социалистических стран в июне 1982 г. в Ленинграде; 3). Всесоюзное совещание директоров историко-революционных музеев в Вильнюсе – декабрь 1982 г.; 4). Всесоюзное совещание руководителей органов культуры и музеев (республиканских, краевых и некоторых областных) – в Министерстве культуры СССР – апрель 1983 г.; 5) Научно-практическая конференция по истории Северо-Запада России – в Архангельске – июнь 1981 г.; 6). Семинар генеральных директоров музейных объединений – в Пскове – ноябрь 1979 г.; 7). Республиканская научно-практическая конференция работников музеев Северо-Запада России – в Пскове – июнь 1982 г.; 8). Участие в четырёх заседаниях коллегии Минкульта России; 9) Участие в заседаниях Научно-методического совета музеев Минкульта России: в Пскове (март 1982 г.), в Казани (июнь 1982 г.),  в Калинине (май 1983 г.), в Орле (сентябрь 1983 г.), в Ярославле (май 1984 г.)… и некоторые другие мероприятия. На нескольких из этих «форумах» я выступал с докладами и сообщениями. Я это вспомнил в связи и в сравнении с нынешней обстановкой и вовсе не для того, чтобы акцентировать внимание на своей персоне, а на значимости и уважении, которое придавали в то время Псковскому объединённому музею-заповеднику.
  
                                                             ***   
  
     Коллектив головного музея, насчитывающий вместе с техническими работниками 173 человека в 1983 году, за последние годы численно едва ли не удвоился, приходили новые люди, некоторые из них остались работать надолго, некоторых не устраивали условия работы, и они быстро уходили из музея. Кипели страсти, молодые привносили новые идеи и правила, старые, порой чрезвычайно консервативно, удерживали прежние представления о принципах музейной работы. Коллектив переживал процесс притирки, много было удачных решений и достижений, много было и неудач, обид, нападок друг на друга, и на администрацию, и на директора. Очень больным был жилищный вопрос. В те годы предприятия и учреждения, имеющие жилищный фонд, или средства на долевое участие в строительстве жилья, устанавливали очередь на получение жилья. У нас таких условий не было, и это создавало острые коллизии. На очередном отчётно-выборном профсоюзном собрании прозвучали упрёки и обвинения в мой адрес, почему Плоткин, недавно пришедший на работу в музей, получил квартиру, и почему профком не составил списки на получение жилья. Я дал такой ответ на эти упрёки: « Я не хотел сегодня акцентировать внимания на жилищном вопросе. Однако, упрёки в адрес администрации, прозвучавшие в докладе, и вызвавшие обсуждение этого вопроса, заставляют меня дать профсоюзному собранию следующую справку. Очередь на жильё, составленная профкомом ранее и недавно, не имеет никакой юридической силы, ибо она не подкреплена никакими реальными возможностями. И на самом деле, как можно устанавливать очередь на жильё, которого мы не имеем и не будем иметь в обозримом будущем, ибо на долевое жилищное строительство управление культуры облисполкома и Министерство культуры нам не отпускает денег, а горисполком и облисполком жилфонда нам не выделяет. Да, мы получили для заселения однокомнатную квартиру И.Н.Ларионова, нашего прежнего директора, скончавшегося и не имеющего наследников. Но в дальнейшем надеяться на подобное жильё и устанавливать очередь – это неэтично и аморально. Где выход? Вам всем известно, что в настоящее время идёт перерегистрация городской очереди. Надо нуждающимся подать заявления, а администрация и профком будут ходатайствовать перед горисполкомом о быстрейшем удовлетворении этих заявлений. Иные надежды неоправданы, дезорганизуют нуждающихся в улучшении жилищных условий, создают иллюзорные надежды». Кажется, охотники за жильём, и, главное, их подстрекатели, поуспокоились, осознали, что Матвеева осуждать нет оснований.  Кроме того, за однокомнатную квартирку Ларионова Ивана Николаевича мне пришлось похлопотать. Это квартира ему была выделена как Почётному гражданину Пскова и после его кончины  переходила в жилфонд горисполкома. Собственно музей и претендовать на неё не имел права, наверное, нашлись бы в городе на неё претенденты. Я в горкоме партии и горисполкоме убедил начальство, что эту квартиру было бы правильнее передать заведующему историческим отделом, первому, и пока единственному кандидату наук, переведённому к нам на работу из музея истории Ленинграда Плоткину К.М. и его жене Жерносек Л.В., заведующей художественным отделом, не имеющим в Пскове жилья. Горисполком удовлетворил эту мою просьбу и два заведующих отделами получили очень скромную квартиру.
  
