Мазуров Леонид Васильевич: другие произведения.

Деревня

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
   ДЕРЕВНЯ
  
   Вот мы и дома, произносит молчавшая всю дорогу, сопровождающая обоз, немолодая женщина. Дом, это родное слово, заставляет нашу память, вновь и вновь вернуться к началу дороги. Дома, когда теперь, мы по настоящему, окажемся дома?
   Пока, слово "дом", как-то ассоциируется с той добротой, которую мы получили от наших возниц, наших теперешних односельчан. У подножья холма, небольшая и видно неглубокая речушка, её берега густо заросли какими-то еще не знакомыми, хвойными деревцами, нам объяснили, что это молодой кедровник. С моста было видно, что деревня большая. Исправные избы с приусадебными участками, разместились по обе стороны деревенской улицы. Все подводы, впереди нас идущие, сворачивают влево и направляются к колхозной конторе. Наша хозяйка, которая раньше руководила всем обозом, направляет наш воз направо, она еще в дороге подобрала себе будущих соседей. Возле дома, где она живет в большой семье, имеется пустующий домик. Хозяин дома, буквально месяц назад, уехал к своим землякам куда-то на Алтай. Так единственные из всех прибывших в обозе, эвакуированных ленинградцев, наши семьи оказались во второй бригаде колхоза, занимающейся полеводством. Возница наконец сказала, что её имя Надежда, а её муж Лука Петрович Бондаренко ранее возглавлял эту полеводческую бригаду, а сейчас воюет под Ленинградом. С самого начала и до последних дней пребывания в Камышловке, мы ощущали внимание и поддержку этой трудовой, многодетной семьи. Благодарны этим людям и поныне.
   Нас подвезли к пустующему дому, подводу с прибывшими, сразу окружили жители близ стоящих домов. Мальчишки быстро знакомятся со мной и моим братом, и помогают перенести наши вещи за порог нашего жилища, сразу знакомят нас с засаженным овощами огородом. Потихоньку люди расходятся, давая нам возможность, отдохнуть с дороги и разобраться с делами. В этом домике, нам предстоит проживать впятером: наша мама, нас двое мальчишек, пожилая старушка и молодая девица. Все мы только что познакомились, по дороге из Тяжина, наши вещи лежали на одной подводе. Тетя Надя сказала мне и девушке Татьяне: - устраивайтесь, а завтра приходите в контору оформить свое прибытие и поговорить о возможности трудоустройства, когда придете в себя с дороги. У дома оказалась небольшая поленница дров. Наша мама в молодости, имела дело с русской печкой и умела стряпать в такой печи. Бабушка, которая всю свою жизнь прожила в Ленинграде, ранее таких неудобств не имела, потому что в каждой квартире на кухне была, только дровяная плита и керосиновый примус. А Татьяна, учащаяся ремесленного училища, вот уже три года, пользовалась столовой училища. Все свое детство тоже прожила в городе и никакого отношения к сельскому хозяйству не имела, все начинать придется с азов. В огороде нашлись грядки с картофелем, наварили картошки, с удовольствием попили чайку и стали выбирать места для ночного отдыха. Бабушке и нашей маме достались кровати, на них сохранились соломенные матрацы, Татьяна оккупировала лежанку на печи, а нам с братом достались палати, мы сможем туда забраться. Домик оказался уютным, только в нем отсутствовала прихожая, двери отворялись прямо на двор, нужно будет к зиме что-то пристроить.
   Наша первая беседа в правлении колхоза оказалась не долгой. Председатель колхоза Левинской интересовался, каким образом нас с Татьяной можно пристроить к хозяйству. Таня, уже отдохнувшая за дорогу девушка, пошла работать прицепщицей на трактор ХТЗ, единственный в колхозе, там её обещали кормить вместе с трактористом. Со мной труднее: я попросил направить меня в бригаду, буду осваивать крестьянский труд с самых азов.
   Камышловка - деревня в сотню крестьянских дворов, стала таковой во второй половине 30 годов. Коллективизация в этой стороне Западной Сибири, проходила с большими потугами. Казачество юга России пришло на эти земли, согласно предложениям Столыпинской программы и очень быстро укрепилось на вольных землях, создавая хутора. Теперь уже крестьяне, очищая земли от таежных лесов, распахивали хорошо удобренные земли самой природой, под злаковые культуры и корнеплоды. Они получали хорошие урожаи, богатели, строили добротные дома из лиственницы, приобретали хорошие сельскохозяйственные машины, плуги, сенокосилки, жатки и другой инвентарь, для ведения своего хозяйства. Окружали свои постройки плодовыми деревьями и пчелиными ульями. На хуторах развивалось полное натуральное хозяйство. А развитие крупного, рогатого скота: коневодства, овцеводства и свободная продажа на рынке результатов своего труда, поднимало инициативу в труде и заботу о быте своих семей. Достаточное наличие различного скота, давало возможность вносить в почву и новую порцию органических удобрений. По воспоминаниям сельчан, все кто хотел и умел работать на земле, не бедствовал, а наоборот, с каждым годом укрепляли свое хозяйство.
   При коллективизации, крестьянам пришлось лишиться частной собственности Весь скот и инвентарь внесли как свою долю, в коллективное хозяйство, оставив себе совсем небольшую часть: строения - теперь перевезенные с хуторов в деревню и небольшую часть скота, разрешенную государством в личное пользование. Теперь кроме огорода, если они позволяли себе часть участка, засаживать плодовыми деревьями, то с них полагался налог за каждый куст, за каждое плодовое дерево. И видно поэтому, вся деревня не имела на своих участках, не единого плодового дерева. Правда, на старых хуторах, втихаря, еще произрастали плодовые деревья и стояли улья, но это все не гласно, как бы не замечалось в сельсовете. Все поля не объедешь, всего не заметишь, а если и заметишь, то не увидишь. Нужно сказать, что казачество было исключительно дружным и друг за друга стояли стойко. Негласно эти участки земли назывались по имени их прежних хозяев: Заячий хутор, Петров хутор, Семенов хутор и т. д.
   Уже в предвоенные годы земельные участки начали скудеть. Минеральные удобрения, еще не доходили до общественных земель. Общественный скот не давал достаточного количества органических удобрений, для больших площадей злаковых культур и отсюда урожаи, становились все ниже и ниже, чем были у крестьян единоличников. А потому урожай пшеницы на колхозном поле в 1942 году составлял, 10 - 12 центнеров с гектара - это очень мало.
   С каждой скотины: коровы, овцы, свиньи, тоже взимался налог и хозяйки этой скотины, должны своевременно сдавать определенное количество мяса, молока, масла, шкуры животных в закрома государства. Так и стояли удобные и гордые постройки, по длинной улице, памятниками прежнего благополучия новобранцев Сибири. Великая Отечественная война забрала из хозяйств, здоровых мужчин призывного возраста, оставив - инвалида председателя колхоза и престарелых: кладовщика и кузнеца. Всем другим хозяйством заправляли зрелые женщины - казачки, они и кормильцы в семьях и даже в больших семьях, они и главные работники в поле.
