Медведевич К.П.: другие произведения.

Ветер гнева

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.32*42  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вторая часть романа "Ястреб халифа"

    Мятежники разбиты, в государстве воцарились мир и покой. Так думают те, кто не знает истинного положения дел. А оно таково, что населяющие Великую степь племена не желают мириться с поражением, а для знати халифата мир - не более чем передышка перед решающей схваткой за престол. Поднеси огонь - и все вспыхнет пламенем братоубийственной войны. Сила Стража Престола - смертельное оружие в руках тех, кто желает воспользоваться смутой. На чью сторону встанет военачальник, побеждающий во всякой битве? Сумеют ли люди использовать во благо свой живой меч? Ведь могущество - соблазн, а волшебное оружие так трудно вложить обратно в ножны...


Автор выражает признательность

историку М.В.Нечитайлову

за консультации и неоценимую помощь

в работе над книгой

  
  

Ветер гнева

  
  
Пролог
  
  
  Аммар вошел в залитый мирным лунным светом двор Красного замка, и сначала он показался ему пустым.
В заросшем саду стрекотал сверчок, легкий ветерок поднял с каменных плит и забросил в чашу фонтана пару высохших листьев. Давно покинутое людьми строение неуклонно ветшало в безразличном покое старости - трава и корни раздвигали когда-то плотно пригнанные друг к другу полированные плиты, на желто-красных узорах теперь змеились нанесенные дождями полосы песка. По углам двора намело высокие кучи мусора. Ветки, листья, трупики птиц - весь этот сор время разбросало по большому каменному прямоугольнику в ограждении подгнивших деревянных арок. В глубине двора, у каменного кольца, еще сохранявшего форму фонтана, Аммар заметил какую-то тень. Подойдя поближе, он расслышал и звук - тяжелого, надсаженного дыхания.
  Тарик стоял на коленях, положив руки на рукоять упертого в плиты меча. Тауширное золото узоров у основания клинка светилось даже в темноте ночи. Сплетя пальцы и повиснув на вытянутых руках, нерегиль... дышал. Похоже, это было единственное, что он мог делать.
  - Тарик?..
  Аммар встал на колени, пытаясь заглянуть в опущенное к земле лицо - его полностью закрывали спутанные пыльные лохмы.
  - Тарик?..
  Хриплый вдох-выдох.
  - Тарег?.. - с трудом выговорил Аммар странное настоящее имя нерегиля.
  Лохмы легонько качнулись. Тарик медленно поднял голову:
  - Я... упустил... девушку...
  - Ты ее спас, - твердо сказал Аммар.
  Нерегиль смотрел куда-то мимо и сквозь него, как смотрят слепцы на базаре.
  - Айша в безопасности, мы нашли ее, - попытался дозваться Аммар до чего-то, что скрывалось за этим стеклянным взглядом.
  Тарик смежил веки и снова уронил голову.
  - Тарег? Тарег?!
  - Он тебя не слышит ...человечек, - последнее было сказано на ашшари с такой ненавистью, что Аммар схватился за рукоять меча.
  И обернулся. Сумеречники, целая толпа. Впереди стояла женщина - длинные рукава спускались к земле, плотный, расшитый серебром шелк матово блестел в свете луны. С фарфорово-бледного лица на него смотрели прищуренные, превратившиеся в сплошные прорези черной злости глаза. Она была не при оружии, зато стоявший рядом чернявый парень держал руку наготове - на длинной витой рукояти меча. Аураннцы. Свита джунайдовой шайтанки.
  Вдруг из-за их спин кто-то вывернулся и с плачем метнулся к повисшему на перекрестье меча нерегилю. И жалобно запричитал, обвивая тому шею и руки длинными желто-розовыми рукавами. Высокий голос всхлипывал и повторял одно и то же, одно и то же. Аммар медленно поднялся на ноги и снова оглянулся на вставших плотным рядом аураннцев. Женщина в серебряном платье резко спросила:
  - Тебе действительно это было нужно? А если он не выживет? Что будешь делать? Прикажешь привезти еще одного? А потом уморишь и пошлешь за следующим?
  - Я... не заслужил таких упреков, - с трудом выговорил Аммар. - Я... я не знал.
  И обернулся к Тарику. Тот уже лежал на боку, вздрагивая, как загнанная лошадь. Невидящие пустые глаза не отражали ничего. Над скрючившимся телом рыдала аураннка, распустив длинные волосы и вытирая лицо рукавами.
  
  
-1-
  Избранница тайн
  
  - ...Так значит, церемониальных одежд - триста пар, серег золотых с жемчужинами - еще триста пар, трижды по тридцать лошадей гнедой и серой масти... - заботливо перечислял вазир, кивая писцу.
  Тот споро водил каламом, откладывая в сторону уже четвертый лист бумаги. Этот день стал для халифа счастливым: сегодня вазиры договорились о размерах свадебного выкупа, который следовало передать невесте во время свадебной церемонии. Безусловно, обычаи требовали, чтобы выкуп вручали в присутствии семьи избранницы - но вот с этим, а также с выбором опекуна нареченной, возникли трудности.
  Прошло уже три недели со времени возвращения в Исбилью, а халиф Аммар все никак не мог тронуться в столицу. Более того, даже церемонию сватовства провести не удалось. Меч нерегиля лишил Айшу не только отца, но и всех совершеннолетних близких родственников мужского пола. А после того, как Тарик штурмом взял Куртубу и Исбилью, в обоих городах не осталось в живых ни одного уважаемого имама, который смог бы сказать подобающие слова напутствия во время церемонии. Конечно, когда сватались простолюдины, присутствие имама было необязательным. Но сватовство халифа - это сватовство халифа. Не может же его доверенное лицо прийти в дом к невесте, просто спросить согласия родственников, услышать "да", выпить соку, съесть печенья с изюмом и уйти? Конечно, не может. Кто скажет мудрые слова о браке как о нити, ведущей к пророчеству и процветанию? Впрочем, как уже было сказано, неизвестным оставалось даже имя уважаемого верующего, который бы озвучил согласие Айши на брак в ходе церемонии.
  Советники халифа охрипли в спорах, предлагая и тут же отвергая имена и кандидатуры:
  - О Фарадж ибн Зийяд! Я вижу тебя насквозь! Ты желаешь опекунства для собственного брата, чтобы потом расхищать кухонные запасы во дворце! А то я не знаю, что у тебя на специи в день уходит до трехсот динаров, а ведь наш халиф, да продлит Всевышний его дни, употребляет всего лишь толику мускуса в пресном хлебе!
  - Да прикрутит твой язык шайтан, о Абу Ахмад аль-Хусайн! Чтоб мне быть сыном падшей женщины, если я желаю корысти для себя в этом важном деле! Но посмотри и ты в зеркало добродетели - разве твой дядя станет лучшим опекуном? Ну разве что для рода ибн Фейсалов! Вы прибыли в столицу из Нисибина всего пятьдесят лет назад, и все знают, что твой дед втерся в доверие к халифу со своими рассказами про макилийские пальмы, которые якобы приносят финики в десять дирхам весу каждый! Подумать только, он получил доверие халифа не за доблесть в сражении, а за корзину увесистых фруктов!
  - Ты воистину говоришь языком змеи, о Фарадж! Да чтобы мне никогда не сесть на лошадь...
  Так проходили дни.
  Айшу отвели три недели назад в женские покои, и с тех пор она не покидала Девичьего дворика. Не получив согласия опекуна, Аммар не мог видеть девушку даже под покрывалом. В ярости и нетерпении он разогнал всех певичек и рабынь и, терзаемый любовным недугом, проводил ночи на крыше в полном одиночестве. Приближенные шептались, что еще одна такая неделя, и молодость с иблисом возьмут свое - халиф начнет заниматься мальчишками, подносившими ему на крыше шербеты.
  - ...Граненых алмазов в шкатулках - по девять кират в каждой, всего трижды три такие шкатулки, хорасанских ковров - на сто тысяч дирхам...
  Аммар позволил себе отвлечься от перечисления сокровищ, которые станут приданым Айши. И поманил к себе ибн Хальдуна, впрочем, тут же поморщившись. Вазир на старости лет стал злоупотреблять галийей (прим. - вид благовония), а Аммар с детства не выносил этот запах. Отстранившись и сморщившись, халиф, тем не менее, спросил:
  - Есть известия от Джунайда?
  После страшной ночи боя в Красном замке суфийский шейх увез нерегиля к себе. Аммар не стал этому препятствовать. Отчасти из благодарности, ведь именно Джунайд указал, где искать обоих пропавших - и Айшу, и посланного за ней Тарика. Отчасти из благоразумия - нерегилю рядом со своими будет всяко лучше, чем среди людей.
  Исхак ибн Хальдун молча подал ему завязанное красными шерстяными нитями письмо. И упал на свое лицо. Мрачно оглядев затылок вазира, Аммар развернул свиток.
  - Что значит "без изменений"? - оторвавшись от чтения, недовольно спросил он.
  Начальник тайной стражи продолжал лежать вниз лицом. Перо страуса на его внушительной чалме касалось верхней ступеньки деревянного возвышения, на котором сидел халиф.
  - Что значит "без изменений"? - уже не на шутку рассердившись, рявкнул Аммар и отбросил написанное под диктовку Яхьи письмо.
  Нудно гудевший голос вазира оборвался вздохом ужаса.
  - Я выписал к нему эту бабу из Абер Тароги, она уже две недели сидит там - и что?!
  Исхак резко поднял лицо и округлил глаза. Аммар взял себя в руки.
  Они пытались сохранить в тайне недуг нерегиля. При дворе объявили, что сумеречник испросил у повелителя верующих позволения удалиться в замок аль-Джунайда для медитации и созерцания, и халиф не стал препятствовать его благочестивому порыву.
  Аммар тяжело вздохнул и положил перед собой письмо Яхьи ибн Саида. Помимо всех положенных обращений к эмиру верующих, начинающих и заканчивающих послание "твоего преданного раба и исполнителя", оно содержало лишь строки: "Наш подопечный еще не пришел в себя, и состояние его остается прежним, безо всяких изменений". Это было третье такое письмо, полученное со времени возвращения в Исбилью. Яхья ибн Саид писал эмиру верующих еженедельно.
  И тогда Аммар ибн Амир громко сказал:
  - Срочные дела отзывают меня из города. Мое отсутствие продлится не более восьми дней. К моему возвращению вы назовете мне имя опекуна Айши бинт аль-Хансы, имя свидетельствующего наше согласие кади и имя имама, который произнесет свадебное напутствие. Вы также назовете мне счастливые дни и часы для проведения церемоний обручения и бракосочетания, которые состоятся в Баб-аль-Захабе в столице халифов. Если ко времени моего возвращения я не найду имена всех потребных мне лиц записанными, а караван идущих в столицу верблюдов навьюченным, клянусь Всевышним, я снова приглашу в Охотничий дворик ханаттийского палача. Да поможет вам Всевышний, Он милостивый, прощающий.
  С такими словами эмир верующих поднялся со своей тронной подушки и покинул собрание.
  
  
замок Сов,
  три дня спустя
  
  - ...Почему? Как так вышло? Если его силы были истощены до предела, то как он вообще попал в Красный замок? - наверное, Аммар уже в сотый раз задавал одни те же вопросы.
  Старый астроном терпеливо объяснял:
  - Уважаемая Йемайа а-Иненна полагает, что нерегилю придает сил Клятва - но это противоестественно, и потому опасно. Услышав о грозившей юной госпоже опасности, самийа бросился ее спасать - ибо только так он мог исполнить твой приказ доставить девушку ко двору, о мой халиф. Он не мог ослушаться - и потому зачерпнул силы у Клятвы. Так проигравшийся в майсир (прим. - азартная бедуинская игра на мясо верблюда, в которой игрок, вытащивший из песка стрелу, отмеченную определенным знаком, получал соответствующую часть разделанной туши) бежит к нечестивому ханаттийскому ростовщику за деньгами под большие проценты. Ворвавшаяся в Тарика сила Клятвы сожгла его изнутри - ибо никакому существу не положено выступать из собственных пределов, а ежели оно так поступает, то с гибельными для себя последствиями.
  - Он что, не соображал, что делает? - рассердился Аммар на нерегиля - в самом деле, не сердиться же ему было на самого себя. - Откуда я знаю, как у него там с этими... как их... энергиями?
  И покосился на сидевшую у окна сумеречницу. Точеный профиль резко, как на ханьских миниатюрах, вырисовывался на фоне голубого шелка, затягивавшего мирадор. Две витые тонкие колонны поддерживали низарийскую, всю составленную из морских раковинок арку - а посередине, в созданных колышущейся занавесью сумерках, сидела она. По-голубиному склонившись и легонько позванивая подвесками на навершиях золотых шпилек в прическе, женщина сумерек улыбалась каким-то своим мыслям. Между глаз алым выписана была странная хвостатая буква - она словно запечатывала тайну ее улыбки.
  Маленькую грудь стягивал тугой корсет лиловой парчи, и придавленная жесткой тканью белая кожа беззащитно круглилась над глубоким вырезом. Плотное, расшитое золотыми огненными птицами синее верхнее платье соединял на груди витой шелковый шнур. Маленькие острые ушки, тонкий очерк губ и пепельные длинные ресницы - Аммар почувствовал, что теряет голову.
  Эта лекарка заставила бы встопорщиться чресла неизлечимо больного. Возможно, сказывались три с лишним недели воздержания. А может - и эта мысль звучала почти извинительно - в повороте высокой белоснежной шеи, в нежном наклоне головы и головокружительно тонком перехлесте золотых квадратиков пояса ему чудилась Айша. Такая, какой он ее увидел уже в Тудихе, где эмира верующих принимал Джарир ибн Сегри, старый враг Умейядов и преданный слуга халифов. Девушку умастили и переодели, и это был последний раз, когда он видел ее. Потом за ней прибыл караван с невольницами и почетная стража, - из замка Тудихи Айшу увезли прямиком в Исбилью, дабы скрыть в тайном месте харима драгоценную жемчужину власти и избранницу тайн руки и сердца.
  А в тот вечер Айша сидела в четырех шагах от него, за завесой - плотной, но проницаемой для отсветов масляных ламп и ароматических свечей. Оглядываясь и плывя на волнах перестука дарабукки и посвистывания флейт, Аммар видел ее тень на просвечивающем нежным золотом занавесе - хрупкая, гибкая, она поднимала чашу, и длинный парчовый рукав, блестящей змеей выползающий из-под ширмы, казался тяжелым и огромным для тонкого запястья.
  Ее поцелуй до сих пор жег ему губы - поговаривали, что в слюне сумеречников есть что-то такое, что заставляет приходить в любовное исступление. Возможно, Айша бинт аль-Ханса унаследовала от своей волшебной прародительницы не только заостренные ушки - он успел лизнуть одно из них, и это воспоминание сейчас не добавляло ему покоя - но и растворенное под языком возбуждающее зелье, сводящее с ума мужчину.
  Снова оглянувшись на голубиный свет мирадора, Аммар встретился взглядом с женщиной - и почувствовал, как краснеет. Она читает мои мысли, в ужасе понял юноша. Она меня видит насквозь. И словно в ответ маленький алый рот изогнулся в улыбке - веселой и приветливой. Повадкой и нравом госпожа Йемайа а-Иненна вовсе не походила на своих сородичей: они разговаривали уже довольно долго, но Аммар не чувствовал неприятного изнурения, обычного во время бесед с лаонцами или северянами.
  Облегченно вздохнув, Аммар виновато улыбнулся - "вы прекрасны, госпожа, и рядом с вами любой мужчина чувствует себя побежденным". И с сожалением вернулся к делу, которое привело его в замок Сов:
  - Так как же нам быть? У меня есть... надежда?
  Яхья перевел мягкие переливы певучих гласных ее ответа:
  - Надежда всегда есть, говорит госпожа. Она не думает, что князь Полдореа умрет - но допускает мысль, что ей не удастся вернуть ему здоровье и силу.
  - Что ж, он... так и... останется?.. - у Аммара не достало сил высказаться до конца.
  Останется ни в раю, ни в аду - на высотах. В страшном пустом пространстве между жизнью и смертью. Лекарка не подпустила его к Тарику близко - "не ходите туда, господин, это может оказаться опасным", вот и все объяснения. Но из-за порога комнаты он успел разглядеть страдальчески оскаленное лицо и услышать это. Какие-то жуткие, нечеловеческие - да что там, не обнаруживающие вообще никакого разума, заходящиеся всхлипывания. Голова моталась, тело выгибалось, навзничь растянутое между двумя деревянными колышками, - "иначе он царапает себя, господин, в таких случаях всегда придерживают руки". Йемайа, наклонившись, нырнула под занавеску и села в головах у Тарика. И властным жестом окрашенной алым ладошки приказала - уходите, мол, я же велела не приближаться. Пятясь и завороженно таращась в запретную комнату, Аммар успел увидеть, как лекарка быстро - несмотря на длиннейшие золотые ногти - отвинчивает крышечку с крошечной банки и поддевает на ноготь какую-то мазь. И раз, раз - придержав Тарика за лоб, смазывает тому за ушами. А потом осторожно надавливает подушечкой пальца на переносицу.
  - ...Нет, он может прийти в себя, но не с помощью госпожи.
  Яхья перевел нежную трель сумеречницы и вздохнул. Аммар понял, что услышит нечто не очень приятное.
  - А с чьей... помощью?
  А Йемайа медленно кивнула Яхье - подвески-листики в высокой прическе нежно зазвенели - и тот вздохнул еще раз.
  И поставил перед собой маленький тяжелый ларец черного дерева. Когда крышка откинулась, Аммар увидел, что внутри на золотистом шелке лежит круглый черный камень с гравировкой. Присмотревшись к исписанному по диаметру кругу, перечеркнутому пентаклем, он понял, что смотрит на сигилу Дауда.
  - Я сделал ее давно, сразу после битвы под Фейсалой, - тихо сказал астролог.
  - Что это? - подавляя страх, спросил Аммар.
  - Госпожа Йемайа говорит, что не может давать ему утоляющие боль зелья до бесконечности. Обычно стараются не превышать двухнедельного срока. Но тут особый случай. Госпожа согласна подождать еще день. Но если нерегиль не придет в себя к послезавтрашнему утру - она предлагает положить его под печать.
  - Что?!..
  - Усыпить. Запечатать лоб сигилой Дауда и отвезти в город джиннов. Они помогли ему тогда, помогут и теперь. Сон в скалах Мухсина восстановит его силы - среди потоков энергий, питающих огненное естество джиннов, исцеляются любые раны, душевные и телесные.
  - Усыпить?..
  - Госпожа говорит - не нужно пугаться этого слова, этот сон станет целебным для князя Полдореа. В противном случае ущерб, нанесенный его телесной оболочке и... эээ... душе, может оказаться необратимым.
  - И сколько он должен там... проспать? До полного исцеления?
  Сумеречница нежно пропела что-то в ответ.
  Яхья помолчал мгновение и перевел:
  - Лет тридцать-сорок.
  Женщина улыбнулась - пустяки, мол, не правда ли?
  Убитым голосом Аммар ответил:
  - Я подожду до послезавтрашнего утра вместе с вами.
  
  Аммар был готов колотиться головой о камни зубцов стены.
  - Ты знал заранее, правда, ты все знал, му"аллим?..
  Долина Сов лежала под ними, горбясь черными перепадами холмов в длинных полосах тумана. За ними, а также справа и слева уходили ввысь обрывистые пики Биналуда. Совиная падь лежала пологим клином между двумя горными отрогами. Под стенами замка задорно шумел Дарат - еще мелкий, но уже быстрый, холодный и опасный. Далеко-далеко, среди расплывающихся сероватым маревом туманных прядей взблескивали огоньки далеких вилаятов. Здешние пастухи держали собак, и в обморочной глубине под стенами время от времени слышалось далекое гулкое взбрехивание, сторожевые псы перекликались в тумане: все спокойно, ты здесь, я здесь.
  Старый астроном сидел на пороге входа в отведенный ему Джунайдом покой - вершина аталайи над Черной пропастью показалась Яхье самым подходящим убежищем в холодные горные ночи. Звезды над башней казались лучистыми и какими-то выпуклыми, словно их нарисовал в результате своих расчетов сам ибн Саид.
  - Ну, чего молчишь?.. - печально потеребил наставника Аммар.
  И сел рядом.
  - А какой был прок говорить? - вздохнул Яхья. - И ты не слушай сумеречников, о дитя. Ты не виноват. Это все равно случилось бы, рано ли, поздно ли, но случилось.
  - Почему?
  - Они не могут долго жить среди людей. Мы живем слишком поспешно - и они устают от нас. Чахнут, блекнут, вянут - мы торопимся жить, а им некуда спешить - перед ними лежат все века этого мира.
  - Так что же, я должен был призывать его раз... в тридцать-сорок лет? - в отчаянии спросил Аммар.
  - Да нет же, - отмахнулся высохшей лапкой его старый наставник. - Конечно, нет. Поэтому-то я и вырезал эту печать, пока сидел у его изголовья там, в Фейсале. Это неизбежно. Потом он сам привыкнет к чередованию сна и... служения.
  - Но прошел-то всего год!
  - Два года. Год мы его везли в аш-Шарийа, да простит нас Всевышний... И не сказать, чтобы эти годы оказались легкими для него. Впрочем, я думаю, что, ко всему прочему лишившись своего колдовского камня, он никак не может управиться с собственной силой. Последний перерасход был очень тяжелым, я уже держал печать наготове... Ну и...
  Тут Яхья замялся и замолчал.
  - Что?.. - грустно спросил Аммар.
  - Я думаю, что, будь вокруг него побольше сумеречников или... других существ, с которыми Сумерки в родстве, ему было бы легче. А так - одиночество никогда не приводило к приливу сил, скорее, к упадку. Я обрадовался, увидев его под Фейсалой в обществе джиннов.
  - Да уж, с аураннцами он сдружился так, что я даже не знаю, хорошо это ли плохо, - хмыкнул Аммар.
  - Послезавтра утром увидим, - улыбнулся Яхья и поднялся на ноги. - Хватит казниться. Тебе пора спать, о дитя.
  
  Спать Аммар не пошел, и уже потом вспоминал произошедшее с мрачной мыслью - надо всегда слушаться старших.
  В башню, в которой находился маленький круглый покой, где держали Тарика, можно было пройти по верху стены. Туда-то он и отправился - поглядывая время от времени вниз и подавляя головокружение. Говорили, что отвесные стены Черной пропасти уходят вниз на полкуруха (прим. - около километра) - а уж дальше крошатся на красноватые, полосатые, словно слоеный пирог, длинные скалы, полого расползающиеся в долине.
  На площадке башни в большой железной жаровне ярко горел огонь. Завернутый в мохнатую овчину воин кивнул Аммару. Халиф ответил таким же кивком - в горах все менялось, и братство по оружию, готовность встать спиной к спине, если нападут кутрубы или дэвы, казались естественным и непререкаемым законом жизни.
  Узенькая лестница с протертыми до глубоких выемок ступенями круто забирала вниз, пробуравливая тело башни. Оказавшись перед призрачно колышущимся белым полотнищем занавески, Аммар на мгновение замер. А потом кивнул самому себе и шагнул под светлую ткань.
  И тут же уперся лбом в деревянную решетку. Вот те раз, никакой решетки он не помнил. Всмотревшись в глубину темного покоя, Аммар прислушался.
  Тишина. Тарик лежал неподвижно - и совершенно тихо. Больше в комнатке не было никого. В синеватом ночном свете, падавшем из узкого скошенного окна-бойницы, Аммар видел бледное пятно лица, разведенные в стороны руки и белую джуббу, покрывавшую нерегиля от груди до пят.
  Юноша легонько толкнул решетку - и она подалась. Скрипнув, отворилась, и Аммар, непонятно почему крадучись, вошел в комнату. Она была такой крошечной, что, сделав два шага, халиф оказался рядом с нерегилем. И сел у его левого плеча.
  - Тарик!.. - тихо позвал он.
  Самийа лежал, отвернувшись. Из черных волос остро торчало маленькое ухо.
  - Тарик!..
  Ухо шевельнулось и явственно насторожилось.
  - Ты меня слышишь? Эй!..
  Медленно раскрылся большой серый глаз.
  - Тарик! Ну проснись же!
  Он разбудил его тогда, под Исбильей, разбудит и сейчас. Усыпить, надо же. Как будто ему предлагали добить сломавшую ногу лошадь.
  И Аммар, поколебавшись, положил ладонь на голую кожу плеча нерегиля:
  - Тарик!.. Это я, Аммар! Ну давай, просыпайся!
  Самийа смежил веки.
  И тут же резко их распахнул. И сел - одним сильным движением.
  Встретив взгляд голодных, засасывающих страшной жаждой глаз нерегиля, Аммар попытался отодвинуться, но не смог. Крылья бледного носа раздулись, принюхиваясь. Тонкие губы раздвинулись, открывая верхние зубы. Оцепенев до холода в пальцах, Аммар проследил оценивающий взгляд оголодавшего существа и понял, что сейчас его цапнут в левую сторону шеи.
  - Аааааа!!! - он нашел в себе неожиданные силы заорать.
  В ответ с лестницы прозвучал резкий окрик на чужом языке.
  Нерегиль прищурился и зашипел на кого-то за спиной Аммара. Спина его выгибалась, запястья пытались вывернуться из крепких толстых пут. Каким-то странным сознанием Аммар отметил, что узлы на полотенцах давно затянулись в окаменелые комки - о Всевышний, он рвется, постоянно рвется с привязи, чтобы кого-то сожрать, дошло до него наконец, прошибая холодным потом и запоздалым ужасом.
  - Я же говорила - не ходите сюда, господин.
  Голос Йемайи, говорившей на ашшари, звучал так же певуче. Сумеречница властно отодвинула ошалевшего Аммара, и тот неловко отполз к двери. Снизу вверх он смотрел на то, как серебрящаяся в ночном свете женщина делает шаг - а нерегиль рвется и шипит. Еще шаг - еще рывок. Йемайа скользнула Тарику за спину, припала на колени, схватила того за волосы и, откинув голову себе на плечо, ткнула золоченым ногтем куда-то под подбородок. По телу нерегиля прокатилась судорога, и он затих, медленно оползая на пол.
  Осторожно уложив обмякшее существо на ковер, она наконец посмотрела на Аммара. Тому хотелось провалиться сквозь пол от стыда.
  - Я... я хотел...
  В ответ она уткнула изогнутый блестящий коготок куда-то за спину юноши. Проследив взглядом направление, Аммар вдруг заметил на деревянной решетке белую квадратную бумажку. Прибитую длинной золотой шпилькой. С бумажки смотрел длинный, вытянутый, обрамленный ресницами глаз. Ахнув и завертев головой, Аммар только теперь заметил, что такие бумажки были в комнате повсюду - их белый неровный ряд опоясывал круглые стены башенного покоя.
  - Этот глаз развернут вовнутрь, господин. Он защищает тех, кто стоит снаружи. Вы понимаете, почему?
  Аммар сглотнул и кивнул.
  - И еще. Вы должны запомнить сами и записать для потомков: халиф не должен приближаться к князю Полдореа, когда у того перерасход. Клятва - источник силы. Но также источник силы и тот, кто держит другую сторону Клятвы. Наследнику престола я бы тоже советовала в такие дни держаться от князя подальше. Вы все поняли, господин?
  Аммар снова сглотнул и кивнул.
  - Ну а теперь идите и спокойно спите. Да?..
  И юноша затряс головой, выражая свою совершеннейшую покорность.
  
  Вечером следующего дня нерегиль пришел в себя. Аммара он узнал с трудом - долго всматривался в лицо, а потом нахмурился и улегся обратно на ковер, отвернувшись спиной и смотавшись в клубок. Йемайа вздохнула и помахала Аммару ручкой - поезжайте, мол, от вас все равно никакого толку.
  Вышедший проводить Яхья сказал:
  - Я приеду чуть позже, о мой халиф, и уже прямо в столицу. А ему лучше и вовсе в столице не показываться - во всяком случае, пока не окончатся свадебные торжества.
  Это было сущей правдой: нерегиль убил отца невесты, а также множество ее братьев, двоюродных братьев, племянников и двоюродных племянников, а уж вассалов и прочих родичей он отправил на тот свет столько, что и сосчитать было невозможно. Вазиры уже некоторое время осторожно советовали Аммару удалить самийа от двора - оставшиеся в живых Умейяды один за другим приносили клятвы повиновения и раскаяния, и вид кровного врага не добавил бы им благоразумного желания вернуться к покорности.
  
  
Мадинат-аль-Заура,
  Младший дворец,
  некоторое время спустя
  
  - ...Наш жених - красивейший из юношей города,
  О наш жених, он красивее всех!..
  
  Хлопая в ладоши и звеня браслетами, женщины разливались в веселой песне. На террасах садов Младшего дворца звенели высокие, заливистые загрит (прим. - вибрирующий громкий крик арабских женщин, которым традиционно выражается радость) - и неслись от павильона к павильону, от пруда к пруду.
  
  - Наш жених - он Антар Абс своего племени,
  О юный храбрец, воистину он подобен ему!
  О солнце, знай, сегодня земля встречает нашего жениха!
  Он подобен утру, он испросил руки девушки и был храбр и отважен!
  
  Утреннее солнце мягко золотило зелень, под кипарисами еще даже не высохла роса. Не зря Младший дворец прозвали Йан-нат-ан-Арифом - воистину, его сады были подобны райским и возвращали молодость всякому, кто вступил на их травы. На нижних террасах настелили толстые ворсистые ковры для женщин - и для слепых музыкантов, которые уже настраивали свои инструменты. Аммар ибн Амир не скупился и делал все, лишь бы порадовать свою белокожую красавицу-невесту - перекупил все свадебные оркестры столицы, и теперь слепцы изо дня в день звенели струнами своих лаудов и цитр в садах харима.
  Повелителю верующих воистину не терпелось, перешептывались в переходах Баб-аз-Захаба, золотого дворца халифов. Слыханное ли дело, всего четыре дня как провели церемонию обручения и обменялись кольцами, а Аммар ибн Амир уже отдал приказ готовить свадебное торжество.
  Над сочной зеленой травой снова зазвенели веселые крики женщин.
  Приложив руку козырьком ко лбу, юная Утба закричала:
  - Ой, ой, идут, да как много!
  И все вскочили, звеня ручными и ножными браслетами, сбрасывая сафьяновые и кожаные туфли, показывая друг другу ладони, бегая между большими медными кувшинами с крышками - туда предстояло сложить все драгоценности с запястий и щиколоток, пока рисовальщицы будут расписывать руки и ноги хенной.
  По верху низкой широкой стены, соединявшей сады Йан-нат-ан-Арифа и дворец, шла пестрая толпа женщин и смотрителей харима. Убирать невесту и ее подружек направлялись расчесывательницы волос, подстригальщицы ногтей, продавщицы ароматов - и, конечно, рисовальщицы узоров-мехди.
  За спиной Айши весело рассмеялась Шурейра - девочка красовалась в ярко-алом расшитом платье и такой же красной с золотом шапочке-шашийе. Ее мать, Таруб, выбрала остаться с мужем: после похищения торговцы вывезли их на север, и она досталась наместнику Фаленсийа. Это был пожилой, добрый человек. Он сразу взял Таруб в законные жены: его первая супруга давно болела и не могла больше рожать детей, а все четверо малышей умерли один за другим, не пережив младенческого возраста. Наместник не только безропотно передал Шурейру явившимся в его дом людям из тайной стражи, но и разрешил любимой супруге отправиться на свадьбу. Но Таруб отказалась ехать - она была на втором месяце, и ее тошнило от любого запаха. Зато Шурейра веселилась, как птичка: халиф пообещал просватать ее за одного из военачальников, и девушка уже щебетала с невольницами, расспрашивая про каждого - женат ли, да каков нравом, да красив ли и обходителен.
  Остальные женщины из харима старого Омара тоже разлетелись, как птички из открытой клетки в праздник весны. Одни лишь Иман с матерью оставалась пока в Малаке - бедная девочка лежала при смерти.
  Так что сейчас рядом с Айшой сидели лишь мать и Фатима. Дочка Фатимы, юная Асет, веселилась вместе со всеми, вытаскивая из ларцов и прикладывая к себе драгоценности, поднесенные Айше в подарок женщинами харима.
  Старшая госпожа, Утайба умм-Амир, матушка покойного отца халифа, приняла невесту в своих комнатах и потрепала по щеке морщинистой рукой:
  - Какая ты красивая, дочка, какую радость ты мне доставила... Теперь у моего непутевого внука будет красавица-жена, смотри, роди нам кучу мальчишек, я уж заждалась правнуков!
  И подарила ей крученое золотое ожерелье ханьской работы с подвесками в виде огненных птиц и драконов.
  - Ой, ой, смотри, сестричка, какая красота!
  Асет с подружками - теперь к ним на ковер присела и Шурейра, ярким пятном выделяясь даже в пестрой стайке девушек, - в шесть рук вынимали из ларца ослепительную, сверкающую золотой вышивкой-гладью ткань. Платье знаменитого шекинского шелка, темно-синее с зелено-коричневыми узорами, переливалось шитьем на солнце. Девушки захлопали в ладоши от восторга и принялись просовывать невесомую тонкую ткань сквозь золотое колечко. И что вы думаете, рассыпающийся складками шелковый ворох покорно прошел испытание - с торжествующими пронзительными загрит девушки вытащили платье с другой стороны кольца.
  И тут со стороны розария зазвенели струны старинной лютни, и голос старого певца вывел:
  - О прекраснейшая из девушек, выйди ко мне походкой газели, покачивая бедрами, о выйди ко мне!
  Когда опытный музыкант пел, казалось, что много голосов звучат в странной, расходящейся, словно тысяча тропок сада, гармонии. Девушки мечтательно смежали веки, проводя пальцами по приоткрытым губам, по созревшим грудям, откидывая головы с тяжелыми косами - о выйди ко мне, покачивая бедрами, о любимая!
  - Госпожа, позвольте, я сниму с вас браслеты, - Утба стояла на коленях и улыбалась.
  Айша молча кивнула. Невольница вскинула быстрый-быстрый взгляд и зыркнула на кого-то, кто стоял за спиной невесты.
  Ну что ж, Айша знала - там переглядывались и пожимали плечами. Царевна-несмеяна, статуй мраморный, рыбина холодная, нечувствительная, - харим Аммара ее, понятное дело, ненавидел. Умейядская выползня, дочь и сестра казненных предателей, самое место тебе на дне Тиджра, не хенну тебе к щиколоткам, а тяжелый камень, стой на дне, качай рукавами, распускай волосы к водорослям по течению. И смотрите, как сидит, - букой, хоть бы посмотрела на кого, так нет же, ни улыбки, ни веселого взгляда за все десять дней, как ее сюда привезли, сучку гадкую, неблагодарную, мордой мрачную.
  Заметив косые взгляды и перешептывания, мать наклонилась к плечу Айши:
  - Что с тобой, доченька? Хоть бы ты улыбнулась, право дело, люди же смотрят... А ну как скажут повелителю, что ты не рада?..
  - Да, матушка, - покорно ответила девушка.
  И улыбнулась невольнице, расстегивавшей на ее запястье легкий прорезной браслет.
  - Возьми себе, Утба, у меня праздник, так пусть и у тебя будет праздник, - и Айша протянула руку и потрепала девушку по щеке.
  Та залилась краской и благодарно упала лицом в шелк парадного платья Айши:
  - Ой спасибо, ой спасибо, госпожа, да благословит вас Всевышний, да пошлет вам счастливую ночь!
  И все вокруг весело захихикали.
  - А это тебе, Сальма, - и Айша бросила старшей невольнице перстень с крупным изумрудом.
  Та тоже зашлась в благодарных попискиваниях.
  - Всем, кто прислуживает мне в эти счастливые дни, я дарю по новому шелковому платью! - объявила Айша, не переставая улыбаться.
  Радостные вибрирующие крики и смех поднялись выше самого высокого кипариса, заглушив даже бой барабанчиков-дарабукк.
  Айша осторожно скосила глаза влево. И чуть не заплакала.
  Она никуда не делась. Она продолжала стоять, где стояла - на мраморном бортике пруда, полоща в зеленоватой воде полы длинных белых одежд. И неотрывно глядела на Айшу - тяжелым, мрачным, не обещающим ничего хорошего взглядом, время от времени смахивая выступающую в углах губ кровь.
  Мертвая женщина из ее снов выступила из тени в тот самый день, когда опекун Айши, командующий Правой гвардией Хасан ибн Ахмад ответил согласием на вопрос: "Согласна ли девушка?". Ибн Ахмад ответил - "да, согласна", Айша хорошо слышала его голос из-за занавески. А из темного угла тут же вышла она - как в старых детских снах, из темного угла, мама, не гаси свечу, - и подошла близко-близко, скаля острые злые зубы.
  - Да что с тобой, дочка? - прошипела на ухо аль-Ханса.
  - Ничего, мама, - подавляя дрожь, ответила Айша.
  Мертвая теперь улыбалась - страшно и плотоядно, кровь текла изо рта и капала, капала на белое платье.
  - Я... просто... боюсь, наверное...
  - Ах, боишься, - с облегчением заулыбалась мать. - Ну ладно тебе, вот будем тебя завтра одевать, все-все тебе расскажем...
  И сидевшие на коврах женщины снова засмеялись и захихикали:
   - Да, пришло кому-то время на спинку падать! Да, да, точно, Айша, на спинку! Ха-ха-ха!..
  Мертвая прищурилась и погрозила длинным белым пальцем - ночью приду, мол. Жди.
  
  Невесту по обычаю усадили на почетное возвышение у западной стены Двора Трех сестер. Айша казалась совсем девочкой в простой белой галабийе - согласно установлениям и предписаниям, изо всех драгоценностей у нее на пальце было лишь золотое обручальное кольцо. Волосы невесте заплели в семь кос и увязали вокруг головы, закрепив тонкими деревянными шпильками. Лица девушки не видать было под белым покрывалом - Айша неподвижно сидела на подушках, положив ладони на колени и опустив голову.
  - Ты глянь, опять куксится, - прошептала Утбе на ухо Азза.
  Утба решила прислушаться - Аззу купили на три года раньше, и она уже дважды удостоилась чести подавать кофе повелителю верующих. Говорили, что однажды он даже обратился к ней - не по имени, конечно, вах, если б по имени, разве расставляла бы сейчас Азза блюда с персиками, но все равно обратился - "эй, ханта (прим. - обращение мужчины к женщине, имя которой ему неизвестно, что-то вроде "эй, ты"), подай-ка мне полотенце". Сейчас на обеих невольницах сверкали блестками и золотыми нитями светло-зеленые платья, в черных косах звенели старинные монеты, а шеи склонялись под тяжестью четырех золотых ожерелий. А что, свадьба - великое событие, все на себя наденешь, а то так и пролежит в ларе, никому и не покажешь. Брякая здоровенными круглыми подвесками ожерелья, Азза наклонилась и снова зашептала:
  - Ты про то, что на обручении-то было, слышала?
  - А че было-то? - шепотом же откликнулась Утба.
  Вообще-то за разговоры в такое время можно было получить приказ о порке - в соседнем Львином дворе, в котором праздновали мужчины, имам как раз произносил свадебное напутствие:
  - ...Он наградил эмира верующих славной наградой, связав его род с родом посланника Всевышнего, - да благословит его Всевышний! - который, как рассказывали, молвил: "Любые узы и нити родства разорвутся в день Воскресения, кроме моих уз и родственных связей"...
  Азза быстро оглянулась и сделала вид, что перекладывает марципановые фигурки на яркой майолике блюда - и зашептала:
  - Помнишь, семь чаш перед ней поставили?..
  Как не помнить, удивилась про себя Утба, это ж обычай: на обручение перед невестой кладут Книгу Али, зеркало и ставят семь чаш с белым - с молоком, айраном, сметаной, медом, сахаром, ну и потом снова с молоком, только верблюжьим, к примеру, и с йогуртом. Ну а перед Айшой поставили - всем на удивление, уж сколько разговоров было по всей столице, сколько цоканья языками! - чаши с привычными молоком, айраном, сметаной, медом и сахаром - ну а еще с жемчугом и мелкими алмазами.
  - Ну так и чего?.. - Утбу разбирало жгучее любопытство.
  - А того, что кади ее три раза спросил, ну, она, понятное дело, три раза ответила, потом договор подписали, махр весь перечислили, кольцами они обменялись -ну а как все ушли, мы давай чашки собирать...
  - И чего? - Утба аж толкнула товарку локтем в ребра - давай, мол, не тяни, быстрей выкладывай.
  - А того, - торжествуя, прошептала Азза, - что скисло молоко-то. Свернулось. И айран со сметаной аж зелеными стали, вона как.
  - Ух ты-ыы... - аж задохнулась от такой новости Утба.
  - Порченая она, вон чего, - мрачно подытожила Азза. - Ведьма умейядская, сучий выродок.
  И тут обе получили тяжелыми перстнями по затылку:
  - Что, бездельницы, мерзавки, слово Всевышнего вам, значит, не требуется слышать?! Обеих отдам распорядителю наказаний, уж он сдерет шальвары с ваших бесстыжих задниц и всыпет вам розог, чтоб неповадно было чесать языками во время проповеди!
  И Сальма наподдала им напоследок, да так, что обе девушки свалились лицом в блюда с фруктами и печеньем. И имам в соседнем зале воскликнул:
  - Поспешайте выразить почтение его воссоединению с невестой, торопитесь к его родным, зовущим вас, пользуйтесь случаем приобщиться к кругу знатных при его бракосочетании! Слушайте его высочайший приказ и беспрекословно повинуйтесь ему. Так говорю я! И да сохранит Всевышний великий владыку нашего, эмира верующих, потом уж меня, вас и всех ашшаритов!
  И оба зала взорвались приветственными криками. Сальма отвесила девушкам пинка и выдала каждой по чашке с мелкими монетами - пора было идти к невесте и начинать ритуал савакки, осыпания невесты монетами, зернами и пожеланиями благополучия и счастья.
  Айша, неподвижно просидевшая всю церемонию, едва подняла головку, когда на нее посыпался веселый свадебный град. И только аль-Ханса видела, что колени ее мокры от капавших, беспрерывно капавших слез.
  
  По закону жених и невеста должны провести первую ночь в разных комнатах, и к тому же в доме невесты. И уж только с утра отец должен отвести дочку за руку в ее новый дом, прося жениха заботиться о девочке вместо него.
  Но у Айши не было дома. Отца ее тоже не было в живых. Да и кто бы стал напоминать эмиру верующих о старинных формальностях, которые давно уже никто не соблюдал. Поэтому после того, как гости отужинали, а головы новобрачных накрыли дупаттой и прочли над ними все положенные молитвы, Аммар взял Айшу за рукав и повел за собой в сад. В Большом павильоне им уже постелили ковры и положили подушки, а между деревянными арками навесили три слоя красно-золотого полога. Вдоль знаменитого Длинного пруда горели масляные лампы и курилось алоэ, рабы поправляли фитильки и отталкивали от мраморного бортика цветы роз и деревянные блюдечки с горящими свечами. Увидев новобрачных со свитой, слуги упали лицами вниз и почтительно замерли.
  Аммар прошел под полог первым. Аль-Ханса поцеловала Айшу сквозь покрывало в лоб и прошептала:
  - Храни тебя Всевышний, дочка. Помни, тут главное потерпеть первый раз. Ляг на спину и лежи, а уж он пусть делает все, что хочет. Ну, больно, конечно, но у твоего отца, да будет к нему милостив Всевышний, был с руку толщиной и с руку до локтя длиной, и ничего, я жива осталась.
  Аль-Ханса снова поцеловала ее в лоб - и отпустила. Айша поклонилась матери, сестрам и тете, а также остальным знатным лицам свиты халифа. Те отвесили ответные поклоны и почтительно покинули павильон. За ними потянулись рабы и невольницы. Некоторые оглядывались и хихикали.
  Вскоре Айша осталась у подсвеченного огоньками пруда одна. Ночной воздух пробирал прохладой сквозь тонкий хлопок галабийи и покрывала. Делать было нечего. Жалобно оглянувшись на презрительно усмехающуюся покойницу, Айша мелкими шажками, трясясь от страха, пошла к пологу. Женщина в белом двинулась за ней следом.
  Сквозь тонкие слои ткани было видно, что Аммар лежит на животе, подперев рукой подбородок и болтая ногой в воздухе, - совсем как замечтавшийся мальчишка. Пока гости угощались - а свадебный пир длился долго, до глубокой ночи, - Айша наслушалась чужих мыслей. "Порченая", "порченая". И шепотков: про свернувшееся молоко. Про крики в ее спальне - "вишь ты, иблис ей покою не дает". Про умирающие в вазах за ночь цветы. Про мертвых голубей у ее порога. Про покрывающиеся плесенью фрукты на блюдах, "да клянусь Всевышним, только что принесли - глядь, а виноград-то уже белым затянуло". И самое страшное: "ну что, знать, начертал калам, как судил Всевышний, - не жилец, видно, девчонка, раз суждено было в реке ее утопить, так ее и утопят, умейядскую ведьму, пару ночей он ее потискает, а как раскусит, так и прикажет отвезти к Тиджру".
  Приподняв яркую красную ткань с золотой каймой, она вошла под полог. Аммар тут же вскочил с радостной улыбкой. И сказал:
  - Я так долго мечтал о тебе, что стал волноваться: а вдруг увижу - и любовь развеется, как сон. Но она не развеялась. Я сложил для тебя стихи:
  
  Кто говорит, что я прельстился басней?
  Для взора красота еще опасней.
  И если рай хорош по описанью,
  Он, стало быть, воочию прекрасней. (прим. - Ибн Хазм, пер. В.Б. Микушевича. Цит. по 'Средневековая андалусская проза'. Москва, 1985)
  
  Все так же улыбаясь, Аммар протянул к ней обе руки:
  - Не бойся, я знаю, женщины рассказывают друг друг шайтан знает что перед свадьбой. Тебя, верно, запугали. Иди ко мне, о хабиби, я буду нежен и ласков, клянусь Всевышним...
  За спиной Айши в полог ударил порыв ледяного ветра. Покрывало рвануло с ее головы, оно слетело и упало перед Аммаром. Тот, настороженно вглядываясь в темноту вдруг разбушевавшейся ночи, привстал. Айша медленно, как приговоренный в сторону палача, повернула голову: конечно, она стояла уже под пологом. Из уголка рта тянулась тонкая струйка крови, бежала вниз и капала, капала на роскошные хорасанские ковры.
  Не в силах больше сдерживаться - раз суждено умереть, так пусть я умру быстрее, хватит уж тянуть, - Айша упала на колени и разрыдалась. Через мгновение она почувствовала вокруг себя руки Аммара:
  - Что ты видишь?
  Он прижал ее к себе и начал гладить волосы:
  - Я же понимаю, что-то тебя преследует. Что ты видишь на том месте перед пологом?
  - Н-ничего...
  - Не пытайся меня обмануть. Тарик выглядит точно так же, когда к нему наведываются нежелательные гости, недоступные моему зрению.
  И она решилась. И, разрыдавшись еще пуще, захлебываясь всхлипами, шмыгая носом и утирая глаза, рассказала - все. И про детские кошмары, и про ночные видения, и про нынешний непрекращающийся ужас.
  А когда Айша подняла голову, женщины под пологом уже не было. Аммар кивнул и сказал:
  - Тебе нельзя находиться на открытом месте. Я отведу тебя под защиту знаков. В хариме я печатей над арками не помню...
  Айша отрицательно помотала головой - действительно, ни одного защитного талисмана, словно кто-то сговорился против обитательниц женской половины дворца. А может, просто посчитал, что женщинам нечего скрывать от джиннов, разговоры про фарджи, зеббы и кормление грудью духам все равно неинтересны.
  - Я отведу тебя в мою спальню. Тебе придется там пробыть какое-то время. Пошли.
  И Аммар твердой рукой прихватил ее за рукав и повел за собой.
  - А как же... как же брачная ночь?.. - топоча за ним, несмело пискнула Айша.
  - У нас с тобой вся жизнь впереди, еще успеется, - решительно сказал он, шагая вверх по лестнице на террасу. - Эй там! Огня нам! Подайте госпоже хиджаб, она идет со мной на мужскую половину! Катиба ко мне! Готовьте почтового голубя! Яхью ибн Саида ко мне, живо! И пусть прихватит с собой принадлежности для письма! Быстрее! Быстрее, твари, задницами на ледник посажу, быстрее! Прости мою несдержанность, милая, я очень обеспокоен, - и он обернулся к ней и быстро поцеловал ее в лоб. - Я сказал быстрее!!!
  
  
Замок Сов,
  вечер следующего дня
  
  Флейта вздохнула и издала новую свистящую трель. Барабанчик стукнул, словно очнувшись от забытья, ему отозвалась струна цуми (прим. - аураннский музыкальный струнный инструмент, напоминающий традиционный китайский цинь). Танцующая девушка грациозно присела и изогнулась назад, складывая веер. Ее движение, точное и прекрасное, как выверенный удар тиккой, восхитило всех сидевших в церемониальном зале. Некоторые позволили себе одобрительно кивнуть головой.
  Танцовщица опустилась на колени и поклонилась в сторону возвышения, на котором расположились госпожа, господин и их сиятельный гость. Затем поднялась и мелкими шажками отошла к другим женщинам, сидевшим у восточной стены за рядами ламп на высоких тонких ножках.
  Некоторое время в зале слышалось лишь потрескивание огня в глиняных плошках светильников. Они освещали лишь лица и одежду присутствующих в зале, а потолок и дальние углы тонули в вечернем сумраке. В огромных окнах, выходивших на террасу и галерею, уже давно чернела ночь.
  На стойке черного дерева затоптался и зазвенел колокольчиками Митрион, ястреб князя Тарега. Тамийа-химэ улыбнулась и кивнула служанкам. Те поклонились, поднялись, тихонько прошли к окнам и стали опускать циновки и плотные занавеси тройного шелка - становилось прохладно.
  Затем княгиня кивнула Тамаки. Та отдала почтительный поклон, встала и, подхватив полы длинного, ослепительно белого с алыми цветами платья, пошла к середине зала. Флейтист, мальчик-пикси с барабанчиком и девушка с цуми поклонились придворной даме. Та небрежно кивнула, качнулись лепестки цветов на высоком гребешке в прическе.
  Цуми издал первый щемящий аккорд.
  За дверями зала послышались выкрики. На ашшари.
  - Сейид! Сейид!
  Джунайд издал глубокий вздох сожаления и низко поклонился застывшей Тамаки и замершим музыкантам.
  - Сейид! Известия из столицы! Голубь!
  Джунайд поклонился еще раз - на этот раз княгине и гостю. И крикнул в ответ:
  - Войди, Махмуд.
  Двери зала раскрылись сами собой. Воин в мохнатой овчине на плечах в ужасе проводил распахивающиеся створки взглядом - и тут же упал носом в пол. Айяры (прим. - 'бывалые', люди, зарабатывающие на жизнь войной и наемничеством) Джунайда так и не смогли привыкнуть к виду открытых женских лиц, и потому при виде сумеречниц предпочитали земно кланяться.
  - Говори.
  - О господин! - воскликнул юноша, с опаской поднимая голову, но стараясь смотреть только на сидевшего в дальнем конце зала Джунайда. - Из столицы прилетел голубь с посланием для Тарика.
  По залу прокатилось легкое шипение, но молодой айяр не изменился в лице, продолжая смотреть только на своего господина и повелителя.
  - Передай Майесе.
  Парень с опаской посмотрел на приближающуюся сумеречницу. Она шла медленно, шлейф розового узкого платья мел пол в такт шагам. Наконец, женщина опустилась на колени перед воином, поклонилась, показывая фиалки в гребешке на макушке, и растянула перед ним широкий длинный рукав. Клади, мол, сюда. Тот быстро положил туда письмо и отдернул руку.
  - Можешь идти, Махмуд.
  Кланяясь и пятясь задом, айяр покинул зал. Двери захлопнулись с глухим деревянным стуком.
  Майеса поднялась с пола и пошла к возвышению, неся перед собой положенное на рукав письмо. Оказавшись перед Тарегом, она опустилась на колени и с поклоном протянула ему трубочку бумаги. Нерегиль поклонился в ответ и взял с натянутого розового шелка послание. Майеса коснулась лбом пола, посмотрела на княгиню. Та кивнула. Девушка поднялась и пошла на свое место.
  Тарег меж тем развернул бумажку и углубился в чтение. Затем положил письмо на циновку и сказал:
  - Халиф вызывает меня в столицу. Я должен покинуть замок немедленно.
  Ответом ему стало потрясенное возмущенное молчание. Наконец, княгиня глубоко вздохнула, погладила свой округлившийся живот и сказала:
  - Я полагала, что Аммар ибн Амир наслаждается первой брачной ночью с молодой женой. Что ему от тебя надо, Тарег-сама?
  - Это действительно уже переходит всякие границы, - отовсюду в зале слышалось одно и то же, все переглядывались и сердито кивали.
  Тарег спокойно ответил:
  - Халиф пишет, что его молодую жену преследуют страшные видения. Она видит свою прародительницу, княгиню Амайа-химэ, - и та отнюдь не рада за правнучку.
  - Моя сестра не может являться в видениях! - резко выкрикнула Тамийа. - Это ложь! Она лежит под сигилой Дауда, и ей открыта лишь Дорога Снов!
  - Я знаю, - усмехнулся Тарег. - Это-то меня и удивляет.
  На некоторое время в зале повисло молчание. Митрион снова затоптался на жердочке и зазвенел колокольцами на кожаных путах.
  - А что если эти видения насылает кто-то другой? - прозвучал голос Амоэ.
  - А кто бы это мог быть? - удивилась другая дама.
  - Кто-то, кто желает отомстить и Умейядам, и Аббасидам, - сказал Тарег. - Айша - не первая возродившаяся из Сумерек. Но ни одну из ее предшественниц не преследовали таким образом.
  - Да они все были сумасшедшими ведьмами - и Асма, и Сулейма, - махнул рукой Джунайд. - Рассказывают, что Асма - та и вовсе купалась в крови молодых рабынь, чтобы продлить юность.
  - Согласен, - усмехнулся Тарег. - Но Айша - не сумасшедшая ведьма. Айша - жертва. Аммар пишет, что страшные сны преследуют ее с детства - а вот видения начались только с приготовлениями к свадьбе.
  - Ты хочешь сказать, что кто-то, как и мы, знает, что если брак расстроится, род халифов прервется? - тихо спросил Джунайд.
  Тарег утвердительно склонил голову.
  - Хороший расчет, - согласилась Тамийа-химэ. - Род Аббасидов пресечется, Умейяды не смогут занять престол, потому что их почти не осталось, и в аш-Шарийа начнется смута. Тут даже ты не поможешь, Тарег-сама, пока они друг друга не перережут до окончательного изнеможения...
  - Этого не должно случиться, - быстро сказал Джунайд. - Мы должны найти злоумышленника. Тарег-сама, прошу тебя, возьми мое магическое зеркало.
  И ашшарит резко поклонился, отведя в сторону рукоять меча.
  - Я справлюсь безо всяких... предметов, - мрачно пожал плечами нерегиль.
  - Прости, Тарег-сама, но в последний раз ты слег именно из-за этого - из-за гордыни. Что бы тебе не поберечь силы, когда есть такая возможность? - фыркнула Тамийа.
  - Я знаю, как ты относишься к человеческой магии и к книге "Гайят-аль-Хаким" в частности, - рассмеялся Джунайд и снова сел рядом с женой. - Но уж прости, Тарег, - именно это зеркало помогло мне найти тебя в Калатаньязоре и Айшу в Красном замке.
  Нерегиль скривился, но не нашелся с ответом.
  - И раз уж тебе придется сражаться с магом, Тарег, позволь нам все-таки отблагодарить тебя за спасение Джунайда, - мягко сказала Тамийа.
  И кивнула слугам. Пикси, семеня и посапывая, подтащили к возвышению длинный сверток, обмотанный синим в мелкий узор шелком. Тамийа-химэ с трудом, перегибаясь через большой живот, наклонилась и развернула ткань. В раскрытых пеленах обнаружился длинный прямой меч в роскошных черных лаковых ножнах, окованных золотом. Длинная, в полтора хвата рукоять оканчивалась навершием в виде оскаленной морды тигра, а чеканная гарда представляла собой две лапы с выпущенными когтями.
  Тарег осторожно протянул к мечу руки - тигр еще больше раздвинул пасть и зарычал. Нерегиль цыкнул, тигр замолчал. Благоговейно просунув ладони под рукоять и под ножны, Тарег поднял оружие. И начал медленно-медленно выдвигать клинок. Полированная до ослепительного блеска полоска стали полыхнула нездешним светом. Нерегиль сморгнул и увидел в зеркале меча свои глаза. И резко вдвинул клинок в ножны:
  - Прошу прощения. Я не могу это принять. Я...
  - Это оружие больше подходит защитнику (прим. - на аураннском здесь слово, обозначающее существо, профессионально занимающееся истреблением нечисти и ограждением жилищ от посягательств из потустороннего мира), чем тот ножик, который они тебе дали, - жестко прервала его аураннская княгиня. - Теперь меч Митамы - твой, Тарег-сама. И пусть он принесет тебе удачу, князь.
  Тарег кивнул. И низко поклонился княгине и ее супругу.
  - Седлайте коня, - приказал Джунайд. - И надо же, я снова вынужден разрешить тебе взять моего запасного хадбана, о нерегиль.
  И шейх суфиев рассмеялся странным сухим смехом.
  
  ...Зеленая глазурь на огромном куполе дворца ярко сияла в лучах солнца. Баб-аз-Захаб видать было издалека - и легко на него править, петляя в извилистых переулках.
  Перед воротами дворца расположился Сук-аль-Газл, рынок торговцев пряжей. Запыленный и уставший после долгой дороги всадник неспешно прокладывал себе дорогу в толпе трясущего разноцветными нитями народа. С высоты коня он, улыбаясь, разглядывал смуглых людей в маленьких шапочках и чалмах - орущих, жестикулирующих и ожесточенно торгующихся. "Три дирхам и два данга! Это грабеж! Вот уж три года, как я плачу за здешнюю синель три дирхам и ни дангом больше!..".
  Стражники в воротах почему-то не обратили никакого внимания на спокойно въехавшего под поднятые зубья решетки верхового. А должны были, потому что хоть на всаднике не было доспехов - на плечи накинута простая дорожная джубба, волосы перевязаны ярко-синим шелковым платком - за плечами у того был пристегнут меч. А еще один длинный клинок явственно угадывался в длинном свертке, притороченном у правого стремени.
  А всадник, отплативший страже тем же равнодушием, спокойно поехал дальше - через мощеный кривым булыжником Двор привратников, мимо снующих по своим делам слуг, по пыльной тропинке мимо огородов и фруктовых садов, ко вторым воротам, к площади для церемоний. Там стучали молотки и слышались крики надсмотрщиков: на месте страшной славы башни Заиры возводили новую дворцовую масджид. А уж через нее, уступая дорогу полуголым людям с полными камней и раствора носилками, всадник неспешно ехал дальше, дальше - мимо аптекарских огородов, через квартал гулямов внутренней резиденции, мимо старых и новых, сверкающих полированным мрамором мазаров и больших могильных плит. По постепенно забирающим вверх улочкам всадник двигался к Пестрым - из-за горящих на солнце изразцовых фризов - воротам ас-Сурайа, резиденции семьи халифа. За этими-то воротами и высился, уходя в яркое голубое небо, огромный зеленый купол.
  Стража ворот не вызвала всадника на пароль и даже вовсе не заметила. Тарег - а это был, конечно же, он - беспрепятственно въехал под прямоугольный свод, и спустя мгновение хадбан звонко зацокал подковами по полированным плитам Миртового двора.
  Видно, непривычный звук - в Миртовый двор по понятным причинам как-то не принято было въезжать верхом - привлек внимание прислуги. Отводящие глаза чары спали, люди в оранжевых каба невольников-худжри (прим. - рабы-охранники и слуги внутренней резиденции, которым не разрешалось ее покидать кроме как для нужд сопровождения халифа) заметили Тарега и заорали, наперебой показывая на него пальцами.
  Нерегиль невозмутимо спешился у длиннейшего и широченного пруда, занимавшего почти весь двор, и отпустил коня напиться. А сам, не обращая внимания на нарастающий вопль и крик вокруг себя, наклонился над маленьким фонтанчиком, сбрасывающим воду в пруд, размотал пыльный шелк платка и принялся умываться. В конце концов, он не мог предстать перед своим повелителем с грязным - после четырехдневной непрерывной скачки - лицом.
  Дикие крики и нестройный ор возымели, наконец, свое действие. Из арок входа в зал Мехвар - там халиф обычно давал аудиенцию подданным, - выбежал молодой человек в золотом парчовом халате. Тарег утерся рукавом - а зря, потому как рукав тоже пропылился насквозь - и пошел навстречу бегущему к нему юноше. Когда халиф подбежал совсем близко, нерегиль почтительно опустился на плиты пола и склонился в полном церемониальном поклоне.
  - Тьфу на тебя! - крикнул Аммар вместо здравствуйте.
  Не дожидаясь разрешения подняться, Тарег вскинул голову и заметил:
  - Аммар, я понимаю, что для вас я язычник, и ты не можешь приветствовать меня, как полагается ашшариту, но я четыре дня и четыре ночи скакал, останавливаясь лишь сменить лошадей на станциях барида. Поэтому хотя бы из уважения к моим усилиям ты мог бы быть чуть-чуть повежливей. Ты бы мог сказать: здравствуй, Тарег, я рад тебя видеть. Или даже так: счастливы мои глаза, что видят тебя, Тарег. А, Аммар?..
  - Я тебя раньше конца недели не ждал, - радостно улыбнулся юноша.
  И махнул высунувшимся из-за колонн испуганным лицам:
  - Все, на сегодня эмир верующих завершил рассмотрение дел и ходатайств. Приходите завтра!
  Лица обвалились в земных поклонах.
  Крепко держа Тарега за рукав - словно опасаясь, что нерегиль вдруг взлетит, как птичка, и исчезнет в ярком небе начала осени, - Аммар потащил его через весь дворец на самые задворки, к Охотничьему домику. Дойдя до изящного строения, чьи пять стройных арок отражались в зеркале большого пруда, халиф нырнул в боковую дверку и полез вверх по лестнице. Они поднялись на самый верхний этаж, под самую конусовидную крышу башни. Выгнав из комнаты всех ее обитателей, Аммар подтащил Тарега к узким оконцам и жестом велел сесть на каменный подоконник. И с облегчением плюхнулся рядом сам.
  - Здесь самое высокое место дворца, - непонятно объяснил он, снимая чалму с коротко остриженной головы. - И здесь очень трудно подслушать.
  - Что с ней, рассказывай, - мрачно сказал нерегиль и устало прислонился к желтому песчанику голой, нагретой солнцем стены.
  
  Айша поняла, что это сон, сразу: в других снах ей уже приходилось бывать в этом шатре.
  Серая некрашеная ткань полотнищ не оживлялась ни коврами, ни изящными деревянными решетками, ни развешанным оружием. Впрочем, на полу лежали плетеные из тростника циновки и высохшая трава. А еще на полу лежала женщина. Сумеречная женщина. Руки ее были связаны и заломлены назад - веревка туго притягивала ее запястья к вбитому в землю колышку. Она тяжело дышала, и надорванный ворот белой рубашки - больше на женщине ничего не было - расходился и сходился над маленькой грудью. Она лежала, извернувшись набок, поджав сведенные колени к животу. И пристально смотрела в одну точку широко раскрытыми глазами.
  Оттуда на нее двинулся широкоплечий мужчина в одной рубахе. В руке он держал чашку. Хлебнув последний раз, он шагнул к сжавшейся на циновках женщине.
  - А без доспеха ты как все бабы...
  Волосы мужчины были заплетены во множество косичек, на старинный манер, мощные мускулы спины играли под грубой тканью. Р-раз - и он рванул ворот над ее грудью, до пупка, - на мгновение замер, и дернул дальше, до самого подола. А потом с силой развел ей колени. Сопя, стал устраиваться меж ее бедер, вытягивая ноги, рубаха задралась, показывая заросшие черными волосами спину и зад. Женщина крикнула, запрокидывая голову. А мужчина ухнул и резко втянул ягодицы, а потом ударил еще, и еще, - и, тяжело дыша, принялся мощно двигаться между разведенных белых ног, с каждым толчком все выше вздергивая тоненькое, пригвожденное к полу тело.
  - ...Госпожа, госпожа!..
  Айша взвизгнула последний раз, и отвратительное видение утонуло в потном мареве пробуждения. Тут она открыла глаза и увидела Сальму, старшую невольницу.
  - Там, во дворе - наш повелитель! Спрашивает, как спали, а, госпожа?..
  Мотая мутной после кошмара головой, Айша кое-как села и подобрала колени к подбородку.
  - Госпожа?.. Так я скажу, что вы выйдете?..
  - Ага...
  Из солнечного квадрата входа в комнату послышались дикие крики. Сальма влетела обратно и, запнувшись о ларец с платьями, плашмя грохнулась на пол. Айша сонно удивилась:
  - Да что там?
  Хохот. Нечеловеческий хохот в солнечном проеме:
  - Смотри, не потеряй штаны, дурочка!..
  И вторящий смех Аммара. Так вот оно что...
  И Айша, пошатываясь и закусив губу, встала. Ну что ж, гадина, настало нам время встретиться.
  
  Во дворике Царицы уютно журчал фонтан. Аммар молча указал на полуотворенные деревянные резные двери в дальнем конце - там, мол. Тарег так же молча кивнул - ну да, над створками четко отпечаталась свежими чернилами крохотная, с места, где они стояли, не более дирхама величиной, но оттого не менее могучая сигила. Как только Яхья ибн Саид оттиснул ее над дверями, Аммар привел Айшу из своей спальни сюда.
  Про дворик рассказывали, что тут прадед нынешнего халифа запер одну из своих сошедших с ума жен. Аммару не раз приходило на ум, что с Айшой его преследуют странные совпадения, но он гнал такие мысли прочь. Подобрав у каменного основания фонтана мелкий камень, он запустил им в деревянные двери. На глухой удар из них высунулась растрепанная рабыня. Увидев стоявшего рядом с Аммаром Тарика, женщина пронзительно заверещала и грохнулась куда-то внутрь комнат. Оба мужчины от души расхохотались.
  - Смотри, шальвары не потеряй! - утирая рукавом слезы, простонал нерегиль.
  После разговора в башне Охотничьего домика Тарик поплелся приводить себя в порядок - он не мог предстать перед супругой халифа иначе, чем вымытый и чистый, в парадном кафтане и мягкой рубашке. Сейчас нерегиль сидел на каменном основании фонтана и осушал глаза вытащенным из рукава платком белого шелка.
   И тут из щели между резными створками выпросталась пошатывающаяся после сна, мрачно глядящая Айша. На рубашку она накинула верхнее платье. Не застегнутое, оно болталось на плечах. Химар она небрежно закрутила на манер харатской горянки - не зашпилив его под подбородком, а завязав на шее под косами. Поглядев на нее, Аммар тут же замолк и очень-очень вежливо проговорил:
  - О хибиби, вот я привел того, кто поможет тебе.
  - Ты привел ко мне чужого мужчину? - в голосе девушки звучала ярость.
  - Это же Тарик, - пожал плечами халиф. - Он не человек и... ну, я хотел сказать, что вам лучше поговорить с глазу на глаз.
  Айша уперла руки в боки. Тарик кивнул, и Аммар, настороженно оглядываясь, пошел из дворика прочь.
  
