Аннотация: Опубликовано в сборнике "Там, где небо сходится с землей", США, Чикаго, 2009 г.
Мой лес был красивый и скрытный, себе на уме. В его затянутых лишайником дебрях высились огромные муравейники, пробивались из-под палой листвы пестрые зонтики грибов, алели в тенистых закутках ядовитые ягоды ландыша. Я очень любил мой лес. Именно этот - других я не знал. Любил сидеть ночью на крыльце сторожки и смотреть, как дрожат звезды. Любил, облепленный паутиной, продираться сквозь бурелом и выискивать редкие кадры для своей, уже почти готовой, книги. Добавить фотографии серой совы, озаглавить 'Обитатели заповедника' - и можно издавать. Но пока что мой лес не считался даже заказником. В нем жгли траву, вырубали деревья, ставили капканы. Давно уже пропал последний лесник, желающих на его место не нашлось. Четыре года назад в пустой сторожке поселился я. Все, что мне требовалось, - тишина и уединение. С браконьерами я не связывался, а они почему-то ни разу не находили мою избушку. Видно, лесу нравилось, что я в нем живу, и он берег меня до поры до времени.
Дважды в год я возил в город прошение о создании заповедника, - и неизменно получал отказ. В Лесной Службе обитали очень практичные люди. Слову 'охрана' они предпочитали 'пользование' и всему живому давали мертвые имена. Енота называли ценной пушной породой, перепелку - объектом спортивной охоты, дубраву - возобновляемым ресурсом древесины. В их равнодушных глазах читалось: 'Тебе что, больше всех надо?' Поэтому в течение разговора я предпочитал рассматривать галстуки.
Ничего не изменилось и нынешней весной. Голые стены, пыль, чахлые папоротники в кадках. Мою папку безразлично раскрыли, пролистали снимки и таблицы. 'Типичная экосистема. Не вижу оснований для создания заповедника', - пробрюзжал бордовый галстук с вычурной булавкой. 'А что это вы пишете - предположительно, гнездится серая сова. В науке, уважаемый, не предположения важны, а факты! Это же какие средства из бюджета - и на защиту предполагаемого гнездовья?' - возмутился грязно-коричневый галстук. И мою заявку даже не стали регистрировать.
- Черствые люди, вы видите в природе только сырье! - так хотелось сказать, но я молчал.
- Как можете вы быть такими сухарями! Ведь лес живой, у него есть душа! - со слезами в голосе воскликнул кто-то. Я удивленно вскинул глаза. Девушка. Тоскующая по солнцу бледная кожа, тусклые волосы. Что она знает про мой лес? Как может понять его?
- Не забывайтесь, милочка, - прикрикнули на нее галстуки. - Ваша забота - кофе варить. А решать дела государственной важности предоставьте умным людям.
Вспыхнув, девушка выбежала вон. Ушел и я, гадая, найду ли силы осенью снова приехать сюда и снова унижаться, выпрашивая для леса милости, положенные ему по праву. Что было бы с нами без леса? Были бы мы? Но Лесная Служба об этом думать не желала.
Из города я вернулся под вечер. Шарлаховые дубы и тонкоствольные грабы насмешливо смотрели на пыльник и портфель, брошенные при дороге. Я гладил шероховатую кору, вдыхал теплый золотистый запах зверобоя, островками рассыпанного по опушке. Ну помоги же мне, лес! В тебе столько древнего колдовства, неужели ты не покажешь мне одно гнездо серой совы? Станешь заповедником - и прекратятся вырубки, рысь и медведь смогут спокойно растить детенышей, ветреница раскроет белые венчики... Глупый лес, зачем прячешь от меня свои секреты?
Что-то стукнуло по шапке. Прошлогодний желудь, источенный долгоносиком. И что значит этот бесценный подарок? Согласие или пренебрежение? Я вытер слезы и, не глядя по сторонам, побрел домой. А через два дня в сторожку постучалась та самая девушка из Лесной Службы. Как она нашла мою затерянную избушку? Неужели лес показал дорогу? 'Вы забыли папку с фотографиями', - но мы оба понимали, что это предлог. Она приняла, как должное, приглашение погостить, я не удивился ее сумке с вещами. Все просто: тем, кто любит лес, место в лесу...