   В свой первый рабочий день, я половину дня проработал у кузнеца, но молотобоец из меня не вышел, с моим ростом в 150 см и еще не сформированными физическими возможностями. На следующий день, я вышел на работу в сушилку. Там моей обязанностью было погонять лошадь, которая ходила по кругу, вращая барабан, сообщающий теплый воздух, на просыпающиеся зерно и доводящий его, до необходимой сухости, для дальнейшего хранения. Я смог ходить и погонять лошадь, часа полтора-два, а потом грохнулся без памяти. Меня спрыснули водой, откачали и отправили с богом : - иди мальчик, для такой работы ты не годен. Еще раньше я сказал председателю, что хотел бы начать с самих низов, тем, чем занимаются сейчас мальчишки 13-14 лет, и лишь тогда я стану для них другом. Я должен познать все то, к чему они готовы с самого детства. И я стал учиться у ребят крестьянскому ремеслу.
   Направляясь в эвакуацию, мы не могли брать с собой много вещей, тем более и не думали, что придется приобретать лопаты, топоры, молотки, гвозди, керосиновые лампы и другой необходимый для жизни инвентарь. Был конец августа и природа поторапливала нас, скорыми холодами, нужно было заблаговременно позаботиться о защите входной двери, изготавливать пристройку. Инвентарь для этих работ, никто не выдавал, да и купить его было невозможно и не потому, что денег у нас, практически уже не было. Все эти вещи, нам дали наши соседи. Как говорится с миру по нитке.... Чтобы, что-то, сделать по дому, не хватало времени, нужно было уже работать в поле.
   Очередной моей работой была перевозка гороховой соломы, со скошенного поля к молотилке. Мне вручили уже запряжённую повозку. Я взял вожжи и начал понукать лошадь, к началу движения. Тут открылась цирковая программа, для окружавших меня мальчишек и девчонок. Оглобли упряжи, вышли из гужей и лошадь потянула повозку только натянувшимся чересседельником. Раздался громкий смех колхозных ребятишек, которые по возрасту были младше меня на два - три года. Я засмущался, растерялся, а затем взял себя в руки, не стал просить помощи, а развязал чересседельник, отцепил вожжи от колец узды, вновь завел лошадь через оглобли к возу. Посмотрел на голову лошади, а у нее не оказалось левого глаза, но она все же послушно выполняла мои действия. Продел оглобли в гужи хомута, взялся за супонь, и тут пришла догадка, ребята специально её не затянули и только поэтому лошадь ушла из оглобель. Перекинул чересседельник через седелку, закрепил веревку на второй оглобле, при этом посмотрел насколько удобно лег хомут на шее моей лошадки, продел вожжи в кольца узды и двинул повозку вслед за ребятами в поле. Концерт был окончен, ребята успокоились. Во время этих действий, мне было особенно не удобно слышать звонкий смех моей соседки по дому - Катюши, девчонки 15 лет. Мне было очень стыдно за мой промах, а я уже положил на неё глаз. Закончен мой трудовой день и с позором и с радостью, завоеванной победы над неумением. Сегодня я выдержал серьезное испытание, работая с лошадью и принося пользу колхозному делу.
   Возвращаюсь на базу, теперь сам должен распрячь лошадь, установить повозку на положенном месте, снять с лошади сбрую и поместить свою одноглазую Матаню в свою стайку на конюшне. Снял с лошади хомут, с многочисленными ремнями, снял седелку, извлек изо рта лошади металлическую часть уздечки, свернул вожжи. Уложил все принадлежности в указанное место, надел лошади недоуздок и отвел лошадь в её стайку. Некоторые названия упряжи, я использую казацкие, так здесь говорили. Все время у меня получалось, что я выполнял эти действия со стороны действующего глаза у лошади. Все обошлось. А вот когда на следующий день, я пошёл к своей лошадке, чтобы её запрячь и предварительно снял перекладину, чтобы войти в стайку, я стал подходить к лошади, с левой стороны, с той, где у лошади отсутствует глаз, моя лошадь вздрогнула, заржала, подпрыгнула задними конечностями и левым копытом поддав меня в живот, вынесла меня из стайки. Я грохнулся на деревянный помост конюшни. Живот долго болел, ладно, что во мне был вес, не доходивший до 3 пудов, и на мое счастье, я раскрыл стайку, заранее сняв перекладину. Иначе бы я мог сломать позвоночник, а так отделался легким испугом.
   Пришло время пахоты, под озимые культуры. Мальчишки выезжали в поле на парах коней, с запряжёнными в плуг "Красный пахарь". Сам плуг был, в наклонном положении со специальным устройством, для транспортировки его, по проселочным дорогам и разворотам на самой пашне. Ребята, - им по 12-14 лет, уже опытные пахари, а я еще неуч. Я не волшебник, а только учусь. Обычно все пахари, сидели верхом на своих коренных лошадях, так и мне, впервые в жизни пришлось забраться на своего "Горбунка". Конечно, я это совершил с подставки, попросил ребят:- помогите мне, я ни когда не садился на лошадь верхом. Мальчишки поворчали, заулыбались и усадили меня на лошадь. Одновременно, я получил инструктаж, как сидеть, что можно и чего нельзя делать, во время езды верхом, чтобы не повредить лошади хребет. Ребята никогда не гнали лошадей, если транспортировали плуг на пахоту. После одного дня такой учёбы, мне трудно было сидеть, даже дома, на скамье. Мои мучения продолжились в течение нескольких дней работы в поле. Плуги, мы оставляли в поле и возвращались в деревню верхом на лошадях, на шеях коней оставались только хомуты, их не должна была замочить непогода. Как вдруг, ребята собрались вместе, о чем-то договорились, еще немного проехали шагом, а потом вместе закричали "Аллюра", и погнали своих лошадей, сначала рысью, а затем перешли в галоп. Мои лошади устремились за всеми, я не мог ни чем удержать свою пару, в правой руке два повода, левой рукой ухватился за хомут, пригнулся к лошади, охватил её, сколько мог, ногами. Вся ватага помчалась в деревню. Неизгладимое впечатление! Остановились, все смотрят на меня, улыбаются, довольны, это испытание я выдержал и становился все ближе к ним.
   А на месте работы в поле, надо было впрячь мою пару лошадей в плуг, с передней коляской. Одно колесо, большее из них, должно было проходить по вспаханной борозде, а второе, меньшее, проходить по целине. Нужно было, как я понял, сообразить произвести регулировку натяжных цепей, соединяющих коляску, непосредственно, с самим плугом. Ребята наблюдали за мной и по-видимому, спорили, сумею ли я сам, самостоятельно, справиться с этой проблемой. Я долго возился с этой проблемой и наконец до меня дошло, как просто разрешается эта загвоздка, нужно отрегулировать цепное натяжение и тогда плуг будет ровно входить в целину и отваливать в борозду, новый слой пахоты. Ребята приняли меня - соображает.