  Девушка гордо вздернула голову и смерила Тарега взглядом. И вдруг слетела со ступенек, подбежала близко-близко, задрала голову и с яростью выдохнула ему в лицо:
  - Знаешь, о чем я жалею больше всего? О том, что мне приходится принимать твою помощь! Чтоб ты сдох, убийца!
  - Не нужно так со мной разговаривать.
  - Твое место - в аль-Хайре, ты, чудище!
  Айша замахнулась тонкой ручкой и попыталась отвесить нерегилю оплеуху. Тот перехватил одну руку, другую, и девушка забилась в его мертвой хватке.
  - Я же сказал - не нужно так со мной разговаривать.
  Устав бороться, Айша рванулась в последний раз и попыталась плюнуть ему в лицо. Слюны не хватило. Тарег поднял ее над землей - девушка закричала и в ярости задрыгала ногами - и мрачно сказал:
  - А я жалею, что скакал день и ночь на помощь неграмотной дуре. Что ж тебя простым вещам никто не научил...
  Она замерла и прекратила дрыгаться. Тарег поставил ее обратно на землю. И со всем возможным ядом в голосе добавил:
  - Ты ведешь себя прямо как человек.
  Айша тут же вскинулась:
  - Это что, по-твоему, оскорбление? А кто же я?!
  - Ну ты в воду-то посмотри, - улыбнулся Тарег и развернул ее к фонтану.
  Их лица отразились в не потревоженной струйкой воде одновременно. Снежно-белая, не поддающаяся никакому загару кожа. Удлиненные большие серые глаза. Узкие вздернутые скулы. Острые уши, естественно завершающие очерк изящной челюсти.
  Айша повернулась в профиль. Потом развернулась к воде другой щекой. Снова вскинула глаза на Тарега. Потеребила в ушке жемчужную сережку на длинной золотой ниточке. Тарег невольно дотронулся до колечка серьги в правом ухе.
  Потом оба замерли над водой, созерцая свои странно похожие заостренные лица сумеречников.
  - Ну вот, а ты спрашиваешь, кто ты, - примирительно проговорил нерегиль.
  - Я - верующая ашшаритка, а не какая-то сумеречная язычница, - гордо вздернула голову Айша, явно приходя в себя после полученного потрясения. - Лицо ничего не значит, я - смертная, и после смерти Всевышний заберет меня к себе!
  Это было сказано еще и с вызовом. Тарег разозлился:
  - Вот-вот, если ты продолжишь себя вести как тупая неграмотная ашшаритка, ты попадешь в свой сказочный рай раньше, чем думаешь!
  - Хватит оскорблять меня!! Убирайся прочь, кафир, неверная собака! - рявкнула Айша.
  - Видения посещали тебя в этих комнатах? - невозмутимо поинтересовался нерегиль.
  Мрачно помолчав, Айша все-таки снизошла до ответа:
  - Нет.
  - А в этом дворе?
  - Нет.
  - Я так и думал, - Тарег насмешливо улыбнулся, развернулся и направился к выходу.
  Айша стояла и смотрела, как он уходит, сжимая и разжимая кулаки. И наконец решилась:
  - Пожалуйста, научи меня.
  Нерегиль замер у больших резных деревянных ворот, заплетенных зелеными ветвями густого плюща. Потом медленно развернулся к девушке:
  - Чему какой-то там сумеречный язычник может научить верующую ашшаритку?
  - Ты сказал, что меня не научили простым вещам, - тихо сказала Айша. - Вот им, к примеру, я бы... поучилась... с удовольствием... господин нерегиль.
  - Да неужели? - Тарег зло прищурился.
  А потом пересилил обиду и сказал:
  - Ладно. Я тебя кое-чему научу. Но если ты начнешь оскорблять меня снова - я тут же повернусь и уйду. И еще: меня зовут Тарег. Тарег! Я надеюсь, что тебе будет под силу запомнить мое имя.
  - Это мы еще посмотрим, чего я не запомню, а чего запомню, - мрачно пообещала Айша. - Я, например, помню силсила (прим. - цепочка благословения, своеобразная родословная суфийского ордена: имена всех шейхов, которые считаются для данного конкретного ордена наставниками) всех трех суфийских орденов - с полными именами шейхов, между прочим.
  - А вот насчет суфийских орденов нам имеет смысл поговорить подробнее, - вдруг очень серьезно откликнулся нерегиль и нахмурился.
  - Проповедники замучили? - дернула плечом Айша.
  - Да, - спокойно ответил Тарег. - И тебе будет любопытно узнать, что дервиши ордена Джамийа поносят не только меня. Я проехал через множество городов, и во многих из них слышал проповеди джамийитов. Они говорят, что халиф заключил договор с иблисом, призвав на помощь демона из западных краев. И теперь вот готовится заключить брак с ведьмой, наполовину гулой, наполовину сумеречницей. Которая не способна зачать и выносить наследника, потому что на третью брачную ночь в их спальню явится шайтан и заберет обоих нечестивцев прямиком в ад. Узнаешь кого-нибудь, кроме меня, в описании?
  - Узнаю, - мрачно ответила Айша. - А демона шайтан с собой приберет?
  - Нет, демона еще предстоит убить праведным воинам-гази. А потом на трон воссядет Махди, скрытый имам, и род праведных халифов восстановится.
  - Аммар об этом знает?
  - Еще как знает, - хищно усмехнулся Тарег. - Самое главное, что об этом знает Исхак ибн Хальдун. А пока в городах и ханаках идут аресты, нам хорошо бы узнать, кто насылает на тебя эти видения.
  Айша вытаращилась от изумления:
  - Как?.. Разве это не... она?
  - Она тебе может только сниться - и с этим пока ничего нельзя поделать, - жестко отозвался Тарег. - А вот от видений тебе вполне под силу избавиться.
  И тут его снова разобрало, и он зашипел:
  - А если бы тебя растили не как... курицу... у тебя бы их вообще не было!
  - Немедленно прекрати меня оскорблять! - тут же заорала Айша и затопала босыми ногами.
  А Тарег заорал в ответ:
  - Я скакал четыре дня и четыре ночи, чтобы увидеть - что? Глупую девчонку, которая не умеет - о силы мира! - закрывать свой разум! Это непостижимо! Непостижимо!!! Ты бы еще... ходить на горшок не умела и... и... писалась бы в постель!!!
  Айша быстро схватила с края фонтана кувшин и запустила им. Кувшин свистнул мимо уха Тарега - тот даже не отклонился в сторону. Долбанувшись о ворота, медь жалобно загудела.
  Нерегиль скривился в насмешливой улыбке.
  Айша вскинула палец и уткнула его в Тарега:
  - Или ты меня начинаешь учить - или я сейчас же повернусь и уйду. Немедленно открой мне секрет!
  - Какой?
  - Как магически закрывать разум!
  Тарег мстительно прищурился:
  - Открываю секрет. Чтобы магически защитить свой разум, тебе нужно сказать: я ничего и никого не хочу слышать, я закрыта от мира.
  Девушка открыла рот. Закрыла его. Затем снова подняла палец в длинном, свешивающемся до самых костяшек рукаве:
  - Хватит - надо мной - издеваться. Немедленно открывай секрет!
  - А это и есть весь секрет, - непоколебимо отозвался Тарег. И, снова не сдержавшись, рявкнул: - Ну не курица?!
  
  - ...И что - и все?
  Аммар смерил нерегиля недоверчивым взглядом. Тот лишь устало вздохнул - мол, сколько можно спрашивать одно и то же.
  - И если она так будет говорить каждый вечер и каждое утро и молиться, у нее больше не будет никаких видений?
  Тарик устало провел ладонью по лицу:
  - Аммар. Это не аль-джабр, где дважды два - всегда четыре. Это человеческая душа. Она устроена, кстати, сложнее, чем думал ибн Сина. Ее может охватить паника - и тогда защита падет. Ее может покинуть доверие к Единому, подарившему нашим разумам природное свойство закрываться от вторжения, - и тогда защита падет. Но я не думаю, что твоей невесте это грозит. Она умная и способная девушка.
  - А что ж ты... - зашипел Аммар.
  - Она первая начала оскорблять меня! - взорвался нерегиль.
  Аммар плюнул:
  - Вы как огонь и порох, я буду вас держать подальше друг от друга. И смотри мне, самийа, - чтоб последний раз я видел ее из-за тебя в слезах. Ты понял меня?
  Тарик надулся, как мышь на крупу.
  - Ты понял меня?
  В ответ пробурчалось что-то отдаленно похожее на "да".
  - Вот, - удовлетворенно кивнул Аммар. - А не то смотри у меня - вода, мука, лепешки. Пара недель на кухне научат тебя вежливо разговаривать с госпожой.
  Нерегиль лишь дернул плечом. И устало прислонился к теплой стене желтоватого песчаника.
  Под окнами башни в громадном зеркале пруда лежало розово-фиолетовое закатное небо. Пальмы и магнолии качали листьями в вечернем ветерке. Вода шла легкой рябью, искажая силуэты пяти освещенных факелами арок входа. У пруда перекликивались невольники, разносившие лампы и светильники. Под окнами булькал фонтан и угукала горлица - на одном из двух здоровенных кипарисов явно было гнездо.
  - Ну что, давай? - с нетерпением напомнил Аммар о деле.
  - А?.. - рассеянно отозвался нерегиль.
  - Давай, говорю, - сердито понукнул его халиф. - Талисман давай. Для магического зеркала.
  - Ах да, - Тарик встряхнул головой и отлепился от оконного проема.
  И вытащил из рукава металлический позолоченный диск шириной не более половины ладони. Аммар с любопытством присмотрелся: по ободу кругляшика шла надпись размашистыми хвостатыми буквами сумеречников, потом символы планет, а потом, концентрическими кругами, еще две надписи.
  - Что это? - блестя глазами, поинтересовался он у Тарика и ткнул пальцем в буквы.
  - Да чушь, - дернул плечом нерегиль и брезгливо скривился - золоченый плоский круг, казалось, внушал ему неодолимое отвращение. - По краю - так вообще белиберда, якобы имена семи ветров власти. Дальше символы и имена планет - кстати, буквами Ауранна, но на ашшаритский манер: Зухал, Мустари, Миррих, Шамс, Зухра, Утарид, Камар...
  - Ну а это?
  - А это, - тут нерегиль скривился окончательно, как будто в рот ему выжали сок лимона, - якобы имена предержащих ангелов.
  - А ты откуда знаешь, что это "якобы" имена? - фыркнул Аммар.
  - Я с этими ангелами разговаривал. С детства, - отрезал нерегиль. - И уж имена их - и на нашем, и на их языке, - знаю в точности и все до единого. Вот этой вот чуши - Каптиэль, Саткиэль, Анаэль и прочей белиберды - среди подлинных имен Сил мира нет.
  Если бы не свидетельство Яхьи ибн Саида, Аммар бы за такое бесстыжее хвастовство и богохульное кощунство приказал бы отдать самийа распорядителям наказаний - чтоб высекли и разом отучили позорить ашшаритское богословие. Но Яхья клятвенно заверил халифа, что так оно и есть: нерегили взбунтовались не где-нибудь, а прямо в благословенном земном раю. Подняли мятеж, неверные свирепые собаки, против ангелов Всевышнего, против Властей и Престолов, живущих посреди благоухающих садов и белого винограда.
  Вот народ, мрачно подумал Аммар и смерил Тарика строгим взглядом. Мало тебя еще наказали, собаку эдакую, выдав верующим ашшаритам головой, - и халиф с удовлетворением почувствовал себя орудием Божественной справедливости.
  - А вдруг там эти имена люди услышали и все переиначили? - Аммар решил не сдаваться - тоже мне, избранный собеседник ангелов выискался.
  - В стране моего детства никаких людей отродясь не было и никогда не будет, - отрезал Тарик и зло прищурился. - Только этой напасти нам не хватало.
  - А если у вас там было все так прекрасно, то чего же вы оттуда выперлись и сюда, к нам, к людям, приперлись? - прищурился в свою очередь Аммар.
  Тарик раскрыл было рот, но вдруг смешался - и закрыл рот. Халиф аш-Шарийа с удовлетворением кивнул - и взглядом приказал: мол, дальше рассказывай. Нерегиль зло прижал уши, но повиновался:
  - Вот и все, больше ничего не написано.
  - А чего ты тогда на него морщишься, будто тебе на ногу наступили?
  - А вы его изготавливаете отвратительным способом - прокаливаете в семи истечениях человеческого тела: крови, семени, слюне, ушной сере, слезах, экскрементах и моче. Тьфу.
  - Но ведь оно действует? - усмехнулся Аммар.
  - Но не из-за того, что на него кто-то помочился, - процедил нерегиль.
  Похоже, он начинал злиться не на шутку. Аммар решил заканчивать дергать своего ручного тигра за усы и задал последний вопрос:
  - А из-за чего?
  - Из-за того, что при изготовлении на кровь и пение заклинаний слетается... шайтан знает что. И дает зеркалу силу, - мрачно ответил нерегиль.
  - Эй, - Аммар отдернул руку, - ты чего сюда притащил?
  - Это зеркало аль-Джунайда, - успокаивающе отмахнулся Тарик. - К Джунайду слетались понятно кто - джинны.
  - Аааа, - с облегчением выдохнул Аммар. И тут же подпрыгнул от нетерпения: - Ну так давай, давай, чего ждешь!..
  Кругляшик булькнул в воде, мгновенно опустившись на дно чаши. Тарик наклонился и дунул на воду.
  В воде всплыла скальная стена и высохшая неплодная долина под ней. В серовато-желтом камне, сквозь струящееся марево раскаленного воздуха чернели отверстия входов в пещеры. К ним поднимались лестницы, сплетенные из прочного джута. У подножия скал, среди бесформенных холмов и жухлых кустов раскинулся палаточный городок - цветные, серые, заплатанные и роскошные шатры торчали и хлопали полотнищами насколько хватало глаз. Между ними сновали люди, бегали голые грязные дети. Ханака. Дервишеская ханака - в долине Лива ар-Рамля.
  Тихонько ахнув - ах ты ж, как же я раньше-то не догадался, - нерегиль перевел глаз зеркала на громадную скалу с короной камней на вершине. У ее подножия, у низкого входа в черную пещеру, царило какое-то праздничное оживление: на кустах развевались яркие ленты, звенели колокольчики, женщина в богатом хиджабе ползала на коленях и щеткой обметала камни входа. Сметала сор, веточки и белые перья - много-много белых перьев. Они завивались вверх и, медленно кружась в жарком воздухе, опадали на камни.
  Вереница других ашшариток - все стояли на коленях, кто в чем, кто в нищенской тканине, кто в шелке, - смиренно ждала своей очереди. В паре шагов от входа на коврике сидела и с монотонным завыванием раскачивалась взад-вперед женщина - черные волосы давно выбились из-под платка и мотались с такт ее однообразным движениям, некоторые сидевшие на земле люди словно попали в резонанс с этим колыханием и тоже наклонялись и откидывались, наклонялись и откидывались, гудя какие-то странные однообразные фразы. Воздух шел струями беспощадного зноя, с небес выжигающим глазом смотрело солнце. Из пещеры на дневной свет вышел дервиш - и, рассмотрев его хирку и колпак, нерегиль ахнул.
  Это был джамийит.
  - Не может быть, - пробормотал он. - Не может быть, это же обитель Хальветийа. Зу-н-нун? Зун-н-нун, где ты?
  Зеркало ухнуло во тьму и звон цепей. Полуголый старик, сидевший на соломе у стены, с трудом поднял голову и двинул рукой - он был закован по рукам и ногам. Рядом в соломе копошились другие истощенные, мокрые от пота, звенящие железом тела. Зиндан. Какого города?..
  И птица магического взгляда кувыркнулась вверх, вверх, в небо - и оттуда парящим полетом, в размахе крыльев опрокинулась на громадный прямоугольник масджид. Куртуба.
  - Да что ж такое, - в голосе самийа Аммару послышалось чуть ли не отчаяние. - Что ж такое?! Опять?!
  И в зеркале все завертелось, завертелось - и ввинтилось в черную нору пещеры, рвануло вперед, вперед - и очутилось в низкой подземной зале. На молитвенных ковриках рядами сидели дервиши в черных хирках и опрятных колпаках ордена Джамийа. Под сводами мерно гудели голоса - наступило время радения. А у дальней стены, у покрытого черным знаменем прямоугольного каменного возвышения, на оленьей шкуре сидел сухопарый человек с умным и властным лицом. И вращал трещоткой, щелк, щелк, раз за разом, прикрыв глаза, вращал трещоткой, задавая ритм молящимся. Шейх.
  Аммар понял, что видит знаменитого святого - Ахмада-и-Джама Джандапиля, по прозвищу Могучий слон. Именно этот суфийский шейх возвысил свой голос против халифа, упрекая того в отсутствии упования на Всевышнего, и скрытом многобожии.
  Аммар ибн Амир, громко возвещал святой муж, отказался от надежды на помощь свыше и обратил свое упование на сотворенное существо - на демона-самийа. Язычник-сумеречник не может спасти халифат! - кричали со ступеней масджид, на кладбищах и у мазаров его последователи. Иблис попутал эмира верующих - ибо только нечистый мог внушить людям нечестивую мысль прибегнуть к помощи нечистого, мерзкого существа и доверить тому командование войсками халифата. А теперь Аммар ибн Амир, говорил шейх, - не иначе, как по наущению богомерзкой твари, - берет в жены женщину сумеречной, порченой крови! О верующие, - кричали дервиши, - если так пойдет дальше, то скоро на престоле халифата мы увидим остроухое большеглазое существо, а у ступеней трона будут стоять с одной стороны сумеречница, родившая нам такого наследника, а с другой - сумеречник, возведший на престол аш-Шарийа отпрыска своей крови! Халифа необходимо обратить, Аммар ибн Амир должен совершить покаяние, и отослать обе твари туда, где им место, - в ревущий огонь ада!
  - Ах ты сука, - по-змеиному зашипел Тарик. - Ах ты гадкая, гадкая сука... Заграбастал чужое место и теперь измываешься...
  - Над кем? - испугался Аммар.
  - Над Айшой, - ответил Тарик и отпустил цвета в чаше. - Своими видениями Айша обязана вот этому главному пещерному ублюдку. Знамя лежит на надгробии Амайа-химэ. Как же я сразу-то не догадался, глупец я, баран...
  - Ой, шайтан... - до Аммара стал доходить ужас его положения. - Ой шайтан, это же Слон...
  - Ну и что? - мрачно удивился нерегиль.
  - Тебе ничего! - взорвался халиф. - Тебе, собаке языческой, ничего! Это святой! Святой шейх, понимаешь ты или нет! Его называют одним из сорока девяти святых аутадов, каждую ночь обходящих вселенную! Он каждую ночь докладывает кутбу (прим. - кутб - согласно суфийским верованиям, 'главный святой', начальствующий над аутадами, рядовыми святыми. Считается, что аутады еженощно обходят землю в поисках несовершеств, а кутб, выслушав их доклад, исправляет обнаруженные изъяны) о несовершенствах, и тот их исправляет! Без его благословения все рухнет!
  - Аммар, ты что, охренел? - искренне удивился Тарик.
  И в ответ получил рукавом по затылку. Халиф схватил его за волосы, пригнул голову к ковру и, с силой дергая вниз, заорал:
  - Чтоб ты мне! Ничего! Как в прошлый раз! Ничего! Не смей! Тронешь пальцем - убью, сожгу, развею прахом! Понял, тварь? Мне только восстания не хватало! У него под рукой ар-Русафа, ты понял, нет?!
  Тарик придушенно кричал и скребся по ковру когтями.
  - Ты понял или нет?!
  Нерегиль колотил ладонями и пытался что-то крикнуть сквозь расплющенные о шерстяной ворс губы. Аммар его наконец расслышал:
  - Айша! Айша!
  Вздернув сумеречника за волосы, халиф придвинул его лицо к своему и сквозь зубы прошипел:
  - Не тронешь святого шейха пальцем! Арестуешь, привезешь в столицу. Я сказал - не тронешь пальцем! Ты понял меня, нет? Я сказал не "не тронешь пальцем" - а "НЕ ТРОНЕШЬ ПАЛЬЦЕМ"!!! Ты понял, нет, или тебе повторить?!
  Сквозь хриплое дыхание нерегиль выдавил:
  - Пусти.
  - Я спрашиваю, ты понял или нет?!
  Лицо самийа помертвело:
  - Пусти. Убью.
  Аммар разжал пальцы. Тарик, тяжело дыша и не сводя с него широко раскрытых глаз, медленно отодвинулся.
  - Значит так, - мрачно проговорил халиф, подымаясь. - Возьмешь сколько надо людей, отправишься прям завтра с утра. Привезешь почтенного Ахмада-и-Джама в столицу, как драгоценную вазу. Он обладает огромной властью над духами и джиннами, и я допускаю мысль, что он тебе напинает задницу, прежде чем согласится принять мое приглашение. Я даже допускаю мысль, что он уже знает о нашем разговоре и готовится принять тебя как... подобает. Он отправил на тот свет тучу народа, который вел себя с ним непочтительно. Так что советую быть почтительным и вежливым. Передашь святому, что Аммар ибн Амир почтительно испрашивает его благословения на брак. И привезешь в столицу. Ты понял или нет?!
  Тарик молча склонился в церемониальном поклоне.
  - Так-то лучше, - сказал халиф аш-Шарийа и вышел из комнаты.
  
  Тарег бессильно сполз по теплой после солнечного дня стене. Уткнув лицо в колени, нерегиль охватил их руками и так замер.
  Тут у его правого бока послышалось какое-то шебуршание.
  - Хозяин!.. Рррр... Хозяин?..
  Не глядя и не поднимая головы, Тарег протянул руку и развернул шелк на рукояти меча. Тигр Митамы осклабился:
  - Да он дурак смертный, что с него взять.
  Нерегиль продолжал сидеть неподвижно, уронив голову.
  - Ну и какой прок вот так сидеть и предаваться отчаянию?
  Молчание.
  - Пощады и милости тебе все равно не дождаться.
  - А то я не знаю, - Тарег дернул плечом.
  - Если хочешь спасти девчонку, отчаяние ты себе позволить тоже не можешь.
  Нерегиль вздохнул.
  - Я голодный!..
  - Хватит канючить.
  Тарег положил на зубы тигра палец. Вздрогнул, когда тот укусил - четырьмя острыми, как иглы, клыками. Довольно почмокав, существо отпустило подушечку пальца.
  - Ну все, хватит рассиживаться, пойдем. До рассвета тебе нужно набрать отряд... не особо ревностных верующих.
  И тигр Митамы захихикал. Тарег прошипел следом:
  - Власть у него над духами и джиннами, поди ж ты...
  Черный страшный ореол и-Джама он видел ясно - ползучие дымные плети завивались вокруг тела одержимого, залезали тонкими мерзкими струйками в уши, в рот, ввинчивались между глаз и в пупок. На неровном камне свода пещеры, над головами раскачивающихся в вое радения дервишей висели, уцепившись когтями, десятки маленьких, с летучую мышь, и уже подросших, с гончую собаку величиной, крылатых черненьких тварей - с тупенькими выпуклыми глазками, с ощеренными пастями, утыканными игольчатыми зубами. Острые розовые языки длинно свешивались из раззявленных ротовых отверстий. Поголовье тварей питалось - на глазах по-паучьи набухая и растопыриваясь перепончатыми крыльями.
  Тарегу заволокло глаза яростью от одного воспоминания, и он пробормотал:
  - Я ему покажу, какая бывает настоящая власть над духами и джиннами, сукиному сыну, я там все по камушку...
  Тигр Митамы хихикнул снова и сказал:
  - Вот я и говорю - смертный дурак, ничего не понимает. Давно я не рубил головы дервишам, давно...
  - Ты губу-то не раскатывай!..
  - Да ладно тебе. Ничего он не сможет сделать, твой халиф, - особенно когда голова его... святого... уже будет красоваться на пике.
  - Это точно, - медленно кивнул Тарег.
  Нерегиль и меч переглянулись и рассмеялись - тихим, хищным, недобрым смехом.
  
  
-2-
  Царевна-Лебедь   
  дворец халифа,
  тот же вечер
  
  Запахнув поплотнее стеганую фуфайку, Исхак ибн Хальдун посмотрел на чернильное непроглядное небо. Холодало, хотя в комнату, расположенную по последнем ярусе дома над садом Линдарахи, вечерний ветер не залетал. Огромный тополь за окном трепетал вывернутыми наизнанку серебристо-серыми листочками.
  Вазир вытянул шею и, рискуя вывалиться наружу, снова глянул через широченный подоконник мирадора. На этот раз Всевышний вознаградил его усилия - внизу, мимо стриженых кустов самшитов, плелся нерегиль.
  - О самийа!
  Тарик поднял голову и остановился. В подсвеченной ароматическими лампами темноте ночи его лицо смутно белело.
  - Я прошу тебя подняться ко мне, - тихо-тихо проговорил Исхак.
  Он был уверен, что Тарик его прекрасно расслышит.
  Пожав плечами, нерегиль свернул с дорожки и поплелся к дверям дома.
  Исхак вздохнул: крики эмира верующих, отраженные широким зеркалом пруда перед Охотничьим домиком, разнеслись по всему дворцу. Теперь о том, что самийа впал в немилость, знали даже подавальщики полотенец при кухне.
  Исхак снова вздохнул: покойный халиф, отец Аммара ибн Амира, восемь лет назад приказал выволочь его, Исхака, за ногу из зала приемов. Незадолго до этого он приказал отрубить обе руки главному вазиру, старому Мервазу аль-Завахири, - в ведомстве хараджа (прим. - Земельного налога, что-то вроде современного министерства налогов и сборов) на того насчитали долг в пять миллионов дирхам. Однако на следующий день Мерваз приказал привязать обе отрубленные руки к локтям и явился в диван, сказав: "Повелитель верующих подверг меня справедливому наказанию, но не сместил с должности. Я здесь, чтобы служить ему". Халиф приказал отвести его домой. И милостиво прислал палача туда - старого Мерваза обезглавили во дворе его дома, а не на помосте на базарной площади.
  Так вот, когда вооруженные гулямы выволокли его, Исхака, он думал, что не переживет следующей ночи. Но халиф, да благословит его Всевышний, велел всего лишь заковать его и отвести в тюрьму. Там Исхак и провел следующие пять лет - пока на трон не сел Аммар ибн Амир. Мальчик - да благословит его Всевышний и умножит его дни - обошелся с ним как нельзя лучше: велел освободить и вернул конфискованное имущество. Молодой халиф, шептались в переходах дворца, был мягок нравом и подобен ласковому котенку - слишком мягок. С нами, ашшаритами, так нельзя.
  Вот почему Исхак ибн Хальдун был уверен, что и на этот раз для нерегиля все криками и ограничится. А зря, кивнул он себе. Если Аммар ибн Амир хотел утвердить свою власть на существом из Сумерек, он должен был возложить на шею самийа тяжелую руку - и не позволять нерегилю вести себя строптиво и непочтительно. Пара лет в тюрьме сумеречнику бы не повредила - так шептались в переходах дворца. Сам ибн Хальдун тоже полагал, что мягкое вразумляющее наказание нерегилю только пошло бы на пользу. Долг халифа - смирять подданных, а полководцу нельзя давать много воли: даже если он верен престолу и соблюдает этикет, ему необходимо напоминать о хрупкости и мимолетности жизни.
  Халиф Умар ибн Фарис за гораздо меньшее велел заключить в тюрьму Афшина Хайдара ибн Кавуса. А ведь тот разбил киданей, смирил и низвел до корней травы бродячих сумеречников побережья, подавил восстание Бабека и мятеж в Шамахе - не зря Умар ибн Фарис провозгласил его Опорой Престола и наградил усыпанным драгоценностями таджем (прим. - Чалма особого покроя, усыпанная драгоценными камнями; высший знак отличия для подданного халифа). Но обвинение в измене вере пришлось как нельзя кстати - и Афшин умер в тюрьме голодной смертью. А тут - заносчивое свирепое существо следовало научить истинам аш-Шарийа: как в небе есть лишь одно солнце, так на престоле сидит лишь один властитель. И всякий, допущенный пред его лицо, должен быть счастлив, что ему позволяется целовать землю в пяти локтях от трона или правую руку под рукавом. Годик в Алой башне - за такое назидание никто не упрекнет в жестокости. А Тарик поймет, какую честь ему оказывали, позволяя не только сидеть в присутствии повелителя - такова изначальная привилегия главнокомандующего, - но и избавляя от справедливого наказания палками за наглость и фамильярность в обращении к эмиру верующих.
  - Приветствую тебя, о Исхак, - нерегиль меж тем показался на пороге.
  С удивлением оглядевшись - Тарику еще не приходилось бывать в комнате Сабита, Исхакова вольноотпущенника, - нерегиль прошел по пыльному ковру и сел на продавленную подушку.
  Сабит служил в ас-Сурайа в ранге старшего подавальщика сладостей. Скупой изразцовый фриз опоясывал стены, решетки дверей рассыпались многоугольниками узоров - в остальном же его жилище оставалось бедным и скудным, как жилище всякого слуги. Сам Сабит, в ужасе подобравшийся при виде сказочного нелюдя, сидел со своими сыновьями у стены. Угол комнаты отгораживала пестрая тканая занавеска - за ней слышался шепот и попискивания женщин: матери Сабита, его жены, троих дочек и молоденькой рабыни. Рабыню - полненькую сдобную девушку - слуге подарил Исхак. Сабит был преданным и смелым человеком - и не раз рисковал жизнью, доставляя сведения о жизни обитателей халифской резиденции. Рахат-лукум, пахлаву и засахаренные орехи приносили и в комнаты халифа, и в дом главного вазира, и - самое главное - в харим.
  - Я знаю о твоей опале, - сухо кивнул начальник тайной стражи.
  С попавшим в немилость не позволялось разговаривать с прежней сердечностью. Исхак и так рисковал многим, позвав сумеречника в эту комнату.
  Нерегиль лишь пожал плечами.
  - Аммар ибн Амир - мягкий и милосердный повелитель, - ибн Хальдун решил все же утешить командующего. - Когда Исмаил ибн Аббад прочел ему касыду на "ба", и сказал вот такие беспримерные в своей наглости строки:
  
  Ты сомкнул крылья над таглибитами,
  И таглибиты навсегда побеждены (туглаб) (прим. - Авторство этой касыды действительно принадлежит Исмаилу ибн Аббаду. Цит. по Хилал ас-Саби 'Установления и обычаи двора халифов'. Москва, 1983) ,
  
  Аммар ибн Амир всего лишь воскликнул: "Хватит, ради Всевышнего!", и за этим не воспоследовало никакого наказания.
  Тарик сморгнул и явно ничего не понял. Ибн Хальдун терпеливо объяснил:
  - Глупый стихоплет произнес перед лицом повелителя верующих слово туглаб - поражение. Это дурное предзнаменование.
  Нерегиль снова сморгнул - но лицо осталось бесстрастным. Не будучи уверен, что существо из Сумерек его поняло, старый вазир снова пояснил:
  - А когда ибн Макатил пришел к его прадеду, халифу Умару ибн Фарису, и прочел:
  
  Не говори "радость", а скажи "две радости":
  Локон Умара и день Михраджан (прим. - По мнению ас-Салиби, поэта именно так и звали - только он пришел, конечно, не к вымышленному Умару ибн Фарису, а к ад-Даи Алави. Цит. все по тому же изданию ас-Саби) ,
  
  Повелитель верующих велел повалить его и всыпать пятьдесят палок, сказав: "Исправить его поведение я мог, только "наградив" его таким образом". В самом деле, кто же перед лицом халифа осмелится произнести: "не говори "радость"? Разве такое может понравиться повелителю?
  - Действительно, - тихо откликнулся Тарик, не сводя внимательного взгляда с вазира и не меняя бесстрастного выражения лица.
  - Но к делу, - кивнул Исхак ибн Хальдун и взмахнул руками, перекидывая за локти широкие рукава своей роскошной фараджийи.
  Золотые, с лазуритовой инкрустацией пуговицы, застегивавшие его длинное одеяние от широкого парчового ворота до середины внушительного живота, растопырились в петлях - с каждым годом ибн Хальдун прибавлял и весе, и в обхвате.
  - Я помогу тебе отобрать людей для похода, - усмехнулся старый вазир.
  - Ты не знаешь цели моего похода, - спокойно отозвался Тарик.
  - На все воля Всевышнего - но иногда случается так, что стрела, выпущенная по куропатке, попадает в твоего сокола. А еще случается так, что, желая спугнуть куропатку, попадаешь ей в глаз.
  - И все же ты многого не знаешь, - покачал головой нерегиль и стал подыматься с грязной старой подушки.
  - Я знаю достаточно, - и Исхак мягко остановил его, взяв за расшитый край рукава. - Тебе приказано привезти почтеннейшего шейха в столицу.
  - Да, - Тарик кивнул.
  - Халиф Аммар ибн Амир не может отдать другого приказа. Орден Джамийа вот уже более столетия находится под покровительством халифов: ведомство вакфа (прим. - Вакф - указанные в завещании пожертвования в пользу мечетей или бедных верующих) перечисляет суфиям в ар-Русафа пожертвования верующих и передает им имущество тех, кто умер в нечестии - дабы дервиши молились за души грешников. Шейх Ахмад и-Джам унаследовал хирку самого Гилани, шейха Востока и Запада, чья нога попирала шею каждого святого, - а ведь шейху не было еще двух месяцев от роду, когда завещание Гилани вступило в силу. Все настоятели обителей Джамийитов пожалованы шароварами футувва - верных служителей престола. Вот почему наш повелитель - да умножит Всевышний его годы! - приказал тебе привезти почтеннейшего шейха живым и невредимым.
  - Как драгоценную вазу, - мягко поправил Тарик, не изменившись в лице.
  - Но это невозможно, - глава тайной стражи развел руками.
  Нерегиль прищурился. А вазир улыбнулся:
   - Шейх не последует за тобой, как породистая верблюдица за вожаком стада. Тебе придется принять бой. Только так ты сможешь захватить его живым.
  Нерегиль молча, не шевелясь, смотрел на него.
  - Ах вот оно что, - нахмурился ибн Хальдун.
  Помолчав, вазир мрачно покачал головой:
  - За такое ты легко не отделаешься. Ослушника подвергают суровой каре. Я не хочу расставлять людей в толпе, которая сбежится к мосту через Тиджр, чтобы посмотреть, как тебя подвешивают на срединной перекладине.
  Тарик лишь пожал плечами.
  - Ты не знаешь, на что идешь, - тихо проговорил ибн Хальдун. - Тебя не казнят - если ты на это надеешься. Убить тебя не позволяет Договор - ты же подарен нам ангелами. Но тебе от этого, самийа, будет только хуже - поверь мне.
  Нерегиль молча отвернулся.
  - Я хочу оказать тебе услугу, - вазир легонько наклонился вперед и заговорил очень, очень тихо. - Возьми и-Джама живым. А по дороге... он умрет.
  - Ты ничего не знаешь об и-Джаме, - спокойно отозвался Тарик, продолжая глядеть в ночное небо окна.
  - Чего же я не знаю, интересно? - вазир начинал злиться - в конце концов, если сумеречнику не терпелось попасть в застенок, а потом на перекладину моста - что ж, воля его, а его, Исхака, терпение, уже начинало истощаться. - Он травит своих учеников гашишем, и они выполняют любой его приказ, - это что, тайна?
  - Для того, чтобы заставить любого из вас - в том числе и тебя, Исхак, - выполнить любой свой приказ, и-Джам не нуждается в гашише, - бесстрастно ответил сумеречник.
  Тут ибн Хальдун расхохотался:
  - Ты что же, веришь этим простонародным россказням о тасарруф (прим. - Слово из суфийского лексикона, обозначающее ментальный захват шейхом разума ученика)?
  - А ты нет? Айша тоже не верила в призраков Красного замка, - усмехнулся нерегиль.
  Вазир досадливо поморщился: называть женщину эмира верующих по имени считалось вопиющим нарушением этикета. И жестко ответил:
  - Я знаю многих из орденов Халветийа и Хеддава, достойных шейхов, десятилетиями живущих в аскезе и строгости, в посте и молитве. И ни один из них не подтвердил мне, что тасарруф и таваджжух (прим. - Слово из суфийского лексикона, обозначающее мысленное сосредоточение ученика на шейхе, позволяющее тому руководить его действиями и 'открывать двери сердца ученика', т.е. подчинять его разум и волю), химмат (прим. - Слово из суфийского лексикона, обозначающее материализацию потенциальных возможностей, в том числе предметов; одно из главных чудес, демонстрирующее силу шейха) и передача барака (прим. - Барака - 'благословение', слово из суфийского лексикона, обозначающее силу шейха, которую тот в ходе особого ритуала передает своему преемнику-халифа) совершаются суфиями. Более того, они говорят, что даже упоминание таких вещей ведет к язычеству и оскверняет молитву.
  - У тебя на редкость приличные знакомые, о Исхак, - недобро улыбнулся Тарик. - И они сказали тебе сущую правду. Но запомни, человек: все, что ты перечислил, делается дервишами ордена Джамийа и их шейхом. Только называется все это иначе, и гораздо короче.
  - И как же? - мрачно поинтересовался вазир.
  - Черная магия, - отрезал Тарик. - Он одержимый, этот ваш Ахмад и-Джам. И я не смогу его захватить живым. И даже если смогу, твои люди не смогут его убить, Исхак. Потому что шейха Джамийитов уже нельзя убить простым оружием.
  Старый вазир надолго замолчал.
  В комнате слышались лишь потрескивание светильника в нише, да шорохи из-за занавески, за которую забились женщины. Сабит с сыновьями давно пали на свои лица и не шевелились, ожидая, когда господин вызовет своих людей, и те свяжут всех одной веревкой и поведут к Тиджру.
  - Что скажешь, о Хасан? - начальник тайной стражи тихо спросил кого-то, кто сидел у стены за спинами слуг.
  Командующий Правой гвардией поднял голову и отвел от лица широкий край чалмы:
  - Я полагаю, что сейид знает, что говорит. Если сейид говорит, что здесь замешаны чернокнижники, значит, так оно и есть. По правде говоря, я и сам подозревал нечто подобное. Обычному человеку было не под силу одолеть моего почтенного дядю.
  Нерегиль широко раскрыл изумленные глаза, и Исхак ибн Хальдун почувствовал себя польщенным. Хасан ибн Ахмад тоже заметил удивление Тарика и пояснил:
  - Почтеннейший Саубан ибн Ибрахим по прозвищу Зу-н-Нун приходится мне дядей по матери. Теперь, когда джамийиты нанесли оскорбление нашей семье и убили старшего дядю, трех двоюродных братьев и всех шестерых племянников, наш род будет мстить. Ты окажешь мне честь, сейид, если примешь меня и двух моих сыновей в свой отряд. Я приведу тебе пятьдесят копий, и - клянусь Убивающим! - мы будем свирепы в битве и верны тебе.
  - Все, кто пойдет за мной завтра утром, рискует головой, - сказал Тарик. - Ты готов пойти на смерть ради мести, о Хасан?
  - Все, кто пойдет за тобой завтра утром, рискуют больше, чем головой, - ответил командующий Правой гвардией. - Вот почему мы уже переправили свои семьи в земли Бану Марнадиш, подальше от столицы. Жить нам или умереть - на все воля Всевышнего. Все мы пыль на Его пальцах, о Тарик. Но пыль бывает разная - бывает из камня, а бывает из дерьма.
  - Хорошо сказано, - наклонил голову нерегиль.
  - Я буду молить Всевышнего о вашей победе и, если повелитель верующих прикажет вам есть хлеб мертвых, о быстрой смерти, - вздохнул ибн Хальдун. - Я говорил с тем мальчиком-ханеттой, Саидом. Он возьмет свою сотню - они молоды и горячи, и каждый из них желал бы умереть, как шахид. А уж какая смерть им достанется - на все воля Всевышнего. Он милостивый, прощающий...
  Все сидевшие в комнате ашшариты провели ладонями по лицу и склонили головы.
  - Сабит, - старый вазир повернулся к своему слуге. - Ты многое услышал этим вечером, и многое из того, что ты слышал, тебе не следовало слышать никогда.
  Из-за занавески донеслись сдавленные рыдания и всхлипывания. Ибн Хальдун холодно усмехнулся и сказал:
  - Однако я помилую тебя и твою семью. Двое твоих мальчиков отправятся с Тариком. И старшая дочка тоже - она будет сопровождать каида южан. В походе воинам нужны слуги и утешение. Я дам им мулов и новую одежду. И они будут служить сейиду - верно и на совесть.
  - Милосердием ты воистину подобен праведному царю Дауду, о господин, - всхлипнул Сабит, и все семейство разразилось счастливыми слезами радости и благодарности.
  
  Каждый раз, просыпаясь, Айша видела лишь качающуюся тень пальмовых листьев на занавеси входа. Она прислушивалась к спокойному дыханию Аммара. Муж спал совсем как ее младшие братья после тяжелого дня - запрокинув голову и чуть похрапывая. Ночи в ас-Сурайя походили на ночи дворца Куртубы - тихие, мирные. Лишь изредка слышался сладкий женский вскрик - ему вторил веселый смех юных голосов. Где-то далеко-далеко, за внутренней стеной, перекликались садовники.
  Ухватившись за большую ладонь мужа, Айша снова смежила веки. И вот тут-то пришло то, чего она боялась больше всего.
  ...Айше уже приходилось видеть эту комнату, и она знала, где это. Замурованный нынче покой на самом верху Факельной башни. Голые стены, маленькое окошко, забранное резной каменной решеткой. И еще одна решетка - узорная, кованая - перегораживает выход из комнаты. На вытертом ковре, среди подушек, сидел рослый, заросший черным волосом мужчина. Густой мех курчавился в распахнутом вороте рубахи, на мощных ногах и в паху.
  Две пожилые невольницы в простых некрашеных платьях раздевали стоявшую посреди комнатки женщину. Айша пугалась этого больше всего: когда сумеречница стояла к ней спиной, ей было отчетливо видно то, чего, похоже, не видел больше никто - ни Сахль, ни рабыни. Крылья. Длинные, белые, изгибающиеся мощными маховыми костями от лопаток. Снующие руки невольниц проскальзывали сквозь бестелесное оперение и опушку на спине. Женщина тогда сжимала кулаки - и кинжально-острые перья грозно расходились в напряжении ярости.
  Рабыни трудились над пряжками кожаного панциря и бронзовыми наручами - дрожащими пальцами они снимали с сумеречницы окровавленный доспех. На перьях не было ни капли крови, зато рассыпавшиеся из прически волосы слиплись во влажные пряди.
  - Ооо, я люблю, когда ты такая... еще горячая... - проговорил мужчина на подушках и положил себе руку между ног.
  Напряженный зебб туго натягивал ткань рубашки.
  - Снимите с нее шальвары.
  Трясясь от страха, рабыни спустили ткань с бедер, и женщина, раскрывая маховые перья и прижимая острые уши, выступила из лежавшей на полу одежды.
  - Иди, иди ко мне, - облизнув губы, пробормотал Сахль и махнул невольницам - вон, прочь отсюда.
  Пока те пятились к выходу, Сахль приказал:
  - Подними подол. Выше. Я сказал, выше. До пупа подними, сука. Вот так. Теперь садись на меня. И смотри, будь повеселее, горячей будь, а то снова пропущу через гулямов, чтоб тебя как следует разогрели. Вот так, дда... ффф... все твое, да... Теперь давай, двигайся, двигайся, да, да, быстрее, сука, шевелись, ддааа...
  Жуткие, белеющие страшным нездешним светом крылья медленно раскрылись в обе стороны. Ореол подымавшейся и опускавшейся на бедрах Сахля женщины заиграл светом такой страшной, ослепительной ярости, что сердце Айши не выдержало и она закричала.
  
  - ...Нет, нет! Прекратите! Прекратите! Она всех убьет, прекратите это! Ааааа!!!
  - Айша! Айша, проснись!..
  Давно ей ничего не снилось, да что ж такое, никак не разбудишь:
  - Айша! Айша! Проснись!.. Сальма, дай сюда воды!
  И они начали в четыре руки брызгать в лицо плачущей и кричащей женщины. Айша кричала с открытыми глазами, заходясь и всхлипывая.
  - Дай кувшин! - Аммар налил себе воды в руку и резко обмыл жене лицо.
  Айша всхлипнула, икнула и вдруг посмотрела осмысленно.
  - Хабиби, тебе что-то снилось...
  А она огляделась кругом, увидела их испуганные лица и вдруг разрыдалась еще пуще:
  - О мой господин! О господин! Простите меня, о простите меня!
  Во время таких приступов оставалось лишь прижимать ее к себе и гладить - по волосам, по спине, по пахнущему цветами затылку.
  Кивнув Сальме - иди, мол, - Аммар дождался, когда всхлипы стихнут. Легонько отстранив женщину от себя, заглянул в лицо и взглядом спросил: хочешь? Айша отрицательно помотала головой:
  - Прости, не сейчас...
  Аммар улыбнулся и кивнул. Вечером она раз за разом вставала как львица над воротами и измотала его так, что он уже начал задумываться: а вдруг легенды об Асме - не совсем легенды? Рассказывали, что Низар ибн Маадд покупал в харим евнухов только из зинджей - ибо чернокожие невольники из Южной Ханатты издавна славились длиной своих зеббов. Говорили, что после купания Асму ублажал огромный рог зинджа, а уж потом к ней входил халиф.
  Аммар улыбнулся своим дурацким мыслям и погладил свернувшуюся у него под боком жену. Скоро рассветет. Если все будет как два дня назад, он снова пропустит утренний прием посетителей. Аммар улыбнулся еще шире.
  Тогда Айша разбудила его - и он сначала даже не понял, в чем дело. В первый раз в жизни женщина без дозволения и приказа позволила себе дотронуться до тела халифа. Когда Аммар осознал, что сладкая боль в паху - от того, что чей-то острый язычок гуляет вокруг его соска, а чья-то маленькая ладошка трудится ниже, он ахнул было от возмущения. Но губы тут же запечатал напряженный рот с тем же острым язычком. Исследуя то, что таилось под движущимся маленьким жалом, язык Аммара вдруг коснулся какой-то новой, возбуждающей до острой боли влаги. Вверх по животу дернуло такое жгучее желание, что закружилась голова. Айша со стоном выгнулась в его руках, словно слюна из легендарной подъязычной железки сумеречников отравила и ее кровь - и он, ахнув и крикнув, повалил ее на простыни и ворвался в нее так, словно позади были не восемь ночей наслаждения, а год воздержания. Истощив взаимный пыл, они выбрели во двор к фонтану и обнаружили, что солнце уже близится к полудню.
  Подсвеченная лампами темень за занавесью стала сереть. Айша пошевелилась и вдруг опрокинулась на спину. Изогнулась, как кошка, желающая, чтобы ее погладили, встретила взгляд не спящего Аммара и улыбнулась, показывая между полными губами влажные зубы. И просительно сощурилась, и замурлыкала, изгибаясь, раскрывая колени, ловя его ладонь. Он почувствовал, как под рукой набухает и крепнет маленький сосок на твердой круглой груди.
  - О хабиби, мне так одиноко, любимый, иди ко мне, утешь меня, о хабиби, ну скорее, любимый, ах, и левую тоже, а теперь снова правую, ну где же ты, ах...
  
  
  
Куртуба,
  пять дней спустя
  
  - ...Подходите, подходите, о правоверные! Хуфайз Термизи почтил своим присутствием Куртубу, да пребудет на всех нас его благословение! Дорогу, дорогу почтеннейшему факиру (прим. - Факир - слово из суфийского лексикона, буквально 'бедняк', обозначает нищенствующего дервиша), - а ты прочь, фокусник, прочь, шарлатаны, позорящие великое имя бедности! Ваше место в аду, проклятое племя!
  Дервиши посохами прокладывали себе путь в теснящейся на базарной площади толпе. Торгующие раболепно кивали, спешили положить в несомые муридами корзины свои товары: хлеб, хурма, сливы, наливные яблоки, пироги с бараниной, свежая зелень - все ложилось в ивовые плетенки с крепким дном.
  - Пустите! Пустите нас! Клянусь Всевышним, мы ничего не сделали! Мы ни в чем не виноваты!..
  В руках гвардейцев в роскошных золотых халатах Умейядов надрывался молоденький парнишка - смуглый, как ханетта, худой и верткий, как и положено канатоходцу. Его торс был намазан маслом и оттого блестел на солнце, широкие алые шелковые шальвары пылали ярким цветом на золотом фоне сомкнувшейся гвардии. Один из воинов неспешно подошел к юноше и залепил оплеуху. Из носа мальчишки брызнула кровь, все захохотали. Гвардеец фыркнул:
  - Завтра ты попляшешь на другой веревке, сучье семя, язычник...
  В толпе засмеялись еще пуще, показывая пальцем на окруженную стражей жалкую толпу тех, кого называли "племенем сасан": два фокусника из ханаттани, загорелых до черноты и худющих, в одних набедренных повязках и огромных чалмах, хлюпающий кровью мальчишка-канатоходец, два акробата-ханьца с косичками на затылке, раешник-ашшарит в заплатанном халате с бритой головой, его жена и мать в серых грязных покрывалах, да три молодые девки-танцовщицы - в шелковых хиджабах и с лицемерно закрытыми лицами. Но все-то знали, что, танцуя на помосте, сучки снимали платки и закрывали смазливые морды лишь бесстыже прозрачной тканью, и то до носа. А из всей одежды на плясуньях оставались лишь прозрачные - тьфу! - шальвары, нагрудная повязка, да срамной платочек на губах.
  Бродячие циркачи уже четыре дня веселили горожан на базарной площади. Вся Куртуба сбегалась посмотреть на то, как ханаттани дудочкой выманивают из корзинки кобру - ух злющую, с руку взрослого мужчины толщиной, капюшон величиной с чалму главного улема. Как кувыркаются и крутят волчки на тонких тросточках косоглазые ханьцы, как пляшут девки под бубен и дарабукку, тряся животами и поводя густо накрашенными глазищами. Сбегались, чтобы, закидывая головы и обмирая, смотреть, как по натянутой между балконами веревке идет ловкий парнишка в красных шальварах. Ну и, конечно, чтобы вдоволь посмеяться над куклами, вертящимися и болтающими над пестрой тряпкой райка - а уж что те куклы говорили, то и срамно передать.
  Толпа покатывалась со смеху и над старым купцом, чья молодая жена веселилась с молоденьким гулямом, - кукла, изображавшая бравого тюрка, не давала бабе спуску. И над дервишем с огромным брюхом и важным голосом, изгонявшим злых духов из молоденькой дочки судьи - "а теперь впустите меня к ней за занавеску! Подойди ко мне ближе, девица! Еще ближе! Нет, еще ближе! Ах, ах, уходи, злой дух! Слышите, правоверные, как девица кричит? Это все злой дух! Больно тебе? Это все злой дух у тебя между ног! Ах, ах! Ну как? Не больно уже? Ушел, сталбыть, злой дух! Ничто не устоит перед благословением суфия, ах, ах!". Ну и, конечно, выходила кукла в парчовых одеждах халифа - а следом за ней другая, с белым лицом, в белом кафтане и с длинным мечом. "А ну-ка, Тарик, слетай на небо, нырни в море, спустись в подземные норы, принеси мне что-не-знаю-что, а не то не сносить тебе головы! - Слушаюсь и повинуюсь, о мой повелитель!". И кукла рубилась с дэвами, освобождая из пещеры юную красавицу: "вах, Тарик, возрадовалось мое сердце, так и быть, живи пока, отрублю тебе строптивую голову в следующий раз!".
  Но сегодня наместник Куртубы огласил указ: взять под стражу нечестивых циркачей - ибо их бесстыжие представления противоречат установлениям ашшаритской веры.
  Говорили, что святой шейх Ахмад и-Джам лично запечатал письмо с жалобой. В письме, шептались люди, сказано было обо всех тайных грехах старого градоначальника: и о пристрастии к вину, и о слабости к смугленьким мальчикам из Ханатты, и даже о том, что наместник - тогда еще в должности градоначальника Кутраббуля - в смутные времена мятежа сносился письмами с эмиром Абд-аль-Вахидом и принимал от того подарки. В связи с чем шихна - да помилует его Всевышний! - приказал пытать всех своих писарей, но так и не дознался, кто выдал его тайны святому и-Джаму.
  Так что сегодняшнее представление прервали высокие воины в золотой парче, с длинными копьями и красными щитами. Гвардейцы окружили нечестивцев и уже доставали веревки, чтобы связать их и отвести в зиндан. Поговаривали, что в квартале плотников помощники судьи уже договариваются о возведении помоста в пять локтей высотой и крепкой виселицы.
  Однако горожане роптали: по обычаю, тех, кто оскорбил веру, положено было побивать камнями за стенами города. А ведь неверные собаки оскорбили ее многажды! И срамными плясками, возбуждающими похоть! И игрой на недозволенных музыкальных инструментах! И противоречащими заповедям представлениями с изображениями людей! И языческими фокусами! Так почему бы градоначальнику не позволить гражданам исполнить долг верующего, бросив в нечестивца камень?
  Так шептались люди - а гвардейцы тем временем под одобрительные возгласы толпы принялись заводить локти за спину верещащим женщинам.
  - Смотрите на подлых, нечестивых язычников!
  Сильный звучный голос дервиша разнесся над толпой. Хуфайз Термизи, в опрятной бурой одежде и белоснежной чалме, взобрался на тележку зеленщика, поднял руку и указал на извивающихся в руках воинов девок. Солдаты уже содрали с них покрывала и спутывали одну за одной. Девки кричали и пытались плечами прикрыть голые лица. Люди улюлюкали и показывали на шлюх пальцами.
  - Некоторые из них осмеливаются называть себя ашшаритами! О правоверные, истинно говорю вам: в глазах Всевышнего лицемер - в тысячу крат хуже подлой свиньи-многобожника! Кричите, кричите, распутницы, завтра вы будете кричать еще громче, когда каждой из вас в фардж зальют расплавленный свинец!
  Толпа взорвалась радостными криками:
  - Так им! Поделом неверным!
  Хуфайз важно кивнул и возвел руки к небу:
  - Да пребудет благословение шейха и-Джама с этим городом! Жертвуйте на святую ханаку, верующие, и милостыня ваша зачтется вам перед лицом Судии! Знайте, что дирхам, отданный шейху и-Джаму, стоит пяти молитв на могиле шейха Гилани у Пятничной мечети Мадинат-аль-Заура! А динар - и всех пятидесяти молитв!
  И муриды вышли вперед с подносами. На них со звоном посыпались монеты. Очень худой человек в одежде купца, с черными припухшими подглазьями, на коленях подполз к тележке и протянул к дервишу руки:
  - О святейший господин! Ты моя единственная надежда!
  Хуфайз внимательно вгляделся в лицо человека и сказал:
  - Твоя печень беспокоит тебя по твоим грехам.
  Тот уронил бритую голову в пыль и, завывая, стал посыпать макушку прахом.
  - Но Всевышний - милостивый, прощающий. Бадр, дай ему амулет, - небрежно кивнул дервиш одному из муридов.
  Тот вытащил из рукава бронзовый кругляш с чужеземными письменами по ободу и отдал плачущему от радости человеку. Тот бился головой о булыжник площади:
  - Я раб рабов святого шейха, да умножит Всевышний его дни и благодать! Я раб его и дети мои его рабы!
  И купец обернулся, кивая рослым невольникам у себя за спиной. Те быстро вытащили плачущую девушку в роскошном хиджабе алого шелка, с повязкой из золотых динаров надо лбом:
  - В знак скромной признательности пусть шейх примет от недостойного раба дар: это моя дочь, Хайзуран, и она воистину стройна и гибка как тростник! Позвольте мне предложить ее благодатному покровительству святого и-Джама! Доставить наслаждение святому - честь для нас! А уж если шейх почтит ее потомством, то благодарности нашей семьи не будет границ!
  И купец снова, плача и вытирая слезы рукавом, принялся биться головой о булыжник.
  - Ооо, я истинным зрением вижу, что твоя дочь воистину достойна ложа главы джамийитов! - усмехнулся дервиш и жестом приказал муридам взять дрожащую от страха девушку.
  - Ее мать родила мне четверых сыновей и троих дочерей! - улыбался купец, сверкая зубами на черном от пыли лице. - Она воистину должна унаследовать плодовитость матери и родить шейху тридцатого сына - да благословит святого и-Джама Всевышний, все мы возносим благодарные молитвы наставнику праведности!
  И тут со стороны ворот в медину послышались пронзительные крики - и свист плетей, сопровождаемый грохотом копыт.
  Гвардейцы, волочившие за веревки упирающихся и плачущих циркачей, остановились и начали переглядываться.
  Из ущелья Золотой улицы, ведущей в квартал ювелиров, плотным строем по трое вырвались конники. Люди шарахались с дороги, а всадники, сдерживая пляшущих коней и выкрикивая "дорогу! дорогу воинам халифа, сыны праха!", охаживали плетьми мечущихся горожан. Верховые таранили верещащую толпу, прокладывая себе широкий коридор - прямо к тому месту, где на тележке зеленщика, сложив руки на груди и мрачно наблюдая за вторжением, в окружении муридов и дервишей стоял Хуфайз Термизи, преемник шейха, наместник ордена Джамийа.
  
  Пихнув острым краем стремени кого-то в плечо, Саид поддал коню по бокам. И, угрожающе поднимая плеть, заорал:
  - Дорогу! Дорогу господину Ястребу!
  Заслышав страшное имя, толпа взвыла, и на площади началась давка. Ханаттани принялись хлестать наотмашь, направо и налево. Людишки закрывали бритые и покрытые чалмами головы локтями, плети вспарывали ткань стеганых халатов. Вата летела во все стороны, как птичий пух.
  - Ааа! Спасайтесь! Это он! Это правда он! Сюда едет аль-Кариа, спасайтесь, правоверные!
  "Аль-Кариа", бедствие, - так в землях Умеяйдов называли Тарика.
  - Аль-Кариа! Эмир верующих снова наслал на нас бедствие, о горе нам!!..
  Саид оглянулся: действительно, господин Ястреб въехал на площадь. Серый сиглави вскидывал точеную голову и всхрапывал, перебирая ногами. Тарик крепкой рукой правил конем, не позволяя тому вздыбиться посреди оголтелого ора и мельтешения рук.
  Лицо господина Ястреба походило на серебряную маску - осененное нездешним спокойствием, бесстрастное, равнодушное. Лицо божества из храмов его, Саида, детства.
  Из тех времен, когда его еще звали Дахарва, и жил он в маленьком городке под названием Дулунн, и был сыном кожевника. Когда его уводили из дома работорговцы - отец оказался должен казне - купцы брезгливо старались не дотрагиваться до мальчишки и тыкали в затылок и между лопаток тростью: ведь они-то были из тех, к кому не возбраняется прикасаться. Караван купцов, ведший их на продажу на север, в далекую землю Аша-ари, у самой границы свернул на восток, в долину Тиммани. Дахарва навсегда запомнил две огромные статуи, вырубленные в скалах: небесные божества Драупсадхи и Андасадхи сидели, подняв руки в благословляющих жестах. Их лица осенял безмятежный покой, выпуклые слепые глаза смотрели в бесконечность степного горизонта, на губах играли загадочные улыбки. С трудом переступая стертыми кандалами ногами, Дахарва со слезами молился о своем будущем. В Дулунне с порогов храмов на него глядели совсем другие статуи, и выражение их серебряных лиц - презрительно-отстраненное, лишь губы изгибались в жестокой улыбке - не оставляло никакой надежды мальчишке из низшей касты.
  Сейчас такое лицо и такая улыбка были обращены к жителям Куртубы. Этому городу явно показалась недостаточной обрушенная на него совсем недавно кара. Ну что ж, господин Ястреб вернулся, чтобы полной мерой восполнить не доданное.
  Вороной конь Саида давил подковами репу и сельдерей с опрокинутых в панике лотков, переступал через брошенные платки и туфли. Завидев Тарика, толпа стала в ужасе жаться и затихать, и сейчас на площади явственно слышался хруст из-под копыт коней ханаттани. Казалось, что всадники давят не огурцы с хурмой, а человеческие кости.
  Вокруг дервиша, неподвижно стоявшего на тележке с рассыпавшейся кинзой и салатом, образовалась широкая пуганая пустота. Ханаттани, поскрипывая кожей перевязей, придерживая всхрапывающих коней, стали медленно заполнять ее. Взяв в плотное кольцо дервиша со свитой, конники расступились, пропуская вперед своего предводителя.
  Господин Ястреб медленно снял с левой руки кожаную перчатку. И улыбнулся стоявшему над ним суфию в остром колпаке:
  - Говорят, ты - халифа джамийитов. Так ли это?
  - Хвала Всевышнему, - человек провел ладонями по лицу.
  - Вот как, - улыбка Тарика вмораживала в землю.
  Но только не дервиша: тот стоял, как стоял - только руки на груди сложил.
  - Говорят, ты умеешь предсказывать будущее, о Хуфайз. Так ли это?
  - Если ты знаешь мое имя, аль-Кариа, ты знаешь и мою славу. Я - лишь факир, нищий во славу Всевышнего! И как всякий факир, я - в медной крепости, которую не взять мирской молве и земной силе!
  - Предскажи свое будущее, о Хуфайз, - прошелестело над площадью.
  А суфий вдруг взмахнул рукавами, как крыльями. И уставил в лицо Тарику сухой коричневый палец:
  - Мое будущее в руках Всевышнего, ты, нечестивый язычник! А твое я вижу яснее ясного! Хочешь замахнуться на святого шейха, собака? Твою неверную голову принесут из святой долины на пике - во славу Всевышнего и его возлюбленного слуги! Отступись и подожми хвост, как и подобает неверному псу - и возможно, рассеется в сердце шейха то, что было у него к халифу, и он благословит Аммара ибн Амира, во имя Всевышнего! Всевышний - Он милостивый, прощающий...
  "Третий вестник", подумал Саид, глядя в спину жестикулирующему дервишу.
  Все случилось, как и предупреждал господин Ястреб. Первый вестник встретил их у границы ар-Русафа - огромного валуна, испещренного древними письменами и рисунками бегущих за оленями человечков. Дервиш кружился в медленном завораживающем танце. Тарик дождался, когда тот окончит радение. И тогда посланник шейха и-Джама затряс головой и не своим - дребезжащим и тоненьким - а чьим-то другим, низким и сильным голосом крикнул Ястребу в лицо: "Убирайся, собака! Прочь со святых земель потомков Али, иначе встретишь свою смерть!". Тарик взял из руки Хасана ибн Ахмада дротик и прибил одержимого к серому камню.
  Второй вестник ждал их в долине Бадах в виду города - тоже среди обгоревших камней. В долине разложили костры для последователей Зу-н-нуна. Наместник побоялся устраивать казнь в стенах города: и те, кто должен был сгореть, и те, кто их обвинял, - все они были суфиями, пусть и из соперничающих орденов. Кто знал, как их рассудит на своем Суде Всевышний в конце времен?
  Шейх Ахмад и-Джам прислал к нему законников из Гарнаты - при полном параде, в высоких серебряных уборах-даннийа, звенящих медными пластинами, спускающимися с шапочек на грудь. Почтенные старцы потрясали посохами и требовали казни еретиков, подчиняющихся еретику и подлому отступнику аль-Джунайду. Градоначальнику ничего не оставалось, кроме как выдать приказ об аресте Зу-н-Нуна и всех обитателей ханаки в Лива-ар-Рамля. Многие успели разбежаться, но десятка два преступников все же удалось привести в город. Все схваченные отказались раскаяться и вернуться на путь истины. Их по трое выводили за стены в долину Бадах, связывали, клали на высокую стопку дров и хвороста, и поджигали костер. В городе говорили, что сам шейх и-Джам сказал: вязанка хвороста для костра еретика зачтется за молитву у мазара святого Гилани.
  Зу-н-Нуна привели отдельно ото всех. На казнь собрались поглядеть все знатные и уважаемые лица города. И все они, к собственной растерянности и неудовольствию, оказались свидетелями чуда Всевышнего: Зу-н-Нун кротко позволил себя связать и уложить на высокое кострище. Когда пламя охватило поленницу - а ее для главного еретика уложили повыше, чтобы всем было видно, как он умрет, - старый дервиш поднялся во весь рост и стряхнул с себя остатки веревок. И прямо посреди языков пламени расстелил непонятно откуда взявшийся молитвенный коврик, опустился на колени лицом к кибле, и принялся совершать намаз - время которого наступило незадолго перед этим. Зу-н-Нун молился, пока дрова не прогорели совершенно, и он не оказался сидящим прямо на покрытой угольями и золой земле. Тогда - по совету святого Ахмада и-Джама - его снова заковали и отвели в тюрьму, а оставшихся в живых четырех его последователей решено было пока не вести на казнь. Шейх джамийитов сказал, что деяние еретика напомнило верующим о приближении поста Рамазза - негоже осквернять святое время молитвы и воздержания зрелищем казни, возвестил шейх. Пройдет пост - и настанет время свершиться справедливости. Все согласились с этим мудрым решением.
  Так рассказывал Тарику старик-сторож с близлежащего кладбища. Сторожа господин Ястреб велел отпустить. А вот дервиша, ждавшего их среди страшных куч прогоревшей золы, ждала иная участь. Тот успел выкрикнуть проклятие своего шейха - но его быстро связали, заткнули рот и предали той же участи, на которую обрекли несчастных учеников Зу-н-Нуна. Его тело долго извивалось в пламени, похожее на черную омерзительную гусеницу.
  Теперь господин Ястреб оказался лицом к лицу с третьим вестником.
  - Я вижу, что твоя слава преувеличена, о Хуфайз, - и Тарик снова улыбнулся. - Твое будущее не руках Всевышнего. Оно в моих руках - и в лапах твоего истинного хозяина, к которому я тебя сейчас и отправлю. Халиф приказал мне не трогать твоего шейха даже пальцем. Я исполню приказ моего повелителя также и в отношении тебя - из уважения к сану преемника. Я не прикоснусь к тебе.
  Тарик вскинул вверх левую руку - и сжал пальцы. Возвышавшийся над ним дервиш схватился за горло и захрипел, выпучивая глаза. Пальцы Тарика сжимались на чем-то невидимом, но плотном - дервиш дергался, таращил наливающиеся кровью глаза, но - под общие вздохи оцепеневшей от ужаса толпы - не сдавался и не падал. Нерегиль прищурился и оскалил острые зубы. Его пальцы резко сомкнулись в кулак. Вывесив длинный язык на посиневшем лице, дервиш пошатнулся - и рухнул с телеги прямо на шарахнувшихся муридов.
  Тарик медленно опустил руку - Саид видел, как она все еще подрагивает от напряжения. И приказал ханаттани, окружившим судорожно оглядывающихся дервишей и учеников и-Джама:
  - Ко всем, кто стоит перед вами, прикоснитесь сталью.
  Через несколько мгновений вопли избиваемых людей стихли, и над площадью воцарилось потрясенное молчание.
  
