Я снова могу писать. Мочевой пузырь руки надулся, встрепенулся напряжением мышц лучезапястного сфинктера и заработал струями свежих идей.
На столе лежат свежие розы. Я думаю, что они красные, хотя они слегка желтоваты. Должно быть, сегодня яркое солнце. Но оно идет на убыль и скоро совсем скроется за горизонтом. Поэтому желтые розы алы. Я знал, что в воздухе пахнет разлукой, но в уходящих лучах солнца видел еще не остывшую любовь.
- Йозеф Францевич! - голос. - Вы не видели мой блокнот?
- Я видел сотни тысяч блокнотов, но не знаю, какой из них твой. Мне неизвестна теория вероятности, но шанс один на 100 тысяч.
- Кто там? - голос.
- Мои рыбки, - отвечаю, по инерции запуская руку в аквариум, чтобы убедиться в наличии там нужной температуры.
- Очень. А вообще-то я хочу, чтобы ты поговорил с моим другом, - продолжает.
- Что с ним стряслось? У него рак селезенки? - разит ее наповал мой скромный вопрос.
- Нет, я его позову для разбирательств с твоей персоной, - гневно хмурит брови дурочка..
- Я здесь при чем? - недоуменно. - Купили бы себе обезьянку и совершали над ней обряды вуду, если вам не нравятся кролики. Я же не виноват, что являюсь чистокровным немецким аристократом.
- А я не желаю быть подопытным кроликом... - твердит странная персона.
- Хорошо, тогда оставьте мне немного живой воды из аквариума и забирайте всех моих скалярий! Убирайтесь немедленно из моей жизни.
Странная персона шмыгает носом и уходит. Я остаюсь в окружении письменных приборов. Скалярии пристально разглядывают пятнышки на моем галстуке. Я снова слишком модно одет, и рыбы это понимают.
- Анюта, - обращается одна скалярия к другой, - Францевич расстался с очередной пассией.
- Тем хуже для нее, - широко улыбается вторая полосатая рыбина.
В Израиле холодные ночи. Я дрожал от холода, идя по улицам ночного Ашкелона. Вот бы мне сейчас там сменить тротуар на кабинет со скаляриями, а лучше на уютный гараж с оцинкованными мягкими игрушками.
Хорошо же мне, русскому немцу в Израиле, влюбленному в малоизвестную индийскую актрису прибалтийского происхождения. Руки выжимают тетраканнабиол из придорожных трав. Я приготовлю себе целебный отвар сомы и начну удивительный, полный философии путь, достойный сынов Моисея.
- Ты меня ждешь, но не так, как ждут другие, - говорит только что умерший друг, лежа на краю могилы.
- Моя совесть чиста, как эти одноразовые полотенца, на которых висит твой гроб над ямой. А моя жизнь висит на волоске. При этом падать придется в еще более глубокую яму равную моей пропасти плюс твои полтора метра.
- Ты живой хляк! - ругается приятель и летит на скользящих полотенцах в последний путь.
- Прощай, друг! - говорю я и даю гробовщикам на водку.