                                                               ***
  
     В те годы у нас очень интенсивно шла выставочная работа. Наличие в структуре музея отдела стационарных и передвижных выставок и хорошего просторного помещения для проведения выставок в Доме причта в Кремле, т.е. в самом центре туристского потока, пик которого и пришёлся на первую половину 80-х годов XX века, позволяли нам организовать проведение большого количества выставок, что приносило музею довольно солидный доход. Особенное внимание мы уделяли нашим местным художникам. Впервые было показано творчество наших т.н. «примитивистов», наших «Пиросмани» – самодеятельных художников: А.Ф Шнявина, П.Д.Мельникова, Н.А.Комолова, М.П.Чиркова, К.М.Громова, В.А.Кинкульского. Первооткрывателем их уникального творчества, исследователем его и популяризатором, была заведующая картинной галереей талантливый искусствовед Салтан Наталья Ивановна (она и сейчас, спустя четверть века, плодотворно трудится в музее). Эти художники, в то время ещё здравствовавшие (с прискорбием отмечу, что в начале XXI века их никого уже не было в живых), кроме приятного и понятного признания их творчества, получили и материальное вознаграждение. Мы закупали раньше. И теперь, после возвращения выставки их работ уже из Москвы, закупили ряд их произведений. Профессиональные художники Псковщины тоже не были обижены. Кроме регулярных, пожалуй, ежегодных отчётных выставок, мы проводили и персональные выставки художников и, естественно, для стимулирования их работы закупали картины. К выставкам музей издавал каталоги. Александр Семёнович Силин, в то время возглавлявший Псковскую областную организацию Союза художников, на каталоге его персональной выставки, проведённой нами в 1981 году, скромно написал: «Дорогому Евгению Петровичу – с уважением – А.Силин». А в 1984 году на каталоге отчетной выставки «Художники Псковской области» уже с признательностью написал: «Евгению Петровичу – от Псковских художников – Тому, кто много-много лет спасал Союз (художников псковских) от тяжких бед – А. Силин».
  
  
     В те первые годы после решения коллегии Минкульта по Генрешению, ассигнования музею были увеличены, но из-за того, что мы не успевали обеспечивать ленинградских художников  доброкачественной научной документацией по строительству экспозиций (на то были и субъективные, и объективные причины), неиспользованные деньги мы тратили на приобретения произведений искусства и закуп у населения предметов музейного значения.
  
     Регулярно у нас устраивались и выставки, привозимые из Москвы, Ленинграда, из Прибалтики и других регионов. Псковичам это было интересно, туристы тоже любили посещать наши выставки. Несколько раз мы устраивали выставки и в большом выставочном зале нового музейного здания. Именно здесь впервые была развернута выставка Генрешения по музеефикации памятников истории и культуры  в 1980 году. В 1982 и 1983 годах по поручению обкома партии в этом зале работали выставки товаров народного потребления. После завершения второй выставки её организаторы  предложили мне для своего кабинета приобрести кабинетный гарнитур, производство которого стала налаживать Великолукская мебельная фабрика. Я соблазнился и у меня в кабинете появилась новомодная обстановка, мне шутя говорили: «Обновляешь обстановку кабинета, значит, недолго в нём пробудешь». Как в воду глядели – оказывается, есть такая примета. В 1982 году в этом зале мы смонтировали великолепную персональную выставку Всеволода Петровича Смирнова. Автор постарался представить свои изумительные изделия художественной ковки, была показана в чертежах, фотографиях и текстово его обширная работа архитектора-реставратора, удивило многочисленных посетителей и его доселе, пожалуй, малоизвестное мастерство художника графика и живописца. В этом же зале в 1982 году была устроена персональная выставка И.А.Городецкой, заведующей сектором прикладного искусства нашего музея-заповедника, которая показала свои изделия по керамике и роспись по дереву. В Поганкиных палатах по-прежнему функционировала и пользовалась большим успехом созданная ею в 1979 году экспозиция народного прикладного искусства. Ирина Александровна по существу возродила у нас в Пскове керамическое искусство по производству детской игрушки,  предметов домашнего обихода и сувениров. Она тесно сотрудничала с Псковским заводом художественных изделий, который под её художественным руководством наладил это производство. Местные и центральные газеты опубликовали несколько статей о нашей коллекции народного прикладного искусства, журналист  Алина Чадаева одну из своих статей в газете «Литературная Россия» о Городецкой И.А. назвала «Тёплые руки».  ВДНХ (Выставка достижений народного хозяйства) пригласила музей устроить выставку произведений псковского народного прикладного искусства, которая с успехом экспонировалась в Москве в одном из павильонов ВДНХ. Главный комитет Выставки достижений народного хозяйства СССР своим постановлением № 697-Н от 15 ноября 1983 года «За достигнутые успехи в развитии народного хозяйства СССР» наградил Матвеева Евгения Петровича Серебряной медалью, а Городецкую Ирину Александровну Бронзовой медалью.
  