  Стоя меж зубцов крепостной стены, Хасан ибн Ахмад оглядывал стремительно темнеющую долину. Он провожал глазами длинную вереницу всадников, неспешно поднимающуюся вверх по течению Ваданаса - все выше и выше в холмы. Тарик не стал дожидаться утра, чтобы атаковать гнездо чернокнижника.
  - Твои люди пусть остаются в Куртубе, - мягко сказал он Хасану. - И ты оставайся с ними. Выведи из зиндана того беднягу, выведи всех, кто был с ним. Это незлобные, смирные люди, пусть идут, куда хотят. А в Лива-ар-Рамля сегодня ночью не суйся. Нечего тебе там делать.
  - Я приехал мстить, - скрипнул зубами Хасан.
  Тарик кивнул:
  - Вот тебе целый город - мсти, о ибн Ахмад. Куртубе в последнее время не везет с властями - кто ей ни правит, оказывается глупцом и предателем. Наведи здесь порядок, о Хасан, мне некого больше просить об этом.
  - Я приказал отпустить этих бедняг.
  - Каких именно?
  - Да фокусников...
  Нерегиль кивнул.
  - А ремесленникам, кстати, уплатили вперед. Ночью же должны были ставить.
  - Что ставить?
  - Да виселицу. Приказать взыскать деньги обратно в казну?
  - Зачем? Пусть делают то, за что им заплатили.
  - И... кого?
  - Я же сказал, о Хасан, наведи в городе порядок.
  Воин начал загибать пальцы на правой руке:
  - Так, берем и ведем на площадь прячущихся по домам дервишей и муридов и-Джама, их укрывателей...
  - Объяви заранее, что всякого укрывающего джамийита ждет смерть, - мягко перебил его Тарик.
  - ...заранее объявим, прямо сейчас и протрубим, так, значит, их укрывателей, сыновей укрывателей?..
  - Не надо, - отмахнулся кошачьей лапкой нерегиль.
  - Значит, только отцов семейств, так, потом все это воронье в серебряных шапках, которое налетело сюда с джамийитами...
  - О да, - с удовлетворением кивнул Тарик. - Всех до единого факихов и судей, утверждавших приговор твоего дяди.
  - Так. Ну, и остаются новый улем масджид - он тоже к этому руку приложил, ох, чувствую я, эту должность объявят проклятой, второй улем за полгода... Глава городской шурты... И-ии... градоначальник?.. его... тоже?..
  - Вешайте-вешайте, - ободряюще ответил Тарик и улыбнулся.
  
  В кромешной тьме - луна находилась на ущербе, и даже то, что он нее осталось, пряталось за рваными от свистящего ветра тучами, - не светилось ни единого огонька.
  Шатры и палатки исчезли, от драного кочевого городка остались лишь горы сора и гонимого ветром мусора. В свете факелов хорошо было видно, как между камней с порывами ветра взлетают тряпки, шкурки кукурузных початков, очистки, бумажки и клочья шерсти.
  И перья, белые перья - они кружились и носились призрачными вихрями. Их наметало повсюду, подобно снегу на высоком горном перевале. В жерлах пещер, скрытых ночью от человеческого взгляда, не теплилась ни единая лампа.
  Зато вдалеке слева угадывался желтоватым очерком вход в подземелье под Ладонью Джинна. Оттуда вытекал скудный свет, и маленький, едва видный в кромешном мраке проем казался - на этом секущем холодном ветру, среди призрачной метели белых перьев - странно гостеприимным.
  Тарик поднял руку и молча указал в сторону скалы - вперед.
  Спешившись - кони переломали бы ноги на осыпях и каменистых завалах ар-Рамля - гвардейцы двинулись ко входу в пещеру.
  ...Их ждали у самого устья, там, где подземный коридор раскрывался большим залом. Обширную каменную полость заливал щедрый свет факелов и расставленных на скальных выступах ламп. Зал был плотно заполнен народом - рядами стояли дервиши в одинаковых хирках и одинаковых колпаках. За ними не было видно ничего, но Саид знал - где-то у дальней стены сидит он. Тарик строжайше запретил приближаться к шейху. "Он мой, и только мой", мягко улыбнулся нерегиль. Все покорно покивали, пряча испуганные глаза. "Поступайте так, как приказано, и вам нечего опасаться", добавил самийа. "Для вашего дела нет ничего лучше, чем ашшамский меч со строкой молитвы на клинке".
  Саид посмотрел под ноги и попытался унять дрожь: они стояли на плотном ковре из белых перьев. Вернее, нижние уже посерели и загрязнились, затоптанные сотнями ног, - но новые, белоснежные, продолжали незнамо откуда планировать сверху, качаясь в мертвом подземном воздухе.
  В духоте и треске факелов прозвучал голос Тарика:
  - Я почтительно приветствую шейха Ахмада и-Джама. Халиф Аммар ибн Амир шлет ему пожелания благополучия и испрашивает благословения на брак.
  Из глубины пещеры, из-за спин дервишей - а они продолжали стоять, безмолвными ровными рядами - раздался низкий звучный голос. Такой голос гвардейцам уже приходилось слышать. Он говорил сквозь глотку и разум дервиша у камня ар-Русафа.
  - О неразумный!. Ты пренебрег моими увещаниями! Жалкий мальчишка получит от меня благословение - но другое! Я благословляю его на мученическую смерть! Мои верные ученики побьют Аммара ибн Амира камнями - вместе с его сумеречной сучкой! Тебя же, аль-Кариа, я убью раньше!..
  Подземное эхо глухо повторило - "раньше, ...аньше, ...аньше, ...аньше"...
  Тарик ровно и бесстрастно проговорил:
  - Мой повелитель приказал не трогать шейха и-Джама даже пальцем. Халиф велел доставить тебя в столицу, подобно драгоценной вазе. Я почтительно исполню его приказ. Я не притронусь к тебе, легион.
  Ястреб поднял левую руку.
  В следующее мгновение в пещере разверзся ад грешников.
  Саид плохо помнил, что творилось вокруг: похоже, его руки воина делали дело, минуя разум и обомлевшие чувства. Наверное, ему пригрезилось, но он почему-то помнил, что дервиши, паруся белыми рукавами, налетали на них отовсюду - в том числе и сверху, как стервятники. Вопя и призывая имя Дарующего победу, гвардейцы отмахивались мечами от шипящей и свистящей посохами смерти. Еще Саид почему-то помнил - хотя этого тоже не могло быть - как ему в лицо кинулась какая-то черная блестящая лента. Она завивалась жутким серпантином, юноша отчаянно крутил мечом, отсекая ее от себя. Кругом истошно вопили, Фарид, десятник, вцепился себе в глаза, из-под пальцев текла кровь - а черная лента накручивалась, накручивалась парню на шею... Еще Саид помнил - а вот в истинности этого он продолжал клясться до конца жизни - как Тарик скользил по воздуху над головами дерущихся людей. Медленно, раскинув руки в призрачно белых, длинных рукавах фараджийи - а над левой ладонью крутилась блескучая шаровая молния.
  И тут в пещере грохнуло, и Саид ослеп. Но Всевышний дал ему пережить эти страшные мгновения полного оцепенения и запредельного, выедающего душу страха. Ибо в мертвой вспышке он все-таки услышал. Услышал это.
  Сначала зазвенели колокольчики, как на погремушке, и послышались детские голоса. Им вторил мягкий женский голос - детка, детка, засыпай, успокойся, баю-бай. Звенел детский смех, от которого почему-то шевелились волосы на затылке. А женщина все пела и пела, и ее голос становился выше и выше, громче и громче. Он ввинчивался в обожженный слух, как шило, острое шило, сверкающее, длинное лезвие.
  А потом чувства влетели обратно в Саида, и он обвалился обратно в кипение боя и свист ударов, и все-таки сумел расслышать Тарика. Господин Ястреб кричал на чужеземном языке сумеречников, и Саид не мог разобрать слов. Но в голосе нерегиля слышались такая боль, такая мольба, так отчаянно выкликал он, раз за разом, одно и то же имя, что юному каиду стал внятен смысл его крика:
  - Амайа, прошу тебя! Прошу тебя, остановись! Амайа, нет! Нет! Я умоляю тебя! Уходи, уходи, умоляю тебя, уходи в Чертоги мертвых, Амайа, молю тебя! Прошу тебя, Амайа, этот меч я готовил не для тебя, молю тебя, уходи, перейди на Ту Сторону, Амайа!..
  Уже потом ему рассказывали те, кто видел: грохнуло и полыхнуло от того, что и-Джам ударил посохом по надгробному камню. Камень раскололся, а шейх суфиев упал, сраженный молнией в руке Тарика. И тут из-под камня поднялся белый страшный туман и свился в женскую фигуру, господин Ястреб упал перед ней на колени, а его меч вспыхнул нездешним светом.
  И тут полыхнуло снова. Под своды пещеры взлетел высокий, пронзительный женский крик - чья-то душа исходила в предсмертной муке, прощаясь с... жизнью?.. Вдруг страшный вопль стих - и над их головами пронесся вихрь. Взметнулись белые перья. Легли обратно, под ноги окаменевшим от ужаса людям.
  И Саид понял, что невесомый белоснежный ливень - прекратился. Потом уже ему сказали, отчего полыхнуло во второй раз. Не вняв мольбам, призрак белой женщины слетел на Тарика - а тот пронзил его своим горящим мечом.
  Уцелевшие джамийиты, постанывая и держась друг за друга, сбивались в кучу, подобно стаду баранов. Воины окружили их кольцом копий.
  - Прикоснитесь к ним сталью, - гулко отдался от свода пещеры бронзовый голос Тарика.
  ...Перешагивая через еще шевелящиеся окровавленные тела, Саид, пошатываясь, приблизился к стоявшему у дальней стены нерегилю.
  Господин Ястреб застыл над развороченной каменной плитой - на самом большом куске Саид сумел заметить острые грани пентакля.
  Сигила Дауда. Разбитая. Каменное дно разверзалось узкой темной прорезью - из ямы еще вился странный дымок, то ли праха, то ли еще чего. Видимо, туда провалились осколки разбитой плиты.
  Справа от оскверненного надгробия лежало тело. Вернее, это была куча серого пепла - но в точной форме опрокинутого навзничь человека. В свете чудом не погасшей масляной лампы Саид ясно видел оскаленный, раззявленный в последнем крике рот. Черты лица свела такая гримаса, что любой, заглянувший в него, поклялся бы - смерть этого человека не была легкой.
  От завороженного созерцания дотла сожженного трупа его отвлек странный урчащий голосок. Саида учили распознавать источник звука - от этого умения часто зависит жизнь воина. А когда он посмотрел на говорившего, его глаза вытаращились до боли: стоявший в глубокой задумчивости Тарик опирался руками на перекрестье меча с мордой тигра на рукояти. Саид разинул рот, отказываясь верить глазам и ушам. Но тигр упрямо замотал золотой мордой и снова раззявил пасть, засверкал глазами - и настырно замурчал, требуя внимания нерегиля.
  Тот, наконец, очнулся от своих мыслей, и взглянул на фыркающее и бурчащее существо. Цыкнул. Тигр немедленно заткнулся, прижав уши. Тарик обернулся к Саиду:
  - Ваза с тобой?
  - Ага, - с облегчением закивал молодой каид, и сбросил оттягивавший ему левое плечо мешок.
  Тарик поддал носком сапога человекообразную кучу праха. Та бесшумно оползла и превратилась в обычную кучу.
  - Набери полную вазу и запечатай воском.
  - Ага, - радостно ответил ханетта.
  И, вытащив из мешка здоровенную золотую вазу с эмалевыми медальонами и хитроумной чеканкой, принялся исполнять приказ нерегиля.
  
  ...В комнате в башне наступал рассвет - неяркие лучи уже пробивались сквозь затейливую резьбу в маленьком окошке. На полу, на драном дешевом ковре лежала женщина в белой рубашке. В рассветных сумерках Айша хорошо видела рассыпавшиеся темные волосы. Женщина лежала на боку, спиной к сонному зрению. А над женщиной на коленях стоял ребенок - маленькое темноволосое существо, голенькое и тощее. И теребило за плечо:
  - Мама?.. Мама?.. Мама, проснись, мама, мама...
  Тело безвольно поддалось усилиям тоненьких ручек и опрокинулось на спину. Широко открытые глаза невидяще уставились в потолок.
  - Мама... Мама?.. Ма-амааа!..
  Айша видела, как сотрясаются в рыданиях худенькие плечи. Ребенок шмыгнул носом и утерся локотком. С беспричинной надеждой - а вдруг получится? - позвал снова:
  - Мама?..
  Бледный профиль Амайа-химэ еще больше заострился в смерти.
  Ребенок всхлипнул снова. Головка начала медленно поворачиваться. Поворачиваться к ней, Айше. Ой, нет, только не это, я не хочу, не хочу...
  Это была девочка. Сероглазая, белокожая. С острыми ушками. Ее лицо казалось странно знакомым. Через мгновение Айша поняла, почему. И дико закричала.
  Это была она. Она сама. Айша смотрела в собственное залитое слезами лицо.
  Вдруг комната вспыхнула страшным, нестерпимым блеском. Глаза пронзило невообразимой, чудовищной болью.
  - Ааааааа!!!..
  - ...Проснись! Ну проснись же, Айша! Дайте сюда воды!
  Холодная жидкость на лице привела ее в чувство. С опаской девушка разлепила веки - а вдруг она ослепла и в этом мире? Но нет, вот ее собственная ладонь, вот испуганное лицо Аммара.
  - Ну ты и орала! Мы уж не знали, как тебя разбудить, и в ладоши хлопали, и воду лили...
  И впрямь, ее рубашку впору было выжимать.
  - Что это?..
  Аммар проследил ее взгляд и нахмурился: между ними лежало непонятно откуда взявшееся длинное белое перо. Юноша хотел было до него дотронуться, но Айша быстро перехватила его руку. И жестом попросила отодвинуться в сторону.
  На перо упал солнечный свет из рассветного двора. Волоски белого пуха заструились, как от огненного жара. И медленно, нехотя, мигая и все же рассеиваясь, исчезли. Исчезли совсем.
  - Она ушла, - тихо проговорила Айша. - Да помилует Всевышний ее гневную душу. Прости меня, прародительница...
  Аммар взял с подноса с фруктами маленький зеленый листик - и снял с ее щеки катящуюся крупную слезу.
  - Да упокоит ее Всевышний, - мягко сказал он.
  И со вздохом облегчения обнял супругу.
  
  В зале Мехвар стояла жуткая тишина. Согласно требованиям церемониала, подданным в присутствии халифа полагалось сохранять почтительную тишину, воздерживаясь от кашля, сморкания, громкого сопения - не говоря уж о шепоте и разговорах. Но эта тишина была необычной даже для зала приемов.
  Солнечный свет безмятежно переливался на сплошной позолоте и затейливой резьбе восточной стены. Под резными частыми балками навесного потолка золотился шитьем балдахин-сидилла, под котором сидел Аммар. Завесу перед троном уже подняли, дабы халиф мог видеть склонившегося перед ним.
  На сером мраморе пола, прижав лоб и ладони к камню, простерся Тарик. Длинные белые рукава лежали по обе стороны от склонившегося в полном церемониальном поклоне нерегиля. Справа мялся и маялся распорядитель двора со своей палочкой черного дерева в руках.
  Молчание халифа затягивалось, и все знали, по какой причине.
  Перед самийа стояла тяжелая золотая ваза с сине-зелеными овальными медальонами по бокам. Горлышко ее было залито ярко-красным воском, применяемым для печатей двора эмира верующих.
  Что находилось в вазе, тоже было известно всем.
  - Я даю тебе право произнести последнее слово, - наконец проговорил халиф.
  - Я исполнил... - Тарик начал было поднимать голову, но распорядитель двора немедленно упер конец своего жезла ему в затылок - повелитель еще не давал командующему позволения смотреть на свою особу.
  Неожиданно покорно поникнув головой, нерегиль повторил:
  - Я исполнил твой приказ, о повелитель, - в точности. Я не прикоснулся к шейху пальцем. Я доставил его, как драгоценную вазу. И я привез его в столицу.
  - Ты что же, сволочь, думаешь, что перехитрил меня? - взорвался Аммар.
  - Если ты хочешь перехитрить меня, научись сначала правильно отдавать приказы.
  И нерегиль вскинул голову, одновременно отмахнувшись правой рукой. Распорядитель двора поднялся в воздух, повисел пару мгновений, нелепо болтая ногами, - и бухнулся обратно на пол. Ноги его не выдержали, и бедняга грохнулся в обморок.
  На пороге зала раздались крики вооруженных гулямов. Выстроившиеся по обе стороны от трона сановники переглядывались, понимая, что в этом зале оружие есть только у рабов-тюрок, распорядителя двора - и нерегиля. Как главнокомандующий, он имел право появляться перед лицом повелителя с мечом у пояса. И этот меч был ясно виден всем присутствующим - не прежний толайтольский клинок, а какой-то новый, невиданный, явно не ашшаритской работы.
  - Мой господин?..
  Мягкий женский голос, донесшийся из-за растянутой за тронной подушкой занавеси, заставил замереть всех в зале. Халиф обернулся к тоненькой тени за алым шелком. Прислушался к чему-то, слышному ему одному. Потом посмотрел на нерегиля, при звуках голоса госпожи покорно уткнувшегося носом в пол. Помолчал. И наконец проговорил:
  - Всевышний заповедал нам человечно обращаться со всеми живыми тварями. Я помилую тебя, самийа. До заката этого дня ты покинешь дворец и отправишься в ссылку. Отныне твое место - на границе со степью. Ты останешься там до моего особого дозволения вернуться.
  Тарик поднял голову и внимательно посмотрел на халифа:
  - В таком случае - прощай, Аммар. Прощай... - и добавил что-то непонятно-певучее, видно, на своем родном языке. - Ты исполнишь мое последнее желание?
  - Говори, - мрачно отозвался повелитель верующих.
  И снова прислушался к чему-то, слышному ему одному. И тут же его лицо исказилось гневом:
  - Да как ты смеешь?..
  - Мой господин?..
  Ее голос звучал, как пение флейты. Помолчав, Аммар ибн Амир вздохнул и сказал:
  - Дозволено.
  И махнул рукой, позволяя нерегилю подняться с колен и покинуть зал.
  
  Оседающие на толстых зеленых листьях капли тяжело падали в воду пруда. Магнолии готовились распустить свои огромные, желтовато-белые цветы. Фонтан бил невысокой мелодичной струйкой, ветерок сносил и распылял ее. Влага оседала на кожистой зелени листьев и, капля за каплей, ударялась о темную вечернюю воду.
  В то и дело расходящемся крохотными кругами - кап, кап, кап, - зеркале их фигуры отражались на удивление четко. Айша шевельнулась, и переливы затканной золотом прозрачной вуали на ее лице замерцали. Она видела, как нерегиль склонил голову за ее плечом, - и вода тут же разошлась мелкой рябью. Кап. Кап - еще одна тяжелая горошина сорвалась в воду...
  - Я благодарна тебе... Тарег.
  - Я лишь исполнил свой долг.
  - Ты рисковал жизнью, ослушавшись приказа.
  - Я не мог поступить иначе, - откликнулся голос нерегиля.
  Кап...
   - Тот человек... даже если бы я привез его сюда, и он бы выполнил все просьбы Аммара... он бы все равно не остановился и преследовал бы тебя дальше.
  - Преследовал нас, - мягко поправила Айша.
  - Вас, - согласился нерегиль.
  И она почувствовала его взгляд - прямо там. Резко обернувшись, женщина встретилась с ним глазами:
  - Как?... Впрочем... Ты можешь мне сказать... кто это?
  - Мальчик, - неожиданно улыбнулся Тарег.
  Улыбка показалась ей смущенной и странно печальной.
  - Я хотела сказать, меня и Аммара, - быстро отвернувшись, проговорила Айша.
  В разбиваемой каплями воде отразилось, как он хмурится. На той стороне пруда невольницы зажигали лампы.
  - Прощаясь, ты что-то сказал на своем родном наречии... Что значит это слово?
  - На моем родном языке это значит "прощай".
  - Скажи мне правду, Тарег.
  В темной воде их лица обводило странное свечение. Он отвернулся.
  - Прошу тебя?..
  - Это значит "навсегда прощай". Так мы говорим тем, кто уходит на призрачном корабле за Море Сумерек.
  - Сколько нам осталось?..
  - Не знаю. Знаю лишь, что сегодня видел его в последний раз.
  Ветви качнул ветер, и капли забарабанили одна за другой - по воде, по покрывалу, по прикрытым тонким шелком рукам. Она вздрогнула от неожиданного прикосновения холодной воды.
  - Ты и... твой сын... всегда можете рассчитывать на мою защиту. Я просил о встрече с тобой, чтобы сказать именно это. Если я тебе понадоблюсь - скажи "приди". Я все оставлю и приду.
  Вздрагивая под холодной капелью, Айша развернулась и медленно подняла покрывало:
  - У твоего народа... как принято женщине выказывать благодарность воину?
  Светящиеся серые глаза изумленно расширились.
  - Разве вы, нерегили, не знаете толк в вежестве? - Айша улыбнулась, наблюдая его смущение и растерянность.
  Наконец, он решился:
  - Дама позволяет рыцарю преклонить колени и поцеловать руку.
  Это он сказал по-аураннски, но Айша поняла. И звонко рассмеялась:
  - Поцеловать руку?
  И взмахнула унизанными сапфирами пальцами:
  - Преклони же колени, воин.
  Дождавшись, когда его лицо окажется совсем рядом с ладонью, она легонько приподняла руку - странный жест давался ей с трудом. А он мягко взял ее руку в свою и прикоснулся к нежной коже губами. Айша вздрогнула и отдернула ладонь. И быстро прикрыла лицо:
  - Иди.
  Он молча склонил голову, поднялся с колен - и мгновенно исчез в зелени сада.
  
  
-3-
  Над темной водой
  
  весна
  409 года аята,
  джунгарские степи
  
  Им говорили, что имя этому городу - джунгары называли это городом - Алашань. Стены из замешанного на тростнике глиняного раствора окружали продуваемое и пропыленное месиво таких же саманных построек - джунгары называли это домами. Низенькие, с сарай для ишака высотой, они лепились друг к другу среди непролазной грязи осенних дождей и удушающей летней пыли. Соломенные навесы. Убогие крыши. Переулки. Глухие заборы. Фигуры, бредущие среди свистящего ветра.
  Крохотная башенка альминара торчала одиноким пальцем, вопросительно уткнувшимся в небо. Ойраты принимали веру целыми кочевьями - по пятницам глину и песок между серо-коричневыми стенами месили ревущие верблюды и мохнатые лошади. Араган-хан ставил свою юрту прямо в пустом прямоугольнике между маленькой масджид и крепостью. Остальные разбивали становища в ложбинах за городом. Завтра был праздник Жертвоприношения, и голую вымерзшую степь вокруг Алашаня утыкали пупырышки юрт и колотящиеся на пронизывающем ветру тряпки - джунгары называли это знаменами.
  - Дорогу, дорогу воинам халифа, о сыны праха!
  Дождь развез грязь под копытами в глубокое глиняное тесто, кони оскальзывались на разъезжающихся ногах. До смерти уставшие ханаттани лениво шлепали плетками.
  Здоровенный верблюд, лежавший поперек узкого прохода, замотал мохнатыми горбами и, вздергивая головой, вихлясто поднялся на ноги. Его нещадно били хворостинами мальцы в стеганых грязных штанах и драных дерюжных халатах. Верблюд натужно заревел. Саид услышал, как сзади ржут и бьют в стену копытами запнувшиеся кони. Засада?..
  Вдоль по узкому топкому проходу плелись, оскальзываясь босыми ногами, похожие на тюки женщины. На края покрывал налипла грязь, они тяжело волочились в раскисшей глине. Дети верещали, цепляясь за подолы и рукава. Верблюд, косо переставляя голенастые ножищи, капая со слипшегося брюха, дал себя увести в соседний двор. Там уже орали, слышались удары плети и детский визг.
  - Дорогу, твари, дорогу! - рявкнул Саид, и дал шенкелей.
  Волочащие свои выводки бабы скулили и облепляли стены, пластаясь на кирпиче. Хатаннани рысили мимо - задевая стременами плечи, постегивая по робко протягивающимся рукам: подай, хороший господин, подай во имя Всевышнего. Мелькали смуглые грязные лица, до носа замотанные серым тряпьем. Дети визжали, то ли от страха, то ли от восторга. Яркое степное солнце пускало зайчики от длинных лезвий копий, играло на верхушках шлемов, на серебряных украшениях панцирей и воротах кольчуг.
  Вороной Саида поддал задом, и острое стальное навершие висевшего у седла щита ударило в стену - полетели осколки и пыль, кругом заверещали. Конь вздергивал голову и ржал, приплясывая и грозя встать в свечку. Юноша пару раз потянул из стороны в сторону поводья, продергивая между зубами лошади мундштук, не давая закусить удила.
  - Господин, хороший господин, да помилует тебя Всевышний, скажи своему богу, скажи богу с белым лицом про моего мужа, скажи, что он не виноват... - вынырнувшая из-под копыт джунгарка уцепилась немытой лапкой за широкую ленту поводьев.
  По косоглазому личику текли слезы, одна тряпка обматывала ее лицо, другая, закрепленная соломенным жгутом надо лбом, служила ей вместо покрывала.
  К груди женщины примотано было что-то маленькое и тоненько плачущее. "Ля-а, ля-а" - Саид знал этот крик с детства. Крик голодного младенца.
  - Его зовут Итлар, Итлар, он не виноват, он просто шел с ними к Тарбагатаю, а он не из улуса Галдан-хана, он не ходил к Красному Тальнику той ночью, Небом клянусь, хороший господин, да благословит тебя Справедливый...
  Женщина стонала и хлюпала носом, бормоча на смеси ашшари и джунгарского - а младенец верещал все громче и настырнее. Саид замахнулся треххвосткой, джунгарка шарахнулась к стене, закрываясь оборванными рукавами. И все скулила, скулила:
  - Господин, господин хороший, скажи своему богу, богу с белым лицом, пусть Итлара не казнят, он не грабил тот караван, скажи своему богу...
  Южан наконец-то вынесло на улочку пошире. В скрипучие, покосившиеся ворота ныряли серые, похожие на узлы с тряпьем, тени. Саид воззвал к Всевышнему: день уже перевалил за вторую половину и юноша молился, чтобы Милостивый позволил ему доставить пленных без приключений и кровопролития.
  
  ...Крохотный огонек в глиняном каганце мигал под сквозняком, тянущим из-под прикрытых ставней. Деревянный засов в них ходил ходуном и равномерно стучал о скобы под порывами ветра. Комнаты Белолицего располагались высоко, выше всех в городе, на третьем ярусе Новой башни - и ветры из степи безжалостно хлестали кирпич ее серо-желтых стен.
  Мыньци стоял на коленях, прижав лицо к ледяному полу, стремясь унять дрожь во всем теле. Купец не первый раз держал доклад перед лицом Белолицего, но это ничего не меняло. Стоило ханьцу взглянуть в холодные глаза сидевшего на возвышении существа, увидеть страшную, равнодушную улыбку, как колени подкашивались, а спина сама собой перегибалась пополам.
  Впрочем, Мыньци не был уверен, что Белолицый улыбается. В его родном Ханьсу так смотрели изваяния в горных храмах, посвященных божествам-хранителям провинции. Небесный полководец Чжун поднимал свой меч, грозя духам Полночи, губы воителя изгибались в странной, нездешней усмешке. С лица глядело то ли презрение - мол, что мне до копошащихся на рисовых полях людишек, - то ли печальное всезнание - жизнь человека подобно взмаху крыла мотылька, сегодня он есть, а завтра нет, и вот уже другой мотылек вьется над цветком. А на следующий день и цветок увянет, и бабочки разлетятся, и горный снег покроет долину, погубив в завязи и сливу, и вишню. Каменные лица изваяний, источенные ветром и капающим из-под крыш дождем, беспристрастно взирали на суету презренного мира, вынося мельтешению людских страстей приговор Вечности.
  Закусив длинный ус, Мыньци с опаской приподнял лоб и попытался подглядеть - что же делает Белолицый. От остальной комнаты возвышение отгораживала завеса тонкого белого шелка. В широкую прорезь на ней влетал ветер из хлопающего ставней окна, ткань отдувало ветром. Тогда купец видел, как на низеньком лаковом столике мигает огонек в бронзовой лампе-драконе. Еще одна лампа неровно горела на высоком кованом поставце, ее дрыгающийся свет отражался на лаке деревянной стойки с двумя спящими длинными мечами. Этот же неверный свет мерцал на широких золотых браслетах, придерживавших рукава у нечеловечески тонких запястий: одна узкая белая ладонь лежит на свитке, другая рука ведет по бумаге кисточкой.
  Перед ступенями возвышения стояло широкое блюдо, полное воды. Огоньки переливались в его негостеприимной черноте, гладкая поверхность шла рябью с каждым порывом ветра. Рядом с блюдом стоял засыпанный желтоватым мелким песком поднос. В густеющем за окнами сумраке перекликались во дворе крепости ашшариты, из-за стены доносились крики и вопли толкущихся на базаре людей.
  В лицо писавшему Мыньцы заглянуть не решился, и снова уперся лбом в холодные кирпичи пола.
  Наконец из-за завесы прошелестело:
  - Воистину, тебе нет цены, купец. Ты вошел давно, но тебе хватило терпения держать свой рот закрытым. Когда ибн Сину спросили: "Что человеку труднее всего?", знаешь, что он ответил?
  Ханец почувствовал, как по его спине ползают кусачие муравьи страха.
  - Он ответил - "Молчать". Это глубокая мысль, купец.
  Зашуршал высыпаемый на бумагу песок. Потом Мыньци услышал, как Белолицый встряхнул хрустнувший неразмятой бумагой свиток и с шорохом ссыпал песок на ковер.
  - Гассан?..
  Все также исподтишка, не подымая головы, ханец попытался рассмотреть происходящее. Мальчишка-раб быстро подполз к столику на коленях и вскрыл медный сосуд с красным воском для печатей. Отделив кусок ножиком, запалил огарок свечи и, растопив потекшую по лезвию каплю, ловко капнул на растянутый свиток. А потом так же ловко перехватил пытающуюся свернуться бумагу. Белолицый неспешно отстегивал от браслета коралловую печатку.
  Наконец, зашуршала сворачиваемая бумага. Мальчишка принял письмо и заложил в длинный чехол красного халифского шелка.
  - Иди.
  Отползая задом вперед и кланяясь до полу, юный невольник слез с возвышения, припал к ступеньке и быстро попятился в двери. Мыньци услышал, как за его спиной забряцал доспех стражников и скрипнули деревянные створки.
  - Мой повелитель желает знать, справедлива ли цена, назначаемая за товары торговыми людьми из Нанкина. За мех соболя из долин Согоха они просят вдвое большую цену, чем за мех соболя из урочищ Хумшигира.
  Мыньци почувствовал, как по его лбу скатываются капли пота. Он ведь предупреждал их, предупреждал. Но они рассмеялись ему в лицо - мол, откуда ашшаритам знать, да у них, к тому же, денег куры не клюют.
  - Сегодня мои воины привезли в крепость Галдан-хана, наймана из Мау-Ундур. Ты возил товары в его улус и можешь его опознать. Тебя проводят в подземелье, и ты скажешь моим дознавателям, действительно ли этот человек - Галдан-хан. Далее. Ты нарисуешь стены и расскажешь об укреплениях Лошани. Больше всего меня интересует, как в город поступает вода.
  Ветер бросил в ставни горсть песка - поднимался секущий ночной вихрь, прилетающий из каменистых песков на берегах Балхаша.
  - Я разрешаю тебе поднять голову. Приблизься.
  ...Ловко поливая водой песок, Мыньци вылепил кольцо внешних укреплений, внутренний двор крепости и круглую главную башню. И пальцем разделил влажный валик земли, проделывая, одни за другими, ворота: Торговые, Северные и Сайгачьи - в них, спасаясь от весенних пожаров, забежал сайгак из степей, и с тех пор их так и стали называть. А потом подумал, вздохнул, и ткнул тростинкой - в площадь перед воротами. Это большой колодец. И пометил чертеж еще четыре раза - еще колодцы, один прямо в цитадели.
  Мыньци вздохнул еще раз - в городе жили родственники его второй жены, он взял ее три года назад у богатого уруута. Тесть имел в Лошани дом - но ставил, как и всякий джунгар, в его просторном дворе юрту.
  Однако судьба есть судьба, Дэрбэн-хана, сына Сэнгэ, предупреждали здравомыслящие люди: путь его отца привел того к гибели. Следуя тем же путем, да еще и добавив к этому пустое желание мщения, Дэрбэн-батур придет туда же, куда и отец - к Восточным воротам Алашаня, к деревянному коню, к которому прибивали грабителей караванов и бунтовщиков.
  Помянув в душе богиню милосердия Ханнун, ханец прочертил тонкую линию от изгиба берега озера к выпуклому боку городской стены - туда, где под нее уходил прорытый от Балхаша к городу канал.
  Проделав все это, Мыньци снова почтительно припал к полу. В ночном мраке за окном свистело и билось в дерево ставен, трещал фитилек в лампах. Наконец мягкий нечеловеческий голос прошелестел:
  - Говори.
  И Мыньци принялся описывать свой тщательный и подробный чертеж.
  
  Грохоча каблуками и звеня перевязями, Саид с двумя сотниками топали вверх по ступеням. На последней площадке с пола поднялись два здоровенных айяра-дейлемита в овчинных тулупах. Кроме них, у дверей стояли, скрестив копья, Тегин и Кавус, молодые десятники из тюрок. Саид, как и все остальные, поглядывал на "кочевничье потомство", оттопырив губу - "эй ты, от тебя воняет кумысом!". Но ничего не поделаешь: в последние десять лет торговля с югом захирела, и рабов для гвардии приходилось закупать в западных степях, в стойбищах кипчаков и найманов.
  Завидев своего каида, юноши стукнули копьями в пол - так по уставу полагалось приветствовать тысячника. Саид кивнул в ответ. И посмотрел на Вахида-айяра - мол, что там?
  - Купца допрашивает, - мотнул патлатой головой тот.
  И тут Саид почувствовал, что мелкие, уложенные лесенкой кирпичи пола пошли знойным маревом. В виски стрельнуло болью, и в голове прозвучало:
  ...ты думаешь о чем угодно, кроме как о деле. Пока ты не научишься дисциплине мысли, тебе каждый раз будет так же больно. Я не могу до тебя дозваться мягко, Саид, поэтому мне приходится привлекать твое бегающее, как сайгак, внимание болью. Войди. Рашид с Мухаммадом пусть ждут тебя снаружи.
  Дверь резко распахнулась сами собой. Тегин с Кавусом, у которых за спиной заскрипели и треснули об стены толстые створки, вздрогнули, но держались молодцами: не оглянулись, не говоря уж о том, что не побросали копья и не побежали прочь.
  Саид приказывал бить палками всех, кто никак не мог взять в толк простой вещи: господин Ястреб может приказать предмету передвинуться. А он, Саид, может приказать воину не обращать на это внимания. Распахивающиеся и закрывающиеся без помощи человеческих рук двери и окна, звучащий внутри головы мягкий вкрадчивый голос, странные звуки, доносящиеся из башни в безлунные ночи, - такова жизнь тех, кто служит господину Ястребу. И это не повод падать на колени, поминая имена Всевышнего. Или бросать оружие и расстилать молитвенный коврик, пытаясь сотворить молитву, отгоняющую нечисть. За упоминание Имени всуе господин Ястреб приказывал урезать языки. Саид, на свой страх и риск, исполнял приказ в точности, только если оплошность совершалась в присутствии сейида. Тем же, кто не справлялся с неумеренной болтливостью не на глазах у господина, он милостиво приказывал дать сто палок. За пять лет, что они провели в джунгарских степях, его тысяча научилась держать язык за зубами.
  - ...Подойди ближе.
  На полу перед блюдом с песком - сейчас оно было сплошь изрисовано и заставлено смешными песочными замками, - дрожал коленопреклоненный ханец. Черная косичка колбаской лежала вдоль спины; желтые ладошки купец спрятал в длиннющие рукава зимнего ватного халата.
  Подойдя к ханьцу вплотную, Саид услышал, как у того стучат зубы. Впрочем, юноша его прекрасно понимал: детские замки на песке через некоторое время обернутся ночным штурмом и страшным пожаром, в котором будут метаться и голосить люди.
  Лошань, ставка мятежного хана Дэрбэна, сына Сенгэ, была обречена. Отца бунтовщика они выловили еще четыре года назад - после изматывающей охоты в сухих восточных степях, постепенно переходящих в каменистую охряную пустыню. Кочевники укрывали своего предводителя - несмотря на казни заложников и поголовное истребление непокорных становищ. Господин Ястреб вызвал к себе брата мятежника, Араган-хана, с младшими детьми - четверо уже находились в столице, но за два года, прошедшего со времени заключения мира с джунгарами, подросло еще несколько. Мальчика и двух девочек отправили в подвалы цитадели Фейсалы, а самийа получил маленькую косичку черных жестких волос: будучи еще детьми, братья Араган и Сенгэ обменялись прядями волос в знак вечной верности и ради заключения обета нерушимой дружбы.
  Через месяц ханаттани удалось выследить Сенгэ-хана - заполучив волосы человека, нерегиль уже не сбивался со следа и неуклонно преследовал врага, подобно выслеживающей добычу выносливой росомахе. Мятежника схватили, привезли в Алашань живым и казнили при большом стечении народа. Детей Арагана из Фейсалы отправили в столицу, а сам хан - со всеми сыновьями, женами и ближними воинами, - должен был стоять и смотреть, как умирает его брат. Младших сыновей Сенгэ пощадили и отвезли в столицу - в дополнение к двоим братьям и трем сестрам, которых уже давно держали во дворах Дворца пажей, предназначавшегося для заложников. Их помиловали по малолетству и заступничеству великой госпожи. Но эта милость обернулась только худшей бедой.
  Дэрбэн был в числе тех четырех мальчишек, что под стражей увезли в Мадинат-аль-Заура. В прошлом году ему исполнилось шестнадцать, и он сумел бежать из столицы в родные степи. На священной для джунгар горе Баргутай он торжественно отрекся от ашшаритской веры и поклялся отомстить за отца - и за рабство своего народа. Вокруг него сплотились десятки тысяч уруутов - родственники матери и все уцелевшие нойоны отца. Этой зимой пять улусов отказались выплатить дань и дать заложников, кочевники разбили два ашшаритских каравана и разграбили четыре ханьских. А самое главное, по весне джунгары напали на усадьбы в полосе ничейной земли.
  Кипя на медленном огне черной ярости, нерегиль теперь ждал удобного времени, чтобы наказать клятвопреступников. Всех братьев и сестер Дэрбэна, живших заложниками в столице, казнили еще зимой - на этот раз им уже ничего не могло помочь. Араган-хан в знак покорности и преданности выдал всех мятежников, пытавшихся искать убежища в его кочевьях. Поэтому все сторонники Дэрбэна постепенно стягивались к Лошани - говорили, что вокруг города кочует не менее ста тысяч семей.
  Тем не менее, найманский князь Галдан - гроза караванов и ашшаритских пограничных поселений - никуда не двинулся и долго держался в своих владениях в горах Мау-Ундур. Господин Ястреб выбил его оттуда, но мятежнику удалось бежать - верный нукер отдал ему своего коня взамен раненого. А неделю назад ханьские купцы принесли жалобу: Галдан встал у Красного тальника на реке Эдзин-гол, и не дает проходу караванам. С кого-то он взял дань, а вот этим ханьцам не повезло: найманы разграбили товары, отобрали всех женщин и рабов, а самих купцов посадили задом наперед на худых лошаденок и плетями погнали прочь.
  Теперь Саид со своей тысячей южан возвращался из похода к Эдзин-голу. С ними еще ходил тумен Араганова сына Сангума - чистокровные джунгары недолюбливали найманов, считая тех подлым и продажным племенем. Саид отдал союзникам всех пленных и всю добычу. Исключая, конечно, Галдана и его сыновей. И ханьский бесценный расшитый шелк.
  И теперь Саид, стоя на коленях и почтительно склонив голову, докладывал господину Ястребу:
  - Мы обратили их в бегство, сейид, и изрубили тумен их гвардии...
  - Скольким удалось спастись?.. - холодно прервал его нерегиль.
  - Весь тумен был изрублен, сейид, - пробормотал Саид и прижал лоб к полу.
  Похоже, на него надвигалась гроза. В комнате повисло молчание, слышался лишь треск огня в светильниках и частое дыхание помертвевшего от страха ханьского купца.
  - Тумен никогда не бывает полностью изрублен, - наконец, прошелестело над их головами. - Вернешься и подсчитаешь потери. Заодно прихватишь Галданову дочку, Гурбесу, - ее прячут в кочевье Шиги-хутуху. Эти урууты стоят сейчас на нагорье Кобдо. Сожжешь стойбище дотла, девчонку привезешь сюда. Когда вернешься, я отправлю все это семейство на встречу с вечностью. Иди.
  Саид с облегчением поцеловал землю между ладонями и стал задом отползать к выходу. Подняться на ноги он не решался - господин Ястреб остался им недоволен, и в таких случаях воины предпочитали выказывать совершеннейшую покорность и смирение.
  Уже у самых дверей он услышал, как сейид снова обратился к ханьцу:
  - Во время похода на Лошань твоя семья останется здесь. А ты поедешь со мной и лично покажешь все, что нарисовал на песке.
  Простершийся у ступенек возвышения человек принялся униженно скулить:
  - О величайший господин! Моя старшая дочь обручена! Ее свадьба назначена на следующий месяц! Жених пришлет за ней алый паланкин в Ханьсу! О господин, смилуйся, я служу тебе верой и правдой, каждый мой вздох открыт твоему взгляду, о величайший!
  Ответа не последовало. Ханец всхлипнул и замолчал.
  - Пусть жених твоей дочери приедет за ней сюда, - проговорил нерегиль.
  Купец попытался было захлюпать носом, но сдержался.
  - Иди.
  Кланяясь и бормоча слова благодарности, тот пополз к выходу.
  Саид, убедившись, что господин Ястреб снова склонился над бумагами, мягко поднялся и бесшумно подкрался к дверям. Ханец все постанывал, по-жучиному перебирая руками и отползая от возвышения.
  Вдруг темноволосая голова за белым прозрачным шелком поднялась - и Саид кожей почувствовал, как взгляд Ястреба скользнул мимо него и уперся в купца. Юноша замер, боясь вздохнуть, а ханец поперхнулся очередным "о благодарю, о премного благодарю".
  - Да, запомни вот что, купец.
  Ханец походил на раздавленное насекомое - его предельный страх можно было почувствовать нюхом. Бесстрастно оглядев дрожащего человека, нерегиль проговорил:
  - Если я с тобой разговариваю, это не значит, что мы беседуем.
  И ханец с удвоенной силой заколотился лбом об пол.
  
  
Лошань,
  два месяца спустя
  
  Задрав голову и щурясь от солнца, Хасан ибн Ахмад придержал коня и стал рассматривать тех, кто висел под аркой ворот: шесть выдубленных степными ветрами и солнцем трупов покачивались в петлях. Присмотревшись к двум крайним, ашшарит покачал головой и цокнул языком: и вправду, то были ханьцы. Изорванные халаты потрепала непогода, сиреневый шелк выцвел под безжалостным солнцем и весенними ливнями, но кое-где еще поблескивало золотое шитье. Скрипя веревками, тела медленно крутились над теми, кто желал войти в Лошань через Северные ворота.
  Выломанные деревянные створки лежали на земле, и серый песок уже затянул крепкие доски. Бронзовые петли разъедала зеленая плесень, кое-где дерево уже проломилось и торчало щепой, как костями при открытом переломе, - по поверженным воротам мятежного города ежедневно проходились сотни ног, колес и копыт.
  Хасан поддал своему рыжему пятками по бокам и въехал под служившую назиданием всякому путнику арку. Из-за плечей преступников торчали, по ханьскому обычаю, длинные доски с иероглифами - "предатели". Рассказывали, что в ночь перед штурмом в лагерь к Тарику явились эти шестеро: двое купцов и четыре хорчина Дэрбэн-хана. И предложили сделку: они, мол, откроют ворота, а ашшариты за это не будут грабить и жечь город. Купцы и нойоны переживали за свое добро, а взбалмошный мальчишка, кричащий о мести и гордости предков, их не интересовал. Нерегиль согласился.
  Под утро его войска - две тысячи южан и тумен Араганова сына Сангума - вошли в город. Лошань не жгли и не грабили - но пожар вспыхнул, и резня вышла страшная. Преданные юному хану люди дрались до последнего - а вместе с ними сражались их домашние. Дети и женщины подносили стрелы и дротики, бросали с крыш камни и кувшины с зубьянским огнем, - гвардейцы и союзные джунгары брали квартал за кварталом, оставляя за собой полыхающие дома и окровавленные пороги и лестницы.
  Говорили, что бои продолжались два дня - пока не выбили тараном ворота цитадели и не ворвались туда. Дэрбэн-хана нерегиль приказать взять живым во что бы то ни стало - на его совести гибель малолетних братьев и сестер, сказал Тарик, и смерть в бою будет для него слишком легкой. Юношу выловили сетью - и отправили в Алашань, где при большом стечении народа приколотили к деревянному коню у Восточных ворот. Хасан выехал из города неделю назад, и позорные козлы с распяленным на них обклеванным трупом еще стояли на месте. Взяв Лошань, Тарик приказал казнить всех шестерых предателей: Дэрбэн-хан был вашим благодетелем, а я ваш враг - и если вы предали природного господина, то как же вы предадите врага? Так он сказал и велел повесить изменников на воротах.
  Последние четыре месяца Хасан провел в предгорьях Хангая, вылавливая среди островков снега и жухлой травы кочевья мятежных родов, присягнувших Дэрбэну. Вернувшись в Алашань, он с удовлетворением отметил, что по крайней мере половина голов, выставленных на пиках над четырьмя воротами города, прислана им. Под его началом шли три тысячи Правых гвардейцев - после вторичного разорения Куртубы и гибели шейха джамийитов халиф сослал Хасана в джунгарские степи на пару с Тариком. Им дали под начало две тысячи южан и вот эти три гвардейские - и приказали обходиться только ими. Они и обходились. Сейчас Хасан ибн Ахмад ехал, чтобы встретиться с нерегилем после долгих месяцев, в течение которых друзья сражались порознь.
  ...У почерневшей от сажи стены крепости сидели какие-то оборванцы. Приглядевшись, Хасан понял, что это женщины с детьми. Подтаявшая грязная наледь оплывала рыхлыми надолбами, из которых вытаивали объедки и лошадиный помет. Среди помойных огрызков бродили тощие злые собаки - они подходили к скрючившимся среди грязных луж женщинам, обнюхивая поникшие головы и лежащие на коленях маленькие свертки. Джунгарки походили на узлы в лавке старьевщика: коричнево-серое тряпье обматывало их в несколько зловонных слоев, нечесаные космы выбивались из-под толстых отрепий. Молоденькая, с еще целыми зубами женщина - почему-то простоволосая, Хасан ясно видел, как солнце блестит на ее черных жирных волосах, - сидела и раскачивалась, монотонно подвывая. На расстеленной среди отбросов тряпке лежал увязанный соломенными веревками грязный сверток, в котором с трудом опознавался младенец.
  - Это что такое? - мрачно кивнул он в сторону убогого табора.
  Вытянувшийся и странно повзрослевший Ханид-толмач пожал плечами:
  - Это, господин, харим Кокочу-нойона, главы тайчжиудов. Старый хитрец должен был прислать в заложники любимую жену и двух наложниц с детьми - так нет же, решил, что он умнее всех. Его нукеры привезли в Лошань походный харим из пленных ойраток. Господин Ястреб приказал женщин отправить обратно, а Кокочу изловить и привезти в Лошань.
  - Так вот за кем он гоняет моего племянника, - фыркнул в усы Хасан и расхохотался. - Походный харим, надо же... А чего они здесь сидят?
  Кони ашшаритов брезгливо переступали в растаявших на весеннем солнце колеях. Собаки с лаем прыгали у стремян, гвардейцы лениво отмахивались плетьми. Длинные золотистые попоны, обшитые тигриными шкурами, ярко переливались на солнце, блестели кольчуги, ослепительно белели рукава туник. Мимо скорчившихся женщин бежали чумазые веселые дети, из-под босых ступней летела грязь.
  - А кому они нужны? Нукеры Кокочу удрали сразу, как только загнали их в крепость. Купцы их не берут, потому как они тупые и все уже пробованные, да еще и с дитями. А джунгары брезгуют - ойратка, говорят, да еще и из-под уруута, все равно что обглоданная кость, побывавшая в пасти у собаки, даже рабу в похлебку не годится. Так вот и сидят.
  Ребенок одной из несчастных сцепился с собакой за какую-то то ли тряпку, то ли палку. А может, косточку. Вокруг дерущихся немедленно собралась толпа оборванных джунгарских ребятишек и принялась с пронзительными воплями кидаться в них комьями грязи.
  Покачав головой, Хасан отвернулся и поехал под воротный свод - зубья новой решетки из кованого железа нависали над головой как раскрытая пасть чудовища. Вынырнув на солнце с другой стороны, он удивился тому, как громко орут джунгарские дети - их было слышно даже за стеной цитадели.
  И тут же понял, что вопли несутся изнутри крепости, из лабиринта узких улочек, зажатых между высоченными, в три этажа, стенами домов из мелкого серо-желтого кирпича. К злобно-шакальим и отчаянно-жалобным завываниям присоединился грохот копыт - и тут же все перекрыл свирепый крик.
  Металлически-звонкий, напряженный от ярости голос ни с чем нельзя было перепутать: Тарик орал на собачьем джунгарском наречии, но Хасан, не понимая ни слова, нисколько не сомневался - скоро трупов над воротами прибавится.
  - Ну-ка, братишка, посмотрим, кого ты в этот раз удостоишь петли, - пробормотал ашшарит и погнал коня в переулки, по которым эхом гуляли яростные крики нерегиля.
  
  - ...Дяденька, не надо, дяденька-ааа! - мальчишка метался между высокими стенами, пытаясь увернуться от копыт лошадей и плетей всадников.
  Шапку с него уже сбили, и парнишка пытался закрываться рукавами. Фыркающий мохнатый конек толкнул его на ребристую кирпичную стену - а довольно скалящийся уруут в малахае и хорошем суконном халате захохотал и с размаху перетянул ему грудь плетью. Мальчик закричал от боли и перегнулся пополам - на нем была лишь тонкая кожаная безрукавка. След от удара тут же вспух и закровил. Урууты громко хохотали, потешаясь над его слезами и болью:
  - Что, ойратский щенок, визжишь? Буир, теперь твоя очередь, давай, хлестни его по жопе!
  Оставалось лишь бежать, бежать вперед - но сил бежать уже не было. Топот, веселые злые крики:
  - Гей, гей, куда бежишь, сучонок, я ночью имел твою мамашу за кусок мяса, так она визжала куда как громче! Ха-ха-ха!
  Справа стена вдруг провалилась нишей - с дверью, о чудо, с высокой деревянной дверью. Он заколотил в нее:
  - Помогите! Откройте! Помогите! Аааа!..
  Налетевший сзади уруут принялся хлестать его по спине и по заду, гикая и покрикивая:
  - Улюлю! Вот, вот, вот тебе! Улюлю, ойрат!..
  Извиваясь от боли, мальчишка скребся в грязи босыми ногами и пытался руками закрыть голую голову - копыта пляшущих храпящих лошаденок били совсем рядом, били пыль совсем рядом с макушкой, щеками, ушами, руками.
  И тут в переулок ворвался новый грохот - мощных, подкованных копыт. Последовавший за ним нечеловечески громкий и звонкий крик перекрыл кровожадные завывания уруутов:
  - Что здесь происходит, твари?! А ну назад! Взять их!
  Урууты заверещали снова, но по-новому: теперь они визжали, умоляя о прощении, умоляя кого-то, кто не отвечал им ни слова. А их явно били, а потом куда-то волокли - судя по звуку ударов и сыпавшимся проклятиям.
  Цок, цок, цок. Подкованные круглые копыта ашшаритской лошади остановились прямо перед носом.
  - Ты кто такой? Почему они тебя травили? - голос спрашивал на джунгарском, но мальчик понял - это не человеческий голос.
  Парнишка лежал в пыли перед копытами коня белолицего бога. Потом его подхватила за ворот очень сильная рука и рывком поставила на ноги.
  - Как тебя зовут?
  Кровь и пот заливали глаза, но мальчик утерся и посмотрел в лицо богу. Тот был действительно белолицый - и холодный, с очень холодным, зимним взглядом. Как будто ты в страшный мороз откинул полог юрты и задохнулся от ветра.
  - Самуха, - выдавил наконец мальчик. - Самуха меня зовут...
  - Где твой род?
  - Нет рода, - ответил Самуха. - Вырезали урууты прошлой весной, когда коней и баранов крали.
  - Родители?..
  - Мать у стены сидит, - мотнул мальчишка головой.
  - Тенгиз?.. - белолицый нечеловек полуобернулся к свите.
  - Да, сейид, - высокий молодой ашшарит в дорогом кафтане опасливо сунулся поближе.
  - Я приказал отправить женщин обратно. Почему они еще здесь?
  - Их некому и некуда отправлять, сейид, - отозвался воин. - Такие женщины никому не нужны - они ведь пленницы, безродные рабыни.
  - Вот как?.. - вкрадчиво спросил белолицый, и Самухе стало не по себе. - А ты, верно, считаешь, что ты здесь кому-то нужен, да, Тенгиз?
  - Прошу прощения, господин, - быстро поправился ашшарит, становясь бледнее своей великолепной чистой туники. - Я сейчас же займусь этими женщинами. Разрешите удалиться?..
  - Удаляйся, - страшно улыбнулся бог. - Завтра с утра придешь ко мне с подробным отчетом.
  Через мгновение по переулку гуляло только эхо конного топота. Впрочем, страшный всадник никуда не двинулся. Его серый высокий конь стоял как изваяние. Самуха пошатывался и боролся с дурнотой - он все-таки треснулся башкой о стенку, когда последний раз падал.
  - Ну? Почему не идешь к матери? - мягко поинтересовался белолицый.
  - Она сказала не возвращаться, - честно ответил Самуха и попытался не зареветь. - Сказала, я уже большой, а младенчик маленький. На двоих жратвы не хватит.
  - Сколько тебе лет?
  - А я почем знаю...
  У него все-таки потемнело в глазах, Самуха покачнулся, зацапал, ища опоры, рукой - и ухватился за блестящий золотом повод коня. Конь храпнул и вскинул голову, Самуху подняло над землей.
  Упал обратно в пыль. Зажмурился. За такое в кочевье могли засечь насмерть - грязной рукой да за богатый повод. На всякий случай Самуха закрыл голову ладонями.
  И вдруг - опять, опять за спиной грохот копыт, свист. Мальчишка крикнул, вжался в грязь, пытаясь отползти куда-то подальше, только куда - впереди стоял серый конь нечеловека, а сзади налетали ашшаритские выкрики и веселые возгласы. Приветствия, белолицый отвечает, тоже на ашшаритском, и тут же - хохот. Самуха, превозмогая страх, разлепил глаза и посмотрел вверх. Над ним звенели роскошные позолоченные стремена, качались края дорогих попон. Сверху на него показывали пальцем, и смеялись, смеялись.
  От боли, унижения и злости Самуха разревелся. И крикнул:
  - Я... да я... я у порога юрты могу сидеть, коня принимать! Еще собак умею кормить! А еще... я... я коня чистить умею! Хорошо буду чистить! Я не боюсь, господин, не боюсь я вашего волшебного коня! Все равно буду чистить! И вас я тоже не боюсь, хоть вы и бог, а я... я... все равно буду чистить Чики-боро!
  - Кого? - удивился откуда-то сверху, из золотой круговерти, голос нечеловека.
  - Чики-боро, Сероухого! - ошалев от собственной смелости, Самуха поднялся с земли и вцепился в невероятное, невиданное, блестящее стремя. - А правда, что он летает, как птица?
  - Неправда. И его зовут Гюлькар. И я не бог. Но ты, похоже, все равно пойдешь со мной.
  И бог над головой Самухи устало вздохнул.
  
  ...Гассан зашипел:
  - Тьфу на тебя, кафир, какой бог? Нет бога кроме Всевышнего, и Али - Его возлюбленный посланник! Наш господин - ангел!
  Ханид перевел это сопящему юному варвару. На собачьем джунгарском наречии не было слова, чтобы обозначить малака, крылатого посланника Всеведущего, и толмач перепер его местным словом для могущественного духа. Но маленький дикарь уперся:
  - Клянусь Небом, он бог! Духи не вступаются за таких как я, только боги так делают! Они меня плетьми гоняли, а я молился всем богам! Он сын Тенгри, наш господин!
  Ханид даже переводить не стал, только плюнул и рукой махнул.
  Тут в нишу под ковер сунулся Язид, сын Сабита, - мальчишка тоже состоял при господине Ястребе, и пользовался всеобщим расположением за то, что притаскивал и раздавал дружкам сахар и сушеный изюм, которые не успевала съедать его сестра Афра. Афру взял к себе молодой Саид-тысячник, и слуги шептались, что он пахал девчонку каждую ночь, как ночевал с ней под одной крышей, - аж стены тряслись. Поэтому Афра ходила довольная, в красивом красном платье, звеня монистами - кое-как одетые, неряшливые рабыни-степнячки завистливо косились и шептались у нее за спиной. А Саид баловал девчонку: то кольцо подарит, то платок, то сластей кулек привезет из приграничья.
  Язид присмотрелся и присвистнул, завидев, что в бадье с горячей водой сидит какой-то степняцкий хмырь. И тут же заржал:
  - Ой, кого полощете, небось воду уже пять раз меняли, они ж грязные, дикие, не моются никогда!
  Ханид степенно нахмурился - ему уже было семнадцать, и он служил за жалованье при господине Бахтияре ибн Барзахе, начальнике здешней станции барида. А господин Ястреб приставил его к косоглазому сосунку - будешь, мол, давать мальчишке уроки ашшари, вазир обойдется без тебя некоторое время.
  А что он, Ханид, такого сделал? Светлейший Исхак ибн Хальдун велел ему писать отчеты, так он и писал, чего на него гневаться-то, все мы люди подневольные. Есть что-то надо, жить на что-то надо, да? Вон второй ханаттийский тысячник, Муслим, ему девятнадцать всего, - а у него уж и две невольницы, и рабы, и кони! А что, господин Ястреб ему благоволит, и вот только Ханиду за все усилия достаются лишь тычки да насмешки... Так что Ханид по праву старшего нахмурился и отвесил щенку подзатыльник - рраз!:
  - Помолчи, Язид, лучше вспомни, кого на прошлой неделе секли розгами за неряшливый вид!
  Тот хлюпнул носом, почесывая вспухающую болючую шишку на макушке, и попытался заплыть горькими слезами. Но тут же вспомнил, с чем прибежал, - и запрыгал на месте, позабыв о затрещине:
  - Абдус вернулся! Они его поймали! Господин Фадль ибн Раджа поймал Кокочу!
  - Чего молчишь-то?!..
  - А че я-то, че я-то, вы сразу драться, а я вона, от самых ворот бегу, там уж коня сколачивают, бежать надо, а то народу наползет - не пробьемся!
  Все загалдели и стали орать на степняцкого хмыря, подгоняя и шлепая того по бритому затылку - давай, давай, вылазь из воды-то, намылся, хватит, обтирайся давай! Дикарь послушно схватился за полотенце и стал тупо, неумело, смотав его в комок, тереть себе впалый живот. Тут ему наподдали еще, быстро, в четыре руки, обтерли, и стали пихать его в чистые штаны и рубаху. Никто не хотел пропустить зрелище: Абдус, старший брат Язида, состоял про самом Фадле ибн Радже, племяннике благородного Хасана ибн Ахмада. Они вернулись из похода с победой - схватили мятежника с сыновьями и привезли для наказания в Лошань!
  Ханид, высокомерно поглядывая на всю эту суету - степняк дико таращился на мягкий хлопок, словно впервые в жизни видел рубашку, а завидев суконный серый кафтан и кожаный пояс с медной бляхой, и вовсе сомлел, - так вот, Ханид через губу, но перевел косоглазому мальчишке:
  - Благородный тысячник Абу Фархад привез пленных. У ворот города сегодня вечером будут казнить Кокочу-хана.
  Глаза степняка сверкнули такой страшной радостью, больше похожей на ненависть, что Ханид отшатнулся. И сплюнул - поди ж ты, они ведь сородичи, а глазищи горят, словно он съесть этого Кокочу живьем хочет. Тут он кстати припомнил то, что ему велел передать Раджаб-сотник:
  - Да, и ты можешь сходить за стену, в караван-сарай у Сайгачьих ворот, попрощаться с матерью. Завтра утром ее увезет торговец.
  Но щенок только зло скривился и сплюнул. Ханид лишь рукой махнул - дикарь, он и есть дикарь, что с него взять, никакого понятия о кровных и родственных узах и сыновнем долге.
  Наконец, мальчишка натянул сапоги - а с ними он телился еще дольше, чем с поясом: вертел и так, и эдак, щелкал по набойкам на носках и каблуках, цокал языком и только что на зуб не пробовал, - и Язид осторожно отогнул ковер и выглянул из ниши. Бадью они решили вылить потом - лучше пусть выпорют за нее, чем пропустить зрелище.
  В круглой башенной комнате копошился с десяток рабынь-степнячек: мололи муку, что-то зашивали, кроили. Старая Тусаха, добрая и щедрая, часто подкармливавшая вечно голодных мальчишек, раздувала огонь в жаровне.
  Язид присмотрелся к выходу из комнаты, завешенному кошмой - ее дергал, то втягивая, то отдувая в сторону, гулявший на лестнице башни ветер. Прислушался - нет, вроде, не идет сейид, иначе бы тут все метались, как куры. И махнул дружкам рукой - мол, чисто. Вперед.
  Они успели добежать до самого низа - во двор. Во дворе гулямы держали Гюлькара. Господин Ястреб, в белом парадном кафтане, уже ставил ногу в стремя. Заслышав их топот, он обернулся и не стал садиться в седло.
  - Что я здесь вижу? - осведомился он мягким тихим голосом.
  Такой голос хоть раз в жизни приходилось слышать каждому из них - поэтому они повалились как снопы, и дернули за собой - на коленки, идиот, голову пригни и не отсвечивай, - застывшего в столбняке дикаря-кочевника.
  Ханид слышал такой голос над своей чудом уцелевшей головой после попойки в винной лавке Алашани. Оказалось, что пьяная компания, в которую он неведомо каким лихом затесался, поймала каких-то степняцких баб и насиловала до самого утра. Ханид уснул мертвым пьяным сном до того, как все началось. Зато утро он встретил вместе со всеми - на дыбе у дознавателей в подземелье крепости. Его похлестали для порядку и отпустили. К господину Ястребу. Который с ним, Ханидом, поговорил. Недолго, но Ханид этот разговор запомнил на всю оставшуюся жизнь. Как и последующую порку - ибо господин Ястреб велел высечь его уже не для порядку, а от души.
  В судьбе Гассана такой голос тоже предварял жуткую экзекуцию - и не розгами, а палкой, да еще и не подстелили ничего, прямо на землю повалили, - после раскуривания кальяна с опиумным маком. Бесстрастно оглядев рыдающего и придерживающего зад Гассана, господин Ястреб заверил: в следующий раз он его, Гассана, продаст. Джунгарам. В зимних стойбищах кочевников этого зелья - бери, не хочу. Только знай зад подставляй, а потом кури. Гассан клятвенно заверил господина, что он больше ни траву, ни опий, - ну никогда не будет больше даже нюхать, не то что пробовать.
  Язиду еще не приходилось попадать под руку господину Ястребу, но он присутствовал при порке Гассана и не хотел попасть на его место. Тем более что за пазухой у него тогда обретались остатки опийного порошка и комок гашиша. Находясь под сильным впечатлением от воплей и слез товарища - а Гассану тогда вкатили пятьдесят по голому заду - Язид вышел к воротам и свалил весь дурман в ночной костер стражников. Парни как раз раскуривались, поэтому запаха из костра они совершенно не заметили. В следующий раз Язид их видел тоже в воротах - но уже висящими в петлях. И после этого твердо решил больше зельем не баловаться.
  Поэтому все четверо сильно дрожали - и от свистящего ледяного ветра, и от страха.
  - Почему ты здесь, Ханид? - мягко поинтересовался сейид. - Я приказал тебе учить ашшари этого мальчика. Разве нет?
  Ханид только кивнул, пытаясь втянуть голову в плечи и жалея о том, что он не черепаха.
  - Завтра я поговорю с ним на ашшари, и горе тебе, Ханид, если он не сможет поприветствовать меня, как подобает.
  Юноша повалился лицом в грязь и затих.
  - А ты, Гассан? Разве ты не должен быть на занятии по правописанию и чтению Книги в масджид? Улем, почтеннейший Халид аз-Зубайди, жаловался мне, что в прошлый раз ты подрался и бросил туфлей в товарища. А теперь ты и вовсе не идешь в школу. Я вижу, учение тебе не по вкусу. Что ж, мне, видно, придется подыскать тебе другое занятие...
  Гассан убедительно зарыдал, замазываясь рукавом, хрюкая и обещая никогда, никогда больше...
  - Язид, - не обращая внимания на попискивания Гассана, обратился нерегиль к юному слуге, и тот явственно почувствовал, как шевелятся на голове волосы. - Тебя я отправлял на рынок вместе с кухаркой и поваром. И ты от них сбежал. Женщинам пришлось нести тяжелые корзины самим. Толуй! - кликнул самийа управителя.
  Тот подбежал, кланяясь и кивая бритой головой.
  - Накажи его.
  Скулящего Язида тут же оттащили в сторону и повалили, ожидая, когда раб Толуя принесет палки.
  Нерегиль осмотрел всех четверых. Степняцкий пацан не получил пока ничего, ни по затылку, ни по спине, но лежал тихо, как мышь под метлой, - и, несмотря на незнание ашшаритского, прекрасно понимал, что к чему. Поглядев на склоненные бритые затылки мальчишек, господин Ястреб сказал:
  - Глазеть на казнь ради развлечения - занятие для уродов. Я же хочу, чтобы вы выросли людьми.
  С такими загадочными словами сейид поднялся в седло и тронулся со двора прочь. Ошеломленно переглянувшись, все четверо одновременно прониклись одной и той же мыслью: у богов и ангелов - свои причуды. Но перечить им, увы, невозможно.
  