   Так случилось и с верховой ездой, я не стал мучить не себя, не коня и уже не боялся слететь, с его спины, даже при быстрой скачке. Здесь пригодился опыт и самовнушение, ни за что не вызвать усмешку, моих значительно младших по возрасту спутников. Я видел как они разворачивают своих коней, при изменении направления пахоты, старался вовремя положить свой плуг на бок, чтобы не пропахать дорогу или тропинку. И особенно, так тщательно производились эти повороты, вблизи островков бывших хуторов. Ребята хорошо помнили земли, ранее принадлежавшие их родителям, или теперешним соседям в деревне.
   Постепенно, я приобретал навыки в различных сельскохозяйственных работах. Распахивали земли, скирдовали снопы, участвовали в молотьбе снопов, на сложной молотильной машине. "Сложка", так её называли крестьяне, молотилка управлялась шкивным ремнём, от поднятого колеса трактора ХТЗ. На верху этого агрегата, у приемного барабана, захватывающего освобожденные от вязок снопы, находилась обычно опытная работница, руководящая всем процессом, обмолачивания снопов. Зерно просыпалось в бункер, а солома отделялась от машины и отправлялась волокушами к месту стогования. Обычно волокушами любили управлять мальчишки, это не хитрое приспособление, две длинные веревки, от хомута лошади, а к концам веревок, прикрепляли длинную оглоблю. Приближаясь к молодёжи у стогов, ребята вместе с соломой, старались захватить зазевавшуюся подавальщицу снопов и уже подвозят, под громкий хохот, девчонку к месту скирдования соломы, при этом в визге и смехе участвуют уже все работники молотилки.
   Молотьба снопов производилась уже в конце сентября После уборки с полей злаковых культур комбайном, а на неудобных полях, конными жатками или просто серпами. Сборы на молотьбу, проходили как на праздник, в вечерние, сухие, слегка морозные вечера. Они были увлекательными и даже музыкальными. Вот застучали по стылой, полевой дорожке, колёса телег, зазвучали голоса девушек и льется по селу, веселая или унылая песня:- (увещевал милый словами, а сам уехал в дальний край, сам уехал, мне оставил, дочь малютку на руках...).
   Каждый участник, уже знает свой участок работы. Все работы, начинаются с оказания помощи трактористу, завести трактор. Для этого, вожжевая веревка, узлом закрепляется своей серединой на заводной ручке трактора и по три человека с каждой стороны, захватывают её окончания. Тракторист берется за заводную ручку и командует своими помощниками, кому и когда тянуть в такт его движений. Трактор еще не остыл и со второго или третьего поворота заводной ручки, просыпается. Все громко кричат - ура, ура. Усилия двигателя через шкивную передачу, передается на молотильный барабан, работа началась.
   В работе, по сигналу бригадира были и минуты отдыха, тогда у костра собирались все участники, перекусывали, шутили, валяли девчат в соломе.
   У тех людей, которым поручалась доставка снопов из суслонов, к молотилке, случалось нередко, брали снопы, а грызуны уже там намолотили целую горку зерна, приготовили себе корм на зиму. Каждый возчик, имел при себе специальный мешочек и обязан был доставить, намолоченное мышами зерно, к молотилке и высыпать его в бункер. За этим строго следили и всегда строго наказывали провинившихся, вплоть до передачи дела в суд, за кражу социалистической собственности.
   Со мной на эту тему случилась неприятность. Я отвозил зерно от комбайна в уже темное время суток. В Сибири не в Питере, там значительно раньше наступает темнота. Однажды во время транспортировки зерна, к месту его дальнейшей обработки: просушки и провеевания, моя лошадь, одноглазая Мотаня испугалась, взлетевшую из высокой травы большую птицу, изменила направление движения очень резко в правую сторону, в сторону глаза которым она видит. При этом правое переднее колесо, наехало на какой то старый пень. Зерно, помещенное в большой ящик, изготовленный специально для таких перевозок, чтобы на току его было можно легко высыпать в общую кучу, наклонился к борту телеги и мой ящик поехал по наклонной плоскости на меня. Одной рукой, у которой вожжи, я пытаюсь задержать лошадь, а правой рукой и правым плечом, пытаюсь удержать ящик, чтобы все зерно не высыпалось на дорогу. Я удержал ящик, но он был настолько полным, что часть зерна просыпалась в траву. Лошадь остановилась, после того как переднее колесо съехало с пенька, я сдвинул ящик на место и пытался собрать зерно, которое высыпалось из тары, но извлечь его из высокой травы, было невозможно. На току приемщик сразу заметил, что в доставленном зерне, много травы, началось разбирательство, но было очень темно и разбирательство решили отложить до утра. Утром прошли на место аварии, убедились, что ни какого вымысла в моем рассказе не было и злого умысла тоже. Пытались собрать зерно с травы, но результата не получили, его в траве было не много. Сам я отделался легким испугом, мне простили этот промах. И зачем мне нужно было это зерно, которое невзначай, высыпалось в дороге? У меня ни кола, ни двора.
   Колхозники имеют двор и хозяйство, держали скотину и птицу, в установленных законом размерах. Скот и птицу, нужно кормить с тем, чтобы кормить многочисленных детей в семьях. Иногда были случаи, когда колхозники,, прихватывали с поля зерно, за что жестоко наказывались, вплоть до уголовной ответственности. Я не могу представить, как только жили в колхозе, по существу они ничего не получали на свои трудодни. Весь урожай вывозился в счет госпоставок. Колхозникам выдавали печеный хлеб, только тем, кто работал в поле, там готовили и похлебку. Но нужно было кормить и семьи. Откуда, это не важно, но на столе у крестьян появлялся мёд, печёный пшеничный хлеб, иногда с примесью толчёного пшена. Картофеля, правда было в достатке, да и других овощей и их хватало, потому что, приусадебные участки были не ограниченными. Я так думаю, что люди пользовались услугами, ранее потерянных хуторов и упрятанными при коллективизации запасами продуктов. Не могу полностью быть уверенным, но мне приходилось много раз видеть, ухоженные островки их бывших хуторов. Когда хозяева успевали там что-то делать, для меня оставалось загадкой. Люди были едины в сохранении своей и общей тайны, а администрация, не пыталась поднимать этот вопрос.
   Те крестьяне, которые по какой то причине не вступили в колхозы, остались на своих хуторах. Их земли и постройки выглядели достойно и там нам, эвакуированным питерцам, можно было обменять оставшиеся ценности или носильные вещи на продукты. Товар на товар. Можно было заработать, например наша мама была хорошей портнихой, у нас с собой была машинка Зингер (разобрали ножную машинку и забрали с собой верхнюю часть) и мама брала работу по пошиву одежды или какую переделку. За работу мы получали овощи и возвращались в Камышловку. Нужно сказать, что периодически, нам эвакуированным выдавали несколько фунтов муки, а вот из каких резервов, я не знаю, колхозники её не получали.