     Летом 1983 года в большом выставочном зале нового музейного корпуса  была организована и тоже пользовалась интересом персональная выставка Народного художника СССР, скульптора, президента Академии Художеств СССР Николая Васильевича Томского (1900- 1984), автора памятника С.М.Кирову возле здания Дома Советов в Пскове. Кажется, это была последняя прижизненная выставка, в следующем, 1984 году он скончался.
  
     Ещё раньше, летом 1981 года, в этом зале демонстрировалась выставка  работ художника Л.Я.Тимошенко (1903-1976). Эту выставку предложил мне её сын (он же был и сыном известного художника  Е.А.Кибрика, мужа Л.Я.Тимошенко) А.Е.Кибрик. Выставка прошла с большим успехом, её посетил по моему приглашению С.С.Гейченко и попросил А.Е.Кибрика задержать выставку для того, чтобы проэкспонировать её в Пушкинском заповеднике на традиционных ежегодных Августовских Пушкинских чтениях. Когда А.Е.Кибрик приехал в Михайловское на закрытие выставки, он предложил С.С.Гейченко купить для музея эти работы своей матери, но Семён Степанович, сославшись на то, что в музее до будущего года не будет денег,  приобрести эти работы не может.  Я спросил Семёна Степановича, не будет ли он в претензии на меня, если я решу вопрос закупки этих работ в фонды Псковского музея-заповедника. Он согласился, и вопрос был решён. Привезённые в Псков работы Л.Я.Тимошенко были представлены на закупочную комиссию, были оценены по согласованию с владельцем, и наш музей стал собственником этих работ. Всего было закуплено 52 цветных литографии и 12 картин (масло) – это были подлинные иллюстрации к роману А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Эти работы Лидии Яковлевны Тимошенко были хорошо известны по некоторым изданиям романа, и в частности изданного «Детгизом» в 1956 году подарочного издания романа. Так наша коллекция изобразительной Пушкинианы пополнилась замечательными работами известной художницы. Вскоре в одном из разговоров со мной Семён Степанович поинтересовался, какие ещё произведения  Пушкинианы имеются у нас в музее. По моей просьбе Наталья Ивановна Салтан, искусствовед нашего музея, составила список, я просмотрел все эти произведения, был удивлён и рад довольно большому количеству этих работ – более 200. По совету С.С.Гейченко я подготовил доклад «Изобразительная Пушкиниана в собрании Псковского объединённого музея-заповедника» и выступил с ним на «Пушкинской конференции» 22 августа 1983 года. На этой конференции выступали из Пушкинского Дома  А.Н. Иезуитов, директор Института русской литературы, Р.В.Иезуитова, научный сотрудник ИРЛИ, учёные пушкинисты из Москвы, Ленинграда, Риги, В.С.Бозырев, заместитель директора Пушкинского заповедника и сам С.С.Гейченко, а так же писатели и поэты, среди которых особенно ярким было выступление М.А.Дудина. Это было моё второе выступление на Пушкинских чтениях. В предыдущем 1982 году я по просьбе Семёна Степановича подготовил доклад и прочитал его на Августовской Пушкинской конференции 21 августа на тему: «Пушкинский фонд Древлехранилища Псковского объединённого музея-заповедника». Доклад был встречен с интересом, особенно заинтересовала слушателей характеристика прижизненных изданий Пушкина, их в наших фондах было 35 единиц хранения, а всего Пушкинский фонд тогда насчитывал 1700 единиц хранения. После возвращения домой я получил от Семёна Степановича благодарственное письмо: «Дорогой мой генеральный директор! Я ещё, ещё раз благодарю Вас за приезд на наши Михайловские Пушкинские «имянины» и выступление на торжественном заседании в Пушкиногорье! Честь Вам и хвала! Низко кланяюсь! Ваш С.Гейченко. 27. 08.82.». Этот доклад я опубликовал в 2001 году в краеведческом журнале «Псков» с такой припиской: «Р.S. В начале 80-х годов ХХ века, когда уважаемому собранию пушкинистов был предложен этот доклад, предполагалось создать  экспозицию «Пушкин в Пскове» в Псковском музее-заповеднике, тогда мечталось о продолжении исследовательской работы по этой проблематике. Однако жизнь внесла свои коррективы  в эти намерения. Хочется верить, что эта публикация заинтересует краеведов-пушкинистов и Пушкинский музей в Пскове будет создан». Увы! Восемь лет минуло после этой публикации, но никто не откликнулся. А жаль! Но, надо верить…
  