  - ...Я благодарен тебе за девчонку, - Хасан кивнул смазливому мальчишке-кравчему - наливай, наливай, - и покрутил ус с довольной улыбкой. - Она хорошо согревает меня по ночам.
  Тарик лишь отмахнулся - о чем, мол, разговор.
  Вернувшись в Алашань после Хангайского похода, Хасан обнаружил приятный подарок: ему оставили совсем юную найманочку, дочку недавно казненного мятежного хана. Девушку отмыли, приодели, и она оказалась хоть куда: нетронутая, еще с печатью, мягкая, податливая, покладистая. Хасан стал отцом ее невинности, и девчонка привязалась к нему, как котенок. Он прозвал ее Атик - в память о невольнице-кипчачке, которая была в доме матери в дни его юности. Глядя на смугленькую, с карими миндалевидными глазами девушку, Хасан все больше проникался доводами аль-Сакати, наставлявшего в своей "Книге устроений": ятрибку лучше всего покупать для пения, мединку - ради ее элегантности, берберку - для здорового потомства, ханаттийку для наслаждения, а степнячку - для спокойного досуга.
  Хасан отхлебнул из яшмовой ханьской чашечки и украдкой глянул на задумавшегося о чем-то своем нерегиля: так знает он или нет?.. Ибн Хальдун передавал свои депеши через Бахтияра ибн Барзаха, а тот отдавал их только Хасану. А уж тот приносил новости самийа. Впрочем, кто их, сумеречников, знает, Тарика могли извещать обо всем джинны. Но какое дело джиннам до событий в халифском дворце?..
  Толстый ковер, занавешивавший частую деревянную решетку окна, хлопнул с порывом ветра. Крупный секущий песок, заживо снимающий кожу с лица, свистел над Лошанью. Далеко за стенами города лежало белесым, так еще и не растаявшим зеркалом льда озеро - берега Балхаша топорщились жухлыми гривками травы, редкие кустики пригибал к неплодной земле ветер. Давеча на пошедший иглами хрупкий пористый лед забрела корова - да так и ушла на дно, несмотря на все усилия орущей и тянущей за веревки степняцкой рвани. Поднимаясь в комнаты к Тарику, Хасан глянул в смотревшую на северо-восток бойницу: озеро казалось серым бескрайним простором, ограниченным огоньками кочевий в черной беззвездной дали.
  Нерегиль сидел, опершись щекой на руку. Золотой узорчатый браслет чуть сполз, приоткрывая запястье. Хасан поспешно отвел взгляд - ему уже приходилось видеть эти шрамы, но все равно становилось как-то не по себе. Поговаривали, что Яхья ибн Саид написал целую книгу о своем путешествии на запад, и вот там про Тарика рассказаны такие ужасы, что не приведи Всевышний.
  Самийа, прикрыв глазищи, рассеянно водил пальцем по тоненькой кромке чашечки. Она протяжно пела, отзываясь на прикосновение.
  Так знает или нет?..
  - Зачем ты приехал, Хасан?
  Он вздрогнул - Тарик всегда нападает неожиданно, пора бы тебе это запомнить, о ибн Ахмад. И решился:
  - Я привез новости. Из столицы. Плохие новости.
  Чашечка пела, лениво опущенные прозрачные веки даже не дрогнули. Так - знает?.. Впрочем, уже неважно.
  - Восемь дней назад халиф Аммар ибн Амир пал от руки убийцы.
  Длинные белые пальцы бережно прихватили яшмовый ободок чашки и отставили ее в сторону. Тарик вздохнул и, выпрямив спину, сел поудобнее. На фарфорово-бледном точеном лице не мелькнуло даже тени чувств.
  - Ты знал.
  - Восемь дней назад я увидел очень плохой сон, о Хасан, - призрачным голосом откликнулся самийа. - В нем танцевала женщина. Я кричал, но никто меня не слышал. Похоже, только я видел, что у нее в прическе не шпилька, а стилет.
  Ибн Ахмад кивнул.
  Рабыньку купили для дворца еще год назад - из дома знаменитого содержателя девушек Бараката аль-Фариса. Она резво плясала на хорасанский манер, и поговаривали, что между ней и командующим Левой гвардией Сардаром ибн Масуди происходит то, чему не должно происходить. Рассказывали даже, что почтенный военачальник даже просил управителя двора продать ему невольницу, да тот заупрямился: старший евнух харима доносил, что на весеннем празднике тюльпанов повелитель верующих кинул девчонке платок и провел с ней пару ночей. К невольнице приставили служанок и отвели отдельные покои, но с тех пор халиф о ней не вспоминал, занимаясь исключительно великой госпожой. А перед этим праздником девчонка отдала евнуху много драгоценностей и слезно умоляла позволить ей снова предложить себя для услады очей халифа. И старый Сабур позволил ей плясать перед повелителем в ту ночь.
  Все произошло мгновенно: девушка взмахнула длинным рукавом - и сбила чашу вина на столике перед Аммаром ибн Амиром. А пока все метались, подавая халифу полотенца, она дернула за золотой шарик в навершии шпильки, прыгнула на грудь повелителю - и всадила острие прямо в сердце. Говорили, что в Хань так расправляются с неугодными сановниками подосланные императорским двором женщины-убийцы.
  Аммар ибн Амир умер на месте. А девчонка не далась в руки стражникам - бросилась на меч ближайшего гуляма и насадилась на него, как бабочка на булавку любознатца: острие вышло у нее между лопаток, а она, вцепившись в рукоять, все глубже и глубже вдвигала клинок себе между грудей. И улыбалась. Так и умерла - со счастливой улыбкой исполнившей долг.
  Схватили и пытали всех, кто имел к покупке и продаже женщины хоть какое-то отношение - бедняга-евнух, и так уже в преклонных годах, не выдержал дыбы и скончался во время допроса. Не зря говорили, что у евнухов, по их телесному условию, слабое сердце. А Баракат аль-Фарис показал, что девушка пришла к нему сама, с поручителем, правда, и назвалась Надийа - во дворце-то ей дали другое имя - Надийа из Дараба. В этом маленьком городке о ней, понятное дело, никто никогда не слышал. Она плела аль-Фарису, что, мол, у нее болен отец, и она хочет продать себя, чтобы выручить денег на лекарства.
  Пять дней назад люди ибн Хальдуна нашли человека, который называл себя ее поручителем. Им оказался добропорядочный ремесленник, медник из Шираза, глава местного братства людей, проводящих свободное время в делах благочестия. Под пыткой он показал, что никакого отца девушки, он, конечно, не знал - та постучалась в дверь его дома шесть лет назад и предложила себя в служанки. У девчонки был настолько истощенный и испуганный вид, что добрый и милосердный Мавад сжалился и не стал ничего спрашивать о ее обстоятельствах. Он даже хотел выдать ее замуж за подмастерье.
  Но девица, как исполнилось ей шестнадцать, настояла на том, чтобы Мавад отвез ее в столицу и продал тамошним поставщикам женщин для харимов - очень уж ей хотелось попасть не куда-нибудь, а прямо в Золотой дворец. Так несчастный медник и поступил. А про отца соврали они затем, чтобы не вызывать лишних подозрений и не бросать тень на почтенного ремесленника - мол, вместо того, чтобы выдать девушку за честного человека, продал ее в дом наслаждений. Сам же Мавад ничего о той Надийе не знал - ни откуда она родом, ни кто ее родители. Правда, он думал, что девушка из хорошей семьи - ибо умела читать, писать, слагать стихи и играть на лютне. Доброго, но глупого беднягу пришлось отправить в вечность, правда, домашних его пощадили.
  Ибн Хальдун уже знал, из какой хорошей семьи была эта девушка - из семьи Мугисов. Его люди дознались, что шесть лет назад, когда пришел приказ халифа истребить всех проданных в харимы женщин этого рода, из усадьбы под Ширазом сбежала молоденькая рабыня-лютнистка - о ее пропаже заявили тогда местному начальнику шурты. Хозяин девчонки, градоначальник Шираза, божился, что знать не знал ни о каких Мугисах, когда ее покупал в Дарабе. То же самое он твердил и под пыткой, и стоял на своем, пока на дыбу не вздернули его жену. Тогда оба сознались, что, заслышав, как глашатай зачитывает фирман на площади, сами посоветовали девчонке бежать - уж очень им не хотелось брать греха на душу и выдавать ее страже. Они же и посоветовали ей постучать в дом к добряку Маваду, известному своей набожностью и мягкосердечием. Градоначальника с семьей казнили на базарной площади Шираза, но это уже ничего не могло поправить.
  Так встретил свою судьбу Аммар ибн Амир, последний халиф из рода Аббаса.
  
  - Но смерть не обмануть, - когда-нибудь и я
  Сверканье вечного увижу острия... (прим. - Эти стихи написал Тааббата Шарран. Цит. по 'Арабская поэзия средних веков'. Москва, 1975)
  
  Тихо прочел Хасан ибн Ахмад - и провел руками по лицу.
  - Ты сказал - последний из рода Аббаса, - склонил голову к плечу Тарик. - Почему?
  В комнате повисла тишина. Только ветер швырял песок в стены башни, да трещал огонь в фитиле. Хасан поворочался на подушках и коротко взглянул на нерегиля - тот сидел очень прямо, но совершенно расслабленно - точно не он восемь дней назад остался без волшебного господина.
  И наконец решился:
  - Я многим обязан тебе, Тарик. И среди прочего я обязан тебе жизнью.
  Нерегиль лишь дернул плечом - обычное, мол, дело между воинами. Воистину, один раз ты прикроешь меня, другой раз я прикрою тебя. Правда, человек не успел бы прикрыть Хасана ибн Ахмада - ибо не силах человеческих было отбить летевший Хасану в спину дротик. Тогда, после боя в долине Халхи, они обнялись и уткнулись друг в друга шлемами - лоб в лоб. Ты брат мне по оружию.
  Хасан ибн Ахмад поднял голову и посмотрел в безжизненно-холодные глаза на непроницаемом лице. И твердо сказал:
  - Братишка, не езжай. Посиди здесь, братишка. Не нужно тебе ехать в столицу, пока там все... не успокоится.
  Тарик сморгнул. И улыбнулся:
  - Объяснись, о Хасан. Я ничего не понимаю в твоих намеках. Разве сын Аммара, Фахр ад-Даула - не Аббасид и не законный халиф?
  - Ему четыре года. И он - от женщины Бени Умейя.
  Тарик сморгнул снова. Хасан принялся терпеливо объяснять:
  - У нас не принято провозглашать халифом несовершеннолетнего. Халиф - предстоятель ашшаритов перед лицом Всевышнего, предводитель молитвы! Какой же прок в деле молитвы от четырехлетнего мальчика? В нашей земле есть и другие достойные потомки Аббаса - вот среди них-то и нужно искать будущего властителя! Увы, братишка, - смута неизбежна. Умейяды не отдадут власть так просто - раз уж у них получилось до нее дорваться. Госпожа и ее сын - полностью в руках своих родственников, Умейя вертят ими как хотят. Я получил письмо: братья великой госпожи, Хашайр и Сулайман, уже собирают войска в ар-Русафа. Главный вазир - Мухаммад ибн Бакийа ибн Умейя, уже отдал своим людям приказ арестовывать всех Аббасидов. Старого Мусу ибн Аббаса аль-Кадира уже взяли - вместе с сыновьями. Вазир дивана хараджа - а это хранитель казны, на случай, если ты, Тарик, не знаешь, - тоже Умейяд. Исхак ибн Хальдун написал мне. В его письме - просьба привести в столицу преданные Аббасидам войска. И я всем для тебя святым прошу - оставайся здесь. Ты представляешь, что с тобой сделают Умейяды, как только ты въедешь в Мадинат-аль-Заура? Ручонку этого Фахра приложит к фирману его дядя - и ты окажешься в зверинце. Ты и без меня знаешь: ибн Бакийя уже давно не скрывает - ты вернешься из степей только для того, чтобы оказаться в аль-Хайре. Помнишь, что он кричал во время Праздника разговения этой осенью? Тебе ведь передали его слова, правда, Тарик? "Неверной собаке место на цепи". Ибн Бакийа тогда похвалялся, что уже заказал для тебя крепкую стальную клетку. Пока Аммар ибн Амир был жив, он мог сколько угодно драть горло. Но Аммар умер, о нерегиль. В воротах тебе вручат фирман, запечатанный красным воском, ты его прочтешь, поцелуешь печать, а потом тебе накинут на шею веревку и отведут в аль-Хайр. По большим праздникам тебе будут кидать свежий хлеб вместо плесневелого. Я не хочу такого для своего друга и брата по оружию.
  - А что будешь делать в столице ты?
  Хасан снова надолго замолчал. Потом вздохнул:
  - Старший сын Мусы аль-Кадира, молодой Ибрахим, не зря носит прозвание Ка"им - "Идущий правильным путем". Многие преданные престолу люди полагают, что с ним возродится аш-Шарийа, - и возлагают на этого юношу большие надежды. Ему удалось ускользнуть от людей ибн Бакийа, и он собирает сторонников в своем родовом городе, Нисибине. Мы освободим его отца и братьев, ныне узников в дворцовых подземельях.
  Тарик сморгнул снова.
  И Хасан решился сказать самое главное:
  - Мне очень жаль их обоих. Очень жаль, Всевышний свидетель моей печали. Но, видно, не судьба им жить долго и счастливо. Ты ведь сам все понимаешь: даже если мы пощадим госпожу и ее ребенка и отвезем их куда-нибудь в тайное место в горах, до них все равно доберутся - ее же родичи. Умейядам нужен на троне совершеннолетний мужчина, за которым идет войско. Госпоже и ее сыну осталось жить ровно столько, сколько войску Хашайра ибн Омара ибн Умейя понадобится, чтобы дойти до столицы.
  - Или твоему войску, - тихо откликнулся Тарик.
  - Братишка, - твердо посмотрел ему в глаза Хасан, - не езжай.
  Нерегиль молча поклонился. Хасан ибн Ахмад кивнул в ответ, встал и вышел из комнаты.
  
  
-4-
  Меч правоверного
  
  
  Мадинат-аль-Заура,
  дворец халифов,
  восемь дней спустя
  
  - ...А вот и не угадали, мой повелитель! Вот и не угадали!..
  Женщины весело хлопали в ладоши, звеня браслетами. Сидевший на ярко-белом песке мальчик тоже смеялся от души - игра в фияль (прим. - Фияль - азартная арабская игра, когда среди нескольких кучек песка предлагается укадать ту, в которой зарыт обломок стрелы) явно доставляла ему удовольствие. Фахр ткнул пальчиком в следующую кучку песка и, под одобрительные возгласы нянек и кормилиц, принялся рыться в ней - и с радостным воплем вытащил обломок стрелы.
  - Угадал! Я выиграл! Я угадал!
  Они сидели под огромной развесистой черешней в углу сада. Слева широкая мраморная лестница уходила к золоченым воротам во дворик Госпожи, справа зеленел стриженый лабиринт зелени. Из-за благоухающих свежей зеленью туй слышалось журчание фонтана. От ограды текли нежные ароматы лимонной рощи.
  Малыш подхватил палочку с обломанным железным наконечником, вскочил, отряхнул нарядный кафтанчик узорчатой парчи - и припустил к лестнице во Двор Госпожи:
  - Мама! Мама! Я выиграл! Мама!
  Всполошившись, женщины вскочили и заметались, подхватывая покрывала - в верхнем дворе сидели посетители, и рабыням следовало закрыть лица:
  - Сальма! Эй, Сальма, это мой платок! Ха, отдай, отдай, тебе не под платье!
  Невольницы, хохоча до упаду, пытались поднять за локти с ковра толстую Дунджаб-кормилицу: колыхая огромными, как арбузы, грудями, та пыхтела и отбивалась от смуглых, звенящих браслетами ручек:
  - Фахр, солнце мое, куда ты так бежишь, вах, не спеши, детка!..
  Разогнавшись на полированном мраморе, мальчик оскользнулся на кожаных подошвах, упал на четвереньки и с обиженным воем, теряя сафьяновые туфли, уехал по блестящей белой поверхности к следующему маршу ступеней.
  - О Всевышний, помилуй нас, господин упал!
  - Мерзавки, всех прикажу пороть, господин упал и плачет!
  Охая и причитая, Дунджаб припустила к лестнице, подобно носорожихе-матери. Девушки бестолково толклись, срочно заматывая головы и лица, теряли браслеты и заколки, выпадали из расшитых золотом туфелек и прыгали на одной ножке.
  Фахр продолжал реветь так, словно его растерзал тигр:
  - Мама-ааааа!!!
  - Вах, беда, вах беда, вы не ушиблись, мой повелитель, а где наша ручка, а вот мы побьем, побьем нехороший пол, да, так его, так, бейте его ладошкой, мой господин, да, так!
  Невольницы, щебеча и размахивая рукавами, наперебой отвлекали царственное дитя:
  - Ой, гляньте, господин, какая птичка, а вот какой бархатец, хотите, сорвем цветочек, ах какой цветочек, а как пахнет!
  А хитрая Азза бросилась обратно к черешневому дереву, подпрыгнула и оборвала ветку с зелеными завязями ягодок:
  - А вот смотрите, господин, что есть у Аззы? Ой как интересно!
  Господин перестал завывать и утер глаза роскошным шитьем рукава.
  - У меня сопли!
  Охая и ахая, Сальма тут же выхватила из рукава шелковый, расшитый розами платочек и вытерла хлюпающий нос, а затем и зареванное чело юного повелителя.
  - А что это у тебя, Азза? - заинтересовался Фахр - и побежал в обратном направлении.
  С воплями - ах убьется, ой держите! - пестрая стая невольниц помчалась вслед за ним.
  - Дай ягодку!
  - Ой господин, их еще нельзя есть, они зеленые!
  - Нет, я хочу!
  - Но ведь кислые, невкусные, господин!
  - Я хочууу!!!!..
  
  Вазир прищурился: сквозь красный рыхлый шелк он хорошо видел, как Айша раскачивается из стороны в сторону, тихо-тихо повторяя: да помилует его Всевышний, да будет к нему милостив, да будет им доволен, Всевышний, прибери меня...
  Мухаммад ибн Бакийа медленно кивнул катибу - тот вытащил из футляра тисненой золотом кожи свиток и передал главному вазиру.
  - Моя госпожа?.. Соблаговолите?..
  И почтительно поклонившись, положил документ на золотой поднос у края занавеси. Мухаммад ибн Бакийа сидел на подушках у ступеней перед аркой павильона во Дворике Госпожи. Высокий проем был затянут алым шелком. С обеих сторон ковер, на котором располагалась Айша, отделяли высокие ширмы с наброшенными покрывалами золотой парчи.
  Вазир поклонился еще раз и подвинул поднос к невесомо струившейся ткани завесы. С той стороны шелк приподняла тонкая смуглая ручка в тяжелом прорезном браслете. Невольница утянула поднос к себе и простерлась на ковре перед госпожой, обеими руками протягивая свернувшееся на золоте письмо.
  - Что это, Утба?.. - слабо отозвалась Айша, на мгновение перестав раскачиваться и бормотать.
  Вазир припал к ковру лбом:
  - Я покорнейше прошу одобрения вашего, госпожа, и одобрения вашего царственного сына, повелителя аш-Шарийа Фахра ад-Даулы, да умножит свою милость над ним Всевышний...
  Выделяющаяся темным, замотанная в траурный серый хлопок фигура за занавеской склонилась над свитком. Айша, к немалому удивлению ибн Бакийи, заинтересовалась содержанием документа и не стала подписывать его не глядя - как она это делала последние две недели. Все дни с тех пор, как не стало Аммара ибн Амира.
  А ведь какое хорошее получилось время - они многое успели сделать. Решение провозгласить сопливого четырехлетнего мальчишку халифом было очень, очень рискованным. Многие остались недовольны. Следовало ждать бунта - прежде всего в Нисибине, родовом гнезде Аббасидов. А уж как орали законники, когда внесли предложение провозгласить - о неслыханное дело! - Айшу регентшей! Ооооо, как трясли бородами патлатые старцы! Женщина-правительница - о ужас! О попрание всех и всяческих законов и заповедей!
  Но он, Мухаммад ибн Бакийа, не зря раздавал все эти дни сотни и сотни тысяч дирхемов - ничего, скоро эти деньги вернутся к нему сторицей. Зато теперь аш-Шарийа правят регентша - и вазиры. Регентша из семьи Умейядов - и вазиры из этого же рода. Ай, как хорошо, ай, как прекрасно - родственники же завсегда договорятся, правда? Законники так и назвали новую власть - вазират. Ну а бунт в Нисибине мы подавим. Подавим. Теперь власть - у семьи Умейя. Да. Хорошо они придумали с этим регентством. А законники - ну что законники. Кому-то удалось заткнуть рот подачками. А с остальными они тоже скоро разберутся. Ох разберутся...
  Но к делу. Пора избавиться от некоего досадного препятствия на пути к процветанию клана Умейя...
  Так что там говорит наша... хм... правительница?..
  - Что это, о Абу Кузман?
  Айша обращалась к нему вежливо, по кунье, но в голосе зазвучало недовольство.
  "Только этого нам не хватало", быстро пронеслось у вазира в голове. "Тебя не за тем за эту занавеску посадили, о женщина, чтобы ты в государственные дела вмешивалась...".
  Ну да ладно, вежливость - она ничего не стоит:
  - Это, как ты видишь, светлейшая, приказ о взятии под стражу Тарика.
  - Почему? Зачем?
  - Сумеречник... опасен, моя повелительница, - с искренней печалью вздохнул вазир.
  О да. Тарик опасен. Он, Мухаммад ибн Бакийа, знал об этом не понаслышке. Вазир чудом выжил при штурме Исбильи - и очень хорошо запомнил все извивы резьбы на арках в Ястребином дворе. Ему и другим приговоренным пришлось провести там изрядную часть дня - пока мерзкий щенок из рода Аббаса не разродился помилованием...
  - Самийа единственный не может изменить нам и предать моего сына, - прозвучал из-за шелка язвительный ответ.
  Ведьма явно пришла в себя - как не вовремя.
  - Он может попасть в руки наших врагов, о моя повелительница. Нам достоверно известно, что его побратим и ближайший друг, Хасан ибн Ахмад, идет сейчас к столице с тремя тысячами гвардейцев. От них нам не приходится ждать ничего хорошего, о светлейшая...
  - Где Исхак ибн Хальдун?
  - Увы, мы опоздали, его дворец уже опустел к тому времени, как мы прислали туда наших воинов...
  - Ты так и не ответил мне, зачем нам нужно посадить Тарика под замок.
  - А если им удастся получить одобрение маджлиса верующих, и законники провозгласят халифом Ибрахима аль-Кадира? В Нисибине собирают учителей веры со всех земель аш-Шарийа, госпожа. Увы, но титул халифа может наследоваться, а может и не перейти к твоему благородному сыну - если, конечно, законники решат, что аш-Шарийа нужен совершеннолетний защитник и предстоятель перед лицом Всевышнего. И, если они так решат, то нерегиль станет нашим худшим врагом - перед ним, о светлейшая, не устоит никто. Вот почему мы покорнейше просим вас обезопасить себя от этого... существа. Его всегда можно выпустить, когда все... успокоится. Нерегиля следует вызвать в столицу и... препроводить в надежное место.
  - Он не совершил никакого проступка... - задумчиво протянула Айша, давая свитку безвольно свернуться в трубочку.
  - А я и не предлагаю его наказать, о светлейшая. Я лишь предлагаю убрать его на время - как меч в ножны.
  За завесой воцарилось молчание.
  Мухаммад ибн Бакийа видел, как Айша крутит между пальцами калам, то примериваясь к чернильнице, то отводя его в сторону. Он невольно покосился на ларец черного дерева с большой государственной печатью халифов. Ларец стоял на особом столике, который за вазиром всегда носил младший писарь.
  Молчание затягивалось. И ибн Бакийа прибег к последним доводам:
  - Госпожа, вы можете думать, что это существо обладает сердцем, но это не так. Он убивает тех, кого прикажет халиф. Если - да не попустит этого Всевышний! - его возьмет на поводок аль-Кадир, он перережет горло вашему сыну, не задумываясь. Вы не забыли, как зимой по его требованию на площадь выводили плачущих детей? Как им рубили головы? Даже палачи не могли сдержать слез! А что рассказывали о его последнем походе в степь? Он приказывал сжигать живьем матерей с младенцами! Связанных пленных расстреливали из луков, а потом поливали сырой нефтью и поджигали! Он называет это "упорядочиванием". Упорядочиванием! Он заставлял отцов смотреть на мучительную казнь детей, братьев - на то, как истязают родичей. Он называет это "принуждением к миру". Если - да не допустит этого Милостивый! - это существо возьмет столицу именем аль-Кадира, как вы думаете, как он принудит к миру и упорядочит Умейядов на этот раз? Так же, как в Исбилье, или еще страшнее? Вспомните судьбу несчастных наложниц Абд-аль-Азиза!
  Да что ж такое, неужели она не понимает! Эта тварь будет рвать горло всем, до кого доберется! Аммар ибн Амир выкормил чудище - и горе тому, кто думает, что титул и власть надежно защищают его от нерегиля! В клетку его - вот самая надежная защита! Прочная стальная клетка и ошейник с печатью Дауда - вот залог безопасности для Бени Умейя...
  Айша тяжело вздохнула:
  - Хорошо, о Абу Кузман. Я готова признать, что твоим голосом говорит разум. Эй, Утба, позови сюда моего сына.
  Замотанная в яркий розовый шелк стройная фигурка выскользнула из-за легкой ткани и, покачивая бедрами, направилась к золотым воротам в нижний сад. Вазир усмехнулся, провожая девушку взглядом: воистину, харим покойного Аммара ибн Амира хранил в себе множество не распробованных сокровищ.
  - Но учти, о Абу Кузман. Я соглашаюсь лишь с одним условием, - вдруг прозвучало из-за занавески.
  Это еще что такое...
  - Да, моя госпожа?..
  - Никаких зверинцев. Я не позволю унижать его.
  - Ох, простите, я говорил лишь метафорически, толпа переврала мои слова...
  - Ты понял меня, о Абу Кузман? Никаких клеток, никаких цепей. Наденете на него Ожерелье Сумерек и отведете в Алую башню. Яхья ибн Саид позаботится о том, чтобы закрепить на ошейнике сигилу. Двери комнаты в башне пусть опечатает заранее. Прикосновение сигилы Дауда к коже... мучительно. Возможно, Тарик будет... сердит после того, как на него наденут Ожерелье. Но что бы он ни делал - никаких цепей, никаких решеток! Ты понял меня, вазир?
  - Да, моя госпожа.
  Ффууухх...
  С дальней стороны двора, с того берега пруда донесся стук деревянных створок и счастливый вопль:
  - Мама! Мама! А я съел все ягодки!
  Мимо стриженых зеленых самшитов вдоль бортика пруда несся маленький золотой метеор:
  - Мама! А я выиграл в фияль!
  Проскочив мимо вазира и едва не опрокинув столик с ларцом для печати, Фахр ад-Даула ибн Аммар ввинтился в щель между колонной арки и парчовой ширмой и бросился в объятия матери, чуть не повалив Айшу на ковер.
  - Мама, поцелуй меня! А когда папа вернется? Он обещал меня свозить на охоту!
  Из-за занавески раздался чмокающий звук. И голос Айши:
  - Оботри лоб, дитя мое. Нет, не надо утираться рукавом, вот тебе платок. Теперь дай сюда ручку. Бери калам. Вот так. И пиши свое имя. Как я тебя учила? Умница. Все, теперь беги, играй дальше!
  - Мам, а зеленые ягодки можно есть?
  - Можно, дитя мое. Иди играй, Фахр.
  Золотой солнечный зайчик снова выметнулся из-за ширмы и исчез из поля зрения в мгновение ока. Мухаммад ибн Бакийа улыбнулся:
  - Воистину, в этом возрасте они не ходят, а бегают, маленькие непоседы!
  У него самого подрастали двое сыновей этого возраста.
  Меж тем, золотой поднос со свернутым свитком выехал из-под занавеса. Вазир бережно развернул драгоценную бумагу и кивнул старшему катибу. Тот поклонился ларцу с государственной печатью и открыл черную гладкую крышечку.
  Квадратная каменная печать аш-Шарийа увесисто опустилась на желтую бумагу фирмана.
  
  
десять дней спустя
  
  - ...Да как вы смеете врываться в харим!.. Сюда нет доступа! Госпожа не призывала вас!..
  Струи фонтанчиков во Дворике канала безмятежно звенели, пеня крохотными водопадиками середину длинного и узкого пруда. Задевая ножнами розовые кусты и звеня пластинами панцирей, вдоль бортика молча шагали воины. Сальма с двумя другими невольницами металась и отступала, продолжая пронзительно голосить:
  - Да кто вы такие! Господин ибн Омар, видит Всевышний, вы поступаете скверно!
  Хашайр ибн Омар ибн Умейя кивнул гуляму. Тот схватил кричащую бабу за запястье и наотмашь хлестнул по лицу. И резко оттолкнул на желтые плиты пола.
  Яркий зеленый шелк с золотым шитьем невесомо взлетел и опустился на ветви самшитов. Сальма лежала на спине и, в ужасе раскрыв глаза, закрывала текущий кровью нос рукавом. Она пыталась отползти с дороги, а воины перешагивали через ее туфли, наступали на выбившееся из-под хиджаба нижнее желтое платье. Больше она не кричала. Две другие невольницы при звуке оплеухи завизжали и газелями помчались к аркам Младшего дворца.
  - Найдите мальчишку! - коротко бросил Хашайр. - Тому, кто принесет мне его живым в мешке, я отдам сестричку.
  - Ненадолго, - усмехнулся шедший рядом Сулайман.
  - Пока меня не провозгласят халифом. Потом нам придется избавить ее от позора, - улыбнулся Хашайр, и оба брата расхохотались.
  Ухмыляясь и подергивая усы, гулямы стали споро, не сбавляя шага, расходиться и просачиваться в длинное строение Дворца Канала. Из распахнутых окон послышались крики и звуки ударов. И женский плач. В одном из многочисленных дверных проемов показался звенящий кольчугой гулям - тюрок с рычанием рвал платье на визжащей женщине.
  - Эй, полегче! - прикрикнул Хашайр, солдат дал женщине плюху и выкинул ее на траву сада. - Развлекаться мы будем позже, сейчас к делу! Все эти бабы ваши, дайте мне только найти гаденыша!
  Вопли слышались уже из-под подков арок Младшего дворца. В открытой верхней галерее, над деревянными перилами балкона метались яркие ткани, слышались грубые окрики и шлепающие звуки пощечин. Бабы визжали и бегали между позванивающими железом тюрками. Сулайман хмыкнул и показал наверх и направо: над перилами мелькнули чалмы двух гулямов - они волокли во внутренние помещения отбивающуюся и верещащую девку в дорогих шелках. Хорошо, что в белых стенах дворца мало окон, подумалось Хашайру, там сейчас будет жарко...
  Во внешней галерее они свернули сразу направо - в переход во Двор Госпожи.
  Там уже было жарче некуда: под растущей за Двойным прудом черешней уже кого-то раскладывали, держа за руки и за ноги. Оглядывая кипящий криками двор, Хашайр ухмыльнулся: он же говорил - полсотни гулямов хватит, чтобы взять Баб-аль-Захаб и Йан-нат-аль-Ариф. Харим остался беззащитным - гвардейцы Сардара ибн Масуди покинули свои посты по приказу главного вазира.
  Мухаммад ибн Бакийа мудро решил, что его доходы не пострадают, если регентшу с мелким щенком заменят на совершеннолетнего халифа. То есть на Хашайра ибн Омара. Ну да, ибн Бакийа пришлось отдать на откуп налоги со всех земель ар-Русафа - ох, как повыжмет он феллахов, ох, как пойдут пытать по подвалам местных толстосумов, требуя переписать на вазира имущество... Ну да ничего. Все это окупится - сторицей. Потом, конечно, настанет время избавиться от старого хрыча - но это потом. А пока ибн Бакийа оказался братьям очень, очень полезен...
  С громким хохотом тюрки принялись кидать в пруд визжащих и отбивающихся женщин - те выныривали и поднимались на ноги в мокрых облепляющих одеждах, солдаты дергали их за покрывала и выволакивали обратно, лапая и раздирая платья.
  - Господин, мы ее нашли!
  - Слава Всевышнему, - пробормотал Хашайр и обернулся на голос.
  Ну молодцы: гулямы волокли яростно бьющуюся Айшу. Покрывало на ее голове сбилось до самого затылка, косы рассыпались и растрепались, края хиджаба разошлись, показывая ложбинку между белых-белых грудей. В паху Хашайра все напряглось - а сестричка и впрямь ничего. Говорят, нет ничего слаще сумеречницы...
  Тюрки подтащили извивающуюся женщину к ступеням, заломили ей руки и поставили на колени. Айша подарила Хашайра с Сулайманом страшным сухим взглядом: тяжело дыша, она висела в руках солдат, - но головы не опустила.
  - Ууу, ведьма, - пробормотал Сулайман и спустился вниз по лестнице.
  Подошел к поводящей грудями бабе и с размаху залепил ей пощечину:
  - Ссука, с Аббасидом спуталась. Где он?
  Капающая носом Айша плюнула ему под ноги.
  - Где мальчишка, я спрашиваю?
  Молчание.
  Поправив под шальварами мошонку, Хашайр мягко проговорил:
  - Сестренка, ты сама виновата - орешь, отбиваешься, поносишь славных умейядских воинов на чем свет стоит. Я же предлагал - приезжай в Исбилью по-хорошему. Нет, ты уперлась. Ну вот мы за вами и приехали, а что нам делать, сама-то посуди. Говори, где мальчик. Мы не тронем ни тебя, ни его.
  Она запрокинула остроухую голову - и расхохоталась. Страшным, каркающим, сухим ведьминским смехом.
  А ведь шейхи правы - придется ее сжечь. А ему, Хашайру, пусть привезут айютайку...
  Да уж, хватит с нас и одной мертвой мстящей бабы. Сжечь всего надежнее, надежнее всякой сигилы на надгробии, говорили дервиши. А потом развеять прах в горах.
  - Вот выродка-то, - брезгливо прошипел Сулайман, обтирая руку о полу халата. - Кто еще на тебя позарится, суку такую...
  Хашайр вздохнул и снова поправил под шальварами. И гаркнул:
  - Последний раз спрашиваю, где мальчишка? Скажешь - велю дать тебе сонного зелья перед... сама знаешь чем.
  Она молчала, сверля его страшным горящим взглядом. Хашайр медленно кивнул:
  - Хорошо. Мы его найдем сами. Сарбаз, Хайдар, свяжите ее покрепче, по рукам и ногам, заткните рот и замотайте башку. И глаз с нее не спускайте.
  Гулямы кивнули и принялись деловито оглядываться в поисках подходящих веревок. Хайдар взглядом указал на оборванный занавес на ступеньках, Сулайман поднял с затоптанного сапогами пола толстый шелковый шнур. И кинул тюрку.
  И вдруг:
  - Господин, господин! Там, там!
  Айша забилась, как проклятая, и заорала:
  - Нет! Нет! Фахр, беги! Нее-ееет!!..
  Ее поволокли под арки, с глаз долой. А братья переглянулись и облегченно вздохнули: на широком парапете стены, над которой располагались террасы верхних садов, в ярком вечернем свете стоял маленький мальчик в шитой золотыми нитями голубой рубашечке. Стоял и глядел вниз.
  Хашайр махнул рукой воинам - за мной. Поглядывая на застывшего над суматохой и кутерьмой разоряемого харима мальчонку, они быстро пошли к воротам в сад.
  
  Мальчишка исчез неожиданно - вот только-только они его видели с пологого песчаного подъема, ведущего на террасу, а тут - рраз! И как ветром сдуло.
  - Бегом! Сулайман, бери десяток - направо! Тариф, за мной, в рощу!
  Детский смех они услышали сразу. Среди акаций было тихо, словно ветви и листья гасили крики, поднимавшиеся из Дворика Госпожи. Журчание фонтана и детский смех - они пошли на этот звук, на всякий случай обнажив мечи.
  Тропинка под дрожащими мелкими листиками вывернула на большой песчаный двор. Восьмиугольный мраморный фонтан бил тоненькой струйкой. Справа опадала пологими ступенями знаменитая Водная лестница: над каждым из ее маршей располагался фонтан - один другого больше и прекрасней.
  Мальчик смеялся, запуская по восьмиугольному бортику какую-то странную золотую игрушку - Хашайр даже смигнул, недоверчиво приглядываясь к штуке. То ли волчок, то ли юла, только плоская, раскачивалась и вертелась на тонкой, расширяющейся кверху острой ножке. Шайтанская штука явственно скакала по мрамору, цокая и звеня маленькими гранеными подвесками. Мальчишка, не обращая внимания на появившихся из-за деревьев воинов, заливался счастливым смехом.
  И тут они увидели его.
  Тарик боком сидел на чаше фонтана, с улыбкой наблюдая за Фахром и золотой вертушкой. Рукав белой фараджийи полоскался в воде. Левой рукой нерегиль придерживал рукоять толайтольского меча, ножны которого остро торчали в сторону.
  - Тебе еще два дня назад должны были вручить фирман! - рявкнул Хашайр, беря себя в руки.
  Нерегиль поднял бледное лицо и улыбнулся одними губами:
  - Боюсь, я разминулся с гонцами почтеннейшего Мухаммада ибн Бакийа.
  - Халиф приказывает взять тебя под стражу! Сдай оружие! - приказал ибн Омар.
  - Да ну? - тихо спросил Тарик.
  И медленно поднялся.
  Остроногая погремушка соскочила с мраморного бортика и поскакала по песку, высоко подпрыгивая и оставляя за собой ниточку крохотных рытвин. Мальчик захлопал в ладоши и припустил за ней. Шайтан-юла поскакала к прямоугольнику двери в боковое крыло павильона.
  Из темного проема выступила высокая женская фигура в ослепительном желтом платье. С открытым бледным лицом сумеречницы. Женщина ласково улыбнулась мальчику, сторонясь и мягко поднимая руку в тяжелом, свисающем до пола рукаве. Проводила хохочущего малыша глазами. А когда тот исчез в прохладной темноте лестницы, подняла глаза на Хашайра с воинами.
  И улыбнулась - как улыбается, наверное, ангел Азраил, заглядывая в глаза умирающим.
  По пологой лестнице неспешно, придерживая длинные шлейфы, спускались еще женщины в ярких, пылающих на солнце шелках.
  Судорожно оглядываясь, гулямы стали сбиваться в круг, спина к спине.
  - Ты ничего не добьешься, - спокойно сказал Хашайр, встряхивая клинком. - Мы взяли дворец. Сардар ибн Масуди с Левыми гвардейцами подчиняется мне. А под городом стоят шесть тысяч наших воинов. Твоих ведьминских баб не хватит на войско Умейядов.
  Тарик медленно потянул из ножен меч и зевнул, лениво прикрывая рот узкой ладонью:
  - Боюсь, мой друг, Сардар ибн Масуди подчиняется уже только Всевышнему. И все его Левые гвардейцы тоже. А твои шесть тысяч воинов уже не стоят под городом. Они лежат под ним. Потому что сегодня все они повстречались с моими южанами и с отрядом молодого Аслама ибн Казмана, эмира Исбильи, который они так неосмотрительно приняли за подкрепление.
  И нерегиль вскинул ослепительно вспыхнувший в вечернем солнце клинок.
  ...Когда рядом с окружающими Двойной пруд кустами тяжело упало первое тело, веселящиеся гулямы сначала не поняли, в чем дело. И только когда над водой невесомо зашелестели распахнутые рукава, двор Госпожи заполнился дикими криками ужаса. Впрочем, они быстро стихли: всхлипывающие, придерживающие у поясов шнуры шальвар женщины оцепенело смотрели на окровавленные тела тех, кто их насиловал за мгновение до того.
  
  ...Айша сидела в мелкой воде пруда и, стуча зубами, пыталась свести на груди края нижнего платья. Ее руки дрожали, с подбородка капала вода - не отпуская одной рукой широкую золотую кайму, женщина время от времени начинала судорожно умываться.
  Тарег постоял над ней - и тоже залез в воду. Присел рядом и прислонился, как и она, к мрамору бортика.
  - Не холодно? - мягко спросил нерегиль. - Вечереет...
  - Ххх-холоддд-дно...
  Тарег поднял руку и потянул с куста чье-то осиротевшее покрывало. Сдернул с ветвей и укутал им дрожащую в воде Айшу. Подумав, обнял и прижал к себе:
  - Так теплее?..
  - Д-дда...
  - Прости, задержался на перевале под Маджритом. Там лежал глубокий снег.
  - Гг-где о-онн?..
  - Фахр с женщинами Тамийа-химэ. Ему ничего не угрожает.
  - А...а... о...о... онн-ни?...
  Тарег промолчал.
  Айша наконец-то набрала в грудь воздуха и протяжно, подвывая, по-бабьи заревела, тычась ему в плечо головой и шмыгая носом.
  
  В ветвях раскидистой черешни ворковала горлица. Угу-гу. Угу-гу.
  Легкий ветерок колыхал алый прозрачный шелк.
  Угу-гу. Угу-гу.
  За завесой раздались шорох и тихий звон - Айша пошевелилась и капельки подвесок в ее серьгах зазвенели.
  - Прости меня, - наконец, послышалось из-за алой колышущейся стены.
  - За что? - в голосе нерегиля звучало неподдельное удивление.
  - За... тот фирман. Я... я не должна была им верить.
  Тарег помотал головой:
  - Тот указ спас жизнь тебе и мальчику. Если бы они не нуждались в вас для его исполнения, убили бы сразу. Но там стояли подписи Фахра и твоя - без вас указ бы потерял силу.
  - Я уже сожгла его.
  - Спасибо, - Тарег грустно улыбнулся.
  - Что ты будешь делать дальше?
  Тут он надолго замолчал.
  За шелком снова зазвенело:
  - Ты ведь... подгадал с моментом... правда?
  Нерегиль резко вскинул голову:
  - Что ты хочешь этим сказать?
  - Ты... дал им войти во дворец. А мог бы остановить еще на подступах, правда?
  - Жалеешь, что сожгла фирман? - криво улыбнулся он.
  - Я бы ни за что не согласилась на казнь братьев, - бесконечно усталым голосом проговорила Айша.
  - Да, - согласился он. - Но их нельзя было оставлять в живых. Ты сама убедилась, на что они были способны.
  Из-за занавеса раздался глухой смешок:
  - И я бы никогда не позволила казнить семью аль-Кадира. А так - гулямы моих... братьев... перебили в тюрьме последних Аббасидов.
  - Главных врагов твоего сына, - холодно поправил ее Тарег. - Уверяю тебя, они бы не были столь щепетильны, если бы вы с Фахром оказались у них в руках. К тому же гулямы твоих братьев убили не всех аббасидов. Под Нисибином молодой аль-Кадир собрал двадцатитысячное войско.
  - Они их убили...
  - А когда их привезли в тюрьму, ты думала, что ибн Бакийа приглашает Мусу на церемониальный ужин? Кто подписал указ об их взятии под стражу?! - голос нерегиля прозвучал неожиданно зло.
  Айша вдруг разрыдалась за занавеской:
  - Я... я не помнила.. ничего не помнила... не понимала, что делала...
  Тарег вздохнул, огляделся - никого - и откинул легкий шелк. И протянул ей платок:
  - Пожалуйста, прости меня. Я не хотел тебя обидеть.
  Айша благодарно кивнула и принялась сморкаться и осушать глаза. Потом вдруг вскинула голову, ошалело огляделась и придушенно пискнула:
  - Ты... что?! Ну-ка опусти занавеску!
  - Я хочу видеть твои глаза, когда буду рассказывать о своих дальнейших планах, - тихо ответил нерегиль.
  Айша легонько отстранилась. Тарег усмехнулся:
  - В столицу из степи прибыли еще две тысячи южан - теперь весь мой корпус при мне. Через пару дней к нам присоединится Тахир ибн Хусайн, и мы выступим к Нисибину. Там нам предстоит принять бой со сторонниками аль-Кадира. Мне привезти в столицу кого-либо живым?
  Она опустила платок и прищурилась, раздувая ноздри и поигрывая желваками на высоких скулах:
  - А надо?
  - Я полагаю, что да. Ибрахим ибн Муса Ка"им должен умереть при свидетелях. Иначе его объявят каким-нибудь очередным пропавшим имамом.
  - Тогда привези.
  Он не отвел холодного взгляда.
  - Обещаю - я не буду плакать.
  Тарег серьезно наклонил голову:
  - Хорошо.
  - Как ты предлагаешь поступить с моим дядей?
  Мухаммад ибн Бакийа бежал в Васит к своему племяннику. Но тот велел схватить его и заключить в тюрьму. И прислал ко двору исполненное покорности послание, в котором клялся поступить с мятежником так, как будет угодно повелителю верующих. Возможно, племянника ибн Бакийи вразумила публичная казнь другого его дяди, вазира хараджа: того раздели донага, изваляли в дегте и пуху, долго возили по улицам Мадинат-аль-Заура, объявляя об его измене престолу. А потом вывели за стены города в место Гвад-аль-Сухайль и посадили там на кол.
  Тарег настаивал, чтобы казнь совершилась на площади перед воротами дворца, но молодой Аслам ибн Казман не поддержал его - сажать на кол внутри городских стен считалось плохой приметой. Преступники обычно умирали долго, в течение нескольких дней, и сыпали проклятиями - зачем нам слушать эти вопли? Так сказал эмир Исбильи, и многие его поддержали.
  Памятуя о том споре с ибн Казманом - Айша еще сидела в своих покоях и никого не желала видеть - Тарег дернул плечом:
  - А что предлагаешь ты?
  - Казнить, - твердо ответила Айша.
  - Но не вместе с Ка"имом, - поднял палец Тарег. - А то народ запутается. Нужно четко разделить: вот уничтожен один заговор, а вот - другой.
  - Хорошо, - кивнула женщина.
  - Его нужно казнить на базарной площади.
  - Согласна.
  - Но так, чтобы это запомнили.
  - Это как? - искренне удивилась Айша.
  - Аслам сказал, что посоветуется с отцом.
  Она вздохнула:
  - Ладно, делайте как знаете.
  Тарег покачал головой.
  - Что ты хочешь этим сказать? - насторожилась Айша.
  - По законам и обычаям халиф должен присутствовать при казни государственного преступника, - спокойно сообщил нерегиль.
  - Ты что, рехнулся? - вскинулась молодая женщина. - Фахру нельзя такое видеть!
  - А я и не предлагаю смотреть на это Фахру, - усмехнулся Тарег.
  Айша надулась.
  - Стараниями дядюшки ты у нас правительница при несовершеннолетнем сыне, - твердо посмотрел на нее сумеречник.
  - Хорошо, - сдалась Айша. - Я буду присутствовать. На обеих казнях.
  - Только в обморок не упади, - мрачно предупредил ее Тарег.
  - Я все равно буду сидеть за занавеской, - не менее мрачно откликнулась мать халифа аш-Шарийа. - Так что если упаду, этого все равно никто не увидит.
  Помолчав, Айша добавила:
  - Если это все, можешь удалиться.
  И с удовлетворением кивнула, глядя на то, как нерегиль склонился перед ней до самого пола.
  
  
Нисибин,
  семь месяцев спустя
  
  Дожди зарядили еще неделю назад.
  Оливковые рощи у подножия холма, на котором раскинулась крепость, сгорели еще в первые месяцы осады. Кривые обугленные палки торчали из расползающейся грязью земли. Безобразно растопырившиеся черные остовы деревьев казались безмолвными свидетелями человеческой злобы перед лицом Всевышнего.
  Над мертвой рощей полого уходили вверх нагромождения искрошенных камней, а над ними низким венцом лежали стены Нисибина. Слева в дождевом тумане виднелись три прямоугольные воротные башни. Над мелкими, едва видными издали зубцами отчетливо вырисовывались мощные уступы замка. Громадный мирадор главной башни чернел широким, издалека видным проемом. Холм постепенно заволакивало серой пеленой крепчающего ливня.
  По левую руку плоская неоглядная долина щетинилась аталайями - одинокие башни маленьких селений упрямо торчали среди изломанных деревьев и рисовых полей. Коричневая жижа с дичающих участков мешалась с грязной водой переполненных оросительных каналов.
  На горизонте в серой пелене угадывались гранитные скалы аль-Хашимийа. Они неожиданно вздыбливались отвесными стенами и так же резко опадали - словно ангелы Всевышнего воткнули их среди гладкой сухой равнины, подыскивая им применение в соседнем Биналуде, да так и позабыли среди высохшей желтой травы и рощиц каменного дуба. Чудом удерживающийся на отвесных скалах неприступный Хисн аль-Кадирийа, родовой замок аль-Кадиров, почти сливался с каменными выступами и прятался среди низких облаков. Светлые пролеты чудо-моста, соединяющего замок с укрепленным городком на соседней скале, едва угадывались среди размывающих пейзаж дождевых струй.
  Домишки предместий Нисибина, некогда белые, прятались за замковый холм и уступами спускались к его подножию. С места, где войска Тарика нынче разбили свой лагерь, их почти не было видно. Предместье пустовало уже более полугода: его сожгли еще при первом штурме. Потом туда снова сползлись люди и начали упрямо белить свои домики. Второй штурм покончил с предместьем окончательно.
  В ложбине между скалистым подъемом к крепости и склоном соседнего холма было тесно от человеческих спин. Тысячи и тысячи людей, в некогда белых, а теперь грязных одеждах, стояли на коленях среди глубокой грязи и творили намаз. Тысячи и тысячи паломников в родовых цветах Аббасидов, пришедших увидеть Ибрахима ибн Мусу Ка"има, нового святого имама: они стягивались изо всех окрестных вилаятов. Городки недаром называли Белыми селениями - отсюда пошли хашимиты, племя Сабихи, праведной матери Аббаса, сына Благословенного. Люди приходили и уходили, довольствуясь благословением имама, который показывался в широком проеме мирадора и отпускал верующих.
  Еще говорили, что имам скоро станет мучеником: войско неверного нерегиля, цепного пса сумеречной ведьмы, рано или поздно возьмет и Нисибин, и замок аль-Кадиров. Ведьма, говорили люди, отравила молодого халифа Аммара, призвала из степей злобную тварь и кощунственно расселась - о подлая! о нечестивая! - на престоле халифов. А теперь вот спустила своего сумеречника на последнего праведного аббасида.
  Правда, находились такие, что говорили: молодой Ибрахим ибн Муса Ка"им продержался в осаде полгода - дольше чем кто бы то ни было перед лицом заколдованного воина. Всевышний хранит "Идущего правильным путем" - и ныне явленный верующим имам одолеет неверную собаку, сгонит с престола злую ведьму и восстановит в халифате законы шариата. С земледельцев перестанут брать недозволенные налоги и гонять на строительство оросительных каналов и стен замков, вернут землю тем, у кого ее отобрали за долги, повсеместно восстановят веру и справедливость. Тогда все люди станут равны перед лицом Всевышнего, как и говорил Али.
  - Велик, велик Всевышний, нет Бога кроме него, и Али его возлюбленный посланник!.. Велик, велик Всевышний, велик и милостив, и нет Бога, кроме Всевышнего!..
  Протяжные возгласы муаззинов с минаретов в крепости сливались с нестройным хором припадающих к молитвенным коврикам паломников у подножия холма - и вступали в тягучую, неспешно-благоговейную перекличку с призывами на молитву, звучавшими в лагере войск Тарика:
  - Велик, велик Всевышний, нет Бога кроме него, и Али его возлюбленный посланник!.. Воистину это так, да склонится перед истиной каждое имя!..
  
  - ...да склонится перед истиной каждое имя!..
  Морщась и кривясь, Тарег опустил полог шатра: сторожевые вышки, с которых кричали муаззины, располагались по углам ограды. Довольно далеко от холма, на котором разбили ставку командующего, - но пронзительное завывание ввинчивалось в протестующий разум так, словно кричали над ухом.
  - Хочешь попробовать?
  Исхак ибн Хальдун вольготно развалился на подушках. Он нисколько не похудел, и сейчас его проворные толстые пальцы перебирали на блюде знаменитые макилийские - огромные и мягкие - финики.
  - Говорят, в мякоти весу - десять дирхам...
  - ...а в кости - один дирхам, - рассеянно отозвался нерегиль и вернулся на свое место на ковре. - Скажи мне лучше, почему это я поспешил?
  Пожилой толстый ашшарит поскреб седоватую щетину на щеке:
  - Ничего бы с ней и с мальчиком не случилось. Братья держали бы их под замком - только и всего. Во всяком случае, пока бы не добились провозглашения титула для Хашайра ибн Омара. А этого бы не произошло... - тонко улыбнулся Исхак ибн Хальдун.
  Сейчас на нем был самый простой коричневый суконный кафтан и такая же простая шерстяная коричневая аба. Грубую накидку не украшали даже полосы, и опального вазира можно было принять за поиздержавшегося в дальней дороге купца.
  Ибн Хальдун откусил от финика, неспешно прожевал и оглядел закутанного в траурное серое одеяние Тарика. Нерегиль сидел неподвижно, как каменная статуя в развалинах языческого храма. Вазир продолжил:
  - Ты спугнул Хасана ибн Ахмада. По моему плану он должен был схватиться с братьями и освободить старого аль-Кадира.
  - Хасан бы тоже всего лишь держал ее и мальчика под замком? - тихо осведомился Тарик.
  - Конечно, - улыбнулся в ответ Ибн Хальдун. - Их жизни были ключом к фирману с приказом о твоем заточении. Хасан ибн Ахмад не стал бы рисковать... встречей с тобой на поле боя.
  - Теперь он ее не опасается, - сухо ответил Тарик.
  - Я же говорю - ты его спугнул. Они должны были изрядно потрепать друг друга, - со вздохом проговорил вазир. - Или даже взаимно истребить. И сейчас они бы смирно лежали на родовых кладбищах - или смирно сидели по родовым замкам, зализывая раны. Безо всякого войска.
  - А что бы сталось со сторонниками аль-Кадира в Нисибине? - поинтересовался нерегиль.
  - То же, что случается со сторонниками тайного имама каждый раз, когда их главное войско рассеивается - они расходятся по домам. К тому же, - тут ибн Хальдун печально вздохнул, - Ибрахим ибн Муса - не полководец. И не государственный муж. Он хороший поэт и музыкант, и - как говорят - очень благочестивый молодой человек. И он никогда не желал себе титула халифа. Мало что так тяготило его, как надежды отца. Он бы продолжил сидеть в библиотеке своего замка над древними книгами и поэтическими антологиями.
  - Ну а я бы где был все это время? - спокойно спросил нерегиль.
  - В Алой башне, - твердо ответил вазир и бестрепетно встретил злой холодный взгляд сумеречника. - Через некоторое время Хасан присягнул бы мальчику, семейство Мусы тоже. Ибн Бакийа остался бы в прежней должности и продолжил тихо подворовывать из казны. И все бы успокоилось.
  Тарик нехорошо прищурился:
  - Это ты хорошо придумал - запереть меня. А потом угрожать всем несогласным: смотри, мол, не присягнешь - спущу самийа. Скажешь, не ты подкинул главному вазиру эту удачную мысль?
  - Не забывай - указ стал залогом безопасности госпожи и ее сына! - многозначительно поднял палец ибн Хальдун. - К тому же, заточенным в башне тебя бы боялись гораздо больше, чем боятся сейчас - когда ты увяз под этим городишком, о Тарик.
  - И сколько времени ты предполагал меня использовать в качестве главного пугала?
  - Столько, сколько нужно, - жестко ответил вазир, не обращая внимания на звенящую в словах нерегиля ярость. - По крайней мере, до совершеннолетия Фахра освобождать тебя было бы... нецелесообразно. Разве что для отдельных походов. Ты зря злишься, Тарик. Людям нелегко привыкнуть к тому, что во главе армии халифата стоит неверный. Аммар ибн Амир мог себе позволить главнокомандующего-сумеречника. Фахр ад-Даула - не может. Другое дело - держать в темнице пленного волшебного воина, побежденного именем Али. Вот это люди бы поняли. Потом, когда власть мальчика укрепилась бы, и Фахр превратился бы во взрослого мужа, он бы вернул тебе титул командующего. А сейчас - посмотри, что ты натворил. Ты разбил армию Умейядов - но твой побратим стал твоим злейшим врагом, вокруг аль-Кадира собирается все больше народу, а все законники аш-Шарийа орут, что сумеречники захватили престол халифата. А ты еще спрашиваешь, почему ты поспешил.
  Нерегиль вздохнул и подпер ладонями подбородок. В шатре повисло молчание, только дождь колотил по туго натянутым полотнищам. Наконец, Тарик взял с блюда финик и сказал:
  - Договаривай, Исхак. Скажи мне, с чем ты на самом деле приехал?
  Старый вазир запрокинул голову и расхохотался:
  - А ты и в самом деле читаешь мысли! А я-то втайне надеялся тебя удивить!
  А потом резко оборвал смех и жестко сказал:
  - Аслам ибн Казман предал тебя. Ополчение ар-Русафа, которое идет к Нисибину, идет не тебе на помощь. Аслан и Укайша ибн Вахид, племянник ибн Бакийи, рассудили, что Умейяды должны держаться заодно. Дядя убедил Укайшу, что из него получится хороший халиф.
  Тарик откусил половину финика - и лениво потянулся. Неспешно прожевав, он заметил:
  - Из Укайши ибн Вахида получится хороший корм здешним стервятникам. Из ибн Казмана тоже.
  - Выходит, я тебя не удивил? - недоверчиво протянул начальник тайной стражи халифата.
  - Хасан ибн Ахмад предложил мне объединить силы против Умейя, - устало улыбнулся сумеречник. - Ибрахим ибн Муса не оправдал его надежд - Хасан говорит, что будет лучше служить мальчишке, чем любителю мальчишек и зайядитских ритуалов. Ибн Ахмад, как ты знаешь, не одобряет тех, кто считает, что престол должны унаследовать потомки зятя пророка, Зайяда. Так что друг аль-Кадира Хасан - на самом деле мой друг. Сначала он выйдет из Нисибина, чтобы разбить Умейя. Потом с его помощью мы возьмем горные замки.
  - Ах вот оно что... - пробормотал ибн Хальдун и с уважением посмотрел на нерегиля.
  - Увы, молодой аль-Кадир связался с зайядитами. Мне сообщают, что в Нисибине и в Белых селениях тесно от их проповедников. Они уже составили Ибрахиму генеалогию - возвели его род к дочери пророка Фатиме и провозгласили носителем пророческого огня. Впрочем, ты удивил меня, о Исхак.
  Старый вазир молча поднял брови.
  - Я не ожидал, что ты останешься верен сыну Аммара. И я благодарен тебе за то, что ты приехал предупредить меня об опасности.
  
  
Хисн аль-Кадирийа,
  два месяца спустя
  
  Узенький переход моста таял в дождевых струях. Ливень упрямо полоскал гладкие каменные перила, серые плиты и мокнущие под опрокинутым небом трупы. Воины в белых чалмах и желтых полосатых рубахах Правой гвардии стаскивали с пробитого стрелами тела чешуйчатый панцирь. Затем подхватили тяжелого в смерти человека и стали переваливать труп через перила моста. Наконец, тело соскользнуло и полетело вниз - мимо арки верхнего пролета, вдоль нескончаемой, уходящей на головокружительную глубину опоры.
  Хасан ибн Ахмад проводил взглядом падающую, хлопающую рукавами синей рубахи фигуру.
  Мокрые известковые скалы казались срезом слоеного теста. Изъеденные уступы отвесно уходили вниз, на обрывах трепались какие-то кусты.
  Налетел порыв холодного ветра, капли дождя снесло в сторону, и они залились за ворот кафтана. Ибн Ахмад поплотнее запахнул джуббу, ежась и утирая лицо рукавом. С моста сбросили еще одно тело. Воины в белых чалмах отпихивали ногами сваленное в кучу оружие.
  Задрав голову, командующий Правой гвардией попытался, смигивая и морщась под холодными струями, что-то разглядеть в плывущем серыми разводами небе. Вид казался безнадежным. Дождь не собирался утихать. Тройное мощное тело Факельной башни уходило в облака, и на зубцы уже ложилась волглая темень.
  Потом Хасан посмотрел на противоположную сторону ущелья - туда, куда вел заваленный трупами мост. Испещренные бойницами зубчатые стены замка Гуадалеста затягивал прозрачный влажный туман - и сумерки. Цеплявшиеся за вершины крохотные белые домишки сиротливо торчали на громадных скальных пальцах - над некоторыми еще курился черный дым.
  Щурясь от стекавшей по лицу ледяной воды и безнадежно запахивая джуббу, Хасан ибн Ахмад ждал. Он старался не оглядываться на стоявшего сзади нерегиля. Тарик смотрел туда же, куда и он, - и на безжизненно белом лице не читалось ничего. Но ибн Ахмад не раз уже видел такое лицо - и сжавшиеся мертвой хваткой пальцы на рукояти. Внутри самийа таял от пожирающего огня злобы.
  Утром в пропасть под мостом полетели другие тела - пока они били тараном в ворота Факельной башни, остававшиеся внутри защитники вывели женщин и детей из замка на мост. Им сказали, что на противоположном берегу ущелья, в Гуадалесте, будет безопаснее. Еще им обещали, что жители городка укроют их в своих домах. Так им сказал, кивая большим зеленым тюрбаном, кади Гуадалеста.
  Ежась под ветром и хлещущей с небес водой, две жены Ибрахима ибн Мусы, три его маленькие дочери, наложница с младенцем на руках, престарелая мать и дюжина невольниц осторожно, стараясь не глядеть в страшную пустую глубину по обеим сторонам, пошли через мост.
  За их спинами кади подал знак подошедшим с той стороны воинам с длинными копьями. Говорили, что крик поднялся такой, словно заживо сдирали кожу с десятка людей. Эхо гуляло под арками моста неестественно долго, словно женщины все еще летели, летели вниз, в бездонную глубину ущелья.
  А потом все стихло.
  - ...Сейид! Вот они! Ведут!
  Гвардейцы затыкали пальцами в сторону тропы, ползущей из черной дыры пробитого в скальной толще хода. Вырубленный в камне туннель вел к привратным башням Гуадалестского замка. На виляющей меж неровных камней тропинке замелькали желтые кожаные кафтаны "степных" ханаттани Тарика. Издалека было хорошо, тем не менее, видно, что воины тащили за веревку двоих упирающихся людей.
  ...Обоих поставили на колени на узком каменном балконе перед мокрой лентой моста. С пленных уже содрали доспехи: один отекал под хлещущим ливнем в одной рубахе, на другом остался яркий зеленый кафтан.
  - Это Барзах аль-Кадир, начальник гарнизона аль-Кадирийа, - ткнул в того, что в одной рубахе, пальцем Хасан.
  Пленник поднял коротко стриженую голову. С волос и с острой черной бородки стекала вода. Он посмотрел сначала в лицо Хасану, потом, задирая лицо, на стоявшего на первой ступени лестницы нерегиля.
  И плюнул ибн Ахмаду на сапог:
  - Тьфу на тебя! Предатель! Таким, как ты, в аду не дают даже гнойной воды!
  Командующий Правой гвардией лишь усмехнулся и ткнул пальцем в человека в зеленом шелковом кафтане:
  - А это Халид ибн Аксам ибн Зайяд. Видишь, Тарик, нас почтил своим присутствием сам шестой имам Зайядитов.
  Стоявший на коленях человек, щурясь, смотрел в низкое давящее небо над скалами.
  Нерегиль мягко подошел к пленным и негромко проговорил:
  - Что же ты не умер, Барзах? Зачем отправил впереди себя харим господина? Ты должен был погибнуть, защищая его...
  - Они стали шахидами, - прохрипел чернобородый, тяжело поводя облепленными мокрой белой тканью плечами. - Им лучше быть в раю, чем в твоих лапах, кафир.
  Свистнуло и звякнуло. С глухим вскриком человек обвалился рассеченным лицом на плиты пола. Тарик неспешно встряхнул окровавленными ножнами.
  - Повесьте его на мосту. За ноги, - сказал нерегиль. - Мы поможем тебе стать настоящим шахидом, о Барзах.
  И, уже не обращая внимания на утаскивающих пленника гвардейцев, Тарик посмотрел на зайядита:
  - Где же твой махди, о Халид? Вам, беднягам, все никак не повезет: вашего предыдущего спасителя повесил Иса ибн Раши в Муге, а до этого столь некстати открывшийся скрытый имам покончил с собой в аль-Анбаре. Полководцы халифа каждый раз побеждают ваших таинственных посланников - вам еще не наскучило поднимать мятежи?
  Подставив лицо прохладным струям дождя, зайядит молчал. Нерегиль фыркнул:
  - Повесьте его на базарной площади Нисибина. В большой компании его единоверцев. Слышишь, Муслим?
  И самийа обернулся к сидевшему на верхней ступени лестницы молодому тысячнику. Тот, бережно придерживая висевшую в перевязи руку, встал и поклонился.
  - Где этот трусливый засранец? - бросил он молодому каиду, державшему конец веревки, которой был связан зайядит.
  Тот покачал головой:
  - Прости, сейид. Мы не успели. Они вот, - тут он кивнул на неподвижного пленника, - убили Ибрахима ибн Мусу и сожгли тело. Во дворе вон того домика - видите, третий от стены замка?
  И ханетта указал на беленький квадратик под треугольной черепичной крышей. Над домиком действительно поднимался редеющий черный дым.
  Тарик медленно кивнул - и сделал знак увести пленного. И поморщился - с моста донеслись вопли человека, который не желал переваливаться через перила.
  - Им тоже было нелегко умирать, сволочь, - прошипел нерегиль, щурясь и глядя на уже болтающееся на веревке, дрыгающееся и извивающееся тело человека в белой рубашке.
  - Да что с тобой, братишка, - не выдержал Хасан. - Я не стал тебе ничего говорить, но сам-то посуди: он лишь выполнял приказ своего господина. Я бы тоже не отдал свой харим врагу!
  А нерегиль вдруг весь перекосился и топнул ногой:
  - А обвинят во всем меня! Меня!
  Развернулся и, звеня наплечными пластинами панциря, зашагал прочь.
  - Да что с ним такое?.. - пробормотал Хасан.
  И обернулся к сидевшему все это время на нижней ступени Исхаку ибн Хальдуну. Тот, приподняв край влажной, покрытой крошечными капельками абы, внимательно смотрел вслед нерегилю.
  - Спешит, - усмехнулся, наконец, глава тайной стражи.
  - Куда? - поднял брови ибн Ахмад.
  - Увы, не туда, куда надо.
  И ибн Хальдун снова закрылся абой.
  Командующий Правой гвардией пожал плечами и обернулся обратно к мосту. Вопли казнимого стихли, и бессильно повисшее тело раскачивал сильный ветер.
  