   Мы благодарны нашим односельчанам, они делились с нами всем тем, что имели сами, они сохранили нам жизнь, там мы прошли реабилитацию от голода и фронта.
   Наступала зима, закончились полевые работы. Теперь пришло время, заняться заготовкой дров на зиму. Где-то в конце октября, к бабушке Барсуковой, приехала дочь с двумя детьми. Для всей нашей ватаги, нас пятеро, да трое прибывших, стало тесновато. По приглашению семьи Бондаренко, наша семья и примкнувшая к нам Татьяна, с благодарностью к хозяйке тете Наде, переехали на жительство в этот пятистенный дом. Нам выделили большую часть, из двух комнат с отдельным входом и конечно с русской печкой. Так я оказался жить в одном доме, со своей знакомой девочкой Катюшей.
   Из сельскохозяйственных работ, оставались только подвоз сена, соломы и вывозка зерна, в счет госплана. Нужно сказать, что урожай наш колхоз не баловал, на поставки выскребали все из хранилищ и вывозили в Тяжинский элеватор. Этими перевозками занимались, опять же, мальчишки. Кто уж придумал, но мешки не позволяли превысить вес в 40 килограмм, при полном наполнении. Иначе перевозчики не смогли бы выполнять погрузочные работы, да еще таскать эти мешки на элеваторе, на высоту 5 или 6 этажа. Обычно на каждого Ванька (возчика) запрягалось два конька, а посылали нас обычно по двое. На одного возчика, две подводы, или двое саней. На каждую из них по 8-10 мешков, в весе 320-400 килограмм. Все это нужно умножить на четыре и получишь вес более полутора тонн. Нужно было рано утром, выезжать с зерном и преодолеть расстояние до станции, 25 -27 километров, за дорогу только и подсядешь в телегу на спусках. Сдашь зерно, по весу, получишь приемный документ и только поздно к вечеру, распряжёшь лошадей. Мне, как самому грамотному участнику обоза, была поставлена задача, следить, чтобы не обманули моих спутников при взвешивании. У мальчишек с таблицей умножения, не лады. Война не дала возможности окончить, даже начальную школу. Обычно я сдавал в контору документ, о сдаче зерна, за всех возчиков.
   Вспоминаю свои поездки по дрова. Запряжёшь лошадку в сани и выезжаешь в поле, находишь уголочек березок, либо лиственниц, а если нужны перекладины в огород, то и осинок. Подходишь к дереву, рубишь его под самый корень, так здесь принято. Даже когда рубишь дрова зимой, то сначала раскопаешь снег, вокруг ствола, нельзя оставлять высокого пня. Обрубишь сучья на стволе, перерубишь ствол по длине, удобной для перевозки на санях, увязываешь стволы дров, чтобы воз не растрепало в дороге. Все эти работы старались выполнять засветло.
   Разные снятся людям сны. Одним, во сне приходят знакомые, друзья, недруги. Люди мечутся, смеются, иногда стонут и плачут. Мне же во сне, очень часто сниться зимнее, сибирское утро. Солнце уже поднимается из-за восточных нагорий, но просматривается не очень ярко. Похожий на полнолуние диск, освещая землю, покрытую снегом, делают её поверхность пепельно-серой. Верхние, над солнечным диском, облака расцвечены яркими мазками, чудесного художника. Я вижу во сне, неторопливо бегущую лошадку, запряжённую в сани, на санях охапку свежего, пахнущего сена. Я, почему-то, не сижу в санях, а едва поспевая, бегу за санями, цепляясь за крясло. Снег скрипит под полозьями саней, раздается скрип и из под моих армейских ботинок, только что присланных мне отцом из далекого Кронштадта. Мороз под 40 градусов, в санях не усидишь, в недостаточно зимней экипировке холодно, но дело нужно делать, кончились дрова, а их рубят в лесу. И во сне я вижу, белоствольную берёзку, стволы лиственниц. Пробираюсь мимо одной, другой рощицы, не решаясь рубить этих лесных красавиц. Но вот острый топор: удар еще удар, летит отколотая щепа, ствол дерева наклоняется, и я просыпаюсь в теплой постели, открываю глаза и потом очень долго не могу уснуть. Мне очень жалко, тех загубленных березок и лиственниц.
   Зимой с 1942 на 1943 год в этой местности, очень расшалились волки. Были случаи, на участках дальних, по протяжённости дорог, нападения волков на животных и сопровождающих их путников. Были и серьезные потери животных, возле деревень. Причина была одна, отсутствие в деревнях охотников, все на фронте.
  Мне однажды случилось встретиться со стаей волков, в дни святок. На ферме Орловских лошадей, эвакуированных в колхоз конефермой из под Орла, заболела женщина, на которую была возложена обязанность, подвозить корм лошадям с сенных зародов, заготавливаемых специально для этой конюшни. Мне поручили выполнить эту работу и даже выделили свою лошадь. Я запряг орловскую красавицу в сани, получил инвентарь: топор и металлические вилы. Мне сказали, что лошадь еще молодая и просили быстро не гнать её, и не перегружать воз. В дороге топор обычно укрепляешь в расщелине связки, передней части саней, а вилы всегда под рукой, как главное оружие. В санях были оборудованы крясла, чтобы можно сидеть в пути и видеть дорогу, можно было бежать за санями, упираясь за высокую перекладину. Примерно в двух километрах от деревни, находилось сено, принадлежащее этой ферме. Добрался до поворота с дороги к стогу. Вдруг лошадь моя заупрямилась, захрапела, остановилась и без моего вмешательства, стала разворачивать сани, снова на дорогу. Сани накренились, я выпустил из рук вилы, успел ухватился за крясла, это дало мне возможность не вылететь с саней, но при таком наклоне из саней выпали вилы и топор. Лошадь успела выбраться на дорогу. Я оглянулся назад и увидел несколько волков, мчавшихся за нами к повороту на дорогу, у самой дороги росли кусты и ветром надуло большие сугробы снега, которые задержали волков, мы с лошадкой проскочили мимо стаи. Лошадь не нужно было погонять, она так и мчала сани и незадачливого возчика, до самой деревни. В деревне я рассказал о происшествии руководителю фермы. Конечно, мне не поверили и решили разобраться, выехав на место, лошадей все равно нужно кормить. Запрягли другую лошадь, начальник оседлал жеребца, вскочил в седло, держа в руке охотничье ружье. Ему это было положено, он охранял государственную собственность. На развороте нашли топор и вилы, убедились по многочисленным волчьим следам, что я рассказал правду. Уложили воз сена, я закрепил воз "байстриком" и мы потихонечку поплелись на ферму. Для меня получилось, как под конвоем. Так орловская кобылица, спасла и меня и свою жизнь.