                                                                    ***
  
     Поистине жемчужиной нашего музейного собрания была «библиотека библиотек»,  именуемая по казённому как отдел старопечатных и рукописных книг, но более известная как «Древлехранилище». Я знал, что это уникальное книжное и документальное собрание, однако большую его значимость я понял после того, как в январе 1980 г. наш музей посетил помощник Министра Культуры СССР Демичева П.Н. В.П.Гаврилов и осмотрел только Древлехранилище. После он у меня в кабинете говорил об исключительной значимости этой коллекции, и мне запомнились его слова: «Ваше Древлехранилище не уступает, а, может быть, и превосходит по количеству Ереванский Матенадаран, а его значение и для Пскова, и для России ещё по достоинству не оценено». Эта его позиция заставила меня внимательнее относиться  к уникальной коллекции и подробнее изучить его историю. Я выяснил следующее. Начало формирования фондов Древлехранилища относится к первым годам деятельности музея в советское время. Именно в эти годы (1918-1923) в музей стали поступать из разных мест Псковской губернии многочисленные книжные фонды старинных библиотек. Это были библиотеки местных церквей, монастырей, старых псковских правительственных, учебных, учёных и общественных учреждений,  отдельных частных лиц. Наиболее ранние книги и документы восходят к глубокой древности, в их составе псковские рукописи XIV - XV веков, а ряд рукописных материалов относится к IX - X векам. К началу Великой Отечественной войны в музее находилось до 40 тыс. рукописных, старопечатных и редких книг, из которых эвакуирована в тыл была незначительная часть. В 1944 году фашисты вывезли вместе со всеми оставшимися во Пскове музейными фондами и книжные богатства музея. После войны по разным каналам музею было возвращено около 8 тыс. книг. Во время оккупации Пскова пропали музейные инвентарные книги, что очень затруднило восстановление утраченных книжных фондов музея, начатого в 1953 году Л.А.Твороговым. Леонид Алексеевич Творогов был лучшим знатоком псковской книжной культуры, которую он начал изучать ещё в 1923 году, будучи студентом Петроградского университета, а впоследствии посвятил этому делу всю свою жизнь.  За несколько лет ему удалось восстановить фонды почти 700 псковских библиотек, правда, многие из этих фондов значительно уменьшились из-за военных утрат. Придавая большое значение этой коллекции, Министерство культуры СССР решило вопрос о создании Древлехранилища на правах отдела в составе музея. Это и произошло 27 августа 1956 года. В 60-х годах ХХ века отдел приобрёл широкую известность в научных кругах. Высокую оценку составу рукописных и книжных фондов дали академики Д.С.Лихачёв и Н.М.Тихомиров, создатель Древлехранилища Пушкинского Дома АН СССР В.И.Малышев, учёные историки Л.В.Черепнин и А.Н.Насонов. В 70-е годы был проведён учёт фондов (правда, неполный) и было зарегистрировано около одной тысячи фондов с общим количеством около 50 тыс. единиц хранения. В последующие годы фонды Древлехранилища пополнялись в результате проводимого сотрудниками музея археографического обследования районов Псковской области и дарственных поступлений от организаций и частных лиц.
  