  - ...Кого отправишь в столицу с пленными?
  Смазливый мальчишка бережно наклонил над его здоровенной чашкой длинный тонкогорлый кувшин из позолоченного хрусталя. Вино тонкой струйкой забилось о круглое серебряное донышко.
  Между ним и Тариком стояла большая бронзовая жаровня, и поднимающийся от углей жар заволакивал извивающимся маревом обескровленное лицо нерегиля. Тот лишь покачал головой - и отставил так и не пригубленную чашу.
  - Да что с тобой, братишка? - снова рассердился Хасан. - Сейчас время радоваться, а не печалиться. Судьба не дала нам стать врагами, и мы снова сражались щитом к щиту! Разбили неприятеля! Изменники схвачены, их войско рассеяно! Не обижай удачу кислым видом - слышишь меня, братишка?
  Но Тарик упрямо мотнул головой:
  - Этот поход... он с самого начала не задался. Я не понимаю, почему...
  Хасан расхохотался - искренне и громко:
  - Да ты, я смотрю, избаловался мгновенными победами! Халиф Умар ибн Фарис осаждал столицу два года, пока не подавил прошлый мятеж зайядитов!
  - Тахир ибн аль-Хусайн погиб... А в руки мне попали совсем не те люди...
  - Они никогда не выдают тело того, кого провозгласили тайным имамом, - покачал головой ашшарит. - Никогда. И чем тебе не те люди ибн Казман и ибн Бакийя? Укайша бросился на меч - да простит его Всевышний! - но эти-то двое у нас в руках! Разве не кажется тебе достойным удивления, что дважды предавший халифа Аслам ибн Казман примет смерть, которую его отец измыслил для Мухаммада ибн Бакийи?
  Тарик брезгливо сморщился:
  - Да уж, вы, ашшариты, горазды на выдумки... Впрочем, я еще в Куртубе говорил, что этого юнца незачем миловать, - ибо он все равно обратит оружие против нас. Оказалось, я был прав.
  Хасан молча кивнул. Тогда, на приеме у халифа, он промолчал - но в глубине души согласился с оравшим перед троном Аммара ибн Амира нерегилем. Оставлять мятежников в живых - все равно, что оставлять тлеющими угли костра в сухой степи. Мятежи щедро заливают кровью их главарей - или они вспыхивают снова и разрастаются в пожирающий государство пожар.
  В косяк двери, скрытой висевшим в проеме ковром, поскреблись.
  - Войди, Самуха.
  Под ковер прополз мальчишка из джунгар, которого Тарик поймал тогда на улицах Лошани. Юный невольник почтительно припал к толстым хорасанским коврам, щедро покрывавшим весь пол просторного покоя.
  - Говори.
  - Голубь из столицы, сейид. С посланием от благородного Саида аль-Амина, мавла эмира верующих.
  Нерегиль оставил способного молодого ханетту с его тысячей воинов в качестве Левых, дворцовых гвардейцев.
  - Дай сюда.
  Мальчик быстро подполз на коленях к нерегилю, снова прижался лбом к ковру и почтительно, обеими руками, протянул господину деревянный поднос с крошечным свитком. Нерегиль взял его, развернул и углубился в чтение. Хасан, покручивая ус, думал, что ибн Хальдун наверняка уже знает то же самое. Один он, ибн Ахмад, остался не у дел - и в полной безвестности. Впрочем, таков удел воина - узнавать все последним и делать то, что тебе приказывают.
  Наконец, Тарик поднял глаза. Жестом отпустил Самуху. И красавчика-кравчего. А когда ковер за мальчиками упал, тихо сказал:
  - Я возвращаюсь в столицу, Хасан. На Шамаху тебе придется идти одному. В Мадинат-аль-Заура восстание. Какой-то зайядитский проповедник по имени Абу-с-Сурайя привел целое войско каких-то сумасшедших людей. Они встали лагерем под стенами Баб-аз-Захаба и осадили дворец.
  - Чего они хотят? - аж привстал Хасан.
  - Они объявили основателя династии Аббаса ибн Али... - тут нерегиль быстро сверился с бумажкой, - ...хакиком. Это что, о Хасан?
  - Это святой, - кивнул ибн Ахмад.
  - Такой же, как и-Джам, что ли? - нахмурился нерегиль.
  - Нет, это же зайядиты равандитского толка. Они верят в тайный завет Али, священный "желтый свиток", а хакик - это тот, у кого находится желтый свиток.
  Тарик сморгнул. Но промолчал. Хасан махнул рукой:
  - Ну, зайядиты, что с них взять.
  Тарик еще раз сморгнул и, сверившись со свитком, сказал:
  - А еще они объявили Фахра новым божественным воплощением.
  И, сморгнув последний раз, обалдело уставился на Хасана.
  
  
Мадинат-аль-Заура,
  двенадцать дней спустя
  
  Из-за непрекращающегося дождя Айша принимала его не на террасе, а в церемониальном зале Младшего дворца.
  Тусклый свет дождливого вечера заполнял сквозные арки в середине здания. Меняясь в высоте и в прихотливых очертаниях полукружий, рассыпаясь раковинами и золотой вязью, они, словно зеркально отражаясь друг от друга, образовывали продуваемый осенним ветерком коридор. Слева доносилось журчание разбиваемых дождевыми каплями струй фонтанов.
  Правую арку сейчас занавешивал тонкий плетеный тустарский ковер - сквозь мельчайшие дырочки между его нитями свет пробивался, словно через исколотый иголкой бумажный лист. У самых ступеней возвышения дышали теплом три большие глиняные жаровни. Время от времени из них выстреливал на драгоценные ковры уголек, и тогда к нему кидались евнухи, подбирали на кованый железный совочек и относили в сад.
  Сквозняк легонько шевелил алый халифский шелк занавеса. В сумеречной мгле Айшу почти не было видно. Когда она шевелилась, шуршали слои подбитой ватой зимней одежды, звенели тяжелые церемониальные ожерелья и серьги. А еще она вздыхала - громко, так что было слышно даже сквозь треск углей, бормотание невольниц, настырный шорох дождя и барабанную дробь капель по черепице крыши.
  - Я... благодарна тебе.
  - Я лишь выполнял свой долг.
  - Ты прибыл... так быстро...
  Вот это было правдой - его рейд был стремительным, как бросок копья. Не прошло и семи дней, как они ворвались в город. Одержимые-равандиты оказались неплохо вооружены - Абу-с-Сурайа, их главарь, некогда служил в халифской армии. Среди его приверженцев было много дехкан из Заречья -тамошние селяне были привычны к военному делу: им приходилось то и дело отражать налеты кочевых тюрок. Так что люди из вилаятов Мавераннахра несли тяжелые и легкие копья, луки и маленькие круглые щиты с режущими краями.
  А еще среди восставших было много дейлемитов - и вот их-то присутствие и заставило горожан дрожать от страха за закрытыми дверями. Едва завидев круглые щиты горцев Дейлема - красные, пополам разделенные золотой полосой и цветочными завитками, - люди захлопывали ставни, задвигали засовы и делали вид, что их нет дома. Даже если дейлемиты врывались в соседние дома, и оттуда слышались крики избиваемых людей, грохот посуды и вопли женщин, с которых сдирали шальвары. Ханаттани Саида успели закрыться во дворце, а вот город остался беззащитным перед нашествием мятежников: гвардия халифа стояла под Нисибином - или отбивалась за его стенами. Отряды набранной из горожан полиции-ма"уна разбежались, едва завидев зеленые знамена зайядитов и щиты беспощадных горцев. Когда южане Тарика вошли в город, войско Абу-с-Сурайи разбрелось среди домов, садов и пастбищ в богатой, северной части столицы. Горцы разбили огромный палаточный лагерь в парках среди усадеб квартала аль-Мухаррим. С тысячу мятежников квартировало в шатрах и домах прямо перед воротами Баб-аз-Захаба - разогнав торговцев пряжей и обитателей этих богатых жилищ. Когда тысяча Муслима покончила с грязным ополчением безумцев, загадивших обширную площадь перед дворцом, она присоединилась к Тарику. Тот изничтожал саранчу, топтавшую лужайки и обиравшую лимонные и финиковые рощи Аль-Мухаррима. Еще три дня ушло на то, чтобы выловить и выбить из жилищ всех заяйдитов, часть из которых успела забаррикадироваться в домах, взяв в заложники горожан - или заранее предусмотрительно перебив их. Тарик приказал обезглавить всех пленных дейлемитов - а остальных одержимых продать для государственных работ по ремонту каналов в долине Нарджис.
  Говорили, что за "четыре судных дня" - так стали называть сражение на улицах Мадинат-аль-Заура - перебили не менее десяти тысяч мятежников, а всего их было чуть ли не пятнадцать тысяч. Тарик же, шептались горожане, привел в город только свои три тысячи южан да перешедшие под его начало две тысячи погибшего под Нисибином Тахира ибн аль-Хусайна. Он воистину ангел, кивали друг другу люди, стрела Охраняющего и Дарующего безопасность.
   - ...Ты позвала - и я пришел на помощь.
  И тут из-за завесы послышался звон браслетов - и сдавленные всхлипы. Айша, не в силах долее сдерживаться, расплакалась:
  - Мне так страшно... и так одиноко... Не уезжай, я боюсь здесь оставаться без тебя, Тарег... Мне страшно, Фахр спит со мной в одной комнате, а я не сплю, я слушаю шаги за занавесами, я очень боюсь...
  И она заплакала навзрыд - вздрагивая, всхлипывая и задыхаясь.
  Кругом стояли и сидели люди, евнухи многозначительно посматривали на огороженное высокими ширмами возвышение. Из-за роскошных парчовых складок слышались безутешные рыдания испуганной женщины.
  - Тарег?..
  Он поклонился у собравшегося мягкими складками края занавеса. Налетевший из сада ветер втянул тончайший шелк внутрь, и колышущаяся ткань облепила жалобно выставленную вперед, пытающуюся неведомо что нащупать ладонь Айши. Тарег поднял руку и приложил ее к обвитым мягким шелком тоненьким пальцам - их ладони встретились сквозь ткань.
  - П-прости... я... просто я так испугалась...
  И она медленно отвела руку. Освобожденный шелк тут же надулся как парус.
  - Ты... должен уехать?
  - Я пробуду здесь... еще некоторое время.
  Он не стал ей докучать подробностями. И на чем-либо настаивать.
  На следующее утро была назначена казнь пленных мятежников, которых воины Тарега доставили из-под Нисибина. Предателей и изменников подвергнут древней каре, положенной за такие преступления: из аль-Хайра на большую базарную площадь выведут двоих слонов, преступников разложат на булыжнике, обольют водой - и погонщики, стрекалами подгоняя животных, заставят их наступать на изменников, раз за разом, пока то, что осталось от их тел, не станет смываться с камня площади выплескиваемой под ноги слонам водой.
  
  - ...П-прости... я... просто я так испугалась...
  Майеса с глубочайшим презрением смотрела вниз: из маленького, забранного деревянной решеткой окошка на втором этаже она прекрасно видела, что происходило на возвышении у стены зала. Айша сидела на своих глупых подушках прямо под ней, и сумеречница наблюдала, как та трясет головой. Ну что это за прическа, кривила губы Майеса, в этих глупых ашшаритских косичках совсем не видно волос, нет чтобы распустить их. Трясет головой и вытирает слезы и сопли - да, и сопли - сначала рукавами, а потом, спохватившись, платком из рукава.
  На глупой ашшаритке были намотаны какие-то бесформенные халаты, а шея завешана жуткими, безвкусными ожерельями, стягивающими горло чуть ли не до самых ушей. Разномастные подвески, утыканные крупными драгоценными камнями, спускались чуть ли не до пупа. По всему этому звякающему хозяйству скреблись длинные серьги, а запястья унизывали совершенно не подходящие друг другу браслеты. Майеса слышала и читала, что в древности ашшаритки носили все свое добро на себе - вдруг муж погонит из дому, в чем была. Айша, похоже, следовала старинным традициям своего народа - ну не глупая ли, не невежественная ли, не страшная ли на лицо и на фигуру полукровка?
  Рядом стояла обольстительная в своем алом, расшитом снежинками верхнем платье, дама Амоэ. Она тоже глядела вниз, но не на Айшу.
  - Ах, красавец... - вздохнула она наконец.
  И прикоснулась к стриженой пряди над щекой. Роскошный ореол нерегильского князя переливался рыжим кипящим золотом, раскрываясь огромными полыхающими крыльями - и ради кого?..
  - И кому достался... - прошипела, словно читая ее мысли, Майеса. - Похоже, этой грязнокровке доставляет удовольствие мучить Тарега-сама.
  - Ты слишком хорошо думаешь о ней, дитя мое. Дурочка и не подозревает о чувствах князя. У нее ведь нет - второго зрения!..
  И женщины приложили ладошки к алым ртам и позволили себе хихикнуть. Широкие рукава плотного зимнего шелка упали к локтям, открывая три слоя алого, белого и расшитого серебряными цветами нижних платьев.
  - И надо же, он нерегиль, - горестно вздохнула Майеса.
  - И?.. - повернула к ней фарфоровое личико Амоэ.
  - Говорят, они однолюбы.
  - Хм... - с сомнением нахмурилась дама. - Жаль. От него родились бы прекрасные сыновья. И дочери.
  И она снова восхищенно вздохнула:
  - Красавец...
  Нерегиль, тем временем, поклонился Айше в последний раз, поднялся на ноги и, сопровождаемый целой свитой евнухов и невольниц, направился к выходу в сад.
  Майеса горько проговорила:
  - Пока он... такой, - ореол покидающего зал Тарега переливался глубоким сапфиром печали - нерегиль умирал от горя, удаляясь от возлюбленной, - он на меня даже не посмотрит...
  По белой прозрачной щеке девушки скатилась слезинка. На мгновение повисла у уголка маленьких губ - и упала на расшитый серебром шелк серого, как крыло голубя, платья. Несчастная надевала этот цвет ради горя, которое испытывало ее разбитое сердце.
  
  Ибн Хальдун ждал нерегиля у многоугольного пруда перед воротами харима.
  Вазир сидел на толстом хорасанском ковре, накрытым сверху стеганым одеялом - и еще одним, не менее толстым, одеялом из верблюжьей шерсти. Стриженые, пожелтевшие на зимнем ветру туи закрывали его от взглядов столпившихся под лимонными деревьями придворных бездельников. Молодые люди старательно делали вид, что пришли сюда вовсе не затем, чтобы встретить знакомую невольницу и передать ей записку возлюбленной. Присутствие вазира выдавал лишь огромный парусиновый, натянутый на бамбуковый каркас зонт, которым его укрывали от дождя два закутанных в ватные халаты, серых от холода зинджа.
  Завидев выходящего из ворот Тарика, за которым степняцкий мальчишка вел коня, ибн Хальдун кивнул сидевшему на корточках рабу - позови, мол. Тот, кланяясь и льстиво улыбаясь, побежал к нерегилю.
  Самийа подошел и, после приглашающего жеста вазира, вежливо сел у края ковра. Невольники тут же кинулись подкладывать под него подушки и подсовывать под локти валики с нашитыми ради визита во дворец дорогими кистями. Нерегиль покорно переносил проявления ашшаритской вежливости, прикрыв прозрачные веки и лишь едва раздувая ноздри. На самом-то деле ему явно не нравились ни приглашение ибн Хальдуна, ни само его присутствие во дворе.
  Ветер смял гребнистой высокой рябью зеленую воду пруда. Дождь забарабанил с удвоенной силой. Старый вазир поплотнее запахнул верхний ватный халат. И перешел к делу:
  - Хасан ибн Ахмад не пошел на Шамаху.
  - Почему?..
  По тому, как нерегиль нахмурился, Исхак с удовлетворением понял, что тот еще ничего не знает.
  - У стен Самарры он встретился с Джумхуром ибн Шейхом, полководцем Бану Курайш. Те затаили на тебя злобу еще с Беникассима. Ты помнишь, за что, не правда ли, Тарик?
  Нерегиль молча кивнул. Курайшиты были одним из трех ашшаритских родов, чьих каидов Тарик казнил за ослушание.
  - Курайши отказались присягать юному халифу. Среди них всегда было много зайядитов, а в нынешние смутные времена их стало особенно много. И они говорят, что халиф должен быть избран - и избран собранием праведных мужей аш-Шарийа. Ринувшись прочь из Нисибина в столицу, ты забыл о собравшихся там законниках. А вот Хасан ибн Ахмад прихватил их с собой, когда двинулся к Шамахе. Теперь они с Джумхуром везут их в столицу Курайшитов, в Фаленсийа. По дороге трубя, что в древнем городе святых и мучеников ашшаритам предстоит избрать праведного халифа, наделенного божественным правом и пророческим огнем.
  Выслушав его, Тарик закрыл глаза и явственно покачнулся. Ибн Хальдун на мгновение испугался и подумал о том, чтобы придержать нерегиля за плечо. Впрочем, самийа быстро овладел собой, глубоко вдохнул и выдохнул - и спокойно поправил складки рукава своей белой фараджийи. И усмехнулся:
  - Скоро я заведу два листа бумаги. На одном я напишу: наши вчерашние друзья. А на другом - наши сегодняшние друзья. И буду начинать утро с вычеркивания одних имен и вписывания других.
  - Я бы на твоем месте вычеркивал один раз - и более никуда не вписывал раз вычеркнутое имя, - жестко ответил ибн Хальдун.
  Тарик зло прищурился.
  - Ты дважды поспешил, - твердо сказал вазир. - Сначала ты поверил тому, кто тебя уже единожды предал. А потом очертя голову кинулся в столицу, хотя здесь могли справиться и без тебя. Кто знает, возможно, Хасан ибн Ахмад не соблазнился бы предложениями Курайшитов, если бы ты был рядом, Тарик. Мы, ашшариты, как наши женщины: только муж отвернется - глядь, а она уже кувыркается с гулямом. Так и мы: нам нужна крепкая рука, удерживающая от проступков.
  - Меч правоверного, - прошелестел нерегиль, криво усмехаясь.
  - Да, - засмеялся ибн Хальдун старой поговорке. - Точно.
  - А что Хасану предложили Бану Курайш? - поинтересовался Тарик.
  - Титул главнокомандующего, - спокойно отозвался вазир и улыбнулся.
  
  
Фаленсийа,
  год и два месяца спустя
  
  ...На площади Баррани царило оживление. Грохот подкованных сапог по камню прорезало пронзительное ржание лошадей, которых тянули за повод, - ханаттани строились в два ряда, готовясь пропустить посольство осажденных.
  Поддавая задом, звеня подвесками на ремнях сбруи, кони пятились и били копытами, вытягивая передние ноги. Кто-то из гвардейцев поправлял складки чалмы на шлеме, кто-то успокаивающе поглаживал скакуна по морде под начищенным налобником. Кто-то прыгал одной ногой в стремени, встряхивая зеленым шелком рубахи и звеня пластинами оплечий. Под весенним солнцем сверкали бережно надраенные кругляши и узорные бляхи на полах кафтанов, блестели позолоченные оконечья ножен и рукояти мечей, пылали длинные лезвия нацеленных в небо копий.
  Прибывающие для переговоров должны были выйти из-под высокой полукруглой арки внушительных Караванных ворот. Их громадный куб, увенчанный низенькой треугольной крышей, хорошо просматривался с любого места у южных стен города. За хранимой воротами толстой стеной высилась непокоренная аль-кассаба Фаленсийи: гигантский сплошной каменный прямоугольник дворца глядел тремя рядами крохотных окошек-бойниц, протянувшимися от одной громадной замковой башни до другой. К мощному телу здания примыкало сплошное море крыш и зубчатых вершин башен - дома фаленсийцев строились так, что каждое жилище являло собой крепость в крепости. Впрочем, сейчас большинство из них пустовало - жители воспользовались предложением Тарика покинуть город со всем имуществом еще в начале осады.
  Чтобы доехать до Баррани, посольству было нужно пересечь несколько разделенных зубчатыми стенами гигантских дворов и площадей-альбакар, ныне тоже пустующих - некогда стоявшие там дома и казармы были разрушены после третьего штурма. Впрочем, на ближайшей к площади Баррани альбакаре квартировали недавно прибывшие южане Саида аль-Амина. Тарик разбил свою ставку на давно уже отбитой площади Альминара, поселившись в разоренной масджид с расколоченным в пыль михрабом. Господин Ястреб любил проводить время на плоской вершине минарета, созерцая параллельные ряды зубчатых стен и пустующие, заваленными обломками площади между ними, - они отделяли его от Караванных ворот и дворца.
  С альминара и с высокой арки над третьей стеной закричали:
  - Едут!
  Действительно, ворота распахнулись и оттуда выехал отряд всадников под зеленым знаменем зайядитов. Воины Бану Курайш горячили гнедых коней под парчовыми попонами, красовались в белоснежных чалмах и длинных узорных накидках ярко-кораллового цвета. Каплевидные щиты курайшитов покрывали надписи с изречениями из Книги Али, а лезвия двух дротиков, которые сжимал в руке каждый воин, ярко горели на солнце.
  Когда на площадь Альминара прискакал гонец с известием, что посольство вышло за ворота, Тарик уже стоял на ступенях входа в масджид. Ветер трепал полы его тяжелого белого кафтана. Самуха бережно держал поводья Гюлькара, то и дело дуя на блестящие золотые бляхи и протирая их рукавом. Серый сиглави раздувал бархатные черные ноздри и хрупал половинкой яблока, которую ему счастливо скармливал мальчишка. Рядом стоял и чуть ли не прыгал от возбуждения Гассан, пытаясь разломить еще одно большое зеленое яблоко.
  - Они на Баррани!
  Господин Ястреб кивнул и пошел вниз по ступеням. Самуха, засуетившись, быстро обтер Гюлькару слюни и развернул мотающего мордой коня боком к лестнице. Тарик легко закинул себя в седло и подобрал поводья:
  - Пойдешь у стремени, - бросил он Гассану и тронул коня.
  За ним подняли своих хадбанов в рысь десять гвардейцев отряда сопровождения.
  
  Они ждали в оговоренном месте: на прямоугольном выступе бастиона, нависающего над соснами и дубовыми рощами, полого уходящими вниз с крепостного холма.
  Хасан ибн Ахмад, придерживая край белой чалмы, закрывал им лицо от секущего ветра. Десяток курайшитов встал за его спиной полумесяцем.
  Сиглави Тарика закивал тонкокостной мордой, здороваясь со здоровенным рыжим жеребцом под Хасаном. Кони пытались обнюхиваться, но их разводили, вздергивая поводья и заставляя возбужденно приседать на задние ноги. Храпя и фыркая, жеребцы роняли с мундштуков слюну.
  Наконец, когда лошади успокоились, Хасан опустил с лица белую тонкую ткань и сказал:
  - Ну здравствуй, братишка.
  Нерегиль молча кивнул.
  Они впервые за восемь месяцев осады встретились лицом к лицу.
  Хасан кивнул на державшегося за золоченое стремя Тарика мальчишку:
  - Скрась мои дни, братишка, продай гуляма.
  Гассан в ужасе запрокинул лицо, пытаясь поймать взгляд господина. В лице нерегиля ничего не дрогнуло, словно он ничего и не услышал. Хасан насмешливо оглядел юного невольника, надолго задерживая взгляд сначала на рдеющих от смущения нежных щеках, потом на красивом кафтанчике из синего атласа - а затем и на тонких, как у девушки, белых пальцах, намертво вцепившихся в полукружие стремени.
  Не дождавшись ответа, Хасан ибн Ахмад тряхнул головой и сказал:
  - Никто не знает своей судьбы, о Тарик. Может, Всевышний помилует нас, а может, опустит на дно колодца, имя которому время. Мой повелитель, Али ар-Рид ибн Зайяд, тяготится этой войной и готов сложить с себя бремя власти. Он согласен прибыть в Мадинат-аль-Заура и принести присягу халифу Фахру ад-Даула ибн Аммару. Главы родов Бану Курайш готовы дать клятвы верности и последовать его примеру. Мы просим лишь выписать нам обещание безопасности, аман, - и можем двинуться в столицу в день, который ты сочтешь удачным для себя, Тарик.
  Золотые полукружия на нагрудном ремне Гюлькара зазвенели - конь затоптался на месте и стал бить копытом, вытягивая ногу, красуясь и показывая тонкие изящные бабки.
  Тарик похлопал его по шее и сказал:
  - Ты многому научил меня, о Хасан. Помнишь посольство ибн Казмана в Куртубе и то, что ты мне тогда сказал?
  Ибн Ахмад понимающе усмехнулся. И кивнул:
  - Меч правоверного.
  - Именно, - спокойно подтвердил Тарик.
  И, покачав головой, дотронулся пальцем до шеи.
  Хасан рассмеялся:
  - Я им сказал, что ты откажешься, но они мне не поверили. Когда думаешь идти на приступ, братишка?
  - Через четыре дня, - пожал плечами Тарик.
  - Наши астрологи говорят, что это благоприятный для халифа Али ар-Рида день, - весело отозвался Хасан и придержал затоптавшегося и замотавшего мордой коня.
  - Через четыре дня увидим, - сухо отозвался нерегиль.
  И поднял руку:
  - Прощай, Хасан. Нам время расстаться.
  И, развернув Гюлькара, поехал с площади прочь.
  
  
четыре дня спустя
  
   - ...Мы нашли его, сейид.
  Молодой сотник-ханетта почтительно поклонился, указывая на спускающуюся в правый внутренний двор лестницу.
  Нерегиль лишь едва заметно кивнул, показывая, что слышал его слова. Его глаза не отрывались от стоявшего в кольце желтых кожаных ханаттийских кафтанов человека. Склоненные острия копий южан упирались тому в грудь и в спину. А человек, улыбаясь, смотрел вверх - там, в высоком небе, плыли редкие белые облачка и ярко сияло солнце. Сзади, справа и слева от человека и окружавших его воинов стены башни обрывались в головокружительную красоту весеннего пейзажа: сосны на камнях под крепостью трепал ветер, свежая зелень падуба волновалась под ударами налетавшего из поднебесья бриза.
  Человек опустил голову и посмотрел на свой меч, лежавший у ног нерегиля. Тарик проследил его взгляд и сказал:
  - Я не хочу везти тебя в столицу, Хасан. Распорядись своей жизнью сам.
  И бросил человеку свою перевязь с джамбией.
  Тот ловко поймал звенящий серебряными бляхами ремень и улыбнулся:
  - Благодарю, братишка.
  Хасан ибн Ахмад вынул из ножен яркий, сверкающий как зеркало клинок, оценивающе кивнул, посмотрел еще раз в небо. И всадил изогнутое лезвие себе в грудь.
  Его глаза стали стекленеть, когда он снова посмотрел на молча наблюдающего за ним нерегиля.
  - Пп-прощай...
  Ноги человека подкосились. Некоторое время он простоял на коленях, наблюдая за сочащейся из-под шелка бурута кровью. А потом пошатнулся и упал на камень.
  - Прощай, Хасан, - тихо отозвался нерегиль.
  
  ...До него, видимо, никто не решался дотронуться. Невысокий сухощавый человек с мягким лицом книжника бродил, пошатываясь, между устилавшими зал телами. Черно-белые, идущие путающим взгляд шахматным узором плиты пола блестели под ярким солнцем. Ряд полукруглых окошек в высокой беленой стене заливал зал светом, из-под арок террасы налетал ветерок, хлопавший красными шелковыми занавесями - и полами неподпоясанного алого халата человека. Его чалма была аккуратно намотана, но на ногах не было обуви. Края белых штанов уже намокли в крови, и человек постоянно оскальзывался, когда пытался перешагнуть или обойти распростертых на полу людей.
  Наклонившись к пробитому тремя стрелами трупу в роскошном парчовом халате, он вгляделся в посеревшее лицо с широко раскрытыми глазами и пробормотал:
  - А, Муса, и ты здесь.
  И кивнул своему вазиру. Потом поднялся и, осторожно обойдя раскинутые ноги в сафьяновых туфлях, подошел к юноше, из бока которого торчал длинный дротик на тонком бамбуковом древке. Из-под тела вытекала ярко-красная лужа, маслянисто поблескивающая в солнечных лучах. Человек наступил прямо в лужу, но не заметил этого. Он присел на корточки, и полы красного халата сразу намокли и потемнели.
  - Умар, сынок, здравствуй. Мне кажется, я уже видел тебя сегодня утром, но не успел поздороваться.
  А рядом с юношей, опрокинувшись навзничь, лежал очень худой старик в ослепительно белой одежде - белой там, где она не намокла от крови, уже не сочившейся из раскрывшей ему грудь и ребра страшной раны. Серебряная шапочка-данийа свалилась с головы, а медные пластины ее подвесок запутались в длинных седых волосах.
  - А вот и ты, Фадл! Ты тоже спишь...
  Похлопав старого законника по плечу, человек поднялся и грустно огляделся:
  - Все спят...
  Сохраняющие почтительное молчание ханаттани плотными рядами стояли на ступенях террасы. Придерживая хлопающие и парусящие занавеси, они наблюдали за обескураженным человеком в центре заваленного трупами зала.
  Южане не решались приблизиться к законно избранному халифу аш-Шарийа. Человек в распоясанном халате придерживал то и дело сползающий с плеч короткий шерстяной плащ - черный в белую полосу, старый и грубый. Налетел сильный порыв ветра, и человек зябко запахнул полосатую ткань на груди - он кутался в плащ пророка, но ему не было никакого дела до того, что от холода его укрывает священная реликвия ашшаритов.
  Ханаттани молча кивали друг другу, показывая на плащ пальцами - он исчез из халифской сокровищницы во время случившихся год назад беспорядков. Волнения начались, когда в столицу дошли известия о том, что в Фаленсийя избран новый халиф - Али ар-Рид по прозванию Чистая душа, знаменитый богослов и поэт. Говорили, что ангелы вынесли священную инсигнию халифской власти из сокровищницы, дабы передать ее достойному избраннику верующих. Тарик в то время осаждал Шамаху, и беспорядки подавили гвардейцы Саида аль-Амина.
  В соседнем зале зазвенело оружие и раздался четкий звук отдающихся на мраморных плитах шагов. Поправляя украшенную серебряными пряжками перевязь, Тарик остановился под красно-желтой подковой арки. Потом поднял голову и посмотрел на человека, который, не обращая ни на что внимания, присел над лежавшим вниз лицом телом мальчика. Ар-Рид осторожно хлопал по худенькому плечику в великоватом зеленом кафтане и звал:
  - Аббас? Аббас, детка, проснись!..
  Он принялся трясти плечо младшего сына, а торчавшая у того между лопаток стрела качала белым оперением.
  - Нет, не просыпается. Уже полдень, а они все спят, странно...
  И он стал поворачиваться и оглядываться, хмурясь и в замешательстве покачивая головой. И оказался лицом к лицу с Тариком.
  Они долго смотрели друг другу в глаза - Али ар-Рид с интересом, а Тарик бесстрастно. А потом нерегиль вздохнул и вынул из ножен джамбию. Стоявший перед ним человек проводил сверкающее изогнутое лезвие непонимающим взглядом и улыбнулся. Тарик положил руку ему на плечо, мягко привлек к себе - и всадил кинжал под ребра по самую рукоять. Али ар-Рид ахнул, широко раскрывая глаза, и стал медленно оползать на пол. Придерживая его за плечи и не давая упасть, Тарик опускался на колени вместе с ним. А потом, бережно держа ладонь под откинутой головой ар-Рида, осторожно уложил обмякшее тело на пол.
  
  
Мадинат-аль-Заура,
  два месяца спустя
  
  - ...Я умоляю вас, госпожа, последуйте мудрому совету ваших вазиров!
  Аль-Фадл ибн Сахль ибн Амир умоляюще сложил руки перед грудью. Молодой Амирид, ранее управлявший диваном посланий, а теперь назначенный на пост главного вазира, обладал редким даром убеждения - но сегодня утром даже он не мог совладать с Айшой.
  Та принимала его, как всегда, во Дворике Госпожи. Здоровенная черешня шелестела тяжелыми ветвями за его спиной, ворочая на ветру блестящие, словно навощенные, овальные листья. Сквозь ткань завесы аль-Фадл видел, как Айша мечется туда-сюда - алый нежный шелк натянули аж под целыми тремя арками, и мать халифа бегала за струящейся тканью, подобно резвой газели.
  Прислушавшись, вазир различил далекие веселые возгласы, доносящиеся с самой верхней террасы сада - мальчик играл там с невольницами в догонялки.
  - Это будет... несправедливо! - воскликнула наконец Айша и села на свою подушку.
  - Это будет правильно, - многозначительно ответил аль-Фадл ибн Сахль. - Он убил безобидного, пользующегося всеобщим уважением человека! Али ар-Рид не способен был обидеть и муху, а теперь благодаря этой беспримерной жестокости нас ославили убийцами... - вазир заколебался, и Айша ему этого не простила.
  - ... убийцами халифа? - ядовито переспросила она.
  Ибн Сахль счел благоразумным промолчать и поклониться. Айша снова вскочила и зашагала за занавесом туда-сюда, позванивая серьгами и ножными браслетами.
  - А что ты бы сделал на его месте, о Фадл? - вдруг обратилась она к нему.
  - Я бы...
  Она не дала закончить:
  - Или ты полагаешь, что пожизненное заточение было бы для этого несчастного лучшим выходом?
  Аль-Фадл только вздохнул:
  - О могущественнейшая! Я хочу лишь сказать, что многие полагают, что нерегиль не должен был решать судьбу ар-Рида, не испросив вашего согласия и соизволения. Он убил человека, провозглашенного халифом, о госпожа, - что бы мы об этом провозглашении сами ни думали. Что ему помешает поступить так в дальнейшем... с кем-нибудь другим?..
  - Тарик - мой единственный слуга, от которого я не жду измены, - источающим яд голосом отозвалась из-за занавеса мать эмира верующих.
  - Люди требуют наказать его, - тихо проговорил аль-Фадль. - Он совершил святотатство. На этот раз у нас получилось подавить зайядитские беспорядки в Маджерите и Куфе, но кто знает, какие испытания готовит нам Всевышний в будущем?
  - Мятежники требовали распять его на мосту через Тиджр, - спокойно сказала Айша. - Ты это мне предлагаешь? Может, нам уступить еще каким-нибудь требованиям зайядитов?
  В ответ аль-Фадл снова молитвенно сложил руки:
  - Я лишь предлагаю не злить их, о светлейшая!
  И умоляюще подвинул к занавесу золотой поднос с фирманом.
  Айша снова села:
  - Я уже подписывала такой фирман, о Фадл. И тот указ едва не послужил к моей гибели... И мы говорили с Мухаммадом ибн Бакийа о том же самом. Только он говорил мне об Исбилье, а ты, как я понимаю, хочешь напугать меня Шамахой.
  Говорили, что жители непокорного города отказались покинуть дома и закрылись в крепости вместе с воинами гарнизона. Через шесть месяцев страшной осады нерегиль взял приступом восьмиугольную гордую башню шамахинской аль-кассабы. Рассказывали, что резня в городе была такая, что младенцы тонули в крови родителей.
  - Его действия вызывают такие беспорядки, что нам выгоднее держать его под замком, чем выпускать сражаться с врагами, - твердо сказал главный вазир. - Госпожа, не заставляйте меня пересказывать вам то, о чем говорят простые люди. Скажу лишь: то, что он вытворяет, составило вам... дурную славу в народе.
  - Ах да, сумеречная ведьма с кровавым убийцей на поводке, - сухо рассмеялась Айша. - Ты говоришь словами ибн Хальдуна, о Фадл, - как и ибн Бакийа до тебя.
  "Вот ведьма", подумал про себя вазир. "Откуда она все знает?" Айша фыркнула, словно в ответ, и он почувствовал, как под рубашкой по спине ползут струйки пота.
  - Хорошо, - вдруг донеслось из-за завесы, и Фадл вздрогнул. - Я подпишу фирман. И его вручат Тарику в моем присутствии. Вышлите ему наше повеление явиться в столицу, не медля и не задерживаясь. Но все это я сделаю с одним условием.
  Аль-Фадл вздохнул: он знал, каким будет это условие. И в глубине сердца он был согласен с матерью халифа: Исхак ибн Хальдун стал слишком опасен - как всегда становятся опасны те, кто слишком много знает о слишком многих людях.
  - Это будет справедливо, - насмешливо проговорила Айша. - Его голова в обмен на свободу Тарика. Так охотник попадется в расставленный им самим капкан.
  
  
Луг Абд-аль-Азиза,
  четыре дня спустя
  
  Над зеленой травой развевались знамена тех, кто ждал приглашения на аудиенцию в ас-Сурайа. Обширный, слегка холмистый луг простирался от высоких каменных оград аптекарских огородов до сложенных из саманного кирпича стен резиденции гулямов-худжри.
  На расстеленных дорогих коврах разложены были подушки тисненой кожи и расставлены инкрустированные перламутром столики. На скатертях красовались блюда с фруктами, хрустальные кувшины и наполненные льдом золотые тазы. Гранаты, хурму и абрикосы, а также горлышки сосудов с шербетами покрывали отрезы дорогой дабикийской ткани.
  Под хлопающим белым стягом с фигурой ястреба сидел Тарик и с улыбкой наблюдал за тем, как Гассан и Самуха, дурачась, галопируют верхом друг на друге, размахивая хворостинами, как мечами:
  - Сдавайся, кафир! Сложи оружие перед знаменем аш-Шарийа и мечом повелителя верующих!
  На этот раз кафиром был Язид: под одобрительных хохот толпящихся вокруг верховых ханаттани он падал ниц и покорно протягивал "халифу" свою хворостину. А потом подбирался - и прыгал на спину "коню", сбивая "всадника" и валя обоих на свежую зеленую траву луга. Сминая крокусы и пастушью сумку, трое мальчишек, радостно голося и понарошку тузя друг друга, катались по земле - естественно, забывая о предстоящей неминуемой расправе, которую Махтуба учинит над ними за запачканные зеленью парадные кафтаны.
  Отсмеявшись и выдав каждому по абрикосу, нерегиль обернулся и всмотрелся в толпу ожидающих вызова во дворец людей. Наконец он поманил к себе чавкающего спелой мякотью Гассана и что-то сказал. Мальчишка, утираясь рукавом, помчался выполнять поручение.
  ...Охая и постанывая, Исхак ибн Хальдун шел по неровной, изрытой копытами земле. Четыре раба-зинджа поддерживали его под локти. Наконец, дойдя до ковров, на которых сидел Тарик, старый вазир, не переставая жаловаться на суставы и поясницу, уселся на подсунутые Гассаном и Самухой подушки. Потирая спину и морщась, он откинулся на заботливо поддерживаемый гулямами валик и простонал на манер приветствия:
  - Ну и денек для меня! Всякая тварь радуется весне, и лишь я мучаюсь проклятой подагрой!
  И принялся вытирать лоб платком, поданным маленьким черным мальчишкой. Парадная, украшенная драгоценностями и пером страуса чалма заставляла беднягу истекать испариной, да и златотканый халат не добавлял ему радости. Постанывая, Исхак ибн Хальдун в сердцах хлопнул черного мальчишку по курчавому затылку - чего сидишь, мол, массируй спину. Тот радостно оскалился и принялся разминать господину плечи.
  - Тебе лучше не ходить сегодня во дворец, - спокойно и негромко сказал Тарик.
  Ибн Хальдун застыл с прижатым ко лбу платком.
  - Садись на своего мула, о Исхак, и поезжай прямо в поместье. Не заезжая домой, - нерегиль продолжал безмятежно улыбаться и смотреть на начальника тайной стражи прозрачными, как ледниковые озера, глазами.
  Старый вазир опустил руку с платком, мягко отвел от плеч руки мальчишки - погоди, мол, - и тихо сказал:
  - Да благословит тебя Всевышний, Тарик. Я обязан тебе.
  И, подумав, сказал:
  - А знаешь, Тарик, я тут подумал: а не составишь ли ты мне компанию? У меня в имении прекрасная соколиная охота.
  Нерегиль покачал головой.
  - В приказе было сказано - явиться в столицу, - тонко улыбнулся ибн Хальдун. - Ты явился, разве нет? Про то, что тебе нельзя из столицы уехать на охоту, в приказе не сказано ничего.
  Тарик рассмеялся и сказал:
  - У меня будет к тебе просьба, о Исхак. Разреши мне сегодня остановиться на ночь в твоем доме в Нахийа Шафи.
  - Сегодня на ночь?.. - откликнулся ибн Хальдун, прищуриваясь. - Боюсь, мой друг, этой ночью мой дом тебе может уже не понадобиться.
  - Это уж как судьба решит, - посерьезнев, тихо ответил Тарик.
  И они, пристально посмотрев друг другу в глаза, поклонились и попрощались.
  ...Приложив ладонь ко лбу, нерегиль посмотрел в сторону широкой ухабистой дороги, над которой в безоблачном небе четко вырисовывался зеленый купол внутренней резиденции. На дороге поднялась пыль - в ее клубах резво рысили мускулистые зинджи-носильщики, раскачивая накрытый отрезом красного шелка треугольный паланкин. Завидев цвета халифа, люди шарахались у них с дороги.
  Мальчишки подобрались, глядя на то, как посерьезнел и выпрямился их господин. Наконец, зинджи, тяжело дыша и поводя мокрыми вороными боками, установили паланкин прямо у края ковра, на котором сидел нерегиль.
  Боковая циновка откинулась, но под ней оказалась натянута прозрачная кремовая ткань. Из-под нее высунулась смуглая тонкая ручка в широком прорезном браслете - пальцы невольницы сжимали крохотный свиток, запечатанный красным халифским воском. Тарик быстро взял письмо и вскрыл его. И, не сумев сдержать вздоха облегчения, улыбнулся.
  На полоске дорогой бумаги-киртас была выведена красивым, каллиграфическим почерком всего лишь одна строчка.
  "Хорошо, жди меня там, где сказал, во имя Милостивого".
  
  
Дом Исхака ибн Хальдуна
  в квартале Нахийа Шафи,
  вечер этого же дня
  
  Гассану никак не удавалось справиться с любопытством, и он то и дело украдкой поглядывал на всадника, гнедого хадбана которого он вел под уздцы. На идущей среди сосен песчаной дороге стремительно темнело, и Гассану становилось боязно: в темноте леса им могли встретиться и джинны, и разбойники, - и еще неизвестно, которая из встреч была бы хуже. Он бы уже давно запалил свечу, но господин строго-настрого приказал не зажигать никакого огня по дороге. Так и сказал: встретишь, мол, человека у калитки под стеной Алой башни, той, где тропинка вся чертополохом заросла, посадишь на коня и отведешь сюда вот. В здоровенный пустой дом посреди огромного парка, где среди сосен и зарослей лещины бродили олени и косули.
  Завидев впереди высоченную знакомую ограду - в два человеческих роста, из тесаного серого камня, с мощными воротами, перед которыми лежали, по местному обычаю, каменные львы, - Гассан обрадовался и даже прибавил шагу.
  И снова украдкой кинул взгляд на человека, который раскачивался в высоком ашшаритском седле на спине хадбана. Вроде человек как человек: юноша в тюрбане сизого шелка, безо всяких украшений, - но в дорогом узорчатом кафтане с золотыми пуговицами. В простых белых штанах и сандалиях. На поясе висела старинная красивая джамбия.
  Гассана смутно что-то беспокоило, только он не понимал - что. Что-то было с этим юношей не то. Кафтан дорогущий, не нашей выделки, аураннского шелку, - а штаны под ним из обычного хлопка. И тюрбан какого-то странного цвета - может, Бану Марнадиш такие носят, кто их знает, они на границе живут, может, у них всю одежду в такие цвета красят. Потому как Гассану не приходилось видеть еще шелка цвета голубиного крыла.
  И вот еще что: зачем лицо-то краем тюрбана закрывать? Темнота кругом, нет никого - чего как баба заматываться?
  Пока Гассан возился с ключом: вставлял в большую скважину и с трудом проворачивал, - странный юноша неподвижно сидел в седле. Прямо как господин - тот тоже мог замирать, как сторожащая мышь кошка, - в лице ничего не дрогнет, руки не шевелятся, даже глаза не мигают, только жилка на шее бьется. Аж жуть берет - мало ли, вдруг его колдовством заморозили, и он так и останется сидеть обмершим статуем.
  Наконец ворота со скрипом растворились, и конь мягко зашагал по песчаной дороге, сплошь засыпанной длинными мягкими иголками. Среди прогалин пушилась молодая, тонкая-тонкая травка. Впереди горели факелы по обеим сторонам двери в огромную покинутую усадьбу - Гассан сам их зажег, перед тем как сойти с высокого, заметенного прошлогодней листвой крыльца.
  ...Перед серыми, затянутыми песком и хвоей ступеньками юноша спешился. Спрыгнул с седла прямо рядом с Гассаном - и тот чуть не обмер. Запах. От юноши пахнуло сильными мускусными духами. Да это не юноша, сверкнуло в голове Гассана, и все встало на свои места. Конечно, это переодетая мужчиной женщина.
  И, густо краснея и отворачиваясь - темно, но мало ли, заметит, - он принял из ее тонких рук поводья. Их пальцы и рукава нечаянно соприкоснулись, и у Гассана внутри все сладко замерло. Ух, красивая, глаза какие большие, и губы... такие... тоже большие.
  И, тяжело дыша и переживая, не решаясь более оглядываться, он повел коня в пахнущую затхлым сеном конюшню. А таинственная женщина поднялась по ступеням - и скользнула во мрак двора перед господским домом.
  
  Ее шаги гулко отдавались в пустующих покоях - Айша шла вдоль расставленных на полу светильников. Узконосые глиняные лампы с ароматическим маслом - к запахам пустого, запертого на зиму дома теперь примешивался густой аромат алоэ и шаммамы - горели далеко друг от друга, так что приходилось внимательно смотреть, нет ли под ногами ступенек.
  Следуя указанной трепещущими огоньками дорожке, она прошла через церемониальный зал. Спустилась в первый внутренний двор - все растения в горшках пожухли, изразцы затянуло плесенью и нанесенной муравьями землей. Свернула налево, в анфиладу длинных узких комнат с голыми стенами и пыльным полом. Потом вышла в другой двор, с молчащим, забитым листьями фонтаном, и поднялась по широкой высокой лестнице в комнаты. Там, несмотря на запустение, еще витали смутные запахи притираний и амбры. Видимо, это были комнаты харима - арки здесь покрывала низарийская резьба, а стены были выложены местными сине-белыми изразцами.
  Нерегиль ждал ее в маленьком угловом покое, мирадор которого смотрел в запущенный и заросший сад. Плющ заплетал деревянную решетку закрывавших проем дверей, ярко-салатовые молодые побеги пробивались внутрь комнаты, торча усиками - словно тянулись к теплу жаровни, стоявшей у глухой стены покоя. Пол застилал толстый ковер, в углу лежала пара подушек, - их явно привезли слуги Тарега, дом был совершенно пуст и обобран при переезде. На ступеньке возвышения горели две последние лампы - дорожка кончалась здесь, у ног застывшего в молчаливом ожидании нерегиля.
  Айша сняла тюрбан и встряхнула головой, освобождая волосы - они упали ей на плечи и на спину тяжелой, оттягивающей назад голову волной. Не спеша, выбрала три длинные шпильки, подумала и положила их в рукав непривычного по крою кафтана.
  Тарег опустился на колени и отдал церемониальный поклон. На нем был парадный кафтан, в котором он должен был явиться сегодня во дворец. Но не явился, прислав вместо себя письмо, адресованное лично ей, Айше. В котором просил о тайной встрече наедине. "Это мое последнее желание, госпожа".
  - Это неслыханная дерзость, Тарег, - сказала она, глядя на покорно склонившегося перед ней нерегиля.
  Он лежал у ее ног, не шевелясь, - широкие белые рукава делали его похожим на большую птицу. Волосы и руки призрачно светились в сумраке комнаты.
  - А то, что ты сделал потом, - и вовсе преступление, - добавила она.
  Тут он вскинулся, поднял голову и посмотрел на нее, запрокинув бледное до прозрачного сияния лицо:
  - Я не позволил тебе совершить непоправимую ошибку, моя госпожа.
  - Я не спрашивала твоего совета, Тарег. Я поступаю так, как считаю нужным, и если мне понадобится узнать твое мнение, я им поинтересуюсь.
  Он упрямо нахмурился:
  - Исхак ибн Хальдун - единственный из сановников Аммара, кто тебя не предал. Ты хочешь казнить человека, который остался тебе верен во времена смуты? Странный поступок, ты не находишь?
  - А ты знаешь, кого защищаешь? - усмехнулась она. - Знаешь, чего он требует от меня вот уже второй год?
  - Знаю, - кивнул нерегиль. - Я даже знаю, что свиток у тебя с собой.
  Она отмахнулась - потом, мол, - и продолжила:
  - Он истребил всю мою семью. А меня его люди не убили просто чудом. Ты полагаешь, что я должна с этим жить?
  В ответ нерегиль лишь улыбнулся и покачал головой:
  - Исхак верно служил престолу, подавляя мятеж. Ты предлагаешь наказать его за то, что он честно исполнял свой долг перед халифом и государством? Он преследовал не тебя, моя госпожа, а восставший против халифа род. Впрочем, и сейчас он служит не тебе - а государству.
  - Почему же сейчас он преследует тебя? - усмехнулась Айша.
  И нерегиль тихо-тихо ответил, склоняя голову:
  - Потому что не без оснований подозревает, что я, в отличие от него, служу не государству. А только тебе.
  Руки ее опустились, и шпильки с глухим стуком вывалились из рукава на ковер.
  - Это... это... я даже не знаю, как это назвать...
  Он молчал. Ей пришлось топнуть ногой:
  - Теперь - теперь мне точно придется приказать тебе отправиться в заточение!
  - Ты можешь приказать мне все, что угодно, - и я все исполню, - твердо сказал он, снова вскидывая на нее глаза. - И я с радостью отправлюсь в Алую башню - потому что там, моя госпожа, я буду ближе к тебе, чем в любом походе.
  Он титуловал ее на аураннский манер - "химэ", княгиня. Так обращается вассал к своему сюзерену.
  - Я... так и не поблагодарила тебя за... верную службу... - голос предательски отказал ей в конце фразы. - Если у тебя есть желание - говори. В прошлый раз я позволила тебе поцеловать руку. Что ж... если...
  Нерегиль медленно-медленно поднялся на ноги. Айша осеклась.
  И тут он схватил ее голову и впился губами в ее губы. Она попыталась вырваться - но эта попытка продлилась всего лишь мгновение. Потому что когда они сплелись языками, в глазах у нее потемнело, и разум накрыла высокая темная волна страсти, в которой она мгновенно захлебнулась.
  
  Оказалось, что все, что она раньше принимала за желание, жажду, счастье, наслаждение, муку ожидания, последнюю сладкую судорогу, радость, дыхание полной грудью, - все это было лишь бледными подобиями вот этого. Настоящего.
  Он целовал ей каждую косточку, каждую подушечку пальцев, каждую ложбинку и каждую выпуклость ее изгибающегося, ожидающего, зовущего тела. В ней рождалось и раскрывалось - до перехватывающего дыхание страха перед неведомым - что-то огромное и теплое, похожее на созревание плода в чреве, только это новое было больше нее и словно бы раскрывало крылья сквозь ее тело. Глаза жарко туманило, и в них теперь отражалось гораздо больше теней и предметов. Она ясно видела окутывающее их двоих золотое, кипящее жаром, зарево, - и благодарно таяла в этом мягком, пожирающем, сладко ранящем, словно бы раскаленным шилом дотрагивающемся до сердца огне.
  Зарево света дышало, как живое, и она чувствовала, как оно опадает и вздымается с ударами его сердца - сердце стучало прямо у ее груди, часто, часто, часто, но не лихорадочной захлебывающейся болезненной дробью, а неутомимым, сильным, расталкивающим кровь прибоем.
  - Еще один... поцелуй... такой... - благодарно шептала она, и он послушно приникал к ее губам, - а она выгибалась, почти теряя сознание от острого, как боль, желания.
  У него было совсем легкое, невесомое, но очень сильное и горячее тело, и от его движений она замирала и расходилась ахающей судорогой внутри - и таяла снаружи, под его губами, пальцами, гладящими, скользящими, целующими, нажимающими на ее тайные, ей дотоле не знакомые, углубления, дарующие страшное, до всхлипа, наслаждение. К последней вздрагивающей сладкой муке они пришли одновременно - со стоном, вцепляясь друг в друга острыми ногтями. Он выгнул спину, глубоко вздохнул - и благодарно упал ей лицом к щеке, принялся ласково, как кот, тереться, приговаривая что-то на своем родном языке, мягко трогая ее губами, нежно, как пушистый мех, щекоча дыханием. И тут впервые она поняла, что в ее родном языке нет слов, чтобы ответить ему - потому что все, о чем говорил ашшари, все это было о другом, о других мужчинах и о других женщинах.
  И тогда она сказала по-аураннски:
  - Я хочу, чтобы ты всегда был со мной. Ты меня не покинешь? Никогда?
  - Никогда, - ответил он. - Я всегда буду с тобой. Я люблю тебя - клянусь Единым.
  И, сказав так, запечатал ей губы нежным, мягким, целую вечность не отпускающим поцелуем.
  
  Она проснулась раньше него - и сначала не поняла, где находится. Серые рассветные сумерки расползались по комнате, в которой еще теплились огоньки умирающих, не до конца вытопленных ламп. Он крепко держал ее за талию - и не выпустил даже во сне, когда она попыталась выскользнуть у него из-под теплого бока. Пришлось извернуться и изо всех сил, до боли в позвоночнике, вытянуть руку - достала. Ухватившись за самый край, она потянула к себе ворох лазоревого шелка.
  И нащупала туго свернутый в узкую трубочку фирман. Шелковый витой красный шнур казался маленькой ядовитой змеей, на конце его качалась круглая печать красного воска. С отвращением дотронувшись до страшной бумаги - тут она быстро оглянулась: не ровен час, проснется, и что еще подумает! - но нет, спал крепко, ровно, мягко дыша, - Айша снова попыталась вывернуться из стального объятия. Не тут-то было. И тогда, с улыбкой вздохнув, она снова потянула руку - и достала кончиком бумажного свитка до еле бьющегося в глиняной плошке огонька. Киртас занялась моментально. Через несколько мучительных мгновений неохотно загорелся шнур, долго сворачивался черной гадкой ворсистой веревкой - тут ее всю передернуло, потому что напомнило нечто виденное ее новым зрением, - и наконец горячей красной лужицей растеклась печать с оттиском имени Фахра.
  От запаха горящей бумаги он все-таки проснулся: раскрыв глаза, привстал на локте и долго непонимающе смотрел на прогорающий тугой свиток. А потом сморгнул - и понял, что его правая рука все еще обнимает ее бок. И распахнул свои серые глазищи так широко, что она поняла - не верит. Не верит, что она здесь и рядом с ним.
  И Айша расхохоталась, толкнула его в плечо и опрокинула на спину. И, навалившись на грудь, сурово сказала:
  - Ну что, Непобедимый? Ну-ка, признавайся, какая осада была самой трудной и опасной в твоей жизни?
  - Увы, Айша, ты такой город, что я еще долго буду плутать в тебе, теряя дорогу и путаясь среди ночных улиц, - улыбнулся он в ответ.
  И эта улыбка почему-то была одновременно и счастливой, и печальной.
  И тут они оба ахнули и подскочили: утро! Утро! Как она объяснит свое отсутствие во дворце? И как она вообще туда попадет - при ярком дневном свете, когда никому не составит труда разглядеть ее лицо и понять, что даже у совсем юного отрока не бывает таких гладких щек?
  - Нет ничего проще, - успокаивающе кивал он ей, подавая, одну за другой, раскатившиеся по полу шпильки и помогая вдеться в непривычную одежду. - Я тебя проведу. Никто ничего не заметит - я же, как никак, гроссмейстер.
  - Кто?.. - с любопытством переспросила она, крутя очередную тугую прядь и протыкая ее шпилькой.
  - Гроссмейстер. Смотрящий, как говорят в Ауранне.
  - Я еще никогда не пряталась под отводящими глаза чарами... - засмеялась она.
  - ...прокрадываясь в харим после тайного свидания с опальным командующим, - закончил Тарег.
  И они счастливо расхохотались.
  
  
  
-5-
  Опасное лето
  
  Баб-аз-Захаб,
  начало лета 411 года аята
  
  - ...Фахр, я все вижу! Для кого и для чего здесь положены рейки? Для того, чтобы все учились через них перескакивать! И все перескакивают! И только ты гоняешь бедную Абьяд по кругу! У нее скоро закружится голова!
  - Простите, му"аллим!..
  Под общий хохот мальчик направил малорослую кобылку через песчаный круг - лошадка резво перебирала стройными ногами, переступая через разложенные палки.
  - Во-от, другое дело...
  Удовлетворенно заложив руки за спину, Тарик отвернулся от конной арены, на которой ученики Пажеского корпуса изо всех сил старались правильно держать спину в строевой рыси. Под аркой окружающего манеж павильона сидела и стояла толпа народу. Многие трудолюбиво что-то писали, согнувшись над низенькими столиками и высунув кончик языка между зубами, - в том числе и двое сопровождавших Тарика недорослей.
  Гассан щурился на яркое утреннее солнце, игравшее на начищенных стременах. И беспокойно кусал кончик калама - тот уже размохнатился в мочалку. В тени арки было прохладнее, чем на припеке, но юноша уже украдкой почесывал за шеей: туговатый ворот рубашки натирал ему загривок.
  Ковыряющий между зубов Самуха только хмыкал, поглядывая на ашшаритских дурней: это ж надо, лбам уже по семь-восемь лет, а они на лошади как на заборе сидят, тьфу, смотреть противно. Заметив, что наставник оторвался от созерцания позорных - на взгляд Самухи - усилий юного халифа, степняк быстро наморщил лоб и тщетно изобразил усилие мысли, уткнувшись обратно в ненавистную бумажку. Бумажка была исписана справа налево кривыми, загибающимися хвостами вниз строчками. Строчки состояли из разновеликих, неверной рукой выведенных букв. Грамота Самухе не давалась.
  Заглянув в пропись, господин лишь вздохнул. Затем махнул расшитым золотом рукавом:
  - Ладно, Самуха, не порть больше бумагу. Иди к своим.
  Парнишка резво подскочил, скатал коврик, отодвинул столик с бумагой к стене, - и был таков. Во Дворце пажей его уже ждали: сегодня сыновья Араган-хана Онгур и Архай обещали повести его в подпольную винную лавку. Самуха очень надеялся, что сумел надежно укрыть от господина свои радостно скачущие мысли, - но возможно, сейид поджидал его в засаде свирепых намерений дать совершить проступок, а потом примерно наказать за него. Такое уже не раз происходило в жизни Самухи, так что он не особо верил в удачу, - но при этом не переставал ее испытывать.
  Гассан с завистью проводил взглядом замелькавшие среди пол халатов и длинных рубах голые пятки Самухи - юный дикарь так и не выучился толком носить обувь. Ему же, шестнадцатилетнему "великовозрастному дурню", как часто изволил именовать Гассана сейид, предстоял долгий опрос по шариатскому праву.
  Сегодня вечером юноша держал испытание в медресе Мустансирийа, и сейид грозился сделать жизнь Гассана тяжелой, если тот испытания не пройдет. Так и сказал: продам в дом старого Вахида ибн Амра - а тот славился на всю столицу как большой ценитель красивых отроков с нежной кожей. Гассан не раз замечал на себе похотливые взгляды старца во время молитв в дворцовой масджид: ибн Амр, как родственник Утайбы ибн Амир, частенько навещал мудрую старуху и оставался до самого закатного намаза. "Хватит балбесничать", сурово наставлял сейид Гассана. "У тебя есть голова на плечах и судьба одарила тебя хорошей памятью - иди учиться на кади, дурень".
  - Ну-ка скажи мне, что такое... - тут Тарик наморщил лоб.
  Гассан подобрался и почувствовал, как вспотели его ладони. Он облизнул губы и вытер руки о колени.
  - ...что такое... ихтикар? - нашелся с каверзным вопросом сейид.
  Юноша с облегчением выпустил сквозь зубы воздух и бодро протараторил:
  - Запрещенное шарийа хранение товара с целью поднять цены во времена голода и засухи!
  Тарик кивнул. И тут же задал новый вопрос:
  - Что такое бейт аль-хасат?..
  - Запрещенная шарийа сделка, заключаемая наудачу! Нельзя так продавать ни сбежавшего раба, ни не пойманную рыбу, ни пропавшее животное!..
  - Чем отличается наследник зу-ль-фараид от наследника асаба?.. когда брак не подлежит восстановлению?.. что такое музабана (прим. - Запрещенная торговля несобранным урожаем свежих фиников в обмен на сухие финики, а также несобранным урожаем винограда в обмен на изюм)?..
  К концу жестокого допроса юноша весь взмок и утирал лицо рукавом, позабыв про платок. С площадки для выездки донеслось веселое:
  - Наставник! Наставник! У меня получилось!
  И Фахр бодро прогалопировал перед носом высунувшегося из-под арки Тарика. Тот прищурился и гаркнул:
  - А в стременах ты зачем привстаешь, о дитя незадачи? Сколько раз я тебе говорил: поднимешь попу на галопе - проедешь лицом по песку!
  - А мне между ног набило, наставник! Можно, я слезу с Абьяд?
  Веселое ржание других учеников почти заглушило вопрос хохочущего мальчика. Тарик отмахнулся:
  - Слезай, о горе матери, набило тебе...
  Все еще улыбаясь, сейид обернулся к Гассану. Встретившись с его настороженными глазами, посерьезнел и сказал:
  - Последний вопрос. Ну-ка определи для меня свое нынешнее правовое положение.
  Тут юноша задумался и даже попытался от крайнего напряжения мысли начать ковыряться в носу - потом спохватился и быстро положил ладони на колени.
  - Ну... я думаю... я... мукатаб (прим. - Раб, получивший согласие своего господина отпустить его на свободу за определенный выкуп)?..
  - Ничего мне от тебя не надо, - зло наморщился сейид, и Гассан втянул голову в плечи.
  И робко проговорил:
  - Ну а... как же иначе, господин? Нет такого в законах - мол, просто обещался отпустить. Либо ты мудаббар - это когда после смерти хозяина освобождают, либо мукатаб. Бумаги все еще лежат у городского кади, и пока он еще мою вольную рассмотрит... А там тыща динаров выкупа прописана! Мне вообще его катиб по секрету сказал, что, мол, кади сомневается, откуда у юнца деньги, не украл ли... А так, без бумаги от вас, меня даже к испытаниям не допустят, господин...
  И поник головой. Воистину, Тарику пришлось проделать чудеса ловкости и раздать немало взяток, чтобы его гуляма согласился послушать один из лучших законоведов - несвободных ашшаритов к занятиям правом не допускали. Сейид ругался и шипел, что если бы он знал, сколько времени в аш-Шарийа занимает отпустить на свободу человека, он бы начал этим заниматься еще во время осады Фаленсийа. А так - оставалось либо золотить руки катибов, либо смириться с тем, что Гассан пропустит год учебы. Почтенный муж, согласившийся побеседовать со "способным отроком", уезжал на все лето в горное имение, а перед осенним постом уже начинались занятия.
  - Все-таки вы, ашшариты, удивительные крючкотворы, - пробормотал Тарик. - Ладно, я тебе напишу письмо, поди, принеси хорошую половинку бумаги. И принеси новый калам, ты только посмотри, чем ты пишешь, Гассан, как тебе только не противно держать в руке такую безобразную вещь...
  Тут из солнечного проема донесся веселый топоток, и по ступенькам в тень вбежал мальчик в голубом, расшитом золотом халате. Завидев юношу, он забегал вокруг столика, хлопая рукавами:
  - Гассан, когда ты всему научишься, я тебя назначу кади Мадинат-аль-Заура, и ты будешь ходить такой же толстый и бородатый, как старый Барзах!..
  - Да, - фыркнул Тарик, - и брать такие же огромные взятки! Если все и дальше так будет идти, мне скоро придется продать Гюлькара и второй меч!
  А Фахр уже скакал вокруг него, как тушканчик, и требовал прямо завтра отправиться на соколиную охоту в плавни Тиджра, на такую же, как в прошлый раз, только пусть Митриона будет держать он сам, Фахр, му"аллим ведь обещал, ведь правда обещал?..
  - Сейид...
  Мальчик в оранжево-красной каба гуляма внутренней резиденции боязливо высунул голову из-за ближайшей колонны.
  - Да?.. - откликнулся Тарик.
  И нахмурился. Маленький посланник держал в руке длинный свернутый лист-мансури. Послание было запечатано красной глиной, смешанной с амброй, - и перевязано шерстяными красными шнурами с роскошными кисточками. Это мог быть только фирман из канцелярии халифа.
  - Вам послание, сейид...
  Мальчишка подбежал к страшному нерегилю, подал тому письмо, быстро поклонился - и мгновенно убежал.
  - Что это, Фахр?.. - морща лоб и вертя в руках письмо, мягко поинтересовался Тарик у своего господина.
  Юный халиф скакал на одной ножке, пытаясь попадать только на черные плитки пола, уложенные в шахматном порядке.
  - Ой, а я не знаю!..
  Нерегиль осторожно сломал красную халифскую печать и развернул свиток. Прочитав, он снова взглянул на резвящегося мальчика:
  - Фахр, прости, но, похоже, охоту нам придется отложить.
  Перевел взгляд на настороженно приподнявшегося с коврика Гассана:
  - Удачи, Гассан. Я бы хотел быть дома, когда ты вернешься из Мустансирийа, но, похоже, не успею. Меня срочно вызывают на государственный совет. Напиши письмо и запечатай сам. На, держи...
  Тарик отстегнул от браслета коралловую фигурку ястреба и передал ее благоговейно сложившему ладони юноше.
  Восторженно закричав: "Совет! Я тоже пойду! А мне дадут подписаться длинно-длинно, как я умею? Я хочу!" - Фахр налетел на Тарика и, радостно треща, задавая тысячу вопросов одновременно, повис у того на запястье.
  - Удачи, Гассан.
  И, улыбнувшись юноше на прощание, Тарик пошел к выходу из павильона - а за ним счастливым флажком вился Фахр ад-Даула, халиф аш-Шарийа, эмир верующих.
  