   В деревне я не встречал собак, видно они были очень злые и их вывели при переселении с хуторов, а те которые еще оставались, растерзаны волками. В это время года, никто из сельчан не рисковал выехать в другой посёлок ночью. Были случаи, когда домашний скот, выпущенный на огороженные зады своих участков, подвергался нападению хищников, и нередко нам приходилось видеть животных с разодранными крупами. Но как говорили сельчане - (волков бояться, в лес не ходить). Рисковали, но все равно приходилось и сено подвозить и солому с полей, и сами дровишки из леса.
   С первых месяцев зимы, меня вызвали на занятия всеобуча. На такие занятия я попал вторично, такую подготовку я уже проходил в своем городе, перед началом учебного года в школе. Теперь из нас готовили горных стрелков и хотели, по призыву в армию, направить на Кавказ. Для меня это подготовка не оказалась чем-то новым, а для других ребят она проводилась впервые. Все ребята в Кронштадте, имели значительную военную подготовку, занимаясь в различных оборонных кружках. Так я посещал занятия и получил по их окончанию, значки ПВХО ГСО и юный Ворошиловский стрелок. На итоговых стрельбах из боевой винтовки, я выбил 38 очков из 40 возможных. Военный моряк, проводивший стрельбы, тогда похвалил меня и сказал, что из меня может получиться снайпер, только необходимо подрасти, а пока тебе значок - Ворошиловский стрелок, выдаваемый взрослым людям, не положен. Здесь на занятиях в поле, большее внимание уделялось тому, как вести себя в наступлении и в обороне, переползать, окапываться, преодолевать расстояние до условной, первой траншеи противника. Практиковали нас движением по бездорожью, в сомкнутом и развернутом строю, лыжным переходам на 10 и более километров.
   На всеобуче нас обучал, уволенный из армии лейтенант, командир танка. Его лицо было сильно обожжено, совершенно отсутствовала правая рука, по самое предплечье. Из всей растительности, на лице воина - инвалида, оставались только густые брови и такие же густые усы, казалось, что у человека трое усов. При первом занятии по огневой подготовке, военруку было совершенно невозможно объяснить ребятам, как изготовить упор для стрельбы лежа, как зарядить оружие, как удерживать винтовку при прицеливании. Я подошёл к военруку с предложением помочь ему, предложил ему, вы будете рассказывать, а я выполнять все положенные действия. Лейтенант отвел меня в сторонку, расспросил о моей подготовке, доверился мне и занятия пошли своим порядком. Военрук давал команды, а я укладывался рядом с очередным парнем и помогал ему выполнять замечания военрука. С этих занятий я стал его помощником, во всех вопросах подготовки горных стрелков, в том числе и в вязании морских узлов, которые должны были пригодиться, когда пойдем к Ачинску в горы.
   На занятиях пришло время учебных стрельб, из боевого оружия. Грудных мишеней в военкомате, еще не было и нам предложили обычные мишени с кругами. Военрук предложил мне первым выйти на огневой рубеж. Я подошел к исходному рубежу, залег, поправил подготовленный упор, проверил прицел, зарядил винтовку четырьмя патронами из обоймы и доложил:- к стрельбе готов. Получив команду:- огонь, неторопливо произвел четыре выстрела. При осмотре мишени, попадания оказались в десятку, в девятку и два в восьмерки, с разных сторон. С такой стрельбой, мой авторитет (эвакуированного) достаточно вырос, я был принят ребятами и меня уже не отторгали - когда кому-то из нашей команды нужна была помощь. Я ложился рядом со стреляющим, тихонько объяснял ему как приготовить оружие к бою, как стараться плавно нажимать на спусковой крючок и не дергаться при отдаче оружия в плечо, твердо удерживая его в сторону предполагаемого противника, наблюдая за полем боя.
   Военрук сделал меня своим помощником, при ведении занятий по материальной части и противохимической подготовке, понадобились мои знания о наложении различных шин при переломах, остановки кровотечения и наложении давящих повязок.
   В конце января на очередное занятие, военрук пришёл с газетой в руках, там сообщалось о прорыве блокады Ленинграда. Я неосторожно вырвал у него газету и не обращая ни на кого внимания, буквально впился глазами в сообщение Софинформбюро. Военрук предложил мне рассказать ребятам об этом событии. В этот морозный день воскресенья, мы должны были пару часов заниматься в свободном классе школы, там была классная доска с кусочком мела. Я быстро изобразил знакомый участок фронта между Финским заливом и Ладожским озером, реку Неву, сам город. В рассказе объяснил о важности победы. Теперь в город пойдут поезда с продовольствием и вооружением. Это была, моя первая политинформация.
   Наша подготовка была рассчитана на 180 часов. Мы собирались субботним, ранним утром в селе Преображенское и только вечером в воскресенье, возвращались в свои села. В дни учёбы, мы совершали многокилометровые марши по бездорожью, восходили на встречные высоты. Шёл 1943 год, и немцы еще были на Кавказе.
   Учебная программа заканчивалась двухдневным переходом под Ачинск в гористой местности, в районе реки Чулым. Там нас знакомили с альпийским оборудованием, которое используется при восхождении на большие горные высоты. Учебная программа заканчивалась совершением переправы через горную реку в люльках, по растянутым канатам. После занятий, обратный марш, мы совершали уже полуголодными, с оскудевшими, домашними запасами. Кое-как, по-братски делились остатками припасов. Мы должны были пополнить состав Сибирской дивизии, которую собирались посылать на Кавказ.
   В начале апреля в Камышловку пришло приглашение прибыть в Кемерово за посылкой из Кронштадта, с носильными вещами. Чтобы мне туда выехать, была необходима командировочная из исполкома Тяжинского районного совета. Я пошел в Тяжин и часа два пробивал у чиновников такую командировку, хорошо, что у меня был Кронштадтский паспорт. Мне оформили временную прописку на сельсовет этой деревни и выдали командировочное удостоверение на четыре дня. В эти годы, сельское население не было паспортизировано. Вся беда состояла в том, что в нашей семье совершенно не было денег. Меня собирали люди всей бригады, наскребли деньги на билеты до Кемерова, а назад я был вынужден добираться, распродав мешочек табака-самосада, который рос в огороде, был снят и сох на вышке (чердаке) хозяйского дома. Целый день рубил табак в специальной ступе, а к вечеру мой товар был готов.