     Леонид Алексеевич Творогов, создатель Древлехранилища, очень крупный исследователь «Слова о полку Игореви», многое сделал для  развития своего отдела. Его ученица и продолжательница собирания и изучения фондов Нина Петровна Осипова достойно продолжила дело своего учителя. Маленький и дружный коллектив отдела был чрезвычайно загружен работой, все сотрудники, продолжая традиции Творогова,  честно и добросовестно относились к своей работе. К сожалению, полный учёт фондов к началу 80-х ещё не был сделан, но сомнений в честности и порядочности сотрудников ни у кого не было, все они были (и остались) ревностными хранителями и патриотами своего дела. Первый сигнал о неблагополучном состоянии дел с учётом в Древлехранилище мне поступил благодаря просьбе С.С.Гейченко. Он попросил меня решить вопрос о передаче из Древлехранилища Пушкинскому заповеднику старинной книги на латинском языке, принадлежащей А.П.Ганнибалу и находящейся до войны в заповеднике (там и штамп имеется, свидетельствующий об этом). Он сказал, что уже просил Васильеву передать эту книгу, но она «волокитила» решение этого вопроса, ссылаясь на то, что нужно разрешение Минкульта. Я попросил показать мне эту книгу, и тут выяснилось, что на передачу её никакого разрешения и не требуется. Ибо она нигде в инвентарных книгах и не фиксируется. Вот так раз! Книга, естественно, была передана С.С.Гейченко. Я стал разбираться, почему эта книга «ничейная» и оказалось, что таких книг в фондах Древлехранилища ещё довольно много. На мой вопрос: а сколько? – последовал неопределённый ответ: то ли тысяча, то ли две, а может быть и больше. Выяснилось удивительное дело: оказывается, все книги на иностранных языках, из-за отсутствия специалистов, в фондах библиотек (церковных, учрежденческих, частных и т.д.) просто-напросто неучтены. Что делать? Получив согласие от начальника управления культуры, я издаю приказ о закрытии Древлехранилища для посещения и работы в фондах посторонних лиц, создаю комиссию для проведения полного учёта фондов. Через несколько месяцев фондовая общемузейная комиссия закрепляет наличие в Древлехранилище более 80 тыс. единиц хранения, в т.ч. более 7 тыс. единиц на иностранных языках. Я и тогда, и теперь считаю, что эта недоработка, была виною не столько сотрудников отдела, сколько преступной халатностью со стороны  прежнего руководства музея.
  
     Только закончили сверку фонда Древлехранилища, обострилась другая беда, и даже опасность  дальнейшего нахождения его фонда в полуподвальном этаже здания Фан-дер-Флита. Дело в том, что отремонтированное в первые послевоенные годы здание, уже более 30 лет капитально не ремонтировалось. Центральное водяное отопление, изношенное длительной эксплуатацией, не только не позволяло поддерживать соответствующий температурно-влажностный режим (зимой – слишком сухо и жарко и приходилось в помещениях расставлять ёмкости, наполненные водой; летом – слишком влажно, приходилось обогревать электробатареями), но и подвергало опасности уникальную коллекцию, ибо никто не мог дать гарантии надежности труб и радиаторов. Надо было спасать фонд от возможной беды. Кроме того, в 1983 году, выполняя перспективный план развития музея и решения облисполкома, горисполком начал выселение жильцов из памятника архитектуры, т.н. «Дома Масон», где намечалось после реставрации разместить фонды Древлехранилища и устроить музей книги. Но выполнение этого намерения могло растянуться на годы, а медлить было нельзя. И тогда я решился на очень болезненный, вызвавший острую критику, шаг: переместить Древлехранилище в актовый зал и соседние служебные кабинеты. Мы лишались возможности проведения массовых мероприятий и усложняли условия работы отделов, зато спасали уникальные фонды. Предполагалось, что это будет временная мера, на пару-тройку лет, но правильным бывает расхожее мнение, что нет ничего более постоянного, чем временное. «Дом Масон» несколько лет назад отреставрировали, но Древлехранилище туда не пустили, расторопные дельцы посчитали для материальной стороны более выгодным там разместить амбициозные временные выставки, дающие большой доход. А Древлехранилище уже третий десяток лет ютится в неблагоприятных для него условиях и новые беды маячат на горизонте для этой многострадальной коллекции. Печально. Но факт!
  