  - ...А что там такое? Что там лежит?..
  Фахр сидел над толстой железной решеткой, накрывавшей большую прямоугольную яму.
  - Припасы, мой повелитель: ящики с сушеными финиками и курагой, вяленое мясо...
  Сверкающий пластинами панциря гулям Левой гвардии почтительно кланялся, покорно отвечая на сыплющиеся градом вопросы:
  - А в этой яме что? Тоже мясо?..
  Главный вазир отвел взгляд от ярко-голубой блестящей фигурки, выделяющейся на серых плитах пола двора. И оглянулся на бессильно повисшую в летнем зное алую занавесь: из-за нее слышался треск бумажного веера - мать халифа впустую гоняла раскаленный воздух, тщетно пытаясь освежиться.
  Айше поставили ширму и натянули покрывала под аркой входа в Старый дворец - в трех шагах от ступеней, поднимающихся к восьмиугольному возвышению Зала Совета. Восемь толстых гладких колонн удерживали вес большого купола, их серый камень не оживляла резьба - лишь небольшой узорный фриз с тройными печатями Али тянулся по фасаду аскетичного, не радующего глаз павильона. Между колоннами положили ковры и подушки для вазиров. Аль-Фадл ибн Сахль ибн Амир сидел у выхода из этого тесного зала - там, где начиналась выкованная из плоских железных лент решетка, накрывавшая глубокую яму. Решетка тянулась до середины восьмиугольного возвышения, и остальные сановники время от времени поглядывали в затхлую темноту под ней.
  Сейчас в яме слышался звон цепей и тяжелое дыхание - бывший наместник Хорасана страдал одышкой из-за своей тучности.
  - Почему ты не выслал в столицу гонцов с известиями, о Шамс? - продолжил допрос главный вазир.
  - О сиятельнейший, - откашлявшись пересохшим горлом, просипел заключенный, - я мчался в столицу быстрее любого гонца!
  - И голубя?.. - мягко осведомился Исхак ибн Хальдун, слегка наклоняясь над зарешеченным черным прямоугольником.
  - Клянусь, я сохранил верность престолу! Подлый парс обманул меня!
  Начальник тайной стражи понимающе покивал: конечно, обманул. Причем не только незадачливого наместника - но и всех остальных. Всех - включая сидевшего с бледным, как смерть, лицом нерегиля.
  Тарик не знал, с удовлетворением прикрыл веки старый вазир. Да что там, он сам - он! ибн Хальдун! - узнал обо всем по чистой случайности: новый агент прибыл в Харат с опозданием, обернувшимся невиданной удачей, - его не схватили. Потому что агент, как уже было сказано, был новым и отсутствовал в списках осведомителей, которые передал в руки изменников другой подлый изменник, надзиравший за тайной стражей провинции Хорасан.
  Вот почему Исхак ибн Хальдун получил с голубем послание вчера - тоже поздно, но ничего. А вот все остальные узнали о случившемся лишь сегодня - когда в столицу прибыли сначала одураченный Шамс ибн Дауд, а затем нагнавшее его хорасанское посольство. Новый правитель самой большой южной провинции аш-Шарийа позаботился о том, чтобы принесенные послами известия оказались неожиданными, - и загодя перекрыл почтовое сообщение Хорасана с остальными областями халифата.
  Люди ибн Хальдуна взяли Шамса сразу, как только тот появился на лугу Абд-аль-Азиза. А вот прибывшее следом посольство продолжило сидеть на зеленой траве под раскинутыми для тени шатрами. И ждать ответа.
  Толстый дурак Шамс явился во дворец, чтобы доложить о победе войска халифа над зайядитскими мятежниками: их неукротимый проповедник Абу Муслим мутил в Хорасане воду вот уже четвертый месяц. С тех пор, как в долине Мерва ранним утром загорелись костры, вокруг которых плотными рядами стояли люди в зеленых одеждах зайядитов, пламя восстания распространилось и на запад, к Балху, - город поднял зеленые знамена, как только туда вошли люди Абу Муслима, - и на восток, к Харату. Три месяца назад решено было послать в Хорасан последние силы, остававшиеся верными Аббасидам, - десять тысяч гвардейцев под началом Мубарака аль-Валида, вольноотпущенника эмира верующих. Остальные шесть тысяч, включая даже Левую дворцовую гвардию, - дворец остался на попечении вооруженных гулямов-тюрок, - стояли с Тариком под Фаленсийа.
  Славный полководец халифа овладел цитаделями Туса, Нишапура и Харата - и принудил к покорности гордый Балх. И почтительнейше попросил наместника Харасана, почтеннейшего Шамса ибн Дауда, самому доставить в столицу столь радостные известия - и голову Абу Муслима, которая сейчас красовалась на пике среди шатров, разбитых на лугу Абд-аль-Азиза. Толстяк, соблазнившись почестями и ждущими его наградами - а как им было его не ждать, если в донесениях он присвоил львиную долю заслуг Мубарака аль-Валида себе, - бросился в столицу. Вот только следом за ним выехало другое посольство - с посланием, написанным и запечатанным лично полководцем-победителем.
  Письмо было составлено по всем правилам. После торжественного адреса-унвана с полным титулом халифа и благопожеланиями шло дополнительное благопожелание "Да продлит Аллах жизнь эмира верующих! Да возвеличит он его!". Вот только на левой стороне бумаги, где писали, от кого письмо, не стояло положенного Мубараку аль-Валиду скромного титулования "от раба такого-то, мавлы эмира верующих". Там стоял совсем другой титул - амир аль-умара, эмир эмиров. Верховный правитель. Верховный правитель Хорасана.
  В своем почтительном письме, после традиционных слов амма ба"д, "далее", полководец уведомлял халифа о своем желании стать бессменным правителем Хорасана и оставить эту должность за своими сыновьями и их потомками. В благодарность за такую милость он соглашался ежегодно присылать в столицу дань в два миллиона дирхам.
  Таким образом Мубарак аль-Валид извещал столицу о том, что Хорасан отделился от халифата и стал независимой областью под его, Мубарака, управлением.
  - ...Уведите дурака, - резко прозвучало из-за алого занавеса. - Он виновен лишь в собственной глупости, а не в предательстве.
  Переглянувшись, ибн Хальдун и Тарик кивнули. Со стороны каменного перехода, ведущего из зала Совета в соседний двор, загремел замок - стражники отпирали дверь, в которую заталкивали тех, кого предстояло допросить под решеткой. Постанывая и не переставая благодарить, Шамс ибн Дауд, гремя цепями и громко сопя, поплелся к ждущим его вооруженным гулямам.
  - В тюрьму, - мягко приказал ибн Хальдун, обернувшись к стоявшему у серых высоких ступенек человеку в кафтане из сизо-голубиного иноземного шелка.
  Тот кивнул и отправился исполнять приказание. Мимо ступенек тут же побежал Фахр, но стоявшие во дворе гулямы почтительно остановили его, препроводив в тень у стены - там в просторной клетке сидел хомяк. Юный халиф принялся кормить мохнатого бело-рыжего питомца.
  - Почтеннейшие, - тихо и внятно сказал аль-Фадль ибн Сахль, - я скажу то, что не решается высказать каждый из нас. У нас нет выхода. Ибо у нас нет армии, способной сразиться с Мубараком аль-Валидом и его десятью тысячами гвардейцев. Осада Фаленсийа обескровила и южан, и левых гвардейцев.
  Вазир ведомства войска кивнул - он бы добавил, что в казне не было денег и на то, чтобы снарядить и отправить в поход даже те полки, что еще оставались верными престолу.
  - Лучше два миллиона ежегодной ренты, чем ничего, - развел руками главный вазир.
  Все одобрительно закивали.
  Все - кроме Тарика.
  Нерегиль застыл на подушке - с очень прямой спиной, словно проглотил собственный длинный меч. Наконец, он сморгнул и - почему-то с усилием, словно человеческая речь давалась ему с трудом, - выговорил:
  - Это... невозможно.
  Все быстро обернулись в его сторону. Треск веера Айши тоже смолк.
  - Объяснись, о Тарик, - усмехнулся аль-Фадль.
  - Мы... не можем отдать Хорасан.
  - Что ты предлагаешь, о нерегиль? - грустно вопросил вазир дивана войска. - У нас нет ни средств, ни воинов. С кем ты собираешься подавлять мятеж? Увы, "Когтей Ястреба" тебе не хватит для такого предприятия - даже если мы сумеем наскрести денег на этот поход, что мне лично представляется крайне сомнительным.
  - Мы не можем отдать Хорасан, - настойчиво повторил самийа и оглядел всех широко открытыми глазами. - Мы не можем этого сделать. Это невозможно.
  - Тарег, объяснись, - жестко сказала, как в ладоши хлопнула, мать халифа.
  - У меня есть войско, которое разобьет Мубарака аль-Валида, - быстро ответил нерегиль.
  - Нет! - вдруг вскрикнула женщина из-за алого шелка.
  - А что мне еще остается? - громко ответил Тарик, сжимая кулаки. - Что мне еще остается?
  - Нет! Нет! Это... это... это немыслимо!
  - Я - не - отдам - Хорасан!!!
  Самийа вскочил на ноги и стал спускаться вниз по ступенькам. Золотое шитье его длинной белой мубаттана загорелось на солнце.
  - Ну-ка вернись! - прикрикнула из-за занавески великая госпожа, и нерегиль застыл на нижней ступени.
  Обхватив себя за локти - словно бы он замерз под раскаленным полуденным солнцем - Тарик поднялся обратно на возвышение под куполом.
  - Скажи это всем, Тарег, - мрачно приказала Айша и затрещала веером.
  Ошалело наблюдавшие эту перепалку вазиры отвели глаза от занавеса и уставились на золотую фигуру в тени рядом с ними. Нерегиль стоял, заложив ладони за шелковый пояс, и слегка наклонив голову.
  - У меня есть войско, которого хватит для подавления мятежа - и хватит с избытком, - сухо проговорил самийа.
  - Что же это за войско? - мягко поинтересовался аль-Фадль ибн Сахль.
  - Это джунгары, - спокойно ответил нерегиль.
  И обвел взглядом собрание.
  У аль-Фадля выпал из рук веер. Глава казначейства, почтеннейший Рафи ибн Макан, побледнел и медленно поднес руку к сердцу. Даже Исхак ибн Хальдун переменился в лице и затеребил край белой чалмы - но тут же овладел собой, полез в рукав за орехами и стал быстро-быстро закидывать их в рот и жевать.
  - Это немыслимо, - наконец, пришел в себя главный вазир. - Это безумие! Да ты безумен, нерегиль! Ты что же, предлагаешь призвать на землю верующих их худших врагов?
  - Да, а что?
  - Прекрати! - Айша, звеня ожерельями и браслетами, вскочила за занавеской.
  - А что такого? - усмехнулся Тарик. - Они верны мне, их много, и они беспрекословно подчиняются приказам - чего еще может желать полководец?
  - Такой, как ты, - ничего, - тихим страшным голосом сказал аль-Фадль. - К счастью, у нас есть на тебя управа. И ты подчинишься нашему решению, самийа.
  - Нет, - спокойно ответил Тарик.
  - Прекрати! - на этот раз Айша, судя по звону, топнула ногой.
  - Нет, - повернул он голову в ее сторону.
  - Госпожа?.. - аль-Фадль тоже посмотрел в сторону занавеса.
  - Я не понимаю, чего ты хочешь, - звенящим от ярости голосом проговорила женщина за красным шелком. - Ты хочешь, чтобы мой сын царствовал над трупами и развалинами?
  - Я предпочту видеть Хорасан выжженным и обезлюдевшим - но под властью халифа, - прозвучал в ответ нечеловечески спокойный голос.
  - Только через мой труп, выродок! - рявкнул аль-Фадль и уткнул в Тарика веер.
  И увидел ослепительную, выжигающую глаза вспышку.
  - Нее-еет-еет!!!.. Тарег, нет! Нет!!! Нее-ееет!
  Вазир не успел услышать пронзительных криков Айши - окутанный волнами призрачного, гасящего дневное сияние света, он медленно-медленно падал навзничь.
  Над ним колебалась черная - чернее солнца в затмении, - обведенная узкими, как стрелы, ярко-белыми лучами, фигура, - без глаз, из которых бил все тот же страшный свет, с изнаночно-черной маской лица, - и с расходящимися веером свечений крыльями за спиной, в которых терялись распахнутые руки. В нездешнем жаре искажались линии и силуэты, колонны словно оплавлялись в остекленевшем воздухе, и из яростного пламени доносился страшный крик:
  - Никогда! Слышите! Никогда! Не отдам! Ни пяди земли! Клянусь! Именем! Всевышнего!..
  Дзынь, дзынь - начали лопаться стеклянные стаканчики-колбочки для чая, люди закрывали от жгучего неминуемого света лица, кругом свистело и гудело.
  - Мама! Мама-ааа!
  - Фахр, детка!!!
  - Мама-ааааа!!!..
  В сердцевине сгустка света что-то задрожало - и взбесившиеся предметы сначала замерли в воздухе, а потом упали на землю. Кинжально яркие лучи медленно втянулись, теряя слепящий блеск - и в них стала проявляться сначала темная, а потом и вполне обычная фигура Тарика - волосы, лицо, руки, белая с золотом накидка. Нерегиль поводил головой и смигивал, усмиряя прокатывающуюся по телу дрожь.
  Со двора доносился безутешный детский плач:
  - Мама-ааа...
  Очень медленно Тарик повернулся на голос.
  У серой стены сидела перепуганная простоволосая женщина, прижимающая к себе рыдающего ребенка. Мальчик заходился от всхлипов, дрожа подбородком, и прижимал к груди рыжее тельце хомяка.
  
  
Дом Исхака ибн Хальдуна
  в квартале Нахийа Шафи
  
  Утреннее солнышко играло веселыми бликами на мелкой ряби разгоняемого ветерком пруда. Махтуба прищурилась, приглядываясь к тому, что стояло на бело-синих изразцах бортика, - и засопела еще сильнее. Так и есть, не съел. Опять ничего не съел: ни рагу из баклажанов - вах, какое рагу, с чесночком, с красным перчиком, халифу такое рагу дать, да он пальчики оближет, - ни ребрышек, ни риса, ни моченого кизила с райскими яблочками. Все стояло нетронутым.
  Осторожно, подобно пробирающемуся к озеру носорогу, Махтуба выдвинулась за распахнутую решетчатую дверь - ну и где он? Кравшийся следом Гассан жался на пороге, боясь выходить на террасу.
  В саду успокоительно журчал фонтан и исходили знойным треском цикады. Ветер прогладил и перебрал длинную бахрому пальмовых листьев, колыхнул осколки разбитого зеркала пруда.
  - Вон он, - осторожно прошептал Гассан.
  И показал на белую сидящую фигурку, прислонившуюся к выложенной изразцами лежанке на дальнем берегу водоема.
  - А ножичек? - пожевав губами, спросила наконец огромная женщина.
  - Ножичек при нем, - тихо-тихо проговорил Гассан, прищуриваясь.
  Изогнутое лезвие джамбии ярко горело на солнце - кинжал лежал поперек большой пиалы, стоявшей у бока нерегиля.
  - Как полезет в пруд с ножичком - кричи что есть мочи, прибежим все, сколько нас ни есть, - сурово складывая на колышущейся гигантской груди руки, распорядилась Махтуба. - Смотри мне в оба, о сын греха!
  И на всякий случай поднесла к носу юноши огромный черный кулак. Гассан, отклоняясь от грозной ручищи, лишь согласно покивал.
  - А я пошла к воротам - госпожу стеречь. Говоришь, сразу до Сальмы допустили, ты быстро передал записку?
  Махтуба спрашивала в который раз. И в который раз Гассан покорно ответил:
  - Да я ж побежал во дворец сразу после утреннего намаза, и вот как добежал, так и отдал записку-то...
  - И что?
  Гассан лишь обреченно отмахнулся: и впрямь, что он мог ответить Махтубе? Госпожа смертельно рисковала, покидая харим, - ее могли хватиться всякий миг. Да и перехватить по дороге тоже могли - и о том, что бы случилось тогда, никому не хотелось даже думать...
  Белая фигурка на той стороне пруда - лицо уткнуто в обхваченные руками колени - не шевелилась.
  Тут за их спиной раздалось быстрое шлепанье босых ног - и придушенный возглас Самухи:
  - Ой, матка, давай к дверям, идет, идет госпожа!..
  И следом - дробный перестук каблучков по деревянному полу.
  Шлепнувшись носом в землю, Махтуба и Гассан увидели, как между ними остановились, заколыхавшись, яркие складки кораллового шелка. Из-под них выглядывала присобранная оторочка зеленых шальвар и красные сафьяновые туфельки без задников, но на золотом каблучке.
  - Поднимитесь, - ласково приказала Айша.
  И, снова посмотрев на ту сторону пруда, с горечью добавила:
  - Что ж раньше-то не позвали...
  И тут Махтуба расплакалась. Размазывая ручищей слезы по круглому большому лицу, она застонала:
  - Вай, госпожа, горе нам горе!.. Сейид, да помилует его Всевышний, да смилуется над ним, хоть он и неверный, наш господин, но Всевышний - Он милостивый, прощающий, так вот господин вернулся четыре дня тому из дворца, туча тучей, и с тех пор не выходит из саду! И ничего не ест, вовсе ничего не ест, и даже вина не пьет, просто сидит и сидит, только пересаживается с места на место - вчера вот тут на террасе сидел, а сегодня к пруду пошел, а ведь там самое солнце, и непонятно, ведь камень добела раскаляется, а он все сидит и не двигается! А самое главное, - тут Махтуба округлила глаза и понизила голос, - я же вижу, хоть и старые у меня глаза, что нашего господина, да простит его Всевышний, посещают шайтанские, шайтанские мысли...
  - Ты о чем? - быстро обернулась к ней Айша.
  - У него на чашке лежит джамбия - вот уже второй день, - Махтуба перешла на страшный шепот и посерела лицом. - И он поглядывает на нее, госпожа, как поглядывают на понравившуюся девушку - искоса и с улыбкой...
  - Я поняла.
  Айша поправила на лице прозрачную жесткую ткань платка, тряхнула головой и пошла по ступенькам в сад.
  ...Ее тень упала Тарегу на голову.
  Никакого движения. Черные волосы почти скрывали сцепленные под коленями ладони.
  - Тарег?.. Тарег?..
  И тут она села на корточки и принялась трясти его за плечи:
  - Ну же, посмотри на меня, ну посмотри на меня, давай, давай, подними голову, я знаю, ты меня слышишь!..
  Сначала он походил на безвольную куклу. Но вдруг плечи под ее пальцами напряглись - и нерегиль резко вскинулся. От неожиданности Айша отшатнулась. А он понял это по-своему и горько прошептал:
  - Я становлюсь чудовищем, Айша. Настоящим чудовищем, смотри...
  И поднял руку к ее глазам. Рукав съехал, Айша с усилием оторвала взгляд от белесых ниток шрамов на внутренней стороне его запястья. Зажав его ладонь между своими, она улыбнулась:
  - Что ты такое говоришь? Ну какое чудовище? Я тебя не понимаю, рука как рука...
  А он лишь помотал головой:
  - Не-ет, ты смотри внимательно: скоро я покроюсь чешуей, у меня вырастут перепончатые крылья, зубы и я буду летать над вашей землей - как настоящий страж престола, всем на загляденье...
  Наплевав на маячивших на террасе слуг, Айша откинула с лица царапающий золотой вышивкой платок. И обняла Тарега за шею, привлекая к себе, гладя волосы и спину:
  - Нет-нет, ничего подобного не случится... Потерпи, потерпи еще чуть-чуть, все будет хорошо, ты выдержал девять лет, а теперь у тебя есть я, и осталось совсем чуть-чуть, не надо отчаиваться, нужно всегда надеяться на лучшее...
  Не переставая гладить мягкие черные пряди, Айша скосила глаза - расписанная сине-зелеными узорами пиала стояла справа от нее. Джамбия сверкала хищным полумесяцем лезвия. В пруд выкину, решила женщина и, целуя горячую от солнца макушку на уткнувшейся в плечо голове, потянулась к кинжалу.
  Тарег перехватил ее запястье мгновенным невидимым движением:
  - Ай!
  Легонько отстраняясь, нерегиль отвел ее руки.
  - Прошу тебя, убери оружие, - твердо глядя ему в глаза, сказала Айша.
  Криво усмехнувшись, он взялся за рукоять кинжала:
  - Боишься, да?..
  Айша завороженно глядела на поднимающееся в его руке, полированное до зеркального блеска лезвие.
  - Вот этого боишься?!
  Она дико крикнула и схватила его за руку - но не успела: он злобно, глубоко полоснул себя по вывернутому запястью. И сунул ей под нос:
  - Смотри!
  Оцепенев от ужаса, Айша увидела: вместо крови из ровных краев раны выступило лучистое золотистое сияние - и порез сомкнулся. На белой коже не прибавилось шрамов.
  - Я даже умереть не могу! - крикнул он. И прошептал: - Я осквернен, Айша, осквернен этой Клятвой...
  Возмущение придало ей сил, чтобы овладеть собой:
  - Да что ты такое говоришь! Если бы не ты, аш-Шарийа уже давно бы превратилась в пустоши и выпасы! А я бы была в лучшем случае рабыней кочевника: днем бы чистила шкуры, а ночью бы лежала с раздвинутыми ногами - под ним, его отцом, его братьями и сыновьями, а еще гостями, если бы выпадал такой случай! А то ты не знаешь, как это все устроено у джунгар!
  - Именно что знаю, - горько усмехнулся он.
  - И что? - вскинула Айша подбородок. - Ты что, не справишься с ними? Справишься! Ты не позволишь им бесчинствовать и наведешь в Хорасане порядок!
  Сморгнув, он непонимающе нахмурился. И Айша пояснила:
  - По здравом размышлении мы сочли твое предложение верным обещанием успеха. Ибн Сахль...
  - Он жив?.. - встрепенулся Тарег.
  - У него до сих пор дергается щека, но это пройдет, - усмехнулась Айша и продолжила: - Так вот, аль-Фадль ибн Сахль считает, что старшим сыновьям этого Арагана так или иначе пора возвращаться на родину, так что тебе будет легче просить у них помощи...
  - Я ничего не собираюсь у них просить, - тихо сказал Тарег.
  Она осеклась и смешалась.
  - Прости, я не то сказала.
  Нерегиль кивнул с кривоватой усмешкой.
  "Конечно, не то. Боги ни о чем не просят" - подумала она и вспомнила вчерашний разговор.
  
  ...Начальник тайной стражи привел с собой молодого человека приятной наружности - несколько простоватого на вид, но кто их, людей барида, разберет. Ибн Хальдун на первый взгляд тоже казался безобидным любителем пахлавы и бараньих ребрышек. Юноша степенно отдал поклон: одет он был просто, в коричневый кафтан из тонкого хлопка и скромную белую чалму. Айша обратила внимание, что молодой человек явно недоспал - то ли бессонная ночь в хариме, то ли попойка, усмехнулась про себя она.
  Оказалось, Айша была права.
  - О высочайшая! Вот Ханид аль-Хатиби, знаток джунгарского наречия и обычаев! Последние два дня он верно служил престолу, срывая флажок за флажком в винных лавках Мадинат-аль-Заура, не щадя молодого здоровья и самой жизни!
  Укоризненно поглядев в сторону хихикающего вазира, молодой человек потер опухшее лицо с набрякшими подглазьями.
  Фыркнув, Айша еще раз оглядела мающегося похмельем юношу. И опустила веер, уронив на место шелк занавески:
  - Объяснись, о Исхак.
  - Сыновья Араган-хана прослышали о предстоящем походе на Хорасан и радовались, как умели. А Ханид сопровождал их по ханьским и ханаттийским торговым подворьям столицы в поисках рисовой водки и пальмового вина.
  При этих словах юноша непроизвольно сморщился и сглотнул. Айша нетерпеливо стукнула веером по ковру.
  - Его заданием было выяснить, что на самом деле думают джунгары о походе и о... Тарике.
  - Мудрое решение, - усмехнулась Айша: воистину, вино развязывает языки лучше любого допроса.
  - Пусть Ханид аль-Хатиби сам расскажет тебе все, о светлейшая, - улыбнулся ибн Хальдун и ободряюще кивнул морщащемуся от головной боли юноше.
  А тот мужественно сглотнул еще раз и начал рассказ:
  - О могущественнейшая! Давший джунгарам единый закон Эсен-хан говаривал, что приличия позволяют человеку напиваться пьяным лишь три раза в тридцать дней, но лучше было бы, если бы человек выпивал лишь два раза в месяц, а то и один, а еще лучше, если бы он вовсе не пил вина, но, восклицал он, "где найти человека столь достойного поведения!".
  Айша весело засмеялась, а юноша улыбнулся и продолжил:
  - Так вот, госпожа, я полагаю, что на радостях Онгур и Архай выпили все положенное им приличиями на несколько месяцев вперед...
  Отсмеявшись, Айша легонько подняла веером занавес и, придерживая платок перед улыбающимися губами, ободряюще взглянула на юношу:
  - Чему же они так радовались, интересно?
  - Чести идти под Белым знаменем, о моя госпожа!
  - Белым знаменем?.. - что-то такое она слышала об этом белом знамени...
  - Белым знаменем Сульдэ, в котором живет могущественный дух предков, - его поднимают лишь в походах под началом великого кагана, о светлейшая.
  - Разве Араган-хан избран великим каганом джунгар?
  - Нет, госпожа, и в этом-то все дело. Онгур и Архай праздновали грядущую возможность отличиться в бою под началом Тарика, о госпожа. Джунгары полагают, что их бог, которого они называют Небесный отец, Тенгри, послал на землю могущественного духа, своего сына. И этот дух вселился в Эсен-хана, и тот опрокинул крепости и государства соседних народов и дал джунгарам единый закон. Но потом за несправедливые дела дух покинул Эсен-хана, и Тарик убил его в поединке. Так вот теперь мудрые люди джунгар говорят, что этот дух пребывает в Тарике...
  - Подожди, подожди... - ошеломленная Айша помахала веером. - Разве эти Онгур и Архай не приняли истинную веру? Какой дух? Какой Тенгри? Разве эти юноши - не правоверные?..
  Тут пришло время улыбнуться Ханиду - и он показал все тридцать два зуба, несмотря на жуткую головную боль и муть в желудке:
  - Правоверные джунгары, моя госпожа? Такое невозможно, уверяю вас... Нет, они поклоняются Всевышнему и исполняют все здешние обряды - но только из опасения, что бог чуждого племени накажет их за невежливость. Вернувшись в степь, они забудут про намаз и Книгу, - ибо в степи властвуют Тенгри и...
  - ...могущественный дух, - задумчиво продолжила Айша, медленно опуская занавесь.
  - Да, моя госпожа. Могущественный дух. Тарик. Когда он вступит в Алашань, джунгары соберут курултай и поднимут Белое знамя, которого степь не видела уже много лет. И пойдут в поход под знаменем предков Сульдэ - под началом белолицего бога, пришедшего в степи с севера.
  - Какова же их цель в этом походе?
  - Наказать тех, на кого укажет разгневанный бог, - тихо ответил Ханид и поклонился.
  Айша развернула веер и принялась медленно им обмахиваться.
  - Разгневанный бог... - прошептали ее губы.
  Воистину, сказанное юношей трудно было принять разумом.
  Исхак ибн Хальдун вежливо кашлянул в кулак.
  - Да, Исхак?..
  - Как бы то ни было, о светлейшая, теперь мы можем быть точно уверены: Тарик получит под начало многочисленную и послушную армию. Нам не придется сомневаться в преданности джунгарских воинов и военачальников.
  И вазир недобро улыбнулся.
  - Да, я бы на месте Мубарака аль-Валида начала себе подыскивать другую провинцию для правления, - тихо сказала Айша и медленно свернула веер. - Ты принес нам воистину прекрасные новости, о Ханид.
  Меж тем, несчастный оглянулся на золотившийся, как масло на сковородке, пруд и снова с трудом сглотнул.
  Сжалившись над его страданиями, Айша кликнула невольницу:
  - Эй, принеси этому человеку напиться!
  Ханид благодарно припал к полу, а заглянувшая за занавес Утба на мгновение скривилась - согласно церемониалу во дворце не принято было поить посетителей. Айша подумала, что наглую мерзавку - кривиться она еще на меня будет! - неплохо бы высечь. А потом передумала:
  - Эй, Утба! Смотри, принеси все как положено. И позови Сальму.
  Когда старшая невольница вошла, Айша поманила ее к себе за ширмы и что-то ей пошептала на ухо. Сальма медленно закивала, улыбаясь:
  - Воистину, это прекрасный и мудрый выход из положения, госпожа.
  Тут вошла Утба: в одной руке она держала поднос с хрустальным кувшином и стеклянной пузатой чашечкой для питья - все было покрыто отрезом дорогой дабикийской ткани. В другой руке Утба держала шелковый платок для вытирания губ.
  - Это вода с патокой, - улыбнулась Айша и снова озорно приподняла занавесь - на этот раз, чтобы подмигнуть несколько ошалевшему молодому человеку.
  На самом-то деле в кувшине было намешано финиковое вино со льдом.
  Юноша благодарно кивнув, принял из рук Утбы наполненную до краев чашку, - стараясь при этом не глядеть в едва прикрытое прозрачным платком лицо девушки: глаза густо подведены, черные загнутые ресницы трепещут, полные губы ярко напомажены. Отхлебнув, он сначала неверяще распахнул глаза, сделал второй глоток - и понимающе улыбнулся:
  - Воистину, о светлейшая, в твоем дворце прекрасно смешивают патоку с водой.
  Айша благосклонно кивнула.
  Меж тем, юноша степенными маленькими глотками утолил жажду и с поклоном отдал чашку невольнице. Тогда Сальма выступила вперед и сказала:
  - Возьми, Ханид, все это твое.
  Утба быстро поставила стеклянный стаканчик на дорогой поднос и, простершись, подвинула его к молодому человеку. Тот ошеломленно кивнул. А Сальма повернулась к невольнице и сказала:
  - Иди с этим юношей.
  Тот низко поклонился и спросил:
  - Почему так?
  И старшая над невольницами ответила:
  - Нет такого обычая, чтобы человек, не вхожий в другие дни во дворец, касался чего-либо, и это оставалось во дворце. Я исполняю то, что мне приказано исполнить, и нет такой силы, которая заставила бы меня поступить иначе. Теперь девушка будет с тобой, и все, что она принесла, тоже.
  И Ханид, не уставая благодарить, ушел со всем этим.
  
  - ...Прости меня, - Айша сочла нужным извиниться снова. - Я лишь хотела сказать, что двое сыновей Арагана помогут тебе в походе.
  Нерегиль снова недовольно скривился.
  - Ты возьмешь с собой гвардейцев?
  - Я подумаю, - Тарик дернул плечом.
  - Через пять дней - счастливое число по гороскопу Фахра. Вы выступите после полудня - Яхья говорит, что звезды советуют воздерживаться от выхода утром этого дня.
  Он снова лишь дернул плечом.
  - А в ночь перед выступлением во дворце будет праздник - в твою честь.
  И тут он вскинулся:
  - Айша, ну сама-то посуди, какой праздник! Я не знаю, как показаться на глаза Фахру, я до смерти испугал ребенка...
  - Тарег...
  - Я...
  - Тарег, послушай меня. Да, ты испугал его. Но это не первый и не последний испуг в его жизни. Не забывай, у Фахра два наставника. Ты - и Яхья ибн Саид. И Яхья объяснил ему: Всевышний милосердно скрыл истинный лик ангелов, дабы уберечь сердца и души смертных от непереносимого ужаса. Но иногда ангелы сбрасывают свое человеческое обличье и приоткрывают истинное. И за эти мгновения нужно быть благодарным - не всякому человеку дают возможность заглянуть в мир по ту сторону солнца.
  - Чушь, я не ангел... - пробормотал он, отворачиваясь.
  - Я знаю, знаю, ты всего лишь бестолковый самийа, - засмеялась Айша и нежно взяла его щеки в свои ладони.
  И потянулась губами к его губам.
  - Ой нет... - попытался сопротивляться он.
  - Пойдем в тень, - замурлыкала она, ластясь и поглаживая его по плечу, по груди, по животу. - Ты покинешь меня на несколько месяцев... я прошу тебя, ну пожалуйста... и я уже все приготовила для праздничной ночи...
  - Во дворце-е?..
  - Да-а... Дай-ка я сама сниму с тебя пояс...
  - Это добром не кончится, когда-нибудь нас поймают... - и он прихватил ей губами ухо, от чего Айша выгнулась и застонала.
  - ...если я снова буду кричать, как тогда...
  - И вправду, пойдем-ка мы в тень...
  
  - ...Ну, все, теперь уж он ее до ночи не отпустит, - улыбнулся Гассан, провожая взглядом бредущую по траве, роняющую одежды и время от времени свивающуюся в поцелуях пару.
  Наконец, любовники скрылись в маленькой беседке, чьи новые, только что вставленные деревянные решетки заплетали зелено-бордовые плети плюща.
  Махтуба довольно засопела: она как чувствовала, вот как чувствовала, что госпожа найдет управу на сейида, и велела и ковры там постелить - вай, опять чужие ковры, опять в чужом доме, но хорошие, ничего не скажешь, два хорасанских и один тустарский, и подушек накидать, а самое главное, отнести туда побольше обложенных льдом кувшинов с шербетами, слыханное ли дело, господин там как тигр с тигрицей, конечно, от такого захочется пить, а сейид, как назло, сидел у дверей в сад, и пришлось протаскивать все тайком через боковую калитку для садовника. А еще Махтуба велела отнести туда винограду, и сыра, и вкусных свежих лепешек, что всегда так нравились господину, ой что это?
  Из беседки вылетела на траву охапка невесомого зеленого шелка - вай, горе мне старой, ахнула Махтуба, но теперь уж ничего не поправить: если уж она забыла повесить занавеску на входе, то про нее уж точно никто больше не вспомнит. Впрочем, это господам явно не помешало раздеться, судя по цвету шелка, а и хорошо, что разделись, меньше слугам мороки, потому что о прошлом разе они оба опрокинулись в пруд в чем были, господин в парадном кафтане, а госпожа аж в четырех платьях, да каких нежных, ни одно не выжило после такого, шелк купания не прощает, его отпаривать надо, и господин занимался женщиной прямо в воде, а в чем ей было потом возвращаться во дворец, платья-то мокрые из пруда, вот уж они набегались пока господа мутили воду как те две рыбы...
  Из беседки вылетела сначала одна красная туфелька, потом, блестя каблучком и шитьем, другая.
  - Ай!.. ай!.. ай!.. - сладко вскрикивала женщина.
  - Ухх, - захихикал Самуха.
  - Я тебе дам "ух", - спохватилась Махтуба и наподдала ему по затылку.
  Хотела было наподдать Гассану, для порядку, но передумала.
  - Все, нечего вам глазеть тут и уши развешивать, вот заведете себе по рабыне, будет вам "ух"...
  Хихикая и подталкивая друг друга в бок, юноши пошли за поплывшей в прохладу внутренних покоев Махтубой. Покачивая необъятными бедрами, та шлепала босыми разбитыми ступнями с розовыми пятками, и окриками разгоняла жмущуюся по углам прислугу:
  - Чего встали, чего сели, о ущербные разумом! Я что, видела новую землю в цветочных горшках, о Мехмет? Нет, я не видела там никакой земли, кроме старой прошлогодней пыли, о сын греха! А ты, Фируза, чего сидишь, чего ждешь? Что сейид и на тебя разохотится? Ушами и мордой не вышла ты, Фируза, больно круглое у тебя и то и другое на сумеречный вкус! И хватит вздыхать, марш готовить плов, они к ночи как пить дать проголодаются, и что вы будете делать, о ущербные, ущербные разумом, когда на вас выйдет голодный и злой сейид?
  Смеясь и фыркая в рукава, невольники разбегались в разные стороны - чтобы потом снова возникнуть за спиной у черной мамушки с глупыми улыбками. Самуха вдруг задумался - обычно ему это было не свойственно:
  - Эй, Гассан, а ведь паланкин госпожи ждет при дверях!
  - Не, - помотал головой Гассан, - не ждет. Она верхом приехала, с одной доверенной невольницей. Видал ее?
  - Кого? Сальму? Ага, видал, - тоскливо вздохнул Самуха, сразу почувствовав предательский прилив крови между ног. - Такая не для меня...
  - Да ладно тебе, - беззаботно отмахнулся Гассан. - Скоро знаешь что будет? Халиф наградит господина за верную службу и отпустит, а сейид подхватит госпожу на седло - и фьюить! увезет ее в свои родные края!
  - А ты почем знаешь? - удивился юный степняк.
  - Госпожа за него походатайствует, - уверенно сообщил будущий правовед. - Иначе для них все может плохо обернуться: она же, как никак, мать эмира верующих, да умножит его дни Всевышний!
  - Да кто их тронет? - отмахнулся пятерней степняк. - Ты на сейида посмотри - кому-то жить надоело, да?
  - Ну, - замялся Гассан, - так-то оно так, но ведь госпожа - она мать нашего халифа...
  - Ну и чего? - искренне удивился Самуха. - Самое время ей сейчас поразвлечься, пока молодая, но уже вдовая! Наши ханши, они бы... ух...
  И заржал, почесывая бритую голову.
  - У нас не так, дикарь ты эдакий, - сердито одернул его Гассан. - Мать халифа - она... она как... не знаю даже кто. Знаешь, как говорят: женщин у эмира верующих может быть сколько угодно, а мать - одна. Ей, вообще-то, не пристало...
  - Много ты знаешь, чего пристало, а чего не пристало, - сердито бросила через плечо Махтуба и зашлепала по разноцветной плитке пола внутреннего дворика.
  Босой Самуха наступил на раскалившиеся под солнцем изразцы и со стоном заплясал на пальцах под хохот прислуги. Черная мамушка, тем временем, сурово продолжила:
  - Вот уж точно чего не пристало, так это осуждать господ, да будет милостив к ним обоим Всевышний.
  И, обернувшись, мрачно смерила взглядом враз струсившего Гассана. Тот принялся оправдываться:
  - А чего я-то, чего я-то, я ж о них думаю: виданное ли дело, чтобы мать халифа повторно замуж выходила? Нет, невиданное! Так что ж им, вечно от людей прятаться? Да и не смогут они - разговоры пойдут, сплетни, а тогда уж я даже и не знаю, чем дело кончится... Вот я и говорю: один им путь - прочь отсюда, к сейиду на родину либо еще куда в Сумерки!
  Махтуба лишь отмахнулась:
  - Все-то ты загадываешь! Начертал калам как судил Всевышний, что тут загадывать...
  И решительно поплыла дальше, огромная, как лодка на Тиджре во время Праздника Жертвоприношения.
  - А мы куда денемся? - растерянно почесал в затылке наконец добравшийся до прохладного деревянного пола Самуха.
  - Я сумеречников боюсь, - рассудительно сказал Гассан. - И отсюда никуда не поеду.
  Степняк завистливо вздохнул:
  - Тебе-то чего! Ты ученый теперь, учиться будешь в медресе, должность получишь, много денег заработаешь, женишься совсем скоро!
  На Гассана теперь все смотрели по-новому: мало того, что он выдержал вступительное испытание, так третьего дня от главного кади забежал посыльный со словами - все, готова вольная, платите, мол, пошлину и забирайте. Махтуба посмотрела-посмотрела в сторону закрытых дверей в сад, за которыми маячила неподвижная и белая как призрак фигурка хозяина, и вытряхнула из шкатулки сбережения - все тридцать пять динаров. Еще пять золотых наскребли по поясам и башмакам другие невольники, и теперь со вчерашнего дня Гассан, до сих пор не веря в свою удачу, обретался в "правовом положении", как мудрено выражался сейид, свободного верующего ашшарита - и к тому же ученика медресе Мустансирийа.
  Однако в ответ на вздыхания Самухи Гассан не остался в долгу и поддал тому локтем в бок:
  - А ты-то небось спишь и видишь, как на Хорасан пойдешь, там девушки, говорят, ух какие красивые!
  Самуха заржал:
  - Нее!
  - Чего не, главно дело! Возьмем, к примеру, Балх какой-нибудь, так все харимы наши будут!
  - Неее, я дурак, конечно, но воинское Уложение о наказаниях прочел! За чужой харим сейид меня вешать будет, а я не хочу!
  И тут Махтуба крикнула им из соседней комнаты:
  - Ну будет языки чесать! Хорасан, Хорасан! Чего не видели вы в том Хорасане! Харимов им захотелось! Под носом бы лучше посмотрели, горе-вояки, а то вы и в самом деле довоюетесь, пожалуй, до виселицы, да помилует нас Всевышний! Ты, Самуха, как есть готовый висельник, ну а ты, Гассан, ты бы послушал умных людей, я вот прекрасно помню, как говаривал старый господин Яхья ибн Сабайх, да будет доволен им Всевышний: ничто так не отвращает, как мужество в человеке, для воинских дел не предназначенном, да! Куда тебе походничать, Гассан, скажи мне на милость, а?
  И мамушка всеми своими телесами выперлась обратно и наставила на Гассана обвиняющий перст. Но тот уперся:
  - Я все равно поеду! До Рамазза мы всяко успеем!
  - Тьфу на вас, - Махтуба лишь отмахнулась огромной, розовой с исподу пятерней. - Эй, Сухейя, Дана, чего встали, вылупились? Что, все ковры на мужской половине перетряхнуты, лампы начищены, пыль протерта? Нет?.. А ну марш работать, о дочери греха, я продам вас в дома ремесленников, дома медников, дома красильщиков, чтоб вы знали, какое счастье вам было служить в благородной семье, а вы его проворонили...
  Девушки мгновенно исчезли за деревянными резными дверями. Махтуба, ворча и шлепая босыми ногами по полу, пошла дальше. И тут Самуха с Гассаном наконец-то заметили: Дана с Сухейей снова сунулись в комнату и, прикрывая личики прозрачными платками, принялись хихикать и подталкивать друг друга локотками, постреливая подведенными глазками в сторону молодых людей.
  Ошеломленно переглянувшись, те расплылись в одинаковых, неверяще-счастливых улыбках. И пошли, а потом и побежали - вслед за девушками, туда, куда бубенцами, хрустальными шариками, колокольчиками раскатывался по темным комнатам огромного дома девичий смех.
  
  
Йан-нат-аль-Ариф,
  четыре дня спустя
  
  Каждый раз сердце Айши обмирало и колотилось, заходясь в тысяче недобрых и тысяче сладких предчувствий: где он? Скоро ли придет? Не случилось ли чего? А вдруг его схватят? И тут же она начинала улыбаться в ночную тьму за занавесями мирадора: кто же его схватит, ее ястреба, ее ветер, ее ночное тайное сердце?
  Позванивая браслетами, Сальма разбирала прическу госпожи. В комнате было темновато, - горела лишь одна свеча смешанного с сандаловым маслом воска. Стоявшее перед Айшой зеркало заливал теплый желтый свет. Лицо невольницы не отражалось в маленьком кругляше полированного металла, но она чувствовала - Сальма улыбается.
  Айша благодарно удержала руку девушки у себя на плече - я никогда не забуду, спасибо тебе, о Сальма. Та мягко отняла свои пальцы и продолжила вынимать длинные ханьские шпильки с золотыми коваными навершиями. Потом принялась разматывать длинную черную прядь, накрученную на центральный золотой валик - к обеим его сторонам на ханьский манер крепились цветы из сиреневого и алого шелка. Айша улыбнулась своему отражению в зеркале и промокнула губы влажным платком.
  Нежно звякнули тоненькие браслеты, и руки Аззы заботливо подали ей низенькую корзинку с другими отрезами распаренного хлопка. Айша принялась прикладывать их к лицу и к глазам.
  - Оставь нас, - отмахнулась она от невольницы.
  Азза покорно попятилась к двери. После того, как Айша подарила мальчишке Утбу, они все стали гораздо покорнее. Говорили, что этот Ханид не потащил молодую избалованную рабыню к себе в бедный угол, а благоразумно отвел ее к торговцу. И сейчас радовался новому просторному дому среди тенистых парков аль-Мухаррима - нынче в той части столицы можно было снять жилище по весьма сходной цене.
  Айша усмехнулась: в книгах наставлений говорилось, что раб должен бояться продажи, как животное коновала, - только тогда, мол, в доме будет порядок. Что ж, это оказалось сущей правдой.
  - Сальма, - мягко обратилась она к девушке, - тебе пора войти в харим благородного человека. Нравится тебе кто-нибудь?
  По тому, как на мгновение замерли ласковые руки невольницы, по горячей сумятице вокруг ее разума Айша поняла - кто-то нравится, и к тому же сильно.
  - Ну?.. - ободряюще улыбнулась она, и снова провела ладонью по ее руке.
  - Ох, госпожа... мое сердце бьется для Саида аль-Амина, о госпожа... Но где славный военачальник - и где бедная рабыня?
  Айша засмеялась и похлопала ее по руке:
  - Да ты и впрямь безумна от любви, Сальма. У него уже есть наложница, и они прекрасно ладят!
  - Афра сейчас на сносях, - коротко ответила девушка и вновь взялась за гребешок.
  - Ах ты змея, - Айша прыснула в широкий рукав ханьского ночного платья - ей нравились такие, на манер халата, но с широким запахом и с подпояской.
  Сальма лишь испустила печальный вздох.
  - Ну хорошо, я поговорю со свахой.
  За ее спиной раздались придушенный писк и грохот - девушка благодарно бухнулась на колени на гулкий деревянный пол.
  - Ох госпожа, ох госпожа... - и невольница припала к ее покрытой рукавом руке.
  - Иди спать, Сальма, - ласково отмахнулась Айша.
  Ночной прохладный ветерок отдувал белый прозрачный газ занавесей. Личные покои матери халифа находились на самом верху, на шестом этаже Младшего дворца. Четыре мирадора, по два с каждой выходящей на сады стороны, смотрели на тополя, акации и кипарисы нижних садов и Дворика канала. Снизу доносился успокаивающий плеск десятков струй - тоненькие фонтанчики выплескивались в длиннейший пруд. Стрекотали кузнечики, из садов большого дворца до сих пор долетали аккорды лютни и взрывы смеха.
  И как всегда, Айша заметила его не сразу. Вернее, это он позволил себя заметить, подступив ближе к горящей свече: лучистые желтые отблески тут же зажглись на пряжках парадной перевязи командующего. В ответ на ее упреки - ты пугаешь меня, о хабиби! - Тарег отвечал, что делает это не намеренно: я останавливаюсь, чтобы полюбоваться - и время останавливается вместе со мной.
  Кстати, о времени...
  Протянув руку к его руке, Айша ласково попеняла:
  - Сегодня ты был неосторожен, о любимый...
  Да, об этом поэтическом поединке еще напишут в книгах занимательных историй. Аль-Архами, сохранивший за собой славу первого придворного поэта, вызвал на бой на строфах всех присутствующих - сегодня ночью мы будем слагать стихи о любви, сказал он. В далеких землях воины успеют сложить касыды в честь меча и копья, и почтить благодарными бейтами боевых скакунов, но пока вокруг нас бьют фонтаны и цветет жасмин, мы будем говорить о любви и о тех, кто носит браслеты.
  Этой ночью сложили множество стихов, достойных памяти потомков. Решено было распустить "Ожерелье голубки" ибн Хазма - и пусть названия глав пленительной книги вдохновят пирующих.
  Когда юная невольница наугад открыла ее и сказала: "О соглядатае", аль-Архами выступил вперед и сказал непревзойденные стихи о той необычной разновидности соглядатаев, когда двое одинаково любят одну и ту же возлюбленную, и каждый из них становится соглядатаем для другого:
  
  Невольно двух друзей пленила красавица одна и та же;
  Друзья следили друг за другом, подобно неусыпной страже;
  Ни дать ни взять, собака в стойле, которая не ела сена,
  Осла к нему не подпуская; повадок не бывает гаже. (прим. - На самом деле эти стихи написал ибн Хазм. Цит. по 'Ожерелье голубки' ('Средневековая андалусская проза'. Москва, 1985)
  
  А когда юная красавица оторвала взгляд прелестных глаз от книги и возгласила: "Об удовлетворенности", вперед выступил молодой Мунзир ибн Хакам из племени Курайш - тот самый, кого Тарик помиловал под стенами Беникассима, даровав юноше жизнь в благодарность за стихи, тронувшие холодное нерегильское сердце. И слава рода Курайш сказал такие стихи:
  
   Мне говорят: "Она далеко", но всей моей душою пленной
  Твержу: "В одно и то же время мы с ней живем в одной Вселенной.
  Одно и то же солнце всходит над нами утренней порою
  И нам дорогу освещает, сияя славой неизменной.
  Лишь день единственный в дороге, и я бы с нею повстречался,
  Так что считаю нашу близость я совершенно несомненной.
  У нас одна и та же вера, один и тот же Бог над нами,
  И сочетает нас Всевышний своею властью сокровенной. (прим. - и эти тоже он)
  
  И, видно, Всевышний распорядился так, чтобы сказанное юношей снова разбередило сердце самийа.
  Когда отзвучали бейты, сидевшая за занавесом Айша прижала веер к губам - стихи отозвались мучительной болью и в ней самой. "У нас одна и та же вера, один и тот же Бог над нами, и сочетает нас Всевышний..." - что может быть страшнее, когда любящие разлучены и в этом? Она смертная, он сумеречник, она ашшаритка, он язычник, - их пути пересеклись в этой жизни, но навеки разойдутся в посмертии...
  Не удивительно, что Тарег, видно, испытал то же самое. Коснувшись его разума, Айша дотронулась до боли, и горечи, и яркой белой ярости - нерегиль проклинал судьбу и - о ужас! - Всевышнего, разлучившего их если не в жизни, то в смерти.
  Испугавшись такого гнева, Айша едва ли ужаснулась больше, когда объявили - "О единении", и слово - среди перешептываний и переглядываний - взял Тарег. И прочел:
  
  Говорил мне собеседник, вопрошавший беспристрастно:
  "Сколько прожил ты на свете? Годы мчатся не напрасно!"
  Я сказал: "Одно мгновенье, лишь мгновение, не больше,
  Остывающее сердце в этом с разумом согласно".
  Он воскликнул: "Что я слышу? Объяснись без промедленья!
  Я своим ушам не верю! То, что ты сказал, ужасно!"
  Я в ответ: "Поцеловал я госпожу мою однажды,
  Нарушая все запреты; это было так опасно!
  Я прошу тебя: поверь мне! Хоть с тех пор я прожил годы,
  Жил я только в то мгновенье, и оно одно прекрасно!" (прим. - и эти тоже)
  
  Стихи вызвали бурю восторгов, и заслуживали всяческого восхищения, вот только...
  - ...ты не должен так открываться перед людьми, о хабиби...
  Садясь с ней рядом, он снял через голову перевязь и горько ответил:
  - Ты не единственная, кто призвал меня сегодня вечером к осторожности.
  Айша в ужасе вскинулась. Тарег молча передал ей записку: хорошим почерком в ней было выведено:
  "И сделалось для меня достоверно, что Ахмад ибн Фатх обнажил голову, и показал лицо, и сбросил повод, и открыл свои черты, и засучил рукава, и направился в сторону страсти. И стал он предметом рассказа сказочников, и сообщали о нем вестовщики, и передавали молву о нем по странам, и потекла повесть его по земле, неся с собой удивление, и не достиг Ахмад этим ничего, кроме снятия покрова, и разглашения тайны, и распространения дурной молвы".
  - Что это? - тихо спросила Айша, пытаясь унять дрожь в руках.
  - Предостережение Исхака ибн Хальдуна, - тихо ответил Тарег, забрал записку и поднес ее к огоньку свечи.
  Тонкая полоска бумаги мгновенно вспыхнула и прогорела в серую невесомую ленточку, на которой еще можно было различить узорные строчки ашшаритской вязи. Нерегиль разжал пальцы, и она рассыпалась легчайшими хлопьями пепла.
  - Цитата из главы "О разглашении", рассказ о нескромности любящего, - пробормотала Айша.
  - Я ответил строчками из главы "О доносчике", - усмехнулся Тарег. - "Берегитесь убивающего троих: доносящего, того, кому доносят, и того, о ком доносят".
  - Это слова Благословенного, о хабиби, - отозвалась Айша. - Очень известный хадис.
  Тарег лишь дернул плечом.
  - Может, тебе взять наложницу? Лучше даже двух... Это бы вызвало пересуды и надолго отвлекло всех, - задумчиво проговорила она. - Говорят, в дом Бараката аль-Фариса привезли несколько юных сумеречниц из Айютайа...
   Нерегиль оказался у дверей в одно мгновение. Айша успела лишь метнуться и повиснуть на его запястье:
  - Прости, прости меня глупую... Нет! Не уходи, прости меня, ну пожалуйста, прости...
  Скрипнув зубами, Тарег вернулся на ковер, расстеленный перед глядящим в головокружительную глубину нижних садов мирадором. Айша принялась целовать ему пальцы и запястье, другой рукой пытаясь распутать тугой узел на его поясе. Но он все злился, забирал руки, отталкивал ее ладони и шипел:
  - А ты заведи себе евнуха поогромнее, это тоже вызовет пересуды, вся столица об этом будет говорить, и ибн Хальдуна это вполне устроит, правда?..
  - Ну прости же, хабиби, ну у нас все не так, как у вас, ну я же знаю, что ты любишь только меня, и буду знать это, а наложница - она ведь... Ай, нет! Нет!
  Айша проволоклась за ним несколько шагов, всем телом оттягивая кисть руки. Но Тарегу кинтар с небольшим ее веса были как перышко - нерегиль поднимал ее одной рукой и сажал на плечо безо всяких усилий.
  - Не пущу, не пущу, не пущу! Ну не злись же, пожалуйста! Я не виновата, что у нас все не так, как у вас!
  - А у меня все так, как есть, и никак иначе! - рычал он в ответ, стряхивая ее цепляющиеся руки.
   Айша хватала его за пальцы, за запястья, а он снова выдергивал их и отбивался, шипя и ругаясь:
  - Если ты еще раз, еще хотя бы раз предложишь мне эту мерзость, я никогда, слышишь, никогда больше, ни ногой, никогда к тебе не приду больше! Понятно, нет?!..
  - Тихо-тихо-тихо, не кричи, понятно, мне все понятно, ну все, ну не злись, прости меня, я сглупила, сглупила, все, больше не буду, о хабиби, какой же ты у меня свирепый...
  Айше снова удалось затащить его обратно на ковер, и снова она принялась покусывать ему кончики пальцев, и нащупывать пуговицы высокого ворота, и наконец он позволил поцеловать себя в угол рта, а потом в нижнюю губу, и ей удалось заполучить его правую ладонь под ворот платья, и та стала мягко сползать вниз, к груди, к ждущему напряженному соску...
  - ... сколько же у вас пуговиц на этой фараджийе, - мурлыкала она, трудолюбиво расстегивая их уже над самым поясом.
  А пальцы оскальзывались и не справлялись с мелкими петлями, потому что он запустил левую руку в ее волосы на затылке и перебирал там длинными пальцами, надавливая то за ухом, то у основания шеи, заставляя откидывать голову и постанывать...
  - Поцелуй меня, пожалуйста...
  - Тогда я не уйду раньше полудня, - наклонившись к ее лицу и ласково лизнув в мочку уха, отозвался Тарег. - А должен уйти утром...
  - Ну совсем чуть-чуть, несильно поцелуй...
  - Когда вернусь из Хорасана, вот тогда... тогда...
  Длинная складчатая лента пояса наконец размоталась и улетела в сторону, и Айша принялась нетерпеливо сдирать ему с плеч белый шелк парадного платья. А нерегиль не выдержал, схватил ее за щеки - и жадно прижался губами к ее рту. От ослепительного огня под веками Айша застонала сквозь зажатые его ртом губы, захлопала руками, как крыльями, - и бессильно повалилась на спину, утягивая его вместе с собой.
  
  
-6-
  Ветер гнева
  
  Харат,
  лето того же года
  
  С вершины Факельной башни открывался прекрасный вид на неприступные укрепления цитадели: на юг смотрела пузатая, как стенка чайника, высоченная стена верхних дворов. В прямоугольных проемах между громадными зубцами кишели воины, остроконечные шлемы и синяя шелковая одежда гвардейцев ярко горели на солнце. В идущем широкой дугой первом дворе стояла пыль - туда прибывали воины ополчения. Заслышав о нападении джунгар, люди шли на помощь - из Ширвана, из Самлагана, даже далекий Мейнх прислал войско.
  К югу, куда хватало глаз, тянулась широкая зеленая лента долины. Плавный, желто-бурый Герируд обтекал пологие холмы. За ними высилась стена Паропанисад. На востоке горная гряда взмывала к небу громадами коричнево-серых скал. На острых пиках и в широких седловинах, среди немыслимо далеких перистых облаков, лежал снег. Холодные вершины отрешенно плыли в выцветшем небе - Крыша мира, Паропанисады, равнодушно наблюдали за мельтешением смертных жизней у своего подножия.
  У западных и южных ворот города слышались отчаянные жалобные крики, плач и рев животных: беженцы из оазисов Герируда умоляли пустить их под защиту стен города. Из частых бойниц внешней стены в них летели камни и проклятия. У первых воротных башен, защищающих вход на перекинутый через ров мост, строй воинов размахивал булавами и тыкал в верещащих, давящихся людей длинными копьями: в городе и так уже не хватало воды. Колодцы подсохли к середине удушливо знойного лета. Женщины, замотав головы покрывалами, часами дожидались очереди наполнить кувшин под немигающим жарким солнцем.
  Ирар ибн Адхам, новый градоначальник Харата - город присягнул эмиру Мубараку аль-Валиду всего-то пару месяцев назад, - прищурился и приложил руку ко лбу: теперь он прекрасно видел наступающую джунгарскую конницу.
  В двух фарсахах ниже по течению реки к воде спускались ряды белых домишек под красной черепицей. Вилаяты долины Герируда славились своим богатством и обилием воды, фруктов, прекрасными урожаями пшеницы. То селение, на которое сейчас смотрел Ирар ибн Адхам, не было исключением.
  Над желтой лентой ведущей к Харату дороги высоко стояла пыль: вдоль стены тополей шли и бежали люди. Жители Джама - так назывался вилаят - спешно покидали дома: в городке уже начались пожары. Сжимая кулаки, Ирар ибн Адхам наблюдал, как над красными крышами и зелеными свечками тополей поднимаются все новые и новые столбы дыма.
  Передовой тумен джунгар вышел из города и походной колонной рысил вдоль забитой беженцами дороги - не обращая на мечущихся людей никакого внимания. Пока не обращая - ибн Адхам знал, что к ночи всех, кто не успел укрыться за городскими стенами, переловят. И на рассвете погонят к стенам его города - засыпать рвы. Так случилось в Газне. Так случилось в Нисе. Так случится здесь. А когда ров заполнится трупами феллахов, к стенам погонят пленных кипчаков и меркитов и подвезут баллисты и катапульты с ханьскими расчетами. С восходом солнца начнется штурм.
  Мчащих к городу степняков заметили давящиеся у ворот люди - и их жалобный вопль поднялся к небу. Они поняли, что к утру станут шахидами.
  Газна пала на второй день осады. Он обошелся с городом милостиво - перебили лишь всех воинов гарнизона, числом полторы тысячи. Горожанам сохранили жизнь и имущество - то имущество, что не пошло в уплату дани. Он, издеваясь и куражась, сказал дрожащим членам городского совета, что на два миллиона дирхам, обещанных Мубараком аль-Валидом халифу, успели нарасти большие проценты. Горожанам пришлось отдать все золото и драгоценности. А членам городского совета - еще и достигших брачного возраста дочерей. Онгур-хан и Чжочи-хан, сыновья Арагана, раздали их своим воинам, оставив, как водится, самых красивых девушек себе.
  Гордой, выдержавшей не один приступ и степняцкий налет Нисе повезло меньше. Отряд гвардейской конницы совершил вылазку и заманил джунгарский тумен в засаду в Хумхарском ущелье. Разъяренная поражением тварь лютовала два дня, изничтожая виновных: рассказывали, что казнили каждого десятого из тех, кто выжил в схватке. Жители Нисы в ужасе наблюдали за тем, как над распаханными полями кружатся стервятники. Говорили еще, что какая-то джунгарская тысяча завернула в вилаят в виду стен крепости и принялась по своему обыкновению разорять его. Так он пришел в дикую ярость и чуть не сожрал ослушников живьем: тумен совсем юного Архая, сына Арагана, добавил еще тысячу трупов к тем, что уже лежали в спелой пшенице у стен Нисы. Феллахов из вилаята на следующий день погнали ко рву крепости, и ни одна несчастная душа там не выжила, зато джунгары усвоили урок: убивать и грабить можно только по приказу. А без приказа - нельзя.
  Ниса продержалась семь дней. Жители города сражались наравне с тюрками гарнизона - дрались за каждый квартал, за каждую улицу, за каждый дом. Когда цитадель пала, укрывшиеся в четырех масджид города люди стали умолять о милости. А он, рассказывали чудом выжившие в резне люди, отдал приказ: не мучить, не калечить, не щадить. Джунгары выполнили его на совесть - к утру город был безупречно мертв.
  Теперь наступала очередь Харата.
  Степняки, плотным строем по пятеро, уже шли между зелеными, поросшими вековыми карагачами холмами предместий. Сотрясающая землю дробь копыт, свист и гиканье доносились до стоявших на башне военачальников.
  Разбегающиеся с дороги люди, бросая поклажу и детей, пытались вкарабкаться вверх по склонам и укрыться среди кладбищенских надгробий и разгораживающих бахчи оград. Люди колотили кулаками в наглухо запертые двери усадеб, лезли через их беленые глинобитные заборы. Джунгары хлестали плетьми тех, кто попадался им на дороге, - вопль ашшаритов поднимался к небу.
  - Странно, - подал наконец голос Аббас ибн Раббьях, начальник гарнизона. - Почему они жгут Джам?
  - Почему странно? - сквозь зубы отозвался Ирар.
  От походного строя джунгар отделился большой отряд и, споро разматывая арканы, пошел врассыпную: степняки мчались на охоту за теми, кому нынче на рассвете предстояло умереть во рву Харата.
  - Они уже сожгли два вилаята до него, - поправляя панцирный нагрудник, ответил ибн Раббьях.
  На путаных улочках предместья столкнулись те, кто пытался пробиться к закрытым воротам цитадели, и те, кто от них бежал. Вопли и звуки ударов - отчаявшиеся люди принялись тузить друг друга с каким-то предсмертным остервенением - доносились до вершины Факельной башни.
  - А знаешь, почему они два не трогают, а два жгут? - процедил Ирар.
  - Знаю, - усмехнулся начальник гарнизона. - Тарик сказал, что джунгары не умеют считать до трех.
  На северном тракте ничего не было видно из-за пыли - колонны беженцев тянулись до самого горизонта. Солнце уже перевалило за полдень.
  На обходящей погибающий в огне Джам дороге показался отряд тяжелой джунгарской конницы. В голове колонны колыхался огромный туг с девятью длинными темными хвостами.
  Ирар ибн Адхам стиснул зубы: к стенам его города шло Белое знамя степи. Сульдэ.
  
  
Ночь следующего дня
  
  - ...Не стреляйте! Не стреляйте! Мы послы! Послы!..
  На большую площадь перед западными воротами цитадели стали выходить машущие руками люди.
  Зарево пожара - предместье и городские кварталы полыхали с самого заката - разгоняло ночную тьму над оцепеневшей крепостью. В подсвеченном рыжими отблесками небе четко выделялись три круглые высокие башни с мелкими зубцами. На второй стене и над тяжелым квадратом нижних ворот молча толпились люди в факелами в руках. Окованные медью створы разошлись, и в щель, жалостно выкрикивая мольбу не стрелять, протискивались послы осажденных - все, как один, благообразные старцы в зеленых чалмах, с накинутыми на плечи талейсанами законников и ученых.
  Переступая через валяющиеся в грязи трупы, послы подходили все ближе и ближе к ожидающим их всадникам.
  Получив письмо за подписью Халафа ибн Халликана, амиля Харата, и Марваза ибн Умара, городского кади, Тарик приказал Онгуру и Чжочи прибыть к нему в ставку. В город они вошли поздно, уже ближе к полудню - защищавшие городскую стену воины ополчения и гарнизона отбивались отчаянно. Степняцкие кони цокали по безлюдным улицам - люди дрожали по подвалам. Над кварталами плыл дым и стояла медленно оседающая пыль.
  Тарик запретил грабить Харат - горожане не оказали ему никакого сопротивления. Укрывшихся в Пятничной масджид он приказал выпустить - пусть расходятся по домам, сказал он. И молятся дома, потому что теперь здесь будет моя ставка. Письмо городских старейшин Тарику принесли сразу, как он въехал под гулкие своды огромного здания под бирюзовым куполом. Тогда же перед западными воротами крепости погиб сунувшийся на вылазку гвардейский отряд. Ближе к ночи нерегиль соизволил согласиться принять посольство осажденных.
  ...Дикари, посвистывая, гнали послов через вымершие темные улицы, как стадо баранов, - тыкая в старые ссутулившиеся плечи древками копий, поддавая по затылкам кнутовищами.
  Стиснув зубы, Рукн ад-Дин переступал измученными подагрой ногами - не упасть, твердил он себе. Выдержать. Выдержать. Старый имам понимал - стоит ему упасть, как Всевышний оставит его своей милостью. Ибо джунгары не знают о милости Всевышнего. Его просто забьют плетьми, заставляя встать.
  Когда извилистое ущелье между дувалами вывело их на площадь перед Джума-масджид, старик восславил Милостивого. Перед высоким квадратным порталом горели костры - изразцы и позолота играли цветом в отблесках пламени. В розовое от пожара небо упирался черный палец минарета - на его круглой верхней башенке не горел фонарь. Окошки лестницы тоже были мертвенно черны. Неужели они не допустят ашшаритов на молитву, ведь завтра пятница и среди них есть верующие, ужаснулся Рукн ад-Дин. И чуть не растянулся в грязи, оскользнувшись в предательских кожаных туфлях в луже лошадиной мочи.
  По-хозяйски покрикивая, дикарь пихнул его навершием нагайки в плечо. Рукн ад-Дин почти понимал его речь: живее, старые скоты, ругался джунгар, живее. Он не любит ждать.
  Оскальзываясь и едва успевая переступать через яблоки конского навоза, они бежали через площадь к бирюзово-золотой, играющей сполохами ночи, громаде входа. Бежали мимо костров, маленьких походных юрт, занавешенных кожаными пологами повозок и бестолково бродящих стреноженных лошадей.
  У входа степняки не спешились, так и погнали по ступеням вверх, горяча и вздергивая морды лошадок. Старый имам понял, что пятничной службы в масджид не будет. И с ужасом осознал, что это были за деревянные ящики, которые валялись по всей площади, - джунгарские коньки теперь опускали в них морды, хрупая овсом. В ларях хранились списки Книги для учащихся медресе. А еще через мгновение Рукн ад-Дин осознал, что пошло на растопку горевших по всей площади костров.
  Не упасть. Выдержать. Утерев рукавом слезы, старик, закусив губу и сдерживая стоны, пошел по ступеням вверх.
  Внутри главного зала горели факелы, разгоняя темноту у подножия алебастровых стройных колонн. Под куполом и в боковых приделах сгущалась тьма. Цокот копыт по плитам пола гулко отдавался в пустоте громадного здания. У самого входа в михраб расстелены были ковры, и на них кто-то сидел. Рядом держали под уздцы нескольких коней, они били копытами по плитам мервского мрамора, подковы высекали искры.
  Справа от себя Рукн ад-Дин услышал возглас ужаса - шедший рядом Али Занди не сдержался и, ломая руки, упал на колени. Конвойные залаяли, защелкали плетями, но старик не отрывал взгляда от чего-то впереди себя и рыдал, утираясь рукавами. Ад-Дин проследил его взгляд и еле удержался на ногах: арка михраба с именами Всевышнего была вся оббита - золоченую вязь по ее ободу расколотили в прах, оставив белеющие, как переломанные кости, сколы.
  Джунгар гаркнул по-своему и перетянул спину Али Занди нагайкой. Старик вскрикнул, степняк снова замахнулся - и тут по залу хлестнул злой окрик. Из тьмы свистнуло - и конвойный без звука упал с коня со стрелой в груди. Двое джунгар, не обращая внимания на свалившегося товарища и поскакавшего во тьму коня, подхватили Али Занди под локти и чуть ли не понесли вперед.
  У края ковра послов грубо пихнули в спину, заставляя встать на колени. Рукн ад-Дин склонил голову, не решаясь ее поднять, - от их смирения сейчас зависела жизнь тысяч людей.
  - Зачем вы здесь? - звякнул над ними нечеловеческий голос.
  Среди цоканья, лошадиного храпа, злых выкриков и гулкого топота копыт - в боковом зале ловили сбежавшего коня, - Рукн ад-Дин хорошо слышал хриплое дыхание своих товарищей. С его лица бежал пот. Что ж, нужно было решаться.
  - О господин...
  - Чей? - в голосе звучала ледяная, как снег на пиках Паропанисад, злость.
  С носа старика упала и разбилась о гладкий мрамор еще одна капля пота.
  И он решился:
  - О самийа! Среди тех, кто ждет решения своей участи в цитадели, есть виновные - и есть невинные. И даже среди тех, кто давал присягу эмиру аль-Валиду, не все виновны.
  - Да неужто?
  - Люди выполняли приказы тех, кто пришел в город и взял их души в кольцо копий. Мы провозглашаем хутбу на те имена, которые нам подают пятничным утром, о самийа. Ты травишь волками овец, о Тарик.
  И Рукн ад-Дин поднял голову. Нерегиль сидел не далее, чем в трех шагах от него. Бесстрастное лицо не выражало ничего. Только глаза были живыми - злые. Очень злые. Старый имам встретил их взгляд - и выдержал его, именем Справедливого.
  Наконец, бледные губы разомкнулись:
  - Зачем вы здесь?
  - Почтенные Халаф ибн Халликан и Марваз ибн Умар предлагают сдать цитадель, о Тарик.
  - Как же у них получится сдать цитадель с тысячью гвардейцев, да еще и полную воинов ополчения?
  - Они взяли градоначальника и каидов под стражу - и готовы выдать их тебе на суд и расправу, когда ты того пожелаешь. Ополченцев больше, чем воинов гарнизона, и они хотят сдаться.
  Нерегиль расхохотался.
  Его издевательскому смеху вторили те, кто сидел на коврах за его спиной и стоял вокруг - джунгары хлопали себя по бедрам, кони храпели и испуганно ржали, вздергивая морды.
  Отсмеявшись и утерев рукавом выступившие на глазах слезы, нерегиль прищурился - и вдруг спросил:
  - А тебе почему противно передавать мне эти условия?
  Ну что ж, видно, все равно никому не выжить. Начистоту так начистоту:
  - Я полагаю, что это подло - предавать своих защитников, о Тарик. Ирар ибн Адхам и Аббас ибн Раббьях готовы были положить жизни за жителей этого города.
  - Вот кого я повешу с большим удовольствием, так это их, - криво усмехнулся Тарик. - Причем не за измену халифу. А за нерадивость. Я учил их прежде всего думать о людях из окрестных вилаятов и о тех, кто не может укрыться за стенами. А они оставили их на произвол судьбы. Плохой градоначальник из твоего Ирара ибн Адхама. Этому городу нужен новый наместник.
  Имам Пятничной мечети лишь поник головой.
  - А может, тебе и кади с амилем жалко, а, старик?
  - Никто не знает своего ответа на Страшном суде, о самийа. В одной старой книге сказано: хорошо получить воздаяние в этой жизни, чтобы не оставить возмездие на Последний день. Но там же и сказано: если ягненок погибнет на берегу Нарджис - ей-ей, за это в день Страшного суда спросится с тебя.
  Тарик хмыкнул. И спросил:
  - И что же ты предлагаешь мне сделать, о Рукн ад-Дин?
  - Пощадить всех, кто желает сдаться на твою милость, - тихо, но внятно ответил имам.
  - А что, ибн Адхам и ибн Раббьях готовы сдаться?
  - Они не верят в твою милость, о Тарик.
  Нерегиль надолго задумался.
  А потом язвительно проговорил:
  - Странный ты человек, Рукн ад-Дин. На твоих глазах за эти два дня убили тысячи людей, а ты пролил слезы лишь по дурацкой исписанной бумаге. Почему?
  - Эта книга учит людей быть милостивыми. Сжигая ее, мы уничтожаем урок милосердия.
  - Милосее-ердия... - зло передразнил его нерегиль.
  И снова замолчал. Потом махнул рукой:
  - Ладно. Я отправлю к воротам крепости гонца с известием, что принимаю ваши условия. Предателей казнят - таковым уже ничего не поможет, даже твоя книга. Градоначальника я велю повесить тоже - он лишний на этой земле, пусть встретится с вечностью. Но я пощажу их сыновей и их харимы.
  Старый имам благодарно припал лбом к холодному мрамору.
  - Что же до гвардейцев и их каидов - они тоже предатели своего господина, халифа аш-Шарийа. Изменивших присяге я не прощаю. И не вздумай даже просить меня за них.
  Старик благоразумно молчал.
  - А вот трусов и поганцев из ополчения, забывших свой долг и вдруг расхотевших умирать, я уважу - их не убьют. Я возьму их с собой к Самлагану - нам нужны люди, чтобы штурмовать стены. Правда, Онгур?
  И молодой джунгар за его спиной откликнулся:
  - Да, повелитель.
  Рукн ад-Дин хотел было уже поблагодарить и поклониться на прощание, как его настигло последние распоряжение:
  - Да, и еще. Твои товарищи могут идти туда, откуда пришли. И пусть не трясутся - никто их не тронет. Чжочи!
  - Да, мой повелитель!
  - Дайте им хороших смирных меринов и два десятка сопровождающих с факелами. И смотрите мне - не окажете почтенным старцам уважения, повешу вверх ногами. Да, тот десяток, что привел их сюда, повесить - люди, которые не уважают старость, не достойны ни жить, ни встретить вечность в старости.
  - Да, мой повелитель!
  - Ну а ты, о Рукн ад-Дин, - холодные злые глаза уставились ему прямо в лицо, - ты останешься здесь. Я хочу, чтобы ты сопровождал меня в походе на Хорасан.
  