   Утром ушел на станцию, купил билет до станции Анжеро-Сунженск. Поезд был дальнего следования, с этой станции мне необходимо спускаться вниз до Кемерова. Туда местные поезда шли не каждый день. Я рискнул добираться туда на порожняке и чтобы меня не заметили, укрывался в уголках вагонов. По пути сделал еще две пересадки, прежде чем добрался до самого Кемерово. Областной центр, но все строительство в развитии, в воздухе полу-туман, сильно пахнет чем-то неприятным. Добрался до почты, где и получил посылку. Посылка оказалась громоздкой, но не тяжёлой. У меня в дорогу был большой холщовый мешок с лямками, и посылка поместилась в этот сидр. В сторону магистральной станции, поезда не шли, хотя у меня уже было достаточно денег на обратную дорогу. На городском вокзале я открыл бойкую торговлю своим самосадом, он пошёл на "ура". Я зашёл в вокзальную столовую, там оказался в продаже только суп из лебеды. Поел горяченького. Ночевать в городе было не где и я решил вновь воспользоваться товарными вагонами, теперь уже нагруженными каменным углем. Нашёл один вагон, не полностью загруженный, в уголке было достаточно места, чтобы укрыться небольшому человеку и его багажу. На этот раз, доехал транзитом до Анжеро-Сунженска, но весь путь, конечно дрожал, боялся, что меня заметят и как зайца снимут с поезда, а еще неприятней, если отберут драгоценный, для моей семьи груз. Все обошлось хорошо. Я купил обратный билет до Тяжина и ехал уже в нормальном и теплом вагоне. Меня клонило ко сну, но я не имел на это права, хотя уже не спал третьи сутки.
   Наконец добрался до дома и наверное проспал часов десять, меня не будили и сами разобрали посылку. В посылке оказались важные носильные вещи для брата Валентина, на зимний период к школе. Он и так просидел дома две зимы, как я уже рассказывал, его вещи уплыли в барже, во время его первой эвакуации из Кронштадта в августе 1941 года, а он сбежал домой. И эту зиму он просидел дома, в школу не в чем было ходить. Мне достались ботинки и флотская зимняя шапка. В вещах оказались деньги и мы рассчитались со своими заёмодателями. Так же нашли несколько коробочек спичек и небольшой мешочек с сахарным песком.
   Остаток зимы 1943 года, сельчане проводили за заготовкой дровяных запасов. Ранней весной, уже начнут наваливаться различные сельскохозяйственные работы: вывозка из элеватора посевных злаковых культур, подготовка пахотного инвентаря, выезды за государственным сеном, кормить Орловский табун, да и колхозную скотину подкормить, свои запасы уже исчерпаны. Населению разрешили выходить на поля, где было можно собрать картофель, переживший сибирскую зиму. Его подсушивали в печке, потом толкли в ступах, а потом использовали в пищу.
   В это время мы жили в доме Луки Петровича Бондаренко и потому, я остался одним мужиком, которому надлежало заниматься заготовкой дровяных запасов на две русские печки и баню, которая топилась "по черному". Комната, которую нам представили, нас полностью удовлетворяла. А вот справлять туалет, приходилось выходить на мороз (до ветру), как говорили сибиряки. На задах огородов протекал ручеёк, водой которого мы пользовались. Оттаяла земля и все эвакуированные направились на картофельные поля. Под снегом, были случаи, картофель сохранялся полностью, только был сладким. Там же потянулась крапива и лебёдушка, все это пошло в пищу.
   Пришло время готовить землю под яровые культуры. И если на больших площадях с этим справлялись заботами трактористов с прицепщиками, то на малые площади, выходили мы - мальчишки на своих пароконных "Красных пахарях". Земли в отдельных хуторах продолжали быть хорошо ухоженными и удобренными. Так приятно видеть, когда лемех отваливает пласт земли, а он такой черный, блестящий и живой, как будто намазанный маслом. У ребят сохранялись порядочность в выполнении этого задания. Они были достойны звания - природного пахаря. Никто из ребят не позволял себе запахать тропу, набросать в конце гонов, более широкие пласты, чтобы при измерении пахотной работы, получить нечестную прибавку величины своей работы. Таких пахарей ребята просто поколачивали. А ко мне, как к горожанину, был особый контроль, и каждый раз на моей полосе, задерживалась многочисленная комиссия. А я всегда старался хорошо работать, чтобы не допустить злословий. И меня ребята приняли. За один пахотный день, каждый из нас, выхаживал за плугом и "выпахивал" земли по полтора гектара. Это считалось хорошей работой и для взрослых пахарей.
   Наши поездки на элеватор продолжались, уже в запряженных телегах, увозили зерно в счет плана, а назад возвращались с новым посевным материалом.
   Летом рабочий день в крестьянстве от зари до зари. В Сибири белых ночей не бывает. И только в домах загораются керосиновые лампы, откуда-то издалека, зазвучали девичьи голоса, и полилась звонкая, всех зовущая песня. Молодежь потянулась к дому правления колхоза, на площадку, где можно погорланить, потопать и похлопать. Грустные и певучие песни, сменяются острыми и злыми частушками, появляется гармонист, кстати, девушка, да и балалайка в руках дивчины. Нет парней призывного возраста в деревне. Кто и был, всех отправили на лесозаготовки, для нужд фронта, да и меня хотели отправить, но не подошел еще по здоровью. Заиграла гармошка и пошли девчата отплясывать "Мотаню" с "притопом и прихлопом".
   Четверть сотни километров до железнодорожной станции и районного центра, в деревне нет ни телефона, ни радиовещания, все новости только по слухам. Здесь нет всего того к чему мы горожане, давно привыкли. Вести с фронта, в наглядной агитации возле исполкома райсовета, и не всегда кто-то заглянет туда, возвращаясь с элеватора, совсем не по пути. Даже вести о прорыве блокады Ленинграда, дошли до деревни через полторы недели.
   Иной раз, когда выезжаешь на поля, удается увидеть паровозный дымок и длинный железнодорожный состав, поднимающийся на плоскогорье, в стороне Ачинска и думаешь, какие же дали в нашей стране. Видимость бывает отличной, но не всегда.
   Так случилось, что с девчонкой, которая насмехалась над моим неумением справиться с упряжью лошади, в мой первый рабочий день в поле, мы оказались близкими соседями и хорошими друзьями. Мы стали жить в доме её родителей. Зимой, возвращаясь из школы, она сидела над домашними заданиями и когда у неё что-то не получалось, я предлагал свою помощь. Она училось в 6 классе, а я окончил 7 класс в 1941 году и имел хорошие показатели в учёбе.
   Наша дружба была замечена сельскими ребятами с неудовольствием. Были решительные намёки, что и другие хотели бы обрести внимание моей Катюши. Начались стычки, в которых я был один. Моего соперника всегда сопровождали двоюродные, троюродные братья или просто свои. Мне предлагали перестать оказывать Катюше внимание, а я отвечал:-буду, потому, что она этого хочет. По всей вероятности ей со мной было интересно.
   Я много ей рассказывал о своем городе, о начале войны и блокаде, о прочитанных книгах и просмотренных кинофильмах, о дежурствах на чердаке дома, во время воздушных тревог, о море и кораблях, о своих трудностях в познании новых условий работы, в сельском хозяйстве. Частенько она уводила меня от грозящих неприятностей, со стороны сельских мальчишек. Вероятно, дорожила нашей дружбой и знала, что скоро нам придется расстаться, по осени меня должны призвать на военную службу.