Так в моей жизни появилась Люка. Кресло-качалка на веранде пришлось ей по душе, как и пахнущая дымком каша, и шуршание нетопырей под крышей, и сваленные на полу книги, которыми лесник растапливал печь. Я, как хозяин, знакомил девушку с маленькими тайнами моего уютного, шелестящего, разноцветного мирка. Тявканье лисицы, пушистые стебли сон-травы, розоватые с пятнышками яйца сверчка, фиалковый запах аирного корня, греющаяся на валуне медянка, - лес походил на энциклопедию с картинками, в которой никогда не закончатся страницы...
Полетела пыльца со злаков, над медоносами загудели пчелы, - пришло лето, и Люка расцвела. Она, точно хрупкое растение, тянулась к солнцу и хорошела. Оживленные дождевой водой и крапивным отваром волосы оказались светлыми, как пятна на шкуре олененка. Зазеленели глаза, словно молодые ивовые листочки, а кожа взялась ровным загаром. Как-то я не удержался и поцеловал девушку. Она улыбнулась, прильнула, плющом обвилась вокруг меня. Ни скованности, ни страха я не нашел в ней, только завидное умение погружаться в свои ощущения, широко раскрыв глаза. Я не знал, честно ли поступаю, но иначе не мог, меня неудержимо тянуло к Люке. Любил ее? Скорее, любовался, как люцерновой ароматной полянкой или радугой, играющей в небе. В сумерки мы зажигали на веранде лампу, я укутывал Люку одеялом, заваривал чай, и мы разговаривали. Вернее, я рассказывал - про лес, всегда про лес, - а Люка слушала, держа обеими руками чашку и задумчиво улыбаясь. В такие моменты она была сказочно, нереально красива, будто лесной призрак, забредший на огонек. Вот-вот она допьет чай - и растает, как фигурка, вылепленная из снега.
Признаться, я боялся, что Люка однажды исчезнет так же внезапно, как и появилась. Но пока она оставалась рядом. Я и лес - вот все, чем она жила. Кого из нас Люка любила больше? Я ревниво наблюдал, как она целовала, не срывая, венерины башмачки или обнимала пепельно-зеленый, блестящий ствол осинки. Лес тоже ревновал. Стаскивал с меня шапку упругой веткой, но потом, устыдившись, возвращал. Прятал на дороге заброшенную волчью яму, но в последний момент совал в руки крепкий еловый корень. Выводил обманной тропкой на болото - и тут же предупреждал травой-белоусом. Словом, положительно не знал, что со мной делать.
Он колебался, это было ясно. Днем расстилал ковры из кукушкиного льна, рассыпал пригоршни солнечных зайчиков, обволакивал пряным запахом тимьяна и чесночных грибов. Но когда наступал вечер, тени подкрадывались ближе, щекотались тонкими усами, запрыгивали на колени. Сквозь стены прорастали узорчатые побеги темноты, хвощ выбрасывал на крыльце новые стрелки, ветер швырял в окно сорванные кем-то мелкие цветки люцерны. Утром на веранде я находил комочки земли и рыжую прошлогоднюю хвою, а дверь, запертая на засов, оказывалась приоткрытой. Мне становилось не по себе. Похоже, лес что-то замышлял.
Летние дни уносились, как белые хохолки одуванчиковых семян. Рукопись пылилась незавершенной: не хватало снимков серой совы. Возможно, каждую ночь она неслышно пролетала над сторожкой, пока мы спали. А может, вовсе не существовала. Ведь ученые считали ее вымершей и уже давно занесли в черную книгу. У меня кончались деньги. А к ноябрю нужно перебираться в город. Один я зимовал где угодно, в дешевых мансардах или полуподвальных комнатушках. Но для Люки, некрепкой здоровьем, хотелось найти квартиру, где пол с подогревом и двойные рамы на окнах. Время утекало, как молоко из треснувшего кувшина. Я сутками пропадал в чаще. Возвращался за полночь и валился спать, не замечая печального взгляда Люки.
- Душу бы отдал, лишь бы отыскать эту чертову сову, - произнес как-то в сердцах. Но, похоже, моя душа лесу была не нужна.
На исходе августа, когда совята уже умеют летать, зреют шершавые колоски подорожника и яблоня-дичка заботливо растит горькие яблоки, Люка вернулась с прогулки сама не своя. Расширенные зрачки, частый пульс, на щеках лихорадочный румянец. Зная привычку девушки пробовать любые ягоды, я решил, что она отравилась белладонной. Слова ее тоже звучали как бред:
- Я обещала лесу свою душу в обмен на заветное желание. Что ты хочешь?