  
Мейнх,
  месяц спустя
  
  - Кии-ии, кииии-ии...
  Из лазоревого поднебесья падал крик ястреба.
  - Кии-ииии...
  За зубцами верхней площадки факельной башни простиралось лишь небо - выцветающая голубизна исхода лета, расходящаяся перистая кисея легких верховых облаков. Далеко-далеко на северо-востоке вставала стена гор Пепла, Джабаль аль-Наффаз, - изломанная гряда, сливающаяся с колышущимся виднокраем степного раздолья.
  Раскрывая веером ослепительно-белый с исподу хвост, наставив мощные лапы, ястреб пал Тарику на наруч. Когти с силой вошли в защищавшую предплечье кожу, рука нерегиля мотнулась от налетевшего веса огромной птицы. Ястреб захлопал серо-песочными рябыми крыльями, хищно разевая клюв:
  - Кии-киии...
  Переступая по тисненой коже, птица наклонялась и тянула шею к лицу нерегиля - желтый клюв раскрывался, показывая черный круглый язык, круглые глаза ярко блестели. Казалось, ястреб сейчас вынет Тарегу глаза - так близко они сошлись... лицами?.. потому что Митрион, похоже, что-то говорил своему господину.
  Тарик и впрямь кивнул птице:
  - Спасибо, дружок. Ты принес хорошие новости...
  И с силой подкинул свистнувшую оперением птицу вверх. Через мгновение ястреб превратился в точку на небосводе.
  - Войско Саида аль-Амина уже близко - они прошли через перевалы, - не оборачиваясь, сказал Тарик.
  Устав щуриться в голубую бездну неба, Рукн ад-Дин снова посмотрел в спину застывшего между зубцами нерегиля. На высоте ветер становился зябким, но Тарику, стоявшему в одной легкой рубашке, холод явно был нипочем. Старый имам поежился и поплотнее запахнул одеяло на плечах - старые кости, старые кости. Да еще и такая хлопотная ночь...
  Это уже потом глупый юнец Самуха рассказал все по порядку. Ну да, ближе к концу лета - вот в прошлом году такое случилось в месяц шавваль, а нынче вот пришлось на начало зуль-каада, - в конце лета, когда землю выжигает солнце, с сейидом случается такая вот ночь. Вроде как такое завелось за господином еще с того времени, как Яхья ибн Саид вез его пленником в аш-Шарийа. И с тех пор случается каждый год.
  Надвигающуюся жуть можно распознать по тому, как сейид начинает метаться, не находя себе места. И бормотать по-своему, - никого не узнавая, отмахиваясь от каких-то одному ему видимых собеседников.
  А самое страшное - округляя глаза, шептал Самуха, - это ладонь. Ближе к закату на ней проявляются две красные воспаленные царапины, а уж ночью - ох, ночью из ладони начинает течь кровь. То есть, конечно, никто этого еще не видел, потому как сейид забивается в какую-нибудь дальнюю комнату и наглухо закрывает за собой все двери. Вот только с утра на этих дверях и в той комнате находят кровавые отпечатки ладони - на косяках, на створках, на стенах, на полу. Везде. Везде одно и то же - кровавый оттиск, с ржаво-бурыми потеками под ним.
  Никто, конечно, не решался подслушивать - но из-за дверей иногда доносились вскрики и стоны, да такие, что волосы начинали шевелиться на голове. А наутро сейид, пошатываясь, выходил наружу, - мрачный, страшный, с серым, как у трупа, лицом. Тогда ему старались как можно дольше не попадаться на глаза.
  Еще Гассан рассказывал, что Яхья ибн Саид в ответ на его вопрос - а нельзя ли чем господину помочь, что ж он так мучается-то, хоть бы выпил чего, вина или сонного зелья, - сказал, что, увы, ничем сейиду не поможешь. Это ночь, сказал старый астроном, в которую Тарик утратил свой колдовской камень. С тех пор каждый год в годовщину того дня у нерегиля смеркается в голове - и он бродит, ощупывая окровавленной ладонью стены, и ищет свое потерянное сокровище.
  А нынешней ночью Рукн ад-Дин, изо всех сил боровшийся со старческой бессонницей, прислушался - и сквозь ровное дыхание спавших в той же комнате писцов и слуг до него донеслись легкие-легкие, как шорох крыльев бабочки, шаги. И тихое бормотание - на непонятном языке.
  За дверной занавеской потек слабый свет - кто-то шел вниз по лестнице то ли со свечой, то ли с лампой. И что-то все говорил, говорил: то сердито, то с горечью. Задавал бесплодные вопросы - и не получал ни одного ответа. И снова принимался бормотать, и снова срывался в бесконечное - ну почему? Ну почему же? Как так вышло? Разве не могло случиться по-другому? Ну почему, почему...
  Осторожно переступая через тела спящих, старик на мерзнущих ногах подкрался к дверному проему - и успел увидеть.
  Фигуру спускающегося по ступеням Тарика окутывало призрачное белесое сияние. Нерегиля пошатывало, босые ноги ступали неверно, словно неумелый кукловод мучил марионетку. Голова покачивалась из стороны в сторону, по спине мотались спутанные волосы. Левой рукой Тарик держался за стену - преодолевая ступеньку за ступенькой, он заваливался набок - и упирался ладонью в камень. И тогда на стене оставались мокрые темные потеки.
  - Ой-ей-ей...
  Быстро обернувшись на придушенный возглас, Рукн ад-Дин увидел жмущегося к холодной стене Самуху - с перекошенным лицом и совершенно круглыми от ужаса глазами. Юноша с растопыренным ртом наблюдал, как его господин, шатаясь, скрывается за поворотом лестницы. А на стене остаются отекающие влажным отпечатки ладони. Одни выше, другие ниже. Неверный шаг, вздох, всхлип, шлеп ладошкой. Непонятное невнятное бормотание, вздох, шлеп ладошкой...
  Завороженный страшным зрелищем, Рукн ад-Дин на мгновение оцепенел - о Всевышний, такого ему еще не приходилось видеть. Да что там видеть, даже слышать о таком не приходилось. Шепот и вопрошающий горький голос уходили вниз по лестнице. Коридор затягивала тьма - снаружи стояла глухая полночь. Самуха весь дрожал - он боялся оставаться один, но еще больше боялся идти вниз по лестнице.
  Наконец, дрожа подбородком и отирая пот, юноша процокал зубами:
  - О-оннн... вв-вышеллл... и вв-оотт так-кк пошш-ел...
  Степняк обычно укладывался спать на пороге Тариковых покоев - я господину верный пес, гордо говаривал Самуха, кому, как не мне, охранять сейидов сон?
  - Свеча есть? - прошептал Рукн ад-Дин - словно боялся, что Тарик их услышит.
  - Ддааа... - и юноша протянул ему толстый огарок желтого воска.
  - Внизу у факела зажжем, - так же тихо скомандовал имам и показал в темноту на нижнем марше лестницы.
  И они пошли вниз. И, как выяснилось, хорошо сделали, что пошли.
  Потому что Тарик, раздвинув обмерших стражников, вышел из башни на узкую площадку верхней стены. Замок Мейнха походил на корабль, вытянувшийся вдоль скального гребня, и его зубчатые стены в точности повторяли обводы головокружительной кручи под ними.
  Выскочив под обжигающе-лядяной ветер, они увидели светящуюся фигуру в трех шагах от себя - уже на парапете между зубцами. Раскинув руки, Тарик подставлял лицо свистящим, с шумом бьющим порывам - а перед ним и под ним на сотни и сотни локтей раскрывалась только ветреная тьма.
  - Держите его, о сыны греха!!! - заорал Рукн ад-Дин окаменевшим воинам - те смотрели на истекающий призрачным светом силуэт стеклянными от страха глазами.
  И первым бросился к хлопающей рукавами, пошатывающейся фигуре.
  Впятером им удалось с ним справиться - но ненадолго. Самийа рвался с неестественной жуткой силой, закидывал голову с пустыми, широко раскрытыми глазами, когтил обеими руками воздух - и орал. Орал так, что закладывало уши, - на своем странном, переливающемся из октавы в октаву, от высокого к низкому грудному крику языке.
  И тогда старый имам прибег к последнему средству.
  Крикнул:
  - Держите его, во имя Всевышнего!
  Сдернул свой талейсан и накинул на хлещущую волосами орущую башку. И, замотав и прижав зеленую шерсть обеими руками, принялся читать книгу Али.
  Строфу за строфой, начиная с открывающей - "Bo имя Всевышнего милocтивoгo, милocepднoгo! Xвaлa - Всевышнему, Гocпoдy миpoв, милocтивoмy, милocepднoмy, цapю в дeнь cyдa! Teбe мы пoклoняeмcя и пpocим пoмoчь! Beди нac пo дopoгe пpямoй, пo дopoгe тex, кoтopыx Tы oблaгoдeтeльcтвoвaл, нe тex, кoтopыe нaxoдятcя пoд гнeвoм, и нe зaблyдшиx".
  Так он дошел до строфы "Та ха", до слов "Mилocepдный - Oн yтвepдилcя нa тpoнe. Eмy пpинaдлeжит тo, чтo в нeбecax, и чтo нa зeмлe, и чтo мeждy ними, и чтo пoд зeмлeй. И ecли ты бyдeшь гoвopить гpoмкo, тo вeдь Oн знaeт и тaйнy и бoлee cкpытoй".
  А пока он читал, спокойно, распевно, пытаясь не обращать внимание на то, что моталось, и колотилось, и шипело под зеленой тканью в кольце его рук, рывки и крики становились все слабее. Четверо сильных мужчин уже могли перевести дух. Но все равно крепко держали запястья, и локти, и щиколотки.
  Нерегиль стоял на коленях, Рукн ад-Дин тоже. Прижимая к груди голову Тарика, он читал.
  К седьмой строке "Та Ха" самийа притих, и к концу - "Cкaжи: "Kaждый выжидaeт, выжидaйтe и вы, a пoтoм yзнaeтe, ктo oблaдaтeль poвнoгo пyти и ктo шeл пo пpямoй дopoгe!" - успокоился и перестал рваться окончательно. Только тяжело и часто-часто дышал.
  - Тихо-тихо-тихо, - похлопывая по вздрагивающим плечам, приговаривал Рукн ад-Дин.
  И продолжал:
  - "Cкoлькo coкpyшили Mы ceлeний, кoтopыe были нeпpaвeдны, и вoздвигли пocлe ниx дpyгиe нapoды! A кoгдa oни пoчyвcтвoвaли Haшy мoщь, тo вoт - oт нee yбeгaют. He yбeгaйтe и вepнитecь к тoмy, чтo вaм былo дaнo в изoбилии, к вaшим жилищaм, - мoжeт быть, вac cпpocят! Oни cкaзaли: "O, гope нaм, мы вoиcтинy были нeпpaвeдны!" И нe пpeкpaщaeтcя этoт иx вoзглac, пoкa нe oбpaтили Mы иx в cжaтyю нивy, нeдвижными. Mы нe coздaли нeбo и зeмлю и тo, чтo мeждy ними, зaбaвляяcь. Ecли бы Mы жeлaли нaйти зaбaвy, мы cдeлaли бы ee oт Ceбя, ecли бы Mы cтaли дeлaть"...
  И вот так, не переставая читать, старик поднялся. И, придерживая талейсан, зажав между локтем и боком остроухую голову, медленно-медленно повел заплетающееся ногами существо обратно наверх. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой наверх.
  "Тихо-тихо-тихо", похлопывал он по обмотанному зеленой шерстью лбу. И все читал, читал нараспев, мерно и ровно, лишь на мгновение останавливаясь, чтобы перевести дух на карабкающейся вверх лестнице: "Kтo дyмaeт, чтo Всевышний нe пoмoжeт eмy в ближaйшeй и бyдyщeй жизни, пycть пpoтянeт вepeвкy к нeбy, a пoтoм пycть oтpeжeт и пycть пocмoтpит, yдaлит ли eгo xитpocть тo, чтo eгo гнeвaeт..."
  И так они оказались на самом верху, в Тариковых комнатах. Рукн ад-Дин, косясь на закапанные кровью ковры, на припечатанные страшной пятерней стены, довел самийа до спальных подушек. И, жестко нажимая на плечи, уложил наземь - "тихо-тихо-тихо-тихо". Придавил затылок ладонью и продолжил читать: "Myжи cpeди людeй пpибeгaли к мyжaм cpeди джиннoв, и oни пpибaвили им бeзyмия. Oни дyмaли, кaк дyмaли и вы, чтo никoгдa Всевышний нe пoшлeт никoгo. И мы кocнyлиcь нeбa и нaшли, чтo oнo нaпoлнeнo cтpaжaми мoгyчими и cвeтoчaми. И мы cидeли oкoлo нeгo нa ceдaлищax, чтoбы cлyшaть, нo ктo пpиcлyшивaeтcя тeпepь, тoт нaxoдит для ceбя пoдcтepeгaющий cвeтoч. И мы нe знaeм, злo ли жeлaлocь для тex, ктo нa зeмлe, или жeлaл им Гocпoдь иx пpямoгo пyти. И ecть cpeди нac блaгиe, и ecть cpeди нac тe, ктo нижe этoгo; мы были дopoгaми paзными..."
  И так, твердо удерживая загривок под талейсаном, Рукн ад-Дин дошел до строфы "Люди", где сказано "Cкaжи: "Пpибeгaю к Гocпoдy людeй, цapю людeй, Бoгy людeй, oт злa нayщaтeля cкpывaющeгocя, кoтopый нayщaeт гpyди людeй, oт джиннoв и людeй!" И принялся читать Книгу с самого начала.
  Так он пропел все сто четырнадцать строф четыре раза - не отнимая ладони от головы распростертого у его ног существа. И дыхание Тарика стало ровным, кулаки разжались, а в высокие окна Факельной башни глянуло утро. И в ярком золотом сиянии окровавленная ладонь несчастного высохла, словно солнечный свет смыл с нее кровь, зарубцевалась - и вконец разгладилась и зажила, словно и не кровоточила до того. И нерегиль пошевелился - уже безобидно, как спящий.
  Рукн ад-Дин отпустил его и завернулся в свой талейсан. А Тарик свернулся клубком, уткнул нос под локоть - и крепко, безмятежно уснул.
  ...За ночь у старого имама отмерзли ноги - за самийа он побежал как был, босиком, а в комнатах нерегиля на самом ветреном верху гуляли ледяные сквозняки. Хорошо, что Самуха догадался принести ему из общей спальни туфли.
  Вот почему в ответ на известия о скором подходе войск Рукн ад-Дин влажно чихнул и озабоченно высморкался в платок. Да, возраст, ничего не попишешь.
  - Я помню все, что случилось этой ночью, - все так же не оборачиваясь, сообщил Тарик.
  Ветер подхватил его волосы и растрепал их, как тысячу флажков над войском. Тоненький лен рубашки облеплял ему бока под бьющие гулкие порывы - старик ежился и мерз от одного этого вида.
  - Это хорошо, - отозвался наконец старый имам. - Одержимые обычно ничего не помнят.
  Нерегиль презрительно фыркнул - мол, где я и где одержимость. И, облокачиваясь на изъеденные непогодой зубцы парапета - пепельная гряда на горизонте таяла в послеполуденном мареве - поинтересовался:
  - Зачем ты едешь со мной, старик?
  - Разве не ты сам приказал мне сопровождать тебя?
  - Сопровождать можно по-разному, - отозвался самийа, закидывая голову в яркое небо. - К тому же твои просьбы о милости пока не возымели на меня никакого действия.
  Имам горько вздохнул: Сумлаган ему спасти не удалось.
  Градоначальник с горожанами уперлись как верблюды - видимо, надеялись на толщину стен крепости. На четвертый день непрерывного штурма город пал - и нерегиль вынес над ним свой всегдашний приговор. Не мучить, не калечить, не щадить. Разъяренные потерями джунгары не оставили в живых даже собак и кошек.
  Утешало лишь одно: за фарсахи видный пожар Сумлагана и леденящие душу рассказы беженцев вразумили горожан Мейнха. Получив продиктованное Рукн ад-Дином письмо - "бойтесь гнева Всевышнего, бойтесь гнева Судии над Хорасаном, пришел час расплаты, час неправедного и несправедливого, ваш город снесет ветер гнева, как другие города до него" - выслали посольство с ключами от цитадели и изъявлениями совершенной покорности.
  Точно такие же письма старый имам разослал и в Фейсалу, и в Хативу, и в Беникассим, и в Нишапур, и в Мерв с Балхом. Фейсала уже ответила - и Рукн ад-Дин благодарил Всевышнего за спасение еще одного города верующих.
  - Да, - недовольно встрепенулся нерегиль, - и почему ты называешь меня "гневом Всевышнего"? Это глупо. В последние годы я живу под печатью дурацких метафор - я уже побывал и ангелом, и шайтаном, и благословением Всевышнего. Теперь вот ты обозвал меня "гневом". Разве не глупо?
  - Нет, - покачал седой головой старик. - Не глупо. К тому же я не верю, что ты ангел. Впрочем, ты и не шайтан. И уж точно не "благословение Всевышнего".
  - Хм, - покосившись на него из-за плеча, пробурчал Тарик. - Ну да, конечно, ты же из зайядитов. Вы называете меня Величайшим Бедствием. Считаете, что призвавших меня одурачил иблис.
  - Среди зайядитов много разных толков, - терпеливо пояснил Рукн ад-Дин. - Мурждииты, к примеру, полагают, что ты послан нам ангелом Джабраилом.
  Тарик злобно дернул плечом.
  Рукн ад-Дин снова чихнул. Да, надо бы поговорить с лекарем. В этом возрасте простуду запускать нельзя. И горло запершило, вот незадача.
  - Ну а ты какого толка зайядит? - насмешливо поинтересовался нерегиль.
  - Никакого, - усмехнулся старик. - Я сам по себе зайядит.
  Тарик фыркнул - непонятно, то ли с презрением, то ли одобрительно. И зло процедил:
  - Если ты, как эти... мурджииты... веришь в ангела Джабраила, уверяю тебя: когда-нибудь я все-таки умру - и уж тогда точно разыщу гадину, которая так надо мной подшутила. Разыщу - и набью ей морду.
  - Я тебя очень понимаю, о Тарик, - серьезно отозвался Рукн ад-Дин. - Я думаю, что это была воистину плохая и жестокая шутка.
  Нерегиль крутанулся вокруг своей оси и уставился на имама любопытными глазами:
  - Так ты тоже не веришь во все эти бредни про ангела и шейха в пустыне?
  - Это не бредни, - тихо отозвался старик. - Это грустная ошибка, которая всем нам будет очень дорого стоить. Причем лишь первая в череде других грустных ошибок.
  Нерегиль прищурился. Рукн ад-дин пояснил:
  - Я полагаю, что к шейху Исмаилу в пустыне Али снизошел не ангел. Я думаю, что его одурачили джинны. Или Атфаль-аль-Дабаб, дети тумана.
  - Это еще кто? - поднял брови Тарик.
  - Ты видел их под стенами Мадинат-аль-Заура в день, когда тебя привезли в столицу. Тогда они явились в образе всадников.
  - Хм, - отозвался нерегиль.
  И зло скривился:
  - Яхья не уставал втолковывать мне, что это воля Всевышнего - то, что я должен попасть в аш-Шарийа. Дескать, Он указал нам на тебя, Он отдал тебя в наши руки, Он не отпустил тебя умереть, такова Его воля, ты должен подчиниться...
  И нерегиль в ярости хватил по камню кулаком. И тут же охнул и принялся дуть на ушибленную ладонь.
  - Последователи шейха Исмаила ибн Амра полагают, что ашшариты - избранный народ, которому положено избранное внимание Всевышнего, - улыбнулся старый имам. - Конечно, им легко было поверить в то, что ради наших нестроений и глупостей Справедливый и Милостивый прикажет ангелам немедленно сыскать нам избранного защитника...
  - Очень странно слышать, как ашшарит иронизирует над своей верой, - усмехнулся в ответ Тарик. - Разве этот ваш... Али... не считал себя избранником Единого?
  Рукн ад-Дин махнул морщинистой рукой в старческих пятнах:
  - Прошло четыреста лет со времени Ночи Могущества, о нерегиль. Я посвятил жизнь различению того, что дошло до нас из первых уст, и того, что вписали в книгу потомки Благословенного.
  - И что же ты узнал? - заинтересованно поднял уши самийа.
  Тут старик рассмеялся:
  - Да ничего нового. Ничего сверх того, что и так знал. У Али было воистину доброе сердце - мучения живых существ задевали его. И он пошел в пустыню и стал молиться у заброшенного жертвенника неизвестного божества - и ему откликнулся некто. Некто, кого впоследствии назвали ангелом. И Али спросил: неужели людям и прочим живым тварям так и предстоит мучиться? И что ждет нас за чертой? Неужели тоже лишь мучения - или небытие? И представший перед Али сказал: на эти вопросы я не имею ответа. Спрашивай Того, кто надо мной. И Али спросил.
  - И что же случилось дальше? - Тарику, судя по шевелению ушей, было до крайности любопытно.
  - Ему ответили, - улыбнулся старик. - И многое явили в видениях. И еще больше сказали на словах. И велели соблюдать простые - и одновременно сложные заповеди праведной жизни. Подавать милостыню, помогать бедным, не притеснять неимущих, молиться четыре раза на дню, любить детей, быть снисходительным к женам, не поклоняться идолам и сотворенным существам, удаляться от зла... И попросили рассказать об этом людям - чтобы они не оставляли надежду. И шли прямой дорогой - а не туда, куда идти легче всего. Особенно если идешь в толпе вслед за всеми.
  - А он?..
  - А он пошел рассказывать, - мягко ответил имам. - Сначала в него кидали камнями. Потом к нему примкнула пара человек. Потом еще пара. А потом вокруг него собралась пара сотен преданных людей - ансаров. А потом про него услышал праведный царь Дауд и призвал его к себе. И Али рассказал о милости Всевышнего и о надежде для всех людей. А царь Дауд уверовал - и приказал всем своим подданным следовать этой вере. Так появилась аш-Шарийа.
  - Так он был просто вестником? - задумчиво протянул Тарик.
  - Я думаю, что да, - пожал плечами старик. - Но весть была настолько велика, что его провозгласили избранником и пророком.
  - Хм, - в который раз отозвался нерегиль.
  И снова отвернулся к парапету.
  Рукн ад-Дин долго смотрел ему в спину. Тарик молчал - старик тоже ничего не говорил.
  Наконец, нерегиль покосился на него через плечо:
  - А почему ты сказал - череда ошибок?
  - Мне кажется, ты более желаешь знать, чья воля насильно удержала тебя в жизни и отдала ашшаритам, - мягко сказал Рукн ад-Дин.
  Тарик мгновенно оказался рядом с ним - и уставился человеку в глаза, как давеча своему ястребу. Старик спокойно выдержал его взгляд.
  - И чья же? - прищурившись, процедил нерегиль.
  - Я думаю, тебе об этом известно лучше, чем мне, - серьезно ответил имам. - Разве не об этом ты кричишь раз в год по ночам?
  - Откуда ты знаешь? - Тарик уперся обеими руками в стену за спиной Рукн ад-Дина и навис над ним, как коршун.
  - Мне приходилось видеть много раскаивающихся в содеянном людей, - сухо ответил старый имам Пятничной масджид. - Они всегда пытались взять назад сказанные слова - или представить сделанное несделанным. Но от судьбы не уйдешь, о Тарик. Можно лишь достойно встретить уготованное тебе Всевышним.
  - Так все-таки Всевышним?.. - криво улыбнулся нерегиль.
  - Я никто, чтобы говорить за Него, - покачал головой старик. - Может, ты мне скажешь, что ты сам по этому поводу думаешь, о Тарик?
  Самийа медленно распрямился. И, мрачно глядя на сидящего у парапета Рукн ад-Дина, тихо переспросил:
  - Что я думаю?..
  Тут он надолго замолчал.
  Потом тряхнул головой, вдохнул, как перед прыжком в воду - и сказал:
  - Я думаю, что я проиграл и потерял все не в ночь поединка. И не за два дня до того - когда на поединок согласился. И не на том горном перевале, где Яхья выбросил мой камень, - тут ты прав, человек. Я потерял все гораздо, гораздо раньше...И попался я, надо сказать, глупее глупого.
  Тут нерегиль грустно вздохнул и сел рядом со стариком бок о бок.
  Они долго молчали, запрокинув головы и глядя в пустое небо - в лазури не видно было даже Митриона. Только пряди облаков медленно тянулись в обморочной высоте, там, куда не долетал даже горный ветер.
  Наконец, Тарик сказал:
  - Когда меня привезли в Каэр Морх и повели в застенок, я... понял, что они хотят со мной делать. И... - про себя! даже не вслух! - взмолился - "все что угодно, только не это!". Вот и домолился... - нерегиль скрипнул зубами. - Самое главное, они все равно сделали со мной все, что хотели, - Тарик закусил губу и поежился. - Это не сделали. Сделали другое... А потом в Каэр Морх приехал Яхья. И когда он начал мне петь про волю..., - тут нерегиль коротко кивнул вверх, - ...и ангела, я понял, что для меня будет значить "все что угодно"... Ты сказал, "жестокая шутка", о Рукн ад-Дин? - самийа горько улыбнулся.
  - Жестокая. И очень злая, - кивнул головой старый имам. - Над нами, кстати, твоя судьба подшутила тоже. Я не зря сказал про череду ошибок.
  Нерегиль покосился на него и нахмурился:
  - Ты хочешь сказать, что от меня вам один лишь вред? Можешь говорить правду - я именно так и думаю, чтоб ты знал.
  - Нет, - покачал головой Рукн ад-Дин. - Ты - обычное дерево. Приносишь и худые плоды, и добрые. Но если бы мы так не ошиблись, всем было бы гораздо легче. Мне очень не понравился твой Договор. Я всегда считал и говорил, что тебя принудили к неоправданно жестокой клятве. Бессрочной, удушливой, как петля на шее. Если бы мы доверились тебе больше, и дали хотя бы надежду на освобождение... Но нет, они закляли тебя, как заклинают джинна, и даже хуже.
  - Да уж, со службой престолу они хорошо придумали, - зло прищурился нерегиль. - Халиф не может меня освободить - потому что я служу не ему, а государству. А я не могу умереть - пока существует государство. А престол существует, пока я жив. Я все удивлялся: это что же должны о себе думать люди, чтобы призывать вечное Имя на череду своих преходящих жизней...
  Старый имам лишь горько вздохнул:
  - Люди часто не понимают, что избранничество - это не честь. Это неоплатный долг, который невозможно до конца исполнить.
  Тарик серьезно посмотрел на него и снова спросил:
  - Так все-таки, почему ты со мной едешь?
  - Ты не должен отчаиваться, - строго и твердо сказал старик. - Всевышний - милостивый, прощающий. Раз Он дал совершиться тому, что совершилось, Он взыщет с виновных, - но и не оставит тебя - и нас - своей помощью. Ты оказался здесь, - что ж, значит, Всевышний хочет, чтобы ты помогал людям. Помогал, а не мстил за свое поражение. А я здесь, чтобы напоминать тебе об этом.
  - Опять ты за свое? - подскочил Тарик, как ужаленный. - Милостивый, проща-ающий...
  И нерегиль, зло кусая губы, забегал по каменной площадке взад-вперед.
  - Да откуда ты знаешь, что этому вашему Всевышнему есть до вас хоть какое-то дело? Ну до вас еще ладно! Но до меня! Я-то ему на что сдался? - размахивая рукавами, сердито вопрошал он.
  Старый имам снова вздохнул - и широко улыбнулся.
  
  
четыре дня спустя
  
  Гассан уже второй день прятался в зарослях арчовника - завидев его, сейид взъярился не на шутку.
  - Что ты здесь делаешь?! Ну что ты здесь делаешь, а? Это не прогулка! Это война! Война, идиот! Зачем я давал тебе вольную, зачем раздавал взятки, а? чтоб ты приперся смотреть на отвратительный, грязный, жестокий военный поход? Ты мало видел войны в жизни, а, Гассан?! - орал господин - и гонялся за ним с полотенцем, лупя по чему попало.
  Загнав Гассана аж к дальней башне длинного узкого замка, сейид побежал обратно - орать на Саида аль-Амина:
  - Ну а ты?! Ты куда смотрел? Ты зачем сюда привез все это добро?!
  И Тарик широким жестом обвел выстроившихся в длинном узком внутреннем дворе невольников. Махтуба стояла во главе своего мрачного и обиженного отряда, уперев руки в боки и грозно нахмурив брови.
  Аль-Амин краснел и потел, подавляя желание по старой привычке бухнуться лицом в землю, - все-таки командующему Правой гвардией такое поведение не дозволялось приличиями. Ханетта лишь утирал роскошным белым рукавом мубаттаны лицо - и бормотал оправдания:
  - Сейид... да я же... я же выполнял приказ...
  - Чей? - неожиданно прекратил кричать Тарик.
  - Великая госпожа...
  - Врешь!!! - нерегиль в ярости затопал ногами. - Врешь! Говори мне правду, о сын греха! Кто тебе приказал привезти сюда всех моих домашних?!
  - Яхья ибн Саид, - сдался несчастный, алеющий щеками и покрытый испариной Аль-Амин.
  - Тьфу на тебя, - выдохнул Тарик. - С чего это старый филин решил вдруг проявить обо мне такую заботу?
  "...нерегилю будет легче, если его будут окружать привычные лица. Домашние и добрые. Пусть и Гассан поедет с вами - ему еще вон сколько ждать до начала занятий. Юноша должен быть при деле - иначе он начинает озорничать, а это еще хуже, чем бездельничать. В окружении одних джунгар Тарег, я боюсь, примет окончательный облик... экхм... могущественного духа" - "То есть вконец одичает?", мрачно поддела астронома великая госпожа. А Яхья...
  И тут Саид понял - опять. Опять он не закрылся и думал вслух. И вспомнившаяся предотъездная беседа читается в его разуме как в открытой книге. Взглянув в лицо сейиду - а Тарик стоял, зло раздувая нос, - аль-Амин понял, что не ошибся.
  - Тьфу на вас на всех, - гордо тряхнув головой, нерегиль развернулся и пошел прочь, помахивая полотенцем.
  А Махтуба, склонив голову подобно носорогу, твердо пошла за ним. А уж за Махтубой последовали все остальные.
  Кроме Гассана, который, как уже было сказано, второй день прятался в арчовнике в окрестностях лагеря ятрибского ополчения, пришедшего с аль-Амином.
  ...В можжевеловых зарослях стоял приятный смоляной дух. Завалившись на спину в заросшей пыреем и мятликом ложбинке, юноша покусывал сорванный колосок еще зеленой - несмотря на страшную жару - травы. Над ним качались коричневые зонтики отцветшего югана, кузнечики свиристели в зарослях смородины.
  - Кии-киии... киии-иии, - закричал в небе знакомый голос.
  Гассан быстро приподнялся на одном локте, пытаясь разглядеть темную пикирующую точку.
  - Киии-иии...
  Мягкий перестук копыт послышался вдруг совсем близко - кто-то неспешно продвигался через невысокие, заросшие барбарисовыми кустами и купами можжевельника холмы со стороны поймы Кштута. Осторожно приподняв голову над колышущимися под ветром метелками мятлика, Гассан присмотрелся - так и есть. Перекинув одну ногу через луку, сейид покачивался в высоком седле идущего шагом Гюлькара. Поскольку на господине был охотничий кожаный кафтан, Гассан сначала решил, что Тарик просто выехал на охоту с ястребом. А потом юноша услышал голос сейида:
  - Ну-ка вылезай, о сын греха! Я знаю, что ты здесь и все равно тебя найду! Вылезай, кому говорят!
  Ястреб предательски заорал с высоты. Еще в темя, неровен час, клюнет, подумал Гассан. И проорал в ответ:
  - А вот и не вылезу, сейид! И не просите!
  - Вылезай!
  Всадник уселся в седле как следует - и приподнялся в стременах, высматривая Гассанов серый халат среди травы. На запястье поднятой ко лбу руки в ременной петле болталась тонкая ашшаритская плеть. Чуть высовывая, на манер ящерицы, голову поверх высоченных колосков и стеблей пырея, Гассан отважно отозвался:
  - А у меня теперь вольная, я сам себе хозяин! Сказал - не вылезу, значит не вылезу!
  - Тьфу на тебя, о ущербный разумом! Тебя же за фарсах видно, от кого ты прячешься!
  И впрямь, от кого я прячусь, - со вздохом решил юноша и поднялся на ноги. Сейид торжествующе заорал:
  - Так вот ты где!!!
  И мгновенно поднял коня в галоп.
  - Это нечестно!
  С жалобным воплем Гассан припустил было прочь - но куда там ему было гоняться по степи с налетавшим, как ветер, сиглави. По широкой дуге сейид обогнал его и резко осадил грызущего мундштук Гюлькара, оттягивая поводья и не давая коню встать на дыбы. Пятясь от мотающей головой лошади, Гассан чуть не запнулся о мягкий стланик и, горестно вскрикнув, поднял к лицу ладони:
  - Не поеду я без вас в столицу, о сейид! И не просите!
  - А что случилось? - справившись, наконец, с разгоряченным сиглави, поинтересовался Тарик.
  - Да замучили они меня приглашениями, - опуская голову и мучительно краснея, признался Гассан.
  - Куда? - вскинул брови сейид.
  Он и впрямь не понимал, куда и зачем. Впрочем, точно также ашшариты не понимали, почему самийа так ни разу и не сорвал цветка красоты юного гуляма. О красоте отрока по столице ходили восторженные рассказы и слагались стихи:
  
  На щеках его розы и анемоны, яблоки и гранаты
  Образуют вечноцветущие сады, исполненные красоты, где дрожит вода
  очарования. (прим. - Эти стихи принадлежат Саиду аль-Халиди. Цит. по А. Мец. 'Мусульманский ренессанс'. Москва, 1996)
  
  Немало вздохов вызывала и известная история любви Хасана ибн Ахмада. Славный военачальник, рассказывали, не раз предлагал Тарику немыслимые суммы за пленившего его сердце юношу, но самийа каждый раз хладнокровно отказывал своему другу и побратиму. Говорили, что ибн Ахмад в своей страсти дошел до трех тысяч динаров - немыслимой цены за пусть и белокожего, но всего лишь тюрка.
  Впрочем, среди поэтов и знатоков красоты мнения разнились. Кто-то воспевал прелесть и гибкость стана смуглых и стройных ханаттани - их горячий нрав и податливость вошли в поговорку. А кто-то превозносил миндалевидные глаза тюркских мальчиков, "слишком узкие для гримировального карандаша", как писал в восторженной касыде знаменитый аль-Халиди.
  Прослышав о том, что безумный самийа отпустил свое сокровище на свободу, знать и богатые купцы столицы и вовсе перестали давать Гассану прохода. На рынках и в банях к нему подходили и клали ладони на бедро - читая стихи и делая недвусмысленные намеки. А в домашних покоях в Нахийя Шафи юношу завалили надушенными посланиями с приглашениями на ужины и речные праздники на островах Тиджра.
  Краснея до корней волос под куфией, Гассан пояснил:
  - Да на свидания...
  - Ну и что? - искренне удивился сейид. - Тебе семнадцать лет, когда еще человеку ходить на свидания, как не в твоем возрасте?
  - Не с девушками свидания, - конфузясь, выдавил из себя Гассан и закрылся рукавом.
  - Тьфу ты пропасть, - в сердцах плюнул Тарик, сообразив наконец, что к чему.
  И, вздохнув, сказал:
  - Ладно, садись мне за спину... "прекрасный драгоценный камень, лучи которого искрятся"... - и тут же расхохотался.
  Гассан, облегченно вздохнув, тоже рассмеялся цитате из аль-Халиди и полез на Гюлькара.
  
  
-7-
  Царский город
  
  усадьба в окрестностях Нишапура,
  три недели спустя
  
  Угу-гу, угу-гу. Горлица сидела, видимо, в ветвях огромного кипариса, затенявшего - вместе с высокими абрикосовыми деревьями - этот угол сада. Далеко за стеной усадьбы раздавались гортанные возгласы - перекликались воины несущей стражу джунгарской сотни.
  Тарик, несмотря на просьбы аль-Амина, приказал охранять свою особу не верующим, а дикарям-степнякам. Те стали лагерем на пологом зеленом берегу Сагнаверчая - впрочем, уважительно держась подальше от ворот огромного поместья.
  По-видимому, оно ранее принадлежало прежнему наместнику Хорасана, а после перешло к Мубараку аль-Валиду. Во всяком случае, так сказали дрожащие слуги. Часть невольников успела разбежаться, часть переловили арканами и пригнали обратно джунгары, а часть забилась в подземный этаж-сардаб. Видимо, слуги ожидали, что налетчики разграбят господский дом, да и уйдут восвояси. Что ж, Махтуба, вступившая в усадьбу сразу после того, как из нее выскочили последние джунгарские конники, их разочаровала.
  Разогнав заниматься делами мужскую прислугу, огромная мамушка принялась осматривать женщин. Прежний хозяин явно был большим лакомкой. Аж четыре берберки - все как одна смуглые красавицы с газельими глазами, - две ятрибки-певицы и три тюрчанки прятались под покрывалами и жалостно таращились на новую домоправительницу. Прежнюю Махтуба предусмотрительно отправила в дальний флигель прислуживать почтенному шейху Рукн ад-Дину. Остальные невольницы явно трудились на кухне и в комнатах: приземистым, широким в талии и в ноздрях женщинам зинджей и сельджучкам с западных окраин - ох Всевышний, ну тоже страх на страхе, кривоногие, плосколицые, - было там самое место.
  Прохаживаясь перед женщинами подобно полководцу, Махтуба наставляла глупых, ущербных разумом:
  - К сейиду лишний раз не подходить, вопросов не задавать, сиськами не вертеть - все впустую, о дочери греха, господин не охотник до человеческих женщин. Но наш сейид - да умножит его дни Всевышний! - не лежит как собака на сене, так что управляйтесь со своими фарджами, как подскажет вам разум, и да вразумит вас Щедрый и Подающий. В комнаты, где сидит господин, носу не совать. Так же и с садом - надо будет, позовет, не надо - значит и вам туда не надо. Сейид наш - да прибавит ему здоровья Всевышний! - чистоплотен подобно магрибскому коту, и за грязные полотенца, скатерти и одежду велит бить розгами. Так что убереги вас Всевышний, о глупые, ущербные разумом, надеть стираное с грязным, новое со стираным, и зашитое с распущенным. Пищу сейиду, о дочери греха, надлежит подавать по рангу главнокомандующего, по правилам внутренних покоев: на подносе, под покровом, а из кувшинов разрешаются только хурдази, - и на горлышке чтоб повязан был шелк с бахромой! - а среди блюд должна лежать ветвь тамариска...
  И тут послышалось:
  - Махтуба! Мах-ту-бааа! Матушка, вы где?
  И в садовых воротах нарисовалась высокая фигура верхом на сером поджаром коне.
  Всаднику ответил истошный женский визг - невольницы кинулись врассыпную, закрываясь кто рукавом, кто подолом, кто краем платка.
  - Стоять, о дочери греха! - заорала Махтуба и топнула здоровенной ножищей. - Куда побежали?! Это же ваш новый господин!
  Тарик - а это был, конечно же, он - тем временем подъехал поближе. Сиглави цокал по ярко-красной плитке садовых дорожек и мотал мордой, принюхиваясь к гроздьям чайных роз.
  Подняв брови, нерегиль с удивлением оглядел череду смуглых животов под задранными подолами. Поверх подолов и рукавов любопытно стреляли карие и черные глаза.
  И снова обратился к Махтубе:
  - Матушка, к нам напросился на ужин Саид аль-Амин. Великая госпожа послала ему в подарок рабыню, и он горит желанием похвастаться.
  - А чтоб ему не пригласить вас, о мой господин, к себе? - возмутилась в ответ мамушка. - Слыханное ли дело, сосунок-ханетта, командующий гвардией без году неделя, он должен почтительно испрашивать разрешения почтить вас своим гостеприимством, а вместо этого он, не прислав подарков, - а кстати о подарках: новая рабыня его, скажу я вам, сейид, явилась тут ко мне с задранным носом в огромном паланкине с откинутыми циновками, ни дать ни взять курица с растопыренными крыльями, и такая вся довольная, как та кошка, а что ей быть недовольной, вся вон уже увешана ожерельями...
  - Матушка...
  - Ну хорошо, хорошо, старая Махтуба примет молодого наглеца, и примет как подобает, господин может не волноваться, хотя я бы на месте сейида...
  - Ма-ту-шка...
  - Хорошо, хорошо, небось, не первый десяток лет служим в самых знатных семьях, порядок знаем, тем более что в этот раз господин выбрали дом так уж дом, вот что называется богатство: и сардаб с ручьем и камином есть, и мокрый войлок в спальнях навешен, вода так и льется, и напор хороший, сразу видать, река близко, и пологи над войлоком натянуты, и все хорошего тонкого газа...
  - Махтуба!..
  - Да, сейид?..
  - Для меня - печеные баклажаны и рыба. Я не могу есть мясо каждую ночь, Махтуба, оно слишком тяжелое.
  - Как рыба?! Как рыба, сейид?.. Вы что, девушка?! Вы вон целыми днями скачете, целыми днями в заботах, в делах, ни сесть поесть, ни толком воды выпить, мужчине в вашем возрасте еще нужно есть много мяса, красного мяса, для силы днем, силы ночью...
  - Махтуба, сегодня на ужин я буду есть рыбу.
  И Тарик, потянув звякающий кольцами повод, развернул сиглави.
  Уперев руки в боки и мрачно глядя ему вслед, Махтуба сердито ворчала:
  - Как это тяжелое? Что это за выдумки - мясо тяжелое? Хорошо, хорошо, если господин не хочет есть на ночь мяса, я зажарю ему цыпленка!..
  
  Угу-гу. Угу-гу. Угу-гу.
  В пыльной послеполуденной дреме сад молчал - и только серая маленькая птица время от времени напоминала о себе с кипарисовой ветви. От реки доносились приглушенные расстоянием крики - степняки купали коней в полноводном даже по летнему времени потоке.
  Через сад тек ручей. Ему проложили мелкое, облицованное местными желто-зелеными изразцами русло. В кольце высоких самшитовых кустов вода собиралась в пруд - глубокий и, по здешним обычаям, без фонтана.
  На широченном и низком, как лежанка, мраморном бортике лежал нерегиль - и, похоже, спал. Корзины - одна с персиками, другая с лепешками, - и блюдо с косточками стояли в изголовье.
  - О наставник, похоже, он действительно уснул, - улыбаясь, сказал Гассан старому имаму.
  Тарик лежал на боку к ним спиной, почти не шевелясь, - видно было только, как мерно поднимается бок под белой льняной тканью рубашки.
  Над глубоким керамическим блюдом вились осы. Содержимое корзин было ощутимо подъедено. Впрочем, Гассан сам то и дело отмахивался от черно-желтых полосатых лакомок пропитанными сладким соком рукавами.
  В здешних садах, помимо обычных розово-желтых персиков, росли огромные, с голову человека величиной, желтые с красными бочками гиганты. Сейид особенно любил именно такие: блаженно жмурясь, он обкусывал их один за другим, не обращая внимания на льющийся на грудь липкий сок. А наевшись, ложился у пруда и спал на солнышке, как отяжелевший кот. Потом, ближе к сумеркам, просыпался и переходил в другое место - под старую, высоченную, ветвящуюся уже на высоте человеческого роста черешню. Прислонялся спиной к стволу - и застывал в позе, подобной тем, в которых на рынках садились черные от солнца ханаттийские факиры.
  Почтеннейший имам Рукн ад-Дин довольно кивал, слушая Гассана. Говоришь, подолгу сидит, закрыв глаза и положив открытые ладони на колени? Хорошо, видно, он так медитирует, очень хорошо. Он так успокаивается, наш господин.
  Это продолжалось уже пятый день. Знойная истома. Налетающий с лугов у подножия Биналуда, пахнущий хмелем ветер. Персиковый сок на ладонях, на запястьях - и на выпуклом животе Сухейи. Легкое головокружение, то ли от здешнего сладкого красного вина, то ли от счастья.
  Среди книг в большой библиотеке усадьбы Гассан раскопал одну тоненькую, в неприметном переплете - и с тех пор в голове то и дело звенели невесомые, прозрачные, легко слетающие с языка строки:
  
  Не холоден, не жарок день чудесный.
  Цветы лугов обрызгал дождь небесный.
  И соловей поет - мы будем пить!-
  Склоняясь к розе, смуглой и прелестной. (прим. - Все процитированные в главе рубаи написаны, естественно, Омаром Хайямом)
  
  В стихах - почтенный наставник сказал ему, что они называются рубаи, - точилось по капле вино. И - как слезы иссякающего фонтана - текла мягкая, задевающая какие-то тонкие струны сердца печаль:
  
  Лунным ясным сиянием весь мир озарен,
  Миг лови - радуй сердце, будь пьян и влюблен.
  Мы уйдем - станем прахом, нас мир позабудет.
  А луна, как всегда, озарит небеса.
  
  Целуя полуоткрытые, омоченные в сладкой влаге губы девушки, Гассан ласкал спелую полную грудь. Сухейя пьянела от пары глотков и счастливо смеялась, не справляясь с узлом Гассановых шальвар.
  А он отрывался от влажного языка и виноградного привкуса и читал ей:
  
  И пылинка - живою частицей была,
  Черным локоном, длинной ресницей была,
  Пыль с лица вытирай осторожно и нежно:
  Пыль, возможно, Зухрой яснолицей была.
  
  Угу-гу. Угу-гу. Угу-гу.
  Так ворковала горлица на чинаре под минаретом его родного города в далеком Мавераннахре. Дед любил посидеть в саду на толстом стеганом одеяле и, кормя ломтиками сладкой дыни внуков, приговаривал: если бы перепелке дали сомкнуть глаза, она бы уснула. Старый Хуфайз бежал из Шамахи на далекую окраину сразу после подавления мятежа Амру Лейса. Маленький Гассан не видел ничего, кроме тихих улочек верхнего квартала Худжанда: глинобитные стены, серая пыль под ногами, свечки подсыхающих за лето чинар.
  А потом... потом налетели огузы.
  Встряхнув головой, юноша погнал прочь непрошенное. Разоренный двор с опрокинутой и побитой посудой. Торчащая в колодезном столбе стрела. И долгие, долгие фарсахи растрескавшихся такыров и белесых солончаков, после которых так саднила стертая веревкой из верблюжьей шерсти шея...
  
  Ты благ мирских не становись рабом,
  Связь разорви с судьбой - добром и злом.
  Будь весел в этот миг. Ведь купол звездный
  Он тоже рухнет. Не забудь о том.
  
  Угу-гу. Угу-гу.
  Близился к вечеру восьмой день их стояния под Нишапуром - и пятый день переговоров. Утром Гассан с катибами разбирали письма или ехали в пригород - мимо пустующих усадеб вдоль реки, мимо лепящихся друг к другу, развевающихся развешанным на крышах бельем саманных домиков. Феллахи настороженно таращились на них, сдвигая со лбов платки. Еще ехали мимо смешной резной башенки под сине-бирюзовой остроконечной крышей, похожей на сложенный наполовину зонтик - наставник говорил, что такие стоят на великом шелковом пути, идущем отсюда на юг до самой Фейсалы - а уж оттуда через Великую степь, в самый Хань. И в Ханатту.
  "Вы возьмете меня в Ханатту, о сейид?". Тарик, хрупая персиком, смеялся: мол, к тому времени как я соберусь в путешествие, ты растолстеешь и разбогатеешь, и сам возьмешь меня в Ханатту - а я буду подавать тебе в дороге полотенце, о почтенный кади.
  Степняки разбили свое становище дальше к западу по течению Сагнаверчая. Согласно договоренности - Мубарак аль-Валид прислал посольство еще когда до Нишапура оставалась неделя ходу - джунгары не трогали вилаяты. А самое главное, они не трогали водяные мельницы, шлепавшие колесами по благословенной воде, питающей роскошный зеленый ковер долины. Мягкое изумрудное покрывало тянулось до самой горной стены, туманившейся далеко к западу, - говорили, что долину питают четыреста с лишним ручьев и двенадцать отводных каналов.
  В караван-сарае восточного пригорода их ждали катибы из Шадяха - громадного дворца древних хорасанских шахиншахов, поглядывающего на городские кварталы с высоты своего холма. И начинались бесконечные нудные прения: да сколько с каждого квартала-махалля положено дани, и получат ли жители гарантии неприкосновенности жилища - а как же, улыбались прибывшие с имамом Рукн ад-Дином катибы, вот только колодцы для драгоценностей придется показать нашим воинам. А самое главное, сколько сопровождения положено эмиру Мубараку аль-Валиду, отправляющемуся в столицу с покаянным визитом: потому как тысяча - это слишком много, а пятьсот - мало.
  Так проходило утро - за пузатыми стеклянными чашечками пахнущего чабрецом чая, с леденцами, орехами и инжирным вареньем, за неспешными разговорами под скрип калама. "Эй, Муса, а подай-ка нам еще варенье из белой черешни, да еще вот такого слоеного печенья!".
  В караван-сарай заглядывали купцы. О господин, не желаете ли взглянуть на бирюзу? Вах, господин - образованный юноша, это сразу видно, и наверняка знает, что такой бирюзы ему не найти нигде, кроме как в славном Нишапуре! А вот не изволите ли взглянуть, да, это ожерелье о четырех подвесках, молодой госпоже наверняка понравится... Ах, у нее уже есть три таких? Ну что ж, господин так молод - у него наверняка на примете не одна роза, что обрадуется такому щедрому подарку...
  Ах, Нишапур, город роз, город красавиц, город гончаров, лепящих пузатые кувшины для сладкого виноградного вина и широкие узорные блюда для кишмиша и дынь - а дыни здесь не переводились, почитай, круглый год!..
  Увидев громады дворцов и масджид - а в одной лишь медине их было четыре, и в каждой могли молиться двадцать тысяч верующих! - бирюзовые, искрящиеся золотом купола Шадяха - смотри, смотри, Гассан, это башня Аттар-шаха, да, та самая, с которой бросилась Джамиля! А вот, видишь - четыре минарета с золотыми полумесяцами? - Это Пятничная масджид, она вмещает пятьдесят тысяч верующих, а на площади перед ней встают на намаз еще сто тысяч! - так вот, увидев немыслимую громаду Нишапура, Гассан обомлел.
  Нет, конечно, он читал, что в городе сорок два махалля, и тянется он на два фарсаха - от Кадамгаха до горы с бирюзовыми копями. Но одно дело знать про два фарсаха, а другое - ошалело вертеть головой, пытаясь вместить глазами широченную панораму куполов, зеленых крон, хорасанских альминаров - круглых, высоких и остроконечных, - белостенных, карабкающихся с террасы на террасу домов, серо-бурого спокойного течения Сагнаверчая - покрытая лодками река широкой лентой раздвигала толстенные городские стены и где-то далеко-далеко, изгибаясь широкой дугою, покидала гостеприимный город у самых башен цитадели. Наставник говорил, что в городе триста ручьев и каналов, в каждом дворе чуть ли не по пять колодцев, а каждый квартал укреплен стеной и большими воротами с башнями - нишапурцы славились взаимными распрями, и оттого старались отгородиться друг от друга как можно надежнее.
  Так что, посмотрев на искрящуюся, топорщащуюся башнями и альминарами, переливающуюся небесным ярким цветом картину перед глазами, Гассан понял, отчего Саид аль-Амин так упрашивал сейида согласиться принять посольство мятежного эмира. Нишапур было воистину невозможно взять приступом. Любая армия - и даже семьдесят тысяч Тариковых сабель - растворилась бы в городе с населением в миллион с лишним человек.
  И вот теперь они пятый день вели переговоры с Нишапуром - его и осажденным-то нельзя было назвать, как нельзя было бы назвать объятым небо, на которое смотришь через согнутые колечком пальцы. А сейид спал, медитировал - и, щурясь и жмурясь под здешним мягким солнцем, съедал персик за персиком.
  - Пусть спит, - улыбнувшись, сказал Рукн ад-Дин. - Прошлым вечером он жаловался, что его рыба была почему-то похожа на распяленного и зажаренного до черноты цыпленка.
  Гассан тихонько похихикал:
  - Да, он просил меня достать ему карася.
  - Достал?
  - А как же, целую связку утром наловили, вот проснется, скажу, чтобы зажарили, - улыбнулся юноша.
  Тем временем, Тарик пошевелился - и, некоторое время поворочавшись, перевернулся на другой бок. Старый имам и Гассан видели, как нерегиль, устраиваясь на теплом камне, облизывается и морщит во сне сладкий от сока нос.
  
  
Шадях,
  тот же день
  
  Ярко-малиновые цветы лотоса плавали среди глянцевых кожистых листьев. В тени самшитов вода пруда казалась темной и глубокой. Эмир принимал сегодня, сидя на огромном кожаном сиденье, закрепленном на толстых серебряных цепях между двумя крепкими пальмовыми стволами. Пальмы же на два человеческих роста облицовывали позолоченные серебряные пластины. В закатном солнце они искрились и пускали длинные лучи, когда шуршащие листья перебирали за ними солнце.
  Подавальщицы - по новой моде невольницам прибирали волосы, одевали в мужские кафтаны и туго перепоясывали поясом, чтобы они больше походили на мальчиков, - расступились, шелестя шальварами. Лица девушек были открыты - что придавало забаве вкус перца. К ним полагалось обращаться в мужском роде.
  Мубарак аль-Валид погладил щеку Тарифа - мальчик зарделся и опустил глаза - и посмотрел на приблизившегося.
  Старый ханец склонился в трех положенных шагах от покачивающихся в воздухе туфель правителя Хорасана. Черная косичка змеей выползала из-под шелковой темной шапочки и свешивалась с плеча - на кончике покачивался крохотный золотой дракон с бирюзовым шариком в зубах. Затянутая в черный плотный шелк спина старого священнослужителя тоже была узкой - и весь он походил на старую гюрзу, выползшую погреться на теплый камень.
  - Можешь посмотреть на меня, - усмехнулся ашшарит.
  Ханец показал сморщенное, как у евнуха, желтое узкоглазое личико. Старые сухие губы что-то жевали под седенькими усиками, длинная тонкая бородка подергивалась.
  - Ты принес мне обещанное, Чань-чунь? - тихо осведомился Мубарак аль-Валид.
  Сложив ладони перед грудью, старый монах поклонился - и махнул бритому служке в грязноватом потертом халате. Тот подполз поближе и поставил рядом с наставником ларец из сандалового дерева. И тут же отполз обратно, словно сторонясь шкатулки, которой у предстояло сейчас показать свое содержимое.
  - Покажи, - приказал эмир.
  Прямоугольная коричневая крышка поднялась, обнажив нутро из пухлого, ватой подбитого серого шелка. На нем лежал обломок стрелы с наконечником - не более двух кулаков в длину. Узкое, длинное, как ивовый лист, плоское лезвие, похоже, светилось. На раскрошенном в месте слома древке, прямо над наконечником, виднелись медные кольца, сплошь испещренные иероглифами.
  Немилосердно растягивая гласные и выпевая каждый слог, ханец просипел на ашшаритском:
  - Это стрела, которой правитель Шаньси убил полководца Лю Югэ по прозвищу Красный Дракон. Монахи обители Тань Дун закляли ее именами небесных и подземных сил. Это оружие отнимает силы для трижды трех воплощений.
  - А если он не умрет и от нее? - подавшись вперед и щурясь на страшное древко - даже при одном взгляде на черный обломок становилось ощутимо холоднее, - спросил Мубарак аль-Валид.
  - Твой враг испытает сильную боль и силы покинут его, - тонко улыбнулся пергаментными губами ханец. - Он ляжет на одр болезни и не сможет подняться долго-долго. Ты сможешь этим воспользоваться, о повелитель.
  - Я смогу, - медленно кивнул эмир. - Я смогу. Но говорят, он не может умереть.
  - Под луной нет такого существа, которое не могло бы умереть, - снова улыбнулся старый монах. - Даже небесные божества стареют и возвращаются в колесо судеб.
  - Мне не нужно, чтобы он возвратился! - зашипел аль-Валид.
  - Тогда ты прибегнешь к огню, - твердо сказал монах. - Пронзи его тело стрелой Лю Югэ, отошли его душу странствовать, и сожги тело. И твой враг не вернется из Полночи ни в Сумерки, ни в День, о господин.
  Эмир снова медленно кивнул. И крикнул:
  - Ибрахим!
  Катиб тут же подбежал и вынул из башмака свиток, готовясь записать распоряжение.
  - Я приказываю: завтра в полдень Муса ибн Дирар встретится с Тариком на Синем мосту через главный канал. Я готов принять условия нерегиля.
  Отпустив катиба и монаха со служкой, эмир обернулся к удлинившимся под пальмами теням:
  - Васих?..
  Тень слегка заколебалась - человек же оставался невидимым в своем сером халате и серой же чалме.
  - Твое оружие готово, о Васих. Завтра твое желание исполнится, и ты станешь мучеником за веру.
  В тени не было видно - но человек в сером благодарно поклонился.
  
  
следующий день,
  Синий мост,
  полдень
  
  Плоские крыши белых домов предместья развевались полосатыми тканями навесов - предприимчивые купцы продавали на них место чуть ли не по динару каждый. Всем хотелось посмотреть на выезд командующего дворцовой гвардией.
  Берега главного канала - зеленые, цветущие ярко-оранжевыми маргаритками, тоже покрывали навесы и шатры. Горожане густо облепили каждую пядь рыхлой, напоенной благословенной влагой земли - невольники занимали на лугах место еще с заката, и случилось немало драк между гулямами почтенных семейств соперничающих кварталов. Начальник шурты попросил главного судью выслать всех его помощников за стены - ради предотвращения беспорядков.
  Над истоптанным, испускающим одуряющий аромат мятликом звенели крики разносчиков:
  - А кому воды! Лучшая вода, из верховьев Сагнаверчая, чашка воды с горным снегом всего за пять даников, кувшин за дирхам! Подходите, правоверные, со своей посудой, лучшая вода из верховьев реки!..
  Широкую пыльную дорогу, выползающую из лабиринта улиц предместья, атаковала нарядная крикливая толпа - ее сдерживали тюрки дворцовой гвардии. Их темно-синие шелковые туники, золотые толстые браслеты на предплечьях, павлиньи перья на круглых белых шлемах - все горело на солнце и переливалось в ярком свете исхода лета. Гвардейцы то и дело взмахивали золочеными булавами, отпихивая толкающуюся веселую толпу. Впрочем, на самом Синем мосту не было ни души.
  Только у выложенных голубыми изразцами, сверкающих на солнце гладких перил застыли воины с мечами у пояса. Длинные кожаные ленты с золотыми бляхами спускались с поясов, золотые оконечья ножен горели в полуденном свете.
  - Е-едуу-уут!..
  С крыши на крышу полетели, полетели, перекликаясь, солнечные зайчики - зеркала подавали сигнал, что далеко-далеко в глубине городских кварталов распахнулись ворота медины, и Муса ибн Дирар со свитой тронулись в дорогу.
  Со стороны долины на дороге заклубилась пыль - из облака быстро показался конный вестовой. Размахивая рукой, он взъехал на широкую, выложенную серой плиткой ленту моста:
  - Едут!!!..
  На лугу началась немыслимая давка, на помощь пешим гвардейцами пришли всадники в легких синих бурутах. Начальник шурты предусмотрительно приказал переписать всех способных держать в руках оружие молодых людей трех ближайших ко дворцу кварталов и выдал им из городского арсенала по копью и легкому дротику. Сегодня ночью в городе, похоже, никто не ложился спать - такую суматоху вызвало известие о встрече посольств эмира и нерегиля.
  Меж тем, облако пыли над ведущей в долину дорогой становилось все гуще. По обочинам, размахивая руками и крича, бежали люди в белых одеждах феллахов. Джунгарская полусотня сопровождения гикала и пощелкивала плетьми, то собираясь в походный строй, то широким веером рассыпаясь среди восторженно голосящей толпы. Зато пять десятков ханаттани рысили плотными рядами, и желтый шелк на их шлемах, звенящие пластины панцирных оплечий и начищенные умбоны круглых щитов разгоняли блеском удушливую белесую пыль.
  - Вон он! Вон он! Я его вижу! Вон, во втором ряду!..
  Сотни пальцев затыкали, тысячи лиц повернулись к всаднику в островерхом шлеме с белым султаном предводителя. Нащечные пластины и наносник не оставляли возможности разглядеть лицо, подбородок, как и у остальных ханаттани, закрывал спускающийся со шлема отрез желтого шелка. Но за всадником скакал знаменосец. Белая узкая лента с черным силуэтом ястреба вилась над поднятыми в зенит, колышущимися тонкими копьями.
  Красуясь роскошными шелками туник и золотой насечкой оплечий, на мост входила свита командующего дворцовой гвардией Мусы ибн Дирара. У его стремени шел катиб в яркой полосатой чалме. Он бережно нес на ладонях зеленую шелковую подушку с золотыми кистями - а поперек подушки лежал длинный деревянный футляр, в каких хранят свитки.
  Приветственные клики и возгласы поднимались к небу. Цокая по гладким плитам, первый десяток ханаттани тоже проехал до середины моста. Муса ибн Дирар спешился. Всадник с белым султаном на шлеме сделал то же самое - и снял блестящий шлем. Джунгарский оруженосец принял его, и все согласно заорали - да, точно, это был нерегиль, он самый, с узкой бледной мордой сумеречника и собранными на затылке волосами цвета воронова крыла. А за спиной неверного стоял благообразный старик в белой чалме имама и простом сером халате.
  По знаку Мусы катиб поклонился и пошел к нерегилю. Став на колени у ног самийа, он положил подушку на каменные плиты покрытия моста - и еще раз поклонился военачальнику осаждающих. И принялся разматывать длинный шелковый шнур, скреплявший золотые крючки на футляре из сандалового дерева. Народ нетерпеливо орал. Наконец, катиб размотал длинные нити и слегка раздвинул деревянные половинки.
  О том, что случилось далее, очевидцы говорят, как ни странно, одно и то же.
  Катиб почтительно поднялся на ноги - уже с футляром в руках, снова в пояс поклонился. И вдруг... Деревянные половинки полетели в стороны, но не успели они упасть, как лжекатиб размахнулся коротким черным древком с длинным, похожим на кинжал лезвием - и всадил острие в грудь нерегилю. Железо ушло под кафтан и кольчугу - по самый сжимающий древко кулак убийцы. Самийа упал, как подкошенный, на руки своим воинам. Он даже вскрикнуть не успел.
  Верещащая от ужаса толпа не стала ждать, чем кончится мгновенно начавшаяся на мосту свалка.
  Люди, давясь, толкаясь, крича от ужаса и призывая имена Всевышнего, со всех ног кинулись обратно в город - бросая шатры, ковры, войлочные подушки и корзины с едой.
  