   В мае приехал на поправку из госпиталя хозяин дома, Лука Петрович. Он воевал на Волховском фронте, в составе Сибирских соединений и получил долгосрочный отпуск, по тяжёлому ранению, до самой осени. Мы с ним познакомились. Я рассказал о своем Кронштадте, он поделился со мной рассказами о боях за Тихвин и Волховстрой, где он получил тяжёлое ранение. Лука Петрович, пролежал долгое время в госпитале Новосибирска. Медицинская комиссия состоится в октябре и если его признают годным, хотя бы к нестроевой службе он снова вернется в свою часть.
   Начался покос и вся семья Бондаренко получила разрешение выехать на выделенный участок, чтобы накосить сена домашнему скоту. Лука Петрович взял на это мероприятие и меня. С разрешения председателя колхоза, мы на двух повозках, направились на сенокос. Примерно в 15 километрах от деревни, мы достигли небольшого участка с деревцами и кустарником, и расположились для работы на этой местности. Лука Петрович, его супруга тетя Надя, да и сама Катюша, как-то очень приветливо и любовно, озирали земли вокруг. Я догадался - это были их хуторские земли. Траву косили родители Катюши, нам поставили задачу устроить лагерь, спутать и отпустить коней пастись, собрать хворост для костра, подготовить обед, а завтра будем ворошить скошенную траву, чтобы она быстрее высохла. Мне, Лука Петрович показал, как отбивать косу (литовку), как точить её, не порезав руки и ненадолго доверял свою косу, чтобы я получил первую практику косаря. Была жаркая погода, веял небольшой ветерок и трава хорошо подсыхала. Ночевали мы, под телегами, на свежее скошенной траве. Родители устав на работе, быстро уснули, а мы с Катюшей проболтали до самого рассвета и не помнили, когда заснули. Нас уже будили :-лентяи вставайте. Не трудно было догадаться, что на этой земле, прошла молодость родителей Катюши.
   После этой поездки, мы с Катюшей еще больше сдружились и когда были свободны от работы, просто не расставались. Да и ребята от нас отстали. Может быть, взрослые рассчитывали, что я задержусь на жительство в деревне. У них не было сыновей и наверное, я им "поглянулся". А я ничего не рассчитывал наперед, я знал, что осенью меня призовут в армию и что с человеком может произойти в этой военной мясорубке.
   В первых числах июня, меня вызвали в правление колхоза и сообщили, что на меня временно, возлагается руководство полеводческой бригадой. Нужно будет получать наряды, на необходимые в хозяйстве работы и выдавать поручения на эти работы колхозникам, учитывать при этом размер и качество работ. Я не был членом колхоза, а на меня навалилась такая обязанность и ответственность. Весь перечень необходимых работ: пахота, посевы, сенокос, уборка и скирдование сена, посадка корнеплодов, вывозка сельхозпродукции на элеватор. Да разве все перечислишь, чем пришлось заниматься и каждый вечер нужно еще отчитаться, по поручениям и получить новые ценные указания.
   Из всего этого объёма работ, самой трудной оказалась работа с людьми, особенно с женщинами. Казачки никогда за словом не полезут, слово у них возникает из ничего. С ребятами было проще, они уже признали меня, как разумного работника, который за короткое время уже многому научился. Я по возрасту, был старше их всех, был достаточно грамотным парнем и уже готовым служить в армии. Меня уже дважды вызывали в военкомат, в конце сентября и в начале октября и отпускали, ожидая какую-то особую команду. Возвращаясь в колхоз, я продолжал тянуть лямку бригадира. Председатель не подобрал кандидатуру на эту должность, до последнего дня моего пребывания в Камышловке. В дни моего отсутствия, мне помогал сам Лука Петрович и что греха таить, все мое бригадирство, проходило под прямыми советами этого человека.
   В день моего окончательного отъезда на службу в армию, моя мать и соседи, организовали мои проводы. На последние в семье деньги, купили даже чекушку, или водки, или горилки, я не знаю, ранее не выпивал. Собрались в комнатах Луки Петровича. Он и вел "назидательную мову" в мой адрес:- Сынок, желаю тебе здоровья и успехов в службе, идет война и где тебе придется оказаться в этой бойне. Старайся, слушайся командиров, учись уметь вживаться в армейский коллектив, не отвергай друзей. Он выпил стопку водки, крякнул, подтер усы. Я лишь пригубил свою стопку, а мать и тетя Надя, всё держали стаканы на весу и в глазах женщин навернулись слезы. Попрощался со всеми родными и новыми друзьями. Попросил всех - не провожайте меня на улице, я хочу выйти из гостеприимного дома сам. Я ухожу, оставляя здесь мать и младшего брата у людей, которым полностью доверяю и знаю, что им помогут, если будет трудно. На улицу вышел с Катюшей, обнялись, поцеловались, она повисла на моей шее, пожелали друг другу жизни и здоровья. Я один отправился к мосту, который и разделил наши судьбы. Поднимаясь в гору в последний раз, махнул рукой дому, в котором мне было хорошо. Прощайте мои дорогие.
   Через четыре с лишним часа, я оказался на сборном пункте Тяжинского военкомата. Где и узнал, что меня направляют, в команде 12 призывников, в город Новосибирск, в Воронежскую школу радиоспециалистов. Видно сказалась запись в моей трудовой книжке - ученик радиомастера, номерного завода балтийского флота. Бои на Кавказе к тому времени закончились и нужда в горных стрелках отпала. Пошел в райком комсомола, там кипела работа, срочно принимали в комсомол всех, желающих поступить на службу. Будучи комсомольцем я подошёл в сектор учета, предъявил комсомольский билет и учетную карточку. Меня спросили почему не уплачены членские взносы? Ответил, что в колхозе не было комсомольцев. Посмотрели на мой отзыв о работе в колхозе, что даже исполнял обязанности колхозного бригадира. Больше вопросов не задавали, приняли взносы с записью, по самой низкой шкале, потому что денег у меня совсем не было. И я с "Кимовским" значком на груди, возвратился в военкомат.
   Нас, команду 12 человек, сунули в проходящий, в сторону Новосибирска, вечерний поезд и сказали, что утром будете на месте, вас встретят. Ни денег, ни самого сухого пайка на дорогу мы не получили. Весело было тем, кого снабдили на дорогу полным сидором, я же располагал только краюхой хлеба, с большой добавкой в нем толчёного пшена. Хлеб быстро зачерствел и его пришлось грызть как жмых, но это меня блокадника, никак не смущало. Так и доехали бы. Если бы на станции Мариинской, нас всех не высадили, как безбилетников. И мы ждали сопровождающего, с воинским требованием, на проезд команды по железной дороге, почти сутки. Ютились, кто у знакомых, а кто просто в вокзальчике, там хотя бы всегда был кипяток. Наконец нашу команду разыскали, привезли перевозные документы и мы уже с сопровождающим нас офицером, в Новосибирске были переданы из рук в руки новым начальникам.