- Никогда не расставаться с тобой, - подумал я. Потом вспомнил недописанную книгу, пустой кошелек - и загадал:
- Найти гнездовье серой совы.
Люка загрустила, как будто и правда верила в волшебство. Я не верил. А наутро подобрал у самой сторожки серое с пестринками перо. Видно, лесу наскучило играть со мной в прятки: в десяти минутах ходьбы от дома, среди замшелых сосен и валежника, покрытого желтоватой грибной лапшой, он показал мне гнездо. Небрежно выстланное, полное перышек, помета и шкурок грызунов. Неподалеку из земли торчал старый пень, обросший серым лишайником. Приглядевшись, я вздрогнул: пень уставился на меня круглыми оранжевыми глазами. Позволив себя сфотографировать, сова взмахнула крыльями и бесшумно взлетела. Опомнившись от потрясения, я бросился исследовать участок. К счастью, выводок еще не распался, совин и забавные, неуклюжие слетки охотились поблизости.
Почему вдруг лес проявил такую щедрость? Опьяненный тем, что скоро явлю миру сенсацию, я не задумывался об этом. Измерял, собирал образцы, допоздна просиживал за книгой. И не заметил вовремя, что с Люкой происходят странные изменения. Она не дурнела, но становилась прозрачнее. Глаза полыхали яркой зеленью на исхудавшем лице, а губы стали бледными и бескровными. Стопка исписанной бумаги толстела, а запястья Люки становились все тоньше. Она словно теряла связь с реальностью. Сидела в кресле-качалке, укутавшись одеялом, и с тоской следила, как скользят по воздуху паутинки. Лес тоже беспокоился, предчувствуя холода. Божьи коровки слетались на зимовку в вересковые заросли. Змеи заползали под пни, камни, упавшие стволы и свивались клубками. Под порывами ветра мягко шлепались на землю созревшие орехи и желуди.
- Зимой мы уедем в город. Получим деньги за книгу, снимем жилье. Ты будешь греться у камина и пить горячий шоколад, - часто говорил я, стараясь словами привязать Люку к себе, сочинить нам будущее. А она серьезно качала головой:
- Мне нельзя отрываться от леса. Ведь здесь моя душа, а что остается от человека без души? Кокон, оболочка, сухая былинка...
Я не верил ее фантазиям, но молчал. И лес молчал за окнами, тихо роняя листья. Я ждал. Лес ждал тоже.
Зарядили октябрьские дожди. Пришла пора спешить в город, добиваться положительного ответа от Лесной службы. А Люка совсем ослабела и не могла поехать со мной...
- Всего несколько дней - и вернусь, - в сотый раз повторял я. Питьевая вода, таблетки, продукты, дрова, - в домике имелось все необходимое. Ужасно не хотелось оставлять девушку одну, больную. Но я не мог поступить иначе. Собрал рюкзак, поцеловал Люку в бесцветные губы и ушел не оглядываясь. Кружились в стылом воздухе бледно-зеленые грабовые крылатки, и жухлая трава заплетала мои следы...
Галстуки в Лесной службе ошалели от счастья, получив фотографии серой совы. Учредить заповедник, создать документальный фильм, написать монографию - предложения сыпались, как семена из высушенной маковой коробочки. Выбраться к Люке удалось лишь через полторы недели. Накрапывал дождь, пахло сыростью и грибами. Я шел медленно, стыдясь долгого отсутствия. Но оправдываться не пришлось. Сторожка встретила меня нетопленным очагом и нетронутым запасом продуктов. Веранда была плотно засыпана листьями. Желтые, бурые, рыжие, они толстым ковром покрывали ступеньки и столик, плавали в бочке с дождевой водой, пестрели между страниц раскрытой книги. В кресле-качалке сиротливо свернулось одеяло.
Люка исчезла. Растворилась в прелом запахе листвы, в поздней сизой ежевике и криках улетающих журавлей, смешалась с ветром и подернутой льдинками замерзающей водой ручья. А если не верить в волшебство, - то просто умерла.
Горевал я по ней? Скорее, грустил, как по ушедшему лету. Лишь иногда, по ночам, слыша глухой прерывистый крик серой совы, не мог сдержать слез. Сухими цветками люцерны рассыпались в прах исполненные заветные желания, и сердце тоскливо сжималось. Где ты, Люка? Я душу бы отдал за твое возвращение. Но похоже, у меня больше нет души...