  
восемь дней спустя,
  вечер
  
  Слипшиеся веки не желали расклеиваться. Пытаясь подняться на локтях, Тарег помотал головой - но та перевесила и завалила его на спину. В уши бурчали по-джунгарски.
  В лицо плеснуло, и жесткая, как копыто, мозолистая ладонь обтерла ему глаза и щеки. Теплая вода потекла в уши и вниз по шее, за ворот. Ресницы наконец разлепились.
  Смаргивая и часто-часто мигая слезящимися глазами, Тарег попытался осмотреться - вокруг расплывался бурчащий, пахнущий людьми, конским потом и кумысом сумрак. Щеку жестко тер войлок.
  Под спину что-то подсунули, и у него получилось посмотреть вокруг. Перекрестья обрешетки юрты замельтешили в глазах, пришлось опять их закрыть. В лицо опять плеснуло - шершавая ладонь двигалась медленно, тщательно смывая липкие слезы, натекающие между веками. Где-то снаружи глубоко ворчали низкие голоса, мрачно гудел варган и звенели колокольцы.
  Проморгавшись от воды, Тарег снова попытался осмотреться. Неяркие лучи и тени затягивал дым очага - в падающем из круглого отверстия в потолке столбе света свивались прозрачные, поднимающиеся от костра волокна дыма, роились мириады пылинок. Входные полотнища юрты подобрали шнурами - в проеме расходился мягким сиянием густеющий вечер. В угасающем свете сумерек пламя горящих перед порогом костров поднималось темными с исподу извивами.
  По стенам сидели люди - смотрели, кивали бритыми головами, переговаривались тихими почтительными голосами. Откашлявшись и облизнув мокрые губы, Тарег спросил:
  - Самуха?..
  Люди опускали глаза.
  Сколько времени прошло? Почему он не в усадьбе? Что успело случиться с того мига? Улыбающийся человек размахнулся, грудь дернуло смывающей сознание болью и в глазах взорвалось полуденное солнце. Тарег провалился в темный омут: там тени деревьев шептались над темной водой, и лишь иногда, сквозь шевелящиеся струи, к нему склонялись размытые лица.
  - Гассан?..
  Голос подвел, першащее горло зашлось кашлем. Забурчали, зашебуршились, зазвенели медью.
  - Подай сюда чайник, - сказал над ухом знакомый голос.
  Это был Онгур.
  Вода оказалась отвратительной на вкус - похоже, они зачерпывали ее прямо из реки. Теплая, с привкусом тины и водорослей.
  - Где Гассан?
  А они все смотрели в пол или на свои колени, искоса переглядывались. Блестели потные лбы, на стриженых макушках топорщились слипшиеся короткие волосы. Скрипела кожа панцирей, брякали медные оплечья и нагрудники.
  - Почему я здесь? Где Махтуба и остальные?
  На его сиплые вопросы наконец ответили: у стены поднялась возня, и через пятно света пополз, утирая лоб рукавом, Архай. Юноша, опасливо поглядывая куда-то в плечо Тарегу - в глаза он посмотреть не решался, - подлез совсем близко. И уткнулся в войлок где-то рядом с белеющей на темной кошме ладонью. Тарег удивился, сообразив, что это его ладонь. Оказалось, он не очень хорошо чувствовал тело.
  - Повелитель, - часто дыша и не переставая утираться, начал Архай, - Самуха погиб. Когда... тот человек напал. А... они... стали стрелять из луков...
  Юный степняк глотал слова, пытаясь подобрать что-то не очень оскорбительное. Убийца умер мгновенно - стоявший у стремени Гюлькара Самуха всадил ему кинжал в горло. И вот тогда зашикали стрелы - били с берега. Северяне, чтоб их... да... спрятали своих воинов в густой толпе. И по знаку ихнего главного принялись расстреливать стоявших на мосту ханаттани. А еще они целились в упавшего повелителя. Когда цвикнувшая стрела сбила с ног гвардейца, державшего повелителя за плечо, Самуха упал на тело своего господина. Прикрыл собой. К тому времени, как полусотня Толуна-черби сшиблась на мосту с напирающими ашшаритами, в спине Самухи уже торчало пять стрел. И короткий дротик - это кто-то из стоявших на мосту постарался. Ханаттани легли все - все, кто стоял с повелителем на мосту. После боя у канала из полусотни вернулось от силы шестеро. Тело Самухи они вытащили - да ведь он намертво вцепился в одежду повелителя, так их и выволокли на себе вдвоем, насилу потом разогнули мертвые пальцы. Остальных убитых обменяли на трех живых жирных гусей в богатых халатах - заарканили в стоявшей рядом усадьбе, оказалось, то были родственники ихнего вазира.
  А вот тело старого ашшаритского шамана с белой бородой северяне не отдали. Ходившие к городским воротам переодетые гвардейцы сказали, что оно до сих пор висит - чтоб им... Пробитое насквозь дротиком тело подвесили за шею. Бороду подпалили, а на грудь нацепили деревянную табличку с надписью - "предатель веры".
  Словно прочтя мысли Архая, повелитель с трудом прохрипел:
  - Рукн ад-Дин?..
  Юноша помотал головой.
  И, задыхаясь и капая потом с носа, рассказал повелителю все.
  И про тело старого имама на восточных воротах. И про то, как Саид аль-Амин настоял, чтобы повелителя отвезли в усадьбу, - это было последнее распоряжение, которое он успел отдать. Потому что в тот же вечер осажденные пошли на вылазку - и какую. Их было много, как звезд в небе, и вышли они одновременно из четырех мест. И Саид-хан погиб тем вечером, и почти все его гвардейцы вместе с ним, - ятрибцы хашара, как и следовало ожидать, оказались трусами и разбежались.
  А потом Саид-хана хоронили - хороший курган насыпали, много пленных туда положили. А девушку его жалко - она так убивалась, так уж убивалась, а потом попросила и ее тоже с господином в могилу спустить. Чжочи-хан сам ее задушил, быстро, хорошо задушил, и всех ее рабынь тоже. Самуху и других рядом положили, с ними тоже много народу ушло, разорили пригород-то, - и женщин им с собой дали, получше выбрали, понаряднее, и молодых юношей, и сильных мужчин, чтоб за табунами небесных лугах приглядывать и у порога небесной юрты сидеть. Пышные, торжественные вышли похороны.
  А повелитель все не приходил в себя, несмотря на хлопоты ихних ашшаритских лекарей. Хорошо, Борохул-шаман плюнул на них на всех, да и сразу выдернул колдовскую злую стрелу из груди повелителя - а эти все трясли бородами да блеяли, что, мол, повелитель кровью истечет, если стрелу вынуть. Как слепые кроты эти ашшариты были, злого страшного не видели, а Борохул-шаман сразу увидел - и велел спалить злую стрелу в огне полуночного костра. Потом сам танцевал вокруг него до рассвета, пока костер совсем не прогорел. А как древко сгорело и острие расплавилось, и золу ту по реке вниз сплавили, повелитель сразу задышал спокойно, ровно, как во сне.
  Борохул-шаман хотел костры зажечь перед домом, да ему не дали. И что? На следующий день после похорон Саид-хана снова вышли северяне большой силой из города - и прямиком на усадьбу двинулись. Кровавый бой вышел, хороший бой. Вот только подлые северяне через стену усадьбы полезли сразу со всех сторон, и повелителя-то Онгур-хан уберег, на коня перед собой на седло посадил - и как ветер ускакал. А вот тех, кто в усадьбе был, северяне порезали и постреляли. Онгур-хан им сразу говорил - айда в лагерь, там ограда, там дозоры, что вам тут сидеть, ненадежно, но они не послушали. А когда рубиться начали, кого-то на седло успели поднять, а кого-то нет. Жалко старую Махтубу, она добрая была. И Гассана жалко - а ведь говорили ему, куда тебе меч, айда в наш лагерь, так нет, он с мечом на северян побежал, а они его порубили.
  Так и похоронили всех рядышком. В усадьбе пятеро выжило - двое парней и трое девчонок. Так они настояли, чтоб покойников не в курган клали, а по ихнему ашшаритскому обычаю положили. Ну, мы и сделали, как просили: могилы на высоком берегу выкопали, на солнышке, на ветерке, камни хорошие поставили, каждому свой. Хорошее там место...
  - Помоги мне подняться.
  Дрожа и оглядываясь - старшие лишь ободряюще кивали - Архай подал повелителю липкую - а ведь только что о штаны вытер - ладонь. И подхватил под локоть, когда повелитель поднялся на ноги.
  А тот схватился было за перемотанную грудь - но тут же выпрямился. И пошел из юрты. Старшие кивали, на небо благодарно посматривали. А повелитель так и пошел, как до того на кошме лежал, - босиком, в одной рубахе и в штанах.
  - Покажи их могилы, - только это сказал.
  А когда к курганам подошел, еще сказал:
  - Принесите вина.
  К Саид-хану поднялся, к Самухе - долго с ними молчал. Поднял чашу на каждой вершине, сплеснул.
  Потом на берег вышел и на камни посмотрел. И долго переходил от камня к камню, и над каждым стоял, а потом сплескивал на холмик у надгробия. Махтубе большой камень поставили, из соседней ограды выломали. И Гассану тоже большой привалили - наособицу. Повелитель над ними дольше всех стоял.
  А потом долго-долго смотрел на закат, только пустую чашу в руках поворачивал. Нехорошо смотрел, мрачно.
  А когда совсем ночь наступила, повелитель повернулся к Архаю и сказал:
  - Принесите мне доспехи и оружие. Велите трубить сбор - на рассвете мы идем на штурм.
  Помолчал и добавил:
  - Незачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Это глубокая мысль, Архай, запомни ее.
  Юноша благодарно поклонился.
  
  Потом рассказывали, что якобы джунгары насыпали дамбу и перегородили реку так, что она потекла мимо прежнего русла - прямо на городские кварталы. А там, под каждым махалля, сто шагов вниз под землю спустись - все изрыто тоннелями. Там тебе и банные стоки, и нечистоты в подземные каналы сбрасывали, и воду по керамическим трубам с насосами в большие дворы подавали. Да прибавьте к этому колодцы в каждом дворе - до шести штук доходило: для воды, для нечистот, для хранения снега со льдом, для припасов, для драгоценностей. Вот земля и просела под напором хлынувшей воды. А остальное сожгли джунгары.
  Бейхаки писал: "Все жилища сравняли с землей; каждое роскошное здание, когда-то устремленное к небесам, стало скромным и низким, на нем не было печати радости и благоустроенности; дворцы после стольких времен процветания потеряли свое величие". Рассказывали, что Сагнаверчай семь дней тек через город, а когда его воды схлынули, то от домов почитай что ничего и не осталось.
  Вот только сами горожане рассказывали по-другому - хоть им мало кто и верил.
  Выжившие нишапурцы говорили, что под утро того страшного дня в лагере кочевников послышался грохот барабанов. И нерегиль со свитой через разоренное предместье подъехал к самым башням на берегах реки - там, где она втекала в город. На башнях стояла только стража с факелами, но кое-кто в ту ночь спал на лодках у берегов, и тоже все слышал.
  Самийа вытащил меч и заорал, что вероломные предатели заслуживают только смерти и гнева Всевышнего, а он, мол, и есть тот гнев. Может Всевышний и простит вас, орала эта гадина и размахивала мечом, а я, мол, не прощу. Не прощу, так и знайте. И с тем тварь развернула коня и своих дикарей и уехала в ночную темноту.
  А потом из тьмы раздался рев воды. Огромный вал прокатился вниз по руслу, смывая и переворачивая лодки, снося мосты и глядевшие в воду дома, - река, словно взбесившись, вспухла и вышла из берегов, заливая окрестные кварталы. Когда стали проседать дома и рухнул купол ближайшей к реке масджид, в городе началась паника - и тогда в него вошли джунгары.
  Рассказывали, что степняки убивали всех, кто им попадался на пути, не разбирая пола и возраста, и скорбный крик верующих поднялся к небесам. То, что не размыло и не унесло течением, загорелось. В Шадях джунгары ворвались ближе к вечеру: говорили, что дворец потом горел чуть ли не три дня. Там никто не выжил - поубивали даже кошек и ручных обезьян. Еще говорили, что джунгары тыкали во всякое лежащее тело копьем или отрезали головы - чтоб никто не спрятался среди мертвых. Тех мертвых потом насчитали миллион четыреста семьдесят тысяч. Так и погиб Нишапур, Царский город.
  Сами беженцы спорили между собой - отчего, мол, река вышла из берегов? И почему встала стеной вода - многие, кто видел вал, выжили, потому как спали на крышах и проснулись, услышав приближающиеся гул и рев. Говорили, что волна была такой высокой, что люди сначала даже не поняли в темноте, что это идет такая гора воды - темный страшный холм закрывал звезды, только в долине жалобно голосили феллахи, а уж что там случилось, никто толком сразу и не понял. Но над разговорами про дамбу смеялись все, как один: какая, мол, плотина, у нас же все на глазах было. Как стояли они лагерем вверх по течению, так и стояли, не рыли и не копали ничего.
  Но многие сходились на том, что все это устроил своим колдовством нерегиль. А как еще объяснить, что смирная медленная река, разбираемая еще за три фарсаха до города на каналы, вдруг взбеленилась и смыла на своем пути живое и каменное?
  И те слова нишапурцев подтверждает свидетельство одного человека, который приехал потом в Ятриб и рассказывал шейхам в Пятничной мечети о падении города.
  Спасся он чудом: сначала спал на крыше своего дома в долине, а потом залез на альминар масджид - да там и просидел все десять дней, пока вода не спала и джунгары не ушли от города. Человек рассказывал, что питался финиками, которые припас себе на завтрак, да проплывающими мимо припасами. Чтобы выловить их из воды, он спускался по лестнице альминара вниз и вытягивал их из воды крюком, на котором подвешивали фонарь. А ведь говорили мне, рассказывал этот человек, уходи, мол, в город, за стены, вон джунгары предместье разорили, сколько людей порешили и в плен поуводили, нечего тебе в вилаяте сидеть.
  Но он с горсткой таких же упрямцев остался - а что, степняки их не трогали, что им брать в деревне? Кур да лепешки? Так они их и так в джунгарский лагерь возили. Да еще рабов на них выменивали, кочевникам лень было пленных кормить, они девку за петуха отдавали. И что же? Город смыло, а он выжил, да и остальные тоже, те, кто на крышах спал, а не в подземных сардабах.
  Так вот этот человек слышал и видел, что случилось на берегу Сагнаверчая той ночью. Нерегиль, рассказывал он, выехал на высокий подмытый берег и поднял меч. И что-то закричал по-своему. И вода зашептала, зашептала, и стала подниматься - колесо мельницы почти сразу перекинуло. А потом со стороны гор заревело, и пошел вал. А нерегиль стоял над взбесившейся гудящей водой и все кричал среди брызг и клочьев пены. И не уезжал с берега до тех пор, пока река не выплеснулась из русла и не стала заливать окрестности. Тогда обрыв, на котором он стоял, пополз в воду, и нерегиль оттуда уехал. Вот так вот, а вы говорите - дамба.
  Впрочем, многие тому человеку не верили.
  
  
Баб-аль-Захаб,
  месяц с лишним спустя
  
  Айше предстояло отодвинуть занавес и выйти к нему - всего-то шаг.
  Тарег сидел лицом к крошечному пруду, не шевелясь и не мигая. Слепые, отражающие закатный золотой блеск глаза были широко раскрыты и смотрели вдаль, не видя.
  Похоже, к концу похода зрение окончательно оставило нерегиля, и только хен помогало ему не обнаруживать слепоты. Впрочем, сегодня во время торжественного приема - эмир верующих чествовал своего вернувшегося с победой командующего - случилась неловкая заминка. Радостный довольный Фахр велел положить для Тарега помимо ковра еще и подушку - в знак особого расположения. И по каким-то странным причинам - то ли солнце слепило, то ли пересиливающая всякую волю усталость давала себя знать - нерегиль ее не увидел. И запнулся. Хорошо, его поддерживали, по обычаю, под руки помощники распорядителя церемоний - и Тарег всего лишь споткнулся, прежде чем сесть на свое почетное место.
  Яхья ибн Саид удивлялся, как у самийа достало сил не свалиться в один из своих всегдашних глубоких снов - люди барида исправно доносили, что нерегиля видят верхом и во главе войска. После взятия Нишапура они перевалили через Биналуд - и все живое в ужасе разбегалось перед джунгарской лавой. Горожане Туса запросили пощады сразу, как прослышали о гибели Царского города, и даже Балх сдался без сопротивления.
  Новый наместник провинции, племянник аль-Фадла ибн Амира, избрал окруженный громадными валами город своей столицей - и теперь над стенами и башнями Балха развевалось белое знамя Аббасидов. Хорасан был приведен к покорности, войско джунгар отпущено обратно в степи с богатой добычей - а нерегиль призван перед лицо халифа для оказания почестей и изъявления благодарности.
  Увидев Тарега в зале Мехвар, Айша не знала, что и думать, - согласно всем законам природы самийа уже давно не должен был держаться на ногах. Однако поди ж ты, держался. Правда, под тяжестью церемониальных одежд его немного пошатывало - но это никого не удивляло. Мискавайхи писал, что Афшин ибн Кавус тоже сгибался и с трудом шел в парадном халате, подаренном ему эмиром верующих.
  Халиф пожаловал командующему дворец Дар ас-Вахб, который еще называли Дворцом Вазира в честь построившего его Сулаймана ибн Вахба, служившего еще халифу Амиру аль-Азиму. Сады дворца выходили на Тиджр, а вход в него располагался прямо за резиденцией Старой госпожи Утайбы Умм Амир.
  Просматривая грамоту на пожалование, Айша вздохнула: что ж, оттуда Тарегу будет проще навещать ее в Йан-нат-аль-Арифе - отныне их дома разделял лишь луг да сливовый сад. Однако, увидев нерегиля во время приема, она поняла - сегодня ей самой придется прийти к Тарегу в дом.
  И вот теперь их разделяла лишь тонкая прозрачная ткань.
  Глубоко вздохнув, Айша взяла себя в руки и подняла занавес.
  Дотронуться до плеча Тарега оказалось сложнее, чем она предполагала. Ее ладонь долго дрожала в пяди от роскошного золотого шитья парадной накидки. Внезапно передумав, Айша легонько провела костяшками пальцев по мертвенно бледной щеке.
  Тарег сморгнул, шевельнул ушами - и благодарно потерся о ее ладонь. Прямо как большой кот, горько подумала она.
  - Мне иногда кажется, что вас двое, - печально прошептала Айша. - И тот, что приходит ко мне, - настоящий ты.
  - Я не хотел засыпать, не дотронувшись до твоей руки, - тихо-тихо ответил он. - Мне кажется, что в этот раз я усну надолго...
  Айша снова погладила прозрачную мраморную щеку - думая о предстоящей встрече, она представляла себя плачущей, но теперь слезы почему-то не набегали.
  Вдруг он перехватил ее ладонь невидимым и немыслимо быстрым движением:
  - Поклянись, что пока я буду спать, вы ничего со мной не сделаете.
  - Ты что?! - Айша обиженно выдернула руку из покорно ослабевших пальцев. - Как ты... да как ты мог такое подумать?..
  В ответ он лишь дернул плечом. Обернулся, уставившись все тем же слепым распахнутым взглядом во внутренние комнаты. И позвал:
  - Гассан?..
  Тут же сообразил, что ошибся и лишь отмахнулся рукой - словно отсылая прочь призрак. Подбежала маленькая хрупкая девушка в сером траурном хиджабе:
  - Да, господин?..
  И подхватила Тарега под локоть, помогая подняться.
  - Я клянусь, - печально сказала Айша ему в спину.
  - Благодарю, - сухо отозвались ей в ответ.
  Даже не обернулся.
  Когда невольница вернулась из внутренних комнат, она застала Айшу плачущей. Засуетившись, девушка хотела было кликнуть кого-то на помощь, но великая госпожа жестом остановила ее - что ж, посморкаться в платок она могла и сама. Вытерев насухо глаза и промокнув щеки, Айша жалобно вздохнула. Ей очень, очень не хватало Сальмы. Она сделала все, что могла, для вдовы Саида аль-Амина, Афры, - та как раз разродилась мальчиком. Но это не утишило ее горя. Сальма лежала в высоком кургане в долине Сагнаверчая, и никто, никто не мог заменить ее.
  - Как тебя зовут? - обратилась Айша к застывшей земном поклоне девушке.
  Та робко подняла голову:
  - Дана, о госпожа.
  - По кому ты носишь траур, Дана?
  Та замялась.
  - Я знаю, что твой господин знал все о тебе и о твоем возлюбленном, - печально отмахнулась Айша.
  - По Самухе, - горько уронила девушка - и разревелась.
  Пару раз всхлипнув, Айша не сдержалась и заплакала снова.
  Всласть наревевшись, обе принялись утираться рукавами и платками. Высморкавшись и насухо отжав глаза, Айша решилась:
  - Дана, скажи мне честно... одну вещь.
  - Да, госпожа?.. - вздохнула девушка.
  - То, что рассказывают... про три холма... это правда?..
  - Какие три холма? - неподдельно удивилась невольница.
  - Из голов, - мрачно сказала Айша. - Один холм из мужских, второй из женских, а третий из детских. Под Нишапуром.
  Дана так широко раскрыла глаза и разинула рот, что Айше ничего не оставалось, кроме как облегченно вздохнуть:
  - Ффу-уух...
  - Это кто ж такую напраслину на сейида возводит? - сердито нахмурилась девушка.
  Айша снова вздохнула, на этот раз печально. Напраслину возводили все кому не лень. А расспрошенные люди барида почему-то отказывались и опровергать слухи, и подтверждать их - мол, ужасающее бедствие случилось, и все тут. А сколько людей в городе погибло, - то и сосчитать невозможно.
  - А что во дворце, в Шадяхе, он всех до последнего младенца перебить велел - правда или нет?
  Дана снова укоризненно покачала головой:
  - Сейид, о великая госпожа, ничего не приказывал в те дни. Река разлилась, и могилы наших оказались на острове. На том-то острове господин и сидел день и ночь. А джунгары к нему переправлялись. А когда спросили, что с городом делать, сейид лишь отмахнулся - делайте, сказал, что хотите... Ну они и сделали, конечно, - джунгары, что с них взять... Только город, если хотите знать, как стоял, так и остался стоять - ну, обрушилось там кое-что, дома на берегах посмывало, - но там же, говорят, мильон человек живет, что ему будет, Нишапуру этому!.. Другое дело, что перепугались они все крепко и против наших не сдюжили, это да...
  - Фф-фуухх... - снова отдулась Айша - и вознесла про себя молитву Всевышнему.
  А потом мысленно извинилась перед тем, кто сейчас крепко спал в одной из спален обширного пустого дворца. Прости, о Тарег, думала она. Я виновата перед тобой. Но я больше тебя не предам, хабиби, - никогда. Клянусь Всевышним, о хабиби. Никогда не предам.
  
  
-8-
  Невидимка
  
  Баб-аз-Захаб,
  весна 415 года аята
  
  Подергивая за плотный занавес, Айша размышляла: а не лучше ли было поступить так, как советовал Сабит ибн Юнус, архитектор, - навесить влажный войлок или устроить под потолком новомодные опахала. Эти парусиновые полотнища, называемые еще хайш, натягивали на широкие тростниковые рамы, а стоявшие за стеной или занавесом невольники приводили их в движение, создавая в комнатах движение прохладного воздуха.
  Но Айша не любила хайш - трещат, да и пара лишних ушей всегда торчит рядом. Пропитанный ароматной влагой войлок тоже ее раздражал - громадный темный кусок плотной ткани удушливо загораживал свет и воздух. В Йан-нат-аль-Арифе невольницы всячески изощрялись, пытаясь облагородить черную валяную занавеску - и в шитый гладью газ ее заворачивали, и шелком завешивали, но все было тщетно. Айше не нравилось, и через пару растапливающих разум летних недель она приказывала снять войлочные навесы. И принималась обреченно и мрачно умирать от жары.
  Давным-давно, когда она еще была маленькой, ей рассказали, как умер дядя Раби, младший брат ее отца. Он поднял против деда, Имрана ибн Кавуса, восстание, а потом приехал мириться. Старый Имран приказал накормить его изысканными, но солеными блюдами. А потом велел закатать мятежного сына в войлок. Так дядя Раби и умер. С тех пор войлок внушал Айше неодолимое отвращение и страх - по ночам она то и дело просыпалась и, заливаясь даже в самую парящую жару холодным потом, взглядывала на растянутые между арками темные полотнища - не смыкаются ли над головой, не пеленают ли руки и ноги. Бррр...
  Так что когда год назад Утайба Умм Амир умерла, и Айша упросила визиря оставить просторный дворец Старой госпожи за ней, мать халифа приказала перестроить все по фарсийским обычаям: возвести полые стены с ивовыми желобами внутри. В летние месяцы их заполняли льдом, и так охлаждали плавящийся от влажной жары воздух. Дар ас-Хурам достался ей с тем условием, что казна не будет тратить на его содержание ни одного дирхема. Айша согласилась оплачивать расходы из собственных средств, и строительные работы обошлись ей недешево: рабочим платили хорошо, полновесный серебряный дирхем в день. Отбою от желающих поработать на стройке не было, но фарсийские стены, большой бассейн и павильон над ним вышли ей в двести тысяч дирхам с лишним.
  Но это того стоило - теперь у нее был собственный дворец. В конце концов, мудро обосновывала Айша свои планы на заседании государственного совета, Фахру уже десять. Глядишь, лет через пять ему уже придется покупать женщин, а потом и жениться - и тогда ей, матери пришедшего в возраст халифа, все равно придется съезжать. Недаром же в народе говорят: свекровь и невестка в хариме - все равно, что кахтанид с аднанитом (прим. - Кахтанид, аднанит - названия групп аравийских племен, традиционно находящихся во враждебных отношениях), ни дня без ссоры.
  А самое главное, задние ворота Дар ас-Хурама выходили прямо к боковой калитке сада Тарегова дома. Айша настояла на том, чтобы семь месяцев назад переехать в еще наполовину не отделанный дворец - и теперь не знала, к добру или к худу было то решение.
  Ждать Тарега в тесных комнатках под крышей Младшего дворца казалось сущим мучением - каждый шаг в саду и на лестницах сторожила опасность. Нерегиль исчезал вместе с ночью, таял в сумерках над ступенями бесшумно ступающей тенью - а она еще долго сидела, запахнувшись в стеганое одеяло, мокрая от пота после ночи сражения, и слушала, слушала... С глухо стукающим сердцем ждала - выкриков сторожащих стену черных евнухов, звона кольчуг, грохота подкованных сапог по плитам пола. А вдруг его заметят, вдруг увидят прозрачную тень на мелком белом песке?..
  В просторных дворах нового дворца, на берегу пруда Совершенства они наконец-то наслаждались уединением. Доверенные невольницы сидели поблизости - так, чтобы не разбирать слов, но услышать крик, мало ли что господам понадобится. В Дар ас-Хураме Тарег навещал ее чаще. Сумерки затягивали заросшую травой дорогу между оградами, гулямы внутренних дворов неспешно катили по ней тележки, посвистывая, погоняли груженых осликов. А ближе к ночи в пыльные колеи заливалась темнота, тени высоких дувалов, вытягиваясь, накрывали серебристую колышущуюся полынь. Ветер гладил длинные травяные космы на неожиданно опустевшей дороге - казалось, по странному неслышному сигналу люди исчезали. Забивались по домам, жались к очагам в густеющем мраке - и оставляли проход между оградами кошкам. Призракам. И Тарегу.
  Он просачивался между занавесями - и каждая новая их встреча оказывалась мучительнее предыдущей. Будоражащая опасность отступила, но нерегиля стало одолевать смутное беспокойство. Тарег быстро ходил по коврам, неслышно бегал вдоль пруда, и Айша лишь молча следила за ним сквозь прозрачный газ занавесей - из давящей, отзывающейся смутными опасениями и какой-то непонятной горечью тоски не было исхода. От нее не избавляли ни вино, ни объятия. Что с тобой, о хабиби?.. Ее ладонь упускала скользкий шелк рукава - куда ты, любимый?..
  Это началось после того страшного месяца раджаба в прошлом году. Вернее, в самом начале его Айша не помнила себя от радости: празднуя свободу, она призывала Тарега чуть ли не каждую ночь. Тот терял голову от страсти, нетерпеливо дрожал, раздувая ноздри, настораживая уши, словно прислушивался к далеким, не слышным ей голосам. Что с тобой, о хабиби?.. ты словно слушаешь песню в соседнем доме... Это Прилив, отвечал он, Прилив, любимая, вся земля празднует, наливается соком, через траву, воду и меня течет сила, много силы... И выгибал спину, как кот под гладящей ладонью. Щурился, прижимал уши, подбирался к ней хищно и подолгу не отпускал - покусывая в плечо, доводя до истомы, до мучительной боли, до обморочной усталости. А к концу третьей недели тяжелого дыхания, ночных вскриков и сладкой испарины она уснула - и не смогла проснуться. Ни в полдень. Ни к вечеру. Ни утром следующего дня. Айша проспала четыре дня кряду - и все эти четыре дня Тарег метался у себя в комнатах, кусая руки и хлеща себя по щекам. Я виноват, виноват, это моя вина, какой же я дурак, как я мог...
  Айша проснулась сама собой, отдохнувшая и проголодавшаяся - а он себе, видно, так и не простил. Я должен был предвидеть, винился Тарег, я должен был знать, что могу сжечь тебя, как листик, как мотылька, выпить до дна, ты же смертная, а я сумеречник, во мне слишком много силы для твоего тела, я не должен был давать себе воли, и уж тем более во время Прилива...
  А еще он что-то задумал - Айша это чувствовала. Бродил подолгу, шевелил ушами, обкусывал лепестки бархатцев, задумчиво щипал нарциссы за упругие желтые листья. И закрывался, закрывался от нее, погружаясь в мысли, как в колодец, из которого лишь изредка посматривал в пустое небо с прозрачным отъеденным месяцем. И видел ее настороженное и печальное лицо - что с тобой, о хабиби, ты сам не свой последнее время...
  ...Подергав занавес в последний раз, Айша убедилась - кольца прочно держали набивной ханьский шелк, балка сандалового дерева не прогибалась и не качалась между двумя колоннами арки. Как у Фахра получилось его давеча оборвать - непонятно. Это они так играли с девушками в прятки - и кто-то в занавеску завернулся. Вот уж воистину, мальчику некуда девать прибывающую силу - хорошо, что Тарег забрал его с собой на охоту. Кстати, они должны были вернуться еще до полудня, а солнце уже давно перевалило к вечеру. Рябь пруда отливала золотом, черные тени самшитов и темные морщинки воды колыхали сотни сияющих разбитых блюдец света.
  Прикрыв глаза ладонью от нестерпимых бликов, Айша отвернулась - и чернильная тень в галерее шевельнулась. Ахнув:
  - Хабиби! - она топнула босой ступней. - Я же просила не пугать меня так!
  Примирительно мурча, Тарег опустился на колени и принялся тереться щекой о ее ладонь.
  - Сегодня свадьба Аззы, - мягко напомнила ему Айша. - Меня не будет весь вечер, и я вернусь далеко за полночь.
  - Тогда мне придется уснуть в одиночестве, - промурлыкали ей в ответ и мягко пофыкали - щекоча, щекоча пальцы теплым нежным дыханием.
  
  "Кого ты хотел обмануть, Тарег?", улыбнулась Айша темной фигуре, резко очертившейся за подсвеченным луной занавесом.
  Она млела, облокотившись на подтекающий холодными каплями мрамор стены - лед внутри растаял, и не морозил, а приятно освежал спину. Выпитое легонько кружило Айше голову, и гложущее предчувствие отпустило грудь. В саду одуряюще пахли первые молочные, с желтоватым исподом лепестков, большие весенние розы.
  Силуэт в арке шевельнулся - Тарег повернул голову:
  - Я устал, Айша. Устал прятаться. Мы словно шаловливые дети, делающие что-то недозволенное...
  - Но мы действительно совершаем непозволительное, - мягко отозвалась она. - Я не должна принимать тебя на ложе, я мать халифа и...
  - Я люблю тебя, ты любишь меня, я поклялся тебе в этом...
  - Я знаю, - ласково, но твердо прервала его Айша. - Я знаю, что для твоего народа этого было бы достаточно, чтобы мы стали мужем и женой в глазах остальных. Но мы не в землях нерегилей, Тай. Мы в Аш-Шарийа. И здесь я не могу быть твоей женой. Здесь мы можем быть лишь тайными любовниками. Прошу тебя, не мучай ни себя, ни меня...
  - Четвертый год я прокрадываюсь к тебе в комнаты, словно вор, - мрачно пробормотали за занавесом. - И чего ради? Ради пустых, глупых предрассудков...
  Приподняв плохо гнущуюся ткань с набитым цветочным рисунком, Айша вдохнула влажный, пахнущий землей и подцветающей водой пруда воздух.
  - Ну будет тебе ворчать...
  И потянула за длинный рукав.
  Но Тарег лишь упрямо дернул его к себе. Вздохнув, Айша выбралась к нему на ступени. Ночной ветерок колыхал ее распущенные волосы, свободно лежащие на щеках локоны взлетали и путались с легкими прядями его гривы, которую тоже ерошил налетающий с реки бриз.
  Вздохнув еще раз, Айша просунула руку ему под локоть и положила голову на плечо:
  - До совершеннолетия Фахра осталось три года, Тай. Всего лишь три года. Потерпи еще чуть-чуть, прошу тебя.
  - Скоро Прилив, - горько пробормотал Тарег. - Еще один Прилив, который бесследно схлынет. Бесследно, бесплодно...
  - Ну потерпи еще чуть-чуть, три года - что такое три года для нерегиля, о хабиби? - Айша пыталась шутить, но стесняющая грудь тоска передалась и ей.
  - Не все ли равно? Сейчас или через три года? - упрямо замотал Тарег головой. - Сколько силы уходит в прорву, в никуда, зачем все это, если в нашем доме нет детей? Я хочу, чтобы к нам в дом вошли дети, Айша, я буду очень хорошим отцом, вот увидишь...
  - Я знаю, я знаю, - о Всевышний, что ж его так разобрало под этой прибывающей белой луной, - но рождение ребенка невозможно скрыть, о хабиби, что скажут люди, мы и так рискуем...
  - Мы можем уехать в летнее поместье. Уехать далеко, в Куртубу, в горы...
  - И что дальше?
  - Ты сама мне рассказывала, что ваши женщины умудрялись рожать и воспитывать детей прямо во дворцовом хариме и скрывать это ото всех!
  - Да. А еще я тебе рассказывала, как умерла одна из таких женщин, которую звали Даджа.
  Мрачная тяжесть ее слов отрезвила Тарега. Он уронил голову на сложенные на коленях руки и замолчал.
  - Ты помнишь, что я тебе про нее рассказывала? - с безжалостной настойчивостью продолжила Айша. - Тарег?.. Ты помнишь?
  - Помню, - наконец, сдавленно отозвался он. - Халиф, ее брат, приказал побить ее камнями за прелюбодеяние. А детей утопить.
  Айша положила ладонь на его поникшее плечо:
  - Прошу тебя, Тай. Потерпи. В тринадцать лет мы провозгласим Фахра совершеннолетним, и он взойдет на трон аш-Шарийа не как ребенок при совете управителей, а как полноправный халиф. И он освободит тебя. Ты будешь волен идти, куда захочешь. И куда бы ты ни пошел, я буду с тобой. Потерпи, о хабиби. Через три года твоей неволе придет конец. Потерпи, моя любовь, потерпи еще самую малость.
  
  два месяца спустя
  
  Угу-гу, угу-гу. Птичка затопталась на ветке, захлопала крыльями. Серое гладкое горлышко с темным кольцом раздулось, и снова послышалось - угу-гу, угу-гу. Густая, еще не пожелтевшая от жары листва тополя скрывала гнездо, и лишь самец, раскрывая веером хвост с белыми кончиками перьев, переступал лапами и счастливо гугукал.
  В самшитовый лабиринт в этом уголке Привратных садов не залетал ветерок, и Тарег устало промокнул лоб платком. Кусты акации над его головой едва колыхались, но внизу, за стриженой стеной живой изгороди застаивалась душная жара. Насухо обтерев тонким льном пальцы, нерегиль приоткрыл сложенный пополам - на лаонский манер - лист бумаги.
  У его катиба был хороший почерк, изящная каллиграфия школы мухадрас воздавала достойные почести новым стихам Мунзира ибн Хакама. "Привет изгнанника", гласила первая строчка.
  
  О Абу Бекр, Фаленсийа передай мой привет.
  Спроси - аль-Мунзира вспоминает ли он?
  От юноши привет передай дворцу,
  Который вижу во сне, подавляя стон.
  Гостили прелестные лани и воины-львы
  В дворце, что стеной неприступною окружен.
  Средь тонкостанных красавиц в покоях моих
  Много провел я ночей, забывая сон.
  Сравнивал с блеском меча, с темным копьем
  Светлых и смуглых, их красотою пленен.
  Та, чей браслет с речной излучиной схож,
  Ночью ходила со мной на зеленый склон.
  Пил я вино из чаши и с милых уст,
  Был я влюбленными взорами опьянен.
  Лютню любимой услышав, я трепетал,
  Чудился мне мечей воинственный звон.
  Сбросив одежды, подруга подобна была
  Ветке миндальной, раскрывшей первый бутон. (прим. - Эти стихи написал аль-Мутамид. Цит. по 'Арабская поэзия средних веков'. Москва, 1975)
  
  Дочитав, Тарег не смог сдержать вздоха облегчения - против ожидания, ибн Хакам на этот раз написал стихи, не провернувшиеся в груди подобно стилету.
  - Фф-уухх...
  И нерегиль снова промокнул лоб платком. Облизнув соленый пот над верхней губой, он улыбнулся - лакомка, обычный ашшаритский лакомка. И светлые, и смуглые, и такие, и сякие, - и все это, вестимо, называется "любовь". Четыре жены и штук пять рабынь - и ко всем любовь. Одно слово - люди. Тарег потянулся к узлу волос на затылке - о боги, как же жарко. Нет, шпилька и шелковый шнур, придерживавшие тяжелые пряди, оставались на месте. Заправив выбившиеся волосы, чтоб не липли к взмокшей шее, нерегиль снова облизнул губу - и тут же услышал тяжелое сопение и шаркающие шаги на ведущей в сад лестнице.
  Когда Исхак ибн Хальдун, постанывая и покряхтывая, протиснулся между кирпичом стены и жесткими ветками самшита, Тарег сердито заметил:
  - Ты назначаешь мне свидания в саду, как любовник, о Исхак. Неужели мы не могли сесть на галерее в соседнем дворе - в этих зарослях дышать нечем!
  Не отвечая на его ворчание, ибн Хальдун невозмутимо развернул молитвенный коврик и уселся напротив - заняв весь песчаный пятачок между стеной и стволами разросшейся высокой акации.
  - Я обязан тебе, о Тарик, - без приветствий и предисловий начал глава тайной стражи. - Ты спас мою жизнь, позволь же мне спасти твою.
  - Что случилось, о Исхак? - Тарег преувеличенно удивленно поднял брови.
  - Ничего нового, - не обращая внимания на насмешливый тон собеседника, серьезно ответил глава дивана барида. - Ничего нового я не знаю о тебе, о Тарик, вот уже четыре года. С той лишь разницей, что сначала ты делал это в доме в Нахийа Шафи, потом прямо в Йан-нат-аль-Арифе, а теперь - в Дар ас-Хурам. Только нынче ты стесняешься людей все меньше и меньше. Всю прошлую неделю ты наведывался в дом Великой госпожи среди бела дня и при свидетелях.
  Нерегиль нехорошо прищурился:
  - Чего ты хочешь от меня, о Исхак? Чтобы я отступился, и подобно вашим стихоплетам писал о черном вороне разлуки? Ты и вправду видишь меня витийствующим подобно Джариру: "Судьба решила, чтоб немедленно расстались мы с тобою, - А где любовь такая сыщется, чтоб спорила с судьбою?". Ты этого хочешь от меня, Исхак?!
  - Нет, - покачал головой вазир. - Я хочу, чтобы после разлуки ты даже стихов не писал.
  - Да ну? - зашипел Тарег.
  Так далеко их разговоры еще не заходили.
  Вздохнув, Исхак ибн Хальдун снова покачал головой. И утер рукавом лоб, едва не сдвинув тростниковый ободок, придерживавший куфию.
  - Ты неосторожен, - наконец, проговорил он. - И у меня есть основания подозревать, что ты неосторожен не оттого, что опрометчив. А оттого, что ты не хочешь быть осторожным.
  Тарег лишь зло скривился. А вазир мрачно продолжил:
  - Не жалеешь себя - пожалей ее. И мальчика.
  - Кто им угрожает? - мягко осведомился нерегиль.
  - Я не могу назвать тебе имен - пока, - отозвался ибн Хальдун.
  - Тогда назови их мне, когда сможешь, - нехорошо улыбнулся Тарег. - А я поступлю с их носителями так, что они больше никому не будут угрожать.
  С такими словами нерегиль поднялся и, задев рукав ибн Хальдуна полой джуббы, покинул отгороженный самшитами уголок сада.
  А старый вазир вздохнул и тихо сказал самому себе:
  - Вот этого-то я и боялся ...
  
  
Замок Сов,
  две недели спустя
  
  Из своего укрытия за колонной Джунайд хорошо видел обоих. Нерегиль в просторной белой одежде сидел в позе просителя - голова склонена, обе ладони прижаты к циновке перед коленями - и что-то говорил. Упавшие к щекам пряди скрывали лицо, маленький хвостик закрученных на затылке волос колыхался вместе с навершием деревянной шпильки. Наконец Тарег окончил речь и поклонился, коснувшись лбом тростниковой циновки на полу.
  Сидевшая перед ним Тамийа все это время мягко улыбалась и кивала. Верховой ветер отдувал черные стриженые локоны от белой-белой щеки, яркое золото горного заката четко очерчивало ее силуэт: высоко поднятые волосы, цветы в гребне, тяжелые складки длинного шлейфа за спиной. Начищенное полированное дерево пола ярко блестело, и белые рукава нерегиля почти касались лежащих на темных досках ярких тканей ее платья. На открытой галерее гулял ветер, перекинутый через толстые брусья перил широкий платок обвивался и трепыхался, пытаясь не улететь в поднебесье. Небо разделялось изломанной линией хребтов на ослепшее черное долин и пиков и сияющее, золотистое - гаснущего на западе солнца.
  Ласково коснувшись плеча простертого на полу нерегиля, Тамийа снова улыбнулась и что-то проговорила. Тарег, не поднимая лица, замотал головой, рассыпаясь в благодарностях, - и еще сильнее уткнулся лбом в пол. Княгиня высунула из широкого рукава фарфоровую ладошку и легонько поманила Майесу. Та положила ладони на циновку, коснулась лбом пола, поднялась и, мелко переступая и метя длинным шлейфом, пошла из галереи в зал.
  Сжимая в ладони талисман с печатью, Джунайд подавил желание попятиться поглубже в тень, - шорох в пустом зале мгновенно выдал бы его. Шелковые негнущиеся складки платья Майесы прошуршали в каких-то трех локтях от него - но сумеречница не увидела застывшего и затаившего дыхание человека у ближайшей колонны. Прижатый к запотевшей ладони суфия воск нагрелся. Печать под ним должна была неярко светиться - наполовину женщина, наполовину рыба, в одной руке зеркальце, в другой ветка.
  Джунайд улыбнулся про себя: нерегиль в своем высокомерии отвергал всякую магию, сотворенную человеком - и вот поди ж ты, в который раз человек брал над ним вверх. Оправленный в золото ониксовый талисман, сделанный согласно точным указаниями книги "Гайят-аль-Хаким", делал невидимым своего владельца - и сейчас Джунайда не видела ни прошедшая совсем рядом Майеса, ни сидевшая на галерее Тамийа, ни нерегиль. Ветка в правой руке женщины-рыбы отметала смертные взгляды, а зеркальце в левой отводило глаза колдовскому зрению аль-самийа.
  ...Степенно переступая маленькими ножками, девушка снова прошла через пустой зал - только теперь на ладонях ее лежал маленький черный поднос. А на его лакированном блюдце неярко блестел круглый золотой флакон с рубиновой крышкой-каплей.
  Проводив взглядом Майесу, Джунайд прищурился: она опустилась на колени перед госпожой, склонившись низко-низко, так, что фиалковый гребешок на макушке скрылся за узенькими плечами. Тамийа улыбнулась, благосклонно отмахнулась длинным рукавом, подхватила искрящуюся золотую колбочку - и протянула ее нерегилю. А тот прижал пальцы к губам и снова упал лицом в пол. Сумеречница, меж тем, рассмеялась и положила флакончик на пол, там, где у ее колен рассыпались волосы не перестающего благодарить Тарега.
  Нерегиль благословлял княгиню Сумерек: Тамийа дарила ему то, что в землях аль-самийа ценилось превыше золота и драгоценных камней - и даже превыше добровольно отдаваемой Силы.
  Тамийа-химэ дарила ему несколько капель красного льва - напитка, получаемого путем длительной алхимической возгонки, на стадии делания, в древних трактатах обозначаемой как "белая". Многие считали, что последнего камня философов, красного льва алхимии, венца делания не существует - мол, это всего лишь выдумка шарлатанов и вымогателей, охотящихся за сокровищами земных властителей. Однако Кассим аль-Джунайд знал, что это не так. Он пил эликсир по капле здесь, в аш-Шарийа - и полными глотками в Ауранне, пока пребывал в плену у сумеречников. И Кассим аль-Джунайд знал не понаслышке, что красный лев - это именно то, о чем пишут древние книги. Волшебный напиток, до бесконечности продлевающий смертную жизнь.
  Дождавшись, пока Тарег бережно завернет свое сокровище в рукав и покинет галерею, человек осторожно подошел к раздвинутым дверям.
  За перилами свистел и бился ветер - обморочная глубина пропасти под стенами купалась в воздушных потоках. В раскалившемся докрасна закатном небе плавала раскинувшая крылья птица. В безоблачной желтизне висел орел - крохотный, черный, блаженно распластанный на поднимающемся из долин тепле. Далеко на севере снега ар-Русафа терялись в нестерпимом блеске, окутываясь безоблачными сумерками.
  Женщина задумчиво теребила стриженую прядку на щеке, широкий рукав упал, обнажив тоненькое прозрачное запястье. Тамийа не носила ни колец, ни браслетов, и в плотных складках алой ткани ее рука казалась хрупкой, почти детской.
  Джунайд переложил талисман в другую руку. Теплый воск расстался с влажной кожей ладони, и белая джубба шейха резко скакнула в глаза княгине и Майесе. Та подскочила, не сдержав вскрика. Тамийа лишь широко раскрыла глаза.
  Потом повернулась к служанке и молча кивнула - оставь нас. С достоинством поклонившись, Майеса поднялась и утащила за собой белый с алыми розами шлейф платья.
  Джунайд сел напротив супруги на расстеленную у перил циновку - на место Тарега. Женщина продолжала бесстрастно смотреть ему в лицо.
  - Прости, если испугал, - усмехнулся наконец человек.
  - Я должна простить тебя только за это? - прошелестела Тамийа-химэ в ответ и нехорошо прищурилась.
  - Нерегиль служит престолу аш-Шарийа, - твердо ответил Кассим. - А я ашшарит. Все, что касается его, касается и меня.
  - Я вольна распоряжаться моим имуществом как мне заблагорассудится, - Тамийа чуть наклонилась вперед. - И если я хочу преподнести подарок, я вольна одарить кого пожелаю.
  - Зачем ему эликсир, Тамийа? - тихо спросил Джунайд.
  Сумеречница нахмурилась и вздохнула. Затем отвернулась к свистящей высоте за перилами террасы. И, не глядя на мужа, ответила:
  - А то ты, Кассим, не знаешь. Тарег-сама боится за нее, как я боялась за тебя. К тому же, начался Прилив.
  И женщина вдруг улыбнулась и хитро покосилась на него. А Джунайд нахмурился, наклонился и взял ее за руку:
  - Он хочет ребенка. Правда, Тамийа?
  Изменившись в лице, она резко выдернула ладонь:
  - Да, хочет! - ее голос звучал почти запальчиво. - Сколько раз тебе объяснять, Кассим? Мы, сумеречники, - природные существа! Мы принимаем и отдаем силу вместе с землей, нам не нужна любовь без продолжения жизни! Мы - иначе - не можем!
  - Я помню... - начал было Джунайд.
  - Тогда зачем ты спрашиваешь?! - ее начало разбирать не на шутку. - Что плохого он делает?! Что плохого в том, чтобы любить женщину, наслаждаться взаимностью и хотеть детей?!
  - Она не просто женщина, Тамийа, - горько ответил он. - И он - не просто мужчина.
  - Тарег пропустил уже три - три! - Прилива! Сколько ему еще ждать? А самое главное, чего? Что такого случится в ближайшее время, что его жизнь изменится бесповоротно?
  - Так ты тоже знаешь, - усмехнулся Джунайд.
  Тамийа резко отвернулась, так что мелкие розы в гребешке закачались, угрожая распустить прическу.
  - Я в это не верю, - выдавила она, наконец. - Это слишком жестоко даже для людей. Как вы могли так... как вам только в голову пришло такое... Неужели Фахр...
  И Тамийа обреченно покачала головой, поднося ладонь к щеке. По белой коже катилась прозрачная крупная слеза.
  - Фахр?.. - вкрадчиво переспросил Джунайд. - О да, конечно, он сделает это.
  Тамийа резко развернулась к нему лицом. И, встретив его горящий гневом взгляд, отшатнулась.
  А Джунайд продолжил все тем же тихим страшным голосом:
  - Фахр ад-Даула не будет таскать на веревке того, кто заменил ему отца, - это ты хотела сказать? Конечно, не будет. Он отпустит Тарега! Никого и ничего не послушает, подпишет фирман - а что дальше, Тамийа?! Что дальше?!
  Выговаривая это, Джунайд все сильнее наклонялся к ее лицу - а она отстранялась, как от горячего дыхания пламени.
  Человек безжалостно продолжил:
  - Я тебе скажу, что будет дальше! Начнется такая смута, которой аш-Шарийа еще не видела! Государство рухнет! Все провалится в пропасть безначалия, люди будут резать друг друга с безжалостностью зверей, города погибнут в пламени, поля придут в запустение, отовсюду надвинутся враги и растерзают то, что не сумеют уничтожить сами ашшариты! А самое главное, Тамийа, самое главное - то, что нерегилю из этого котла не будет исхода! Он никуда не сможет деться, Тамийа! Он намертво, навсегда, навечно и накрепко привязан к престолу! И кончится все тем, что среди развалин и пустошей его поймает и возьмет на поводок какой-нибудь выскочка, разбойник и убийца, провозгласивший себя эмиром верующих и перерезавший менее удачливых претендентов! И у Тарега не будет иного выхода, кроме как подчиниться этому головорезу! Нравится тебе такое будущее, а, Тамийа?
  Широко раскрыв глаза и тяжело дыша, сумеречница завороженно глядела в огненную круговерть распада и сумерек халифата. А Джунайд вздохнул, снова взял ее ладонь в свои руки, и уже более спокойным голосом сказал:
  - Впрочем, я думаю, что до этого не дойдет. Все, что случится, случится гораздо быстрее, - правда, неизвестно, от чего Тарегу будет хуже. Ибн Хальдун прислал мне голубя с письмом. Там говорится, что наш упрямый и тугоуздый нерегиль перестал слушать голос рассудка и засучил рукава, обнажив руки, - теперь он ходит в дом к Великой госпоже, не стесняясь людей и молвы. А в ответ на предостережения крутит хвостом и грозится расправиться с врагами. Похоже, он всерьез решил, что в аш-Шарийа не найдется человека, который решится бросить ему вызов. Если так пойдет и дальше, случится неизбежное: их тайна станет достоянием молвы, огласка вызовет ропот, ропот произведет волнения, люди, узнав, что мать халифа взяла в любовники сумеречника, выйдут из повиновения и взбунтуются. На всех углах дервиши будут кричать о том, что аль-самийа захватили престол халифата и собираются посадить на трон отпрыска сумеречной крови, - и на этот раз люди им поверят. Ты понимаешь, что последует за этим, Тамийа?
  Та лишь горько скривила губы - но ладонь не убрала. Пожав ее пальцы, Джунайд тихо сказал:
  - Ты, конечно, понимаешь. Им откажут в поддержке все - и войска, и простолюдины. Восставшие ворвутся во дворец, низложат, а потом убьют Фахра и его мать - и Тарег не сможет защитить их. Против обезумевшей разъяренной толпы невозможно сражаться - тем более в одиночку. Его скрутят, бросят в зиндан и посадят на трон кого-нибудь из Умейя. И Тарегу очень повезет, если его избавят от пыток и публичного унизительного наказания. В аш-Шарийа за прелюбодеяние положена суровая кара...
  - Неужели он этого не понимает?.. - эхом откликнулась Тамийа-химэ, роняя на алый шелк слезу за слезой.
  - Я сам хотел спросить тебя об этом, - горько отозвался Джунайд. - Видно, он думает, что ему нечего терять. Но он ошибается, очень ошибается...
  - А если... если он прислушается к предостережениям? Я могу... - Тамийа вскинула мокрое лицо и шмыгнула носом.
  - Ты дала ему эликсир, - крепко обхватив ее запястье, перебил Джунайд. - И ты сама сказала, что он хочет ребенка. Рано или поздно его желание станет непереносимым - и все раскроется. Рано или поздно, но люди заметят, что Великая госпожа не стареет - и все раскроется. Рано или поздно, но слуги предадут их - и все раскроется. А бежать им некуда. Они обречены, Тамийа. Обречены.
  Женщина мягко отняла свою ладонь, вынула из рукава платок и промокнула глаза. Потом серьезно посмотрела на супруга:
  - Ты обязан ему всем, Кассим. И ты, как никто, должен понимать его. Разве нет?
  Человек лишь молча кивнул.
  - Помоги ему, Кассим.
  - Как? - криво усмехнулся Джунайд.
  - Помоги ему! - в отчаянной ярости выкрикнула Тамийа. - Они любят друг друга - так же, как мы! Неужели нет никакого выхода?!
  - Когда мы бежали из Ауранна через пустыню, - тихо-тихо начал Джунайд, - ты сказала: если нас нагонят или не хватит воды - мы умрем вместе. Если у нас не выйдет быть вместе в жизни, мы будем вместе в смерти.
  - А ты сказал, что если я не могу быть с тобой в Полдне, ты лучше уйдешь со мной в Сумерки, чем окажешься в раю, но без меня, - отозвалась Тамийа.
  - Да, - серьезно кивнул Джунайд. - Я так сказал. И скажу это снова, когда придет нужное мгновение. И в жизни, и в смерти я хочу быть с тобой.
  Сумеречница медленно склонила голову, принимая его решение. А человек сказал:
  - А теперь подумай о них, Тамийа. Они даже в смерть не могут войти рука об руку.
  Женщина прищурилась и уставилась в лицо мужу страшными, злыми глазами:
  - Как ты можешь, Кассим? Как ты можешь верить в этого своего Бога и называть его "милостивым, прощающим"? Посмотри, что Он сделал с Тарегом. Где же тут милосердие?!
  Джунайд помолчал и ответил:
  - Это две разные вещи, Тамийа. То, что делает Всевышний, - и то, что люди делают Его Именем. Две разные вещи.
  И тогда Тамийа уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась. Поглаживая вздрагивающие плечи жены, Джунайд сказал:
  - Прости меня, любимая. Прости меня. Но я не могу медлить. Я не могу спасти их любовь, - но у меня пока есть время, чтобы уберечь Айшу, ее сына - и нашу землю.
  Тамийа всхлипнула и не нашла, что ответить.
  
  
Дар ас-Хурам,
  неделя спустя
  
  Мучительная жара отступала под утро - и тогда Айша засыпала, придвинув к отекающей каплями ледяной стене круглый валик подушки. Она не любила, вертясь на коврах, нечаянно приваливаться к холодному мрамору, и старалась отгораживаться от него майасир и сбитыми в кучу покрывалами. Бессонные душные ночи тянулись пустым, простаивающим и оттого еще более мучительным временем - Тарег уже десять дней как уехал, не сказав ни куда, ни зачем, ни почему.
  В темном саду ей прихватывало грудь таким стеснением, такой болью - бестелесной, призрачной, нагоняющей беспросветную тоску, - что Айша прижимала к губам платок и, вернувшись в комнаты, утыкалась лицом в подушки и кричала. Тяжелые мягкие ткани глушили стоны, а ей оставалось лишь в бессильной ярости - что это? откуда берется, почему накатывает эта бесслезная сухость и черное провальное отчаяние? - колотить кулаками в комковатую вату майясир. Хоть бы ты уже вернулся побыстрее, любимый, где ты, где ты, хабиби, когда мне так плохо...
  Затянутая занавесом арка мирадора посерела - подступал рассвет. То приоткрывая глаза, то смежая веки, Айша то ли дремала, то ли спала - милосердный мрак плотным покрывалом закутывал и зрение, и разум, измученная непонятным душа растягивалась на сбитых льняных покрывалах рядом с телом.
  В соседней комнате - пустой, невольницы спали на раушане, протянуть руку к кувшину с шербетом Айша могла и сама, - послышался шорох. Распахнув глаза, она села. По спине под рубашкой текла капля пота. Долго-долго вслушивалась - мучительно настораживая уши. Услышала - кошачьи шаги на песке садовой дорожки. А потом и длинную сладкую руладу, и плеск равнодушного к ее заботам фонтана, и далекое шлепанье босых ступней в задних комнатах - ну что ж им неймется, спать надо, спать... Шорох не повторился. Послышалось...
  Выпустив воздух из груди - оказалось, она сидела, затаив дыхание, - Айша свернулась калачиком на прохладном льне простыней. Потом перевернулась на живот и положила голову на согнутый локоть.
  И тут шорох послышался снова - прямо в комнате, со стороны ступеней возвышения. Занавес над ними сняли - и так жара, любая ткань прибавляла духоты. Айша быстро подняла голову и обернулась - никого, серая рассветная хмарь затапливала пустую спальню. Когда же я усну, о Всевышний...
  И тут ей на спину кто-то навалился. Взвизгнув, она поддала бедрами, но не сумела сбросить чье-то сильное, хоть и легкое тело - ей намертво прижали оба плеча и принялись мягко щекотать дыханием шею и ухо.
  - Тарег, я убью тебя, - свирепо прошипела Айша.
  - Я все исправлю, все исправлю, - примирительно замурлыкали ей в ухо.
  И гибкий острый язык принялся за правую мочку - выкусывание сережки было его любимым занятием. Тарег нежно прихватывал ухо губами и зубами, поглаживая ее шевелящиеся бедра, поднимая вверх, к талии, тонкий хлопок рубашки. Айша попыталась брыкнуться еще раз, но ее намертво впечатали в покрывала всеми ребрами - и тут же поцеловали в волосы за ухом и предъявили жемчужинку, положив у самого носа.
  - Где ты был, о бедствие из бедствий? Ты пропадаешь, приходишь под утро... ах... пугаешь меня... ах, ой!.. до смерти... какой ты нетерпеливый, оойй...
  - Я соскучился...
  Быстро, в несколько движений, ей откинули волосы с шеи и вцепились зубами в ворот рубашки. Айша ухватилась за край ковра впереди себя, пальцы скользили на тонком до прозрачности льне покрывала, подушку из-под ее головы он уже выкинул подальше, с каждым толчком между бедер ее хватка все слабела, а внутри таяло - пока она не уронила, покорно, голову и руки, лишь время от времени прихватывая в горсть простыни, уже даже и не думая о сопротивлении...
  Во время передышки мокрая и совершенно голая Айша решилась пожаловаться:
  - Мне было так плохо, так тоскливо, о хабиби, словно какое-то предчувствие пришло - страшно!
  Приподнявшись на локте, он с улыбкой заглянул ей в лицо:
  - Ну какой же ты все-таки еще человек... Прилив, Айша! Прилив, какие еще предчувствия!
  И, потянувшись через ее груди, вытащил из вороха своей одежды маленький золотой флакон с рубиновой граненой крышкой - круглый, плоский, с коротким горлышком, с тонкими извивами чеканки по ободу маленького диска. Похожий на те, в которые торговцы притираниями разливали иноземные духи.
  Заинтересовавшись, Айша села на влажных сбитых простынях, наблюдая, как он длинными пальцами свинчивает драгоценную крышечку. И, перевернув флакончик над закрывающим горлышко пальцем - ну точь-в-точь духи, хотя странно, запаха не чувствуется, - встряхивает его.
  - Что это? - улыбаясь, спросила она.
  На подушечке Тарегова пальца осталась густая капля - непрозрачная, цвета спелой малины. Улыбнувшись в ответ, он поднес ее к губам Айши - мол, попробуй. Любопытно косясь на еще не закрытый флакончик - нерегиль держал его бережно, словно боялся пролить хоть каплю, - она слизнула странную жидкость.
  Ударивший в ноздри запах - терпкий, смолистый, можжевеловый - едва не опрокинул ее на спину. А потом она поняла, что все-таки лежит - на спине, хватая воздух, как рыба, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ни пальцем! Растопыренная, распяленная, как морская звезда из ханаттийских книг о путешествиях, пронзенная во все стороны бьющими сильными лучами, и не хватает воздух, нет - кричит! Кричит - громко - от счастья!!!
  Хохоча до слез, Тарег залеплял ей рот ладонями, наваливаясь на грудь:
  - Ой! Ой, пожалей прислугу, сейчас налетят, не отобьемся!
  Слезы - счастья, острого, огромного, невиданного, - заливали глаза и ей. Отбиваясь от его рук, Айша выворачивала голову и ахала, колотя ногами и руками в каком-то детском, дурацком, бездумном самозабвении. И тогда, отчаявшись закрыть ей рот ладонями, смеющийся Тарег прижался к ее губам своими - и солнце за занавесом показалось Айше тусклым и пасмурным, по сравнению с тем, что вспыхнуло у нее под веками. И еще она осознала, что до этого мига ничего не умела и не испытывала, не чувствовала и не знала, - а теперь вдруг все поняла, хоть и не могла сказать, что.
  И Тарег, глядя на нее широко-широко распахнутыми глазами, сказал:
  - Это красный лев, любимая. Красный лев.
  Все еще тяжело дыша, Айша переспросила:
  - Что?
  - Эликсир бессмертия.
  Слегка отодвинувшись, она настороженно осмотрела уже закрытый флакончик - золотой кругляш невинно блестел на ковре у края покрывал. И обескураженно глянула на Тарега:
  - Но...
  - Не бойся, - мягко сказал он, приложив ей палец к губам. - Ничего не бойся. Теперь тебе нечего бояться, хабиби. Ни Прилива. Ни старости. Ни смерти. Потому что теперь ты сможешь выносить нашего ребенка - и твое тело не предаст тебя. Ты не сгоришь, как мотылек, от моего пламени - и мы будем навеки вместе.
  - Мне страшно, Тай, - прошептала она, пытаясь вместить в себя необъятность этого известия.
  - Это все жара, - мягко улыбнулся он, кладя руку ей на плечо. - Жара и влажность Тиджра - здесь как в парилке. Давай уедем в горы, там прохладно и меньше лишних глаз и ушей...
  - Да, - с облегчением кивнула она. - Ты прав. Я смогу тронуться уже через пару дней - в поместье не нужно брать много вещей ...
  - Я приеду к тебе чуть позже, чтобы не вызывать подозрений, - блестя глазами, согласился Тарег.
  - Ты будешь осторожен, обещаешь? - погрозила Айша пальцем.
  - Обещаю, - улыбнулся он в ответ.
  И осторожно приблизил свое лицо к ее лицу и нежно поцеловал в губы:
  - Обещаю, любимая.
  
  Накинув на плечи простыню, Айша зябко поежилась - ну что за беда с этими стенами, то рядом с ними жарко, то холодно до дрожи. Выскользнувший в сад Тарег мгновенно затерялся в полутенях шевелящихся пальмовых листьев, и она снова осталась одна в пустых комнатах. За занавесями стало совсем светло.
  День обещал быть ярким, без дымки, на лазоревом небе не видно было ни облачка. Сбросив простыню, Айша потянулась за рубашкой. Влажная ткань неприятно облепила тело - а не сходить ли мне в хаммам... И она оглянулась на ведущие в соседний зал пологие ступени - кликнуть невольниц.
  У розовой колонны арки шевельнулась тень. Имя Зайтун замерло у нее на губах, и страшное, ледяное оцепенение сковало все члены тела.
  - Тай! - сдавленно, как в кошмаре, пискнула она.
  И как в кошмаре, голос не слушался. Тай, вернись, вернись!..
  - Вам нечего опасаться, о госпожа. Я ваш верный слуга.
  Отделившийся от колонны мужчина был одет на ашшаритский манер - в длинные широкие штаны до щиколоток, туфли, просторную длинную рубашку и коричневую джуббу. Но, приглядевшись к его лицу, Айша тихонько ахнула и поднесла ладонь к губам. Это был не ашшарит. На нее смотрел и непроницаемо, как сумеречники умеют, улыбался, мужчина-самийа: бледный, узколицый, высокоскулый. С широкими миндалевидными глазами и острыми маленькими ушками. Вот только волосы его совершенно не по-сумеречному курчавились, так что даже тугой хвост на затылке не мог этого скрыть.
  - Меня зовут Кассим аль-Джунайд, госпожа, - успокаивающе улыбнулся незваный гость.
  И, изящно преклонив колени, склонился лбом до земли.
  - Я ашшарит и твой подданный, - подняв лицо, заверил он Айшу, отчего та еще больше растерялась.
  И тут же ахнула - мужчина! - и мгновенно нашлась, схватив и прижав к себе ворох простынь:
  - Если ты ашшарит, о бесстыдник, то как посмел ты ворваться в чужой харим? И что вообще тебе понадобилось в моем доме, о сын греха?
  А тот спокойно ответил:
  - Проникающий в чужой харим совершает безумный поступок - это истинная правда. Мое же безумие вызвано тем, что я шел по следу другого безумца, - и мой долг не велел мне остановиться.
  - Объяснись, о аль-Джунайд, - тихо сказала начинающая осознавать опасность Айша.
  - Прошу тебя, о госпожа, не надо звать стражу или прислугу, - твердо поглядев ей в глаза, сказал странный ашшарит.
  Айша смешалась. А верующий с лицом сумеречника нахмурился и проговорил:
  - Воистину, моему проступку нет оправдания. Но часто судьба устраивает так, что человек не может исполнить один долг, не нарушив другой. Я ступил в запретные комнаты, моя госпожа, чтобы предупредить тебя: в последние месяцы ты и твой сын ходите по краю бездны.
  
  - ...Почему он не сказал мне сразу? Почему, почему?..
  Ее горе было столь огромно, что открытое лицо и слезы на открытом лице уже не имели значения, - рассудок отказывался вмещать сказанное аль-Джунайдом, и боль потери и разочарования оказалась столь велика, что почти не чувствовалась. Чувства Айши словно бы занемели, как затекшая рука, - возможно, так душа щадила ее, отгораживая разум от окончательного, как удар меча по шее преступника, осознания: все потеряно. Надежды нет. Никакой надежды нет.
  "Я клянусь Престолом Всевышнего, что стану охранять Престол аш-Шарийа и народ этой земли"...
  "Он скован клятвой навеки, о госпожа, навеки - и ни один человек, даже облеченный властью халифа, не в силах вернуть ему свободу"...
  - Почему он мне не сказал?..
  Раскачиваясь из стороны в сторону, Айша растирала по лицу слезы и судорожно промокала глаза и губы вымокшими рукавами. Влажная ткань оставляла на лице мокрые следы, и она снова принималась утираться - безуспешно, а слезы все текли и текли:
  - Ну почему, почему он позволял мне надеяться, какая глупость, я так надеялась...
  Аль-Джунайд печально покачал головой:
  - Возможно, он не знал, как это сказать...
  - Я не верю, что он желал нам с Фахром зла!
  Шейх суфиев снова покачал головой:
  - А я и не говорю, что желал. Я говорю, что Тарег безумен - и слеп в своем безумии. Слеп и жесток. Ему не жаль ни себя, ни других.
  - Я не верю!..
  - Он бросает вызов судьбе, моя госпожа. Тарег