   При описании жизни в эвакуации, я в основном вспоминал о жизни и работе 17 летнего мальчишки, но в моей жизни исключительную роль играла моя мать - Александра Ивановна. В 1942 году, по приезде в Камышловку, ей шел 44 год. Это еще женщина полностью трудоспособная. Но всю свою жизнь прожившая в городских условиях, сначала в городе Вязьма, а затем в городе Кронштадте. Вяземская жизнь матери, была ещё связана с ведением домашнего хозяйства, она была старшей в семье и потому, на нее возлагались многие заботы и работы по дому. Оказавшись в сибирской деревне с двумя мальчишками, она не растерялась. Я никогда не видел её неуверенности, она как-то быстро сошлась с соседками и сразу получила имя "Шура эвакуированная". Маме сразу пришлось вспомнить, как топить русскую печь, как готовить в печи еду.
   Я уже рассказывал о периодической помощи государства, эвакуированным людям, в виде выдачи пшеничной муки, по числу членов семьи. И это все, что мы получали от государства. Колхоз тоже не ставил нас на довольствие, не получали от него ничего и колхозники, разве только трудодни.
   Перед моей матерью встала задача, чем и как кормить двоих детей. Я стал работать в колхозе, постепенно приобретая опыт, А младший брат был еще не готов, как его годки, сельские мальчишки, приносить трудовую помощь в семью. Мама хорошо пекла хлеб. Скоро в этом убедились все наши соседи. У мамы появилась какая-то закваска, к ней стали приходить соседки. Мама выпекала хлеба с различными примесями других продуктов и её очень часто приглашали испечь хлеб, в разные семьи, а за работу рассчитывались продуктами.
   Работать на животноводческой ферме она не могла, да и ферма была в другой бригаде, в другом конце деревни. А вот доить коров она умела и иногда, наша хозяйка просила выдоить корову. Во время посевных и уборочных работ, в полевых условиях маму приглашали готовить из продуктов, выделяемых колхозом. За эту работу, маме начисляли трудодни.
   А больше всего, особенно в зимние дни, мама принимала заказы на пошив белья и одежды, от жителей деревни. Быстро завоевала имя - умелой портнихи. Мы дети, не спрашивали её, откуда к ужину появлялась каша или варёные овощи, а иногда и ложка меду к травяному чаю. Дважды за зиму 1942 -1943 года, мы с матерью выезжали на Заячий хутор и там продавали, а вернее обменивали оставшиеся вещи, на продукты питания. В другом случае мама брала работу на пошив вещей, которую рассчитывала выполнить за время, отведенное нам на эту поездку.
   А главное в нашей жизни то, что нас приютили в своем доме, члены семейства Бондаренко, и мама помогала хозяйке дома и в уходе за животными, и просто по хозяйству. В семье росли одни девчонки и в то время оставались еще трое. А на меня были возложены все заботы о дровах, на две русские печи и баню. Я большое время был на работе, в колхозе и не мог наблюдать, как выкручивалась мать. Но только благодаря ей мы, с братом Валентином, выжили.
   Я считаю, что благодаря заботам матери, не загремел весной 1943 года на лесозаготовки. Туда на работу потребовались молодые ребята и кроме меня других не нашлось, ведь я был не местный. Эвакуированного было проще направить на такую работу. Даже не считались с тем, что я проходил обучение на всеобуче и был приписан к призыву в армию, осенью 1943 года. Потребовалось вмешательство матери, обращение её в поликлинику района и в военкомат, чтобы не послали на лесозаготовки. Я ведь не имел даже валенок и теплой зимней одежды, для работы в лесу.
   Мне пришлось после призыва оставить их в колхозе, и я не знаю, как складывалась их жизнь. Мама писала, что все хорошо, что понемногу работают и младший брат, летом 1944 года, тоже подключился к работе в колхозе. После прорыва блокады, они получили вызов от отца, на возвращение домой, что и сделали в октябре 1944 года.
   Вспоминая время, прожитое в Камышловке, я с благодарностью вспоминаю сельских людей, колхозный, коллективный труд - это было лучшей реабилитацией моей души и тела, после годичной блокадной жизни в Кронштадте. Я пришёл в армию окрепшим, поздоровевшим человеком, правда размер одежды имел 42-й в 17 лет.
   В 2000 году, я пытался в письме к селянам Камышловки, выразить свою благодарность, за все-то доброе, что мы испытывали в жизни, проживая вместе с ними тяжёлые годы войны. Ответила мне редакция Тяжинской районной газеты, опубликовав мое письмо под рубрикой "Письмо искало адресата". Мое письмо камышловцам, было полностью изложено. Я получил много писем, от совершенно не знакомых людей. Некоторые из них были ленинградцами, но прибыли в Сибирь еще малыми детьми, и по какой-то причине остались жить в Сибири. Из знакомых мне людей, никто не отозвался. После паспортизации сельского населения, семьи казачества выехали на свою старую родину, в Краснодарский край. Другие семьи, поглотил Кузбасс. А в самой Камышловке осталась только молочно - товарная ферма, с немногими, обслуживающими ферму селянами.
   Я навсегда сохраню добрую память и благодарность, этим простым и сердечным людям, деревни Камышловка.
   А пока, в октябре 1943 года началась моя военная служба.
   Продолжение следует...
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Корн "Артуа.Звезда Горна" С.Бадей "Стремительный полет" О.Лукьянов "Лилис" Е.Гордеева "Закон притяжения" А.Тьма "Клинок Белого Пламени" В.Проскурин "Путь Феникса" Д.Казаков "Путешествие на Запад" В.Гвор "Поражающий фактор" Н.Бульба "Время перемен.Воплощенные" О.Филимонов "Уходя,гасите всех" Е.Никольская "Красавица и ее чудовище" М.Николаева "Фея любви,или Демон в юбке" А.Бобл "Мемория" А.Левицкий "Аномалы" А.Матвеева "Досадный случай" Е.Звездная "Катриона.Принцесса особого назначения" И.Петров "Повелитель войны" О.Демченко "Бремя удачи" А.Орлова "Любовь до гроба" Ю.Зонис "Боевой шлюп Арго" А.Кленов "Игра без правил" В.Поляков "Шаг за грань" О.Верещагин, А.Ефимов "Шаг за грань" А.Мегедь "Серый страж" Е.Белецкая, И.Эльтеррус "Лучшее место на земле" С.Лысак "Капитан Летающей Ведьмы" Ю.Новикова "Путь за грань" С.Гатаулин "Вирус" В.Кувшинов "Лэя" М.Михеев "Охота на невесту" Ю.Иванович "Отец Императоров-5.Демоны обмана"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"