                                                                           ***
  
     В 1981 году со мной произошёл очень неприятный случай, который чуть было не закончился для меня большой бедой. Я испытал на себе последствия гигантоманических поступков моей предшественницы Васильевой, которая будучи директором музея, заказала в Ленинградской типографии билеты на посещение музеев с новым логотипом. Я узнал об этом только тогда, когда пришло извещение, что наш заказ исполнен, причём из типографии требовали поторопиться с получением. Я сразу отправить сотрудника с машиной не мог. Узнав о моём затруднении, находившийся в музее Леня Ляк вызвался получить эти билеты. Мы ошибочно полагали, что это всего несколько пачек, я выписал на его имя доверенность на получение билетов из типографии. Через несколько дней он мне звонит и ругается, почему я его не предупредил, что билетов будет так много. Ему потребовалось нанимать грузовую машину, он перевёз билеты в свою мастерскую, которую он ежедневно сдавал на сигнализацию, и этим обстоятельством он меня успокоил, что билеты будут целы. Недели через две я послал в Ленинград машину, микроавтобус «Кубанец» и сотрудника музея для перевозки билетов в Псков. Билетов оказалось так много, что салон автобуса до крыши был заполнен пачками. В музее заведующая складом в присутствии бухгалтера стала проверять наличие билетов, принимая их на ответственное хранение. Оказалось, что не хватает нескольких пачек билетов на довольно крупную сумму, что-то около 15 тыс. рублей. Я в управлении культуры поделился своей бедой, мне главбух управления посоветовала написать приказ, который обязывал бы всех кассиров в музеях, в т.ч. и филиалах, в случае появления билетов с такой-то серией и такими-то номерами, считать их недействительными и немедленно сообщить об этом в бухгалтерию. В аналогичной ситуации, в случае недостачи билетов, надо было наказывать того сотрудника, который получал билеты и проявил невнимательность при их получении. Но получал не наш сотрудник, а художник ЛенКЖОИ Ляк Л.Г., и наказывать его я не имел  права, да и доверие у меня ему было большое. Нельзя же было предположить, что он утаил билеты, и для чего? Конечно, никому и в голову не пришло бы заподозрить его и меня в сговоре на предмет изъятия билетов и их тайной реализации. Моя докладная на имя начальника управления культуры была зачем-то направлена главному контролёру-ревизору Контрольно-ревизионного управления Минфина по Псковской области Алимпиеву О.А., с которым у меня были неприязненные отношения со времени моей работы в горкоме и обкоме партии. Он, как мне стало известно, намеревался передать это дело в следственные органы, и мне грозило или уголовное наказание, или выплата за исчезнувшие билеты в сумме около 15 тыс. рублей (это стоимость автомашины «Волга»). У меня таких денег никогда не бывало, в наличии и в сбережениях у меня и одной бы тысячи не нашлось. Я был в панике. Главной моей виной в этой ситуации было то, что я выписал доверенность человеку, который не был сотрудником  музея. Что делать? Я попросился на приём к Кудрявцеву Петру Павловичу, который во время моей работы в 1970-73 годах в горкоме был первым секретарём Псковского горкома партии, теперь, в 1981 году,  он работал председателем областного комитета народного контроля, этот орган был в то время главным контрольным органом всей финансово-хозяйственной деятельности в области. Пётр Павлович внимательно выслушал меня, он, конечно, поверил мне и не сомневался в моей честности и пообещал разобраться в этом деле. Через несколько дней он мне сообщил, что после разговора с Алимпиевым дело прекращено. Спустя пару месяцев после обстоятельной проверки в ленинградской типографии, предпринятой по инициативе Ляка, выяснилось, что из-за ошибки типографских работников, эта «пропавшая» партия билетов и не была отпечатана. А могло бы для меня это дело кончиться большой бедой, времена  были суровые.
  
                                                             ***       
  
     Но самой большой сложностью во время всей моей работы в музее, была проблема доброкачественной подготовки научной документации для строительства экспозиций. Перспективный план и Генрешение, рассмотренные и одобренные коллегией Минкульта России в 1980 году, предусматривали основные направления развития музейного дела в области, четко определяли структуру и тематику экспозиций головного музея и всех филиалов объединения. Необходимо было обеспечивать разработку научной документации по каждой экспозиции и по каждому филиалу. Казалось бы, всё было ясно. Я был неплохо знаком с экспозициями нескольких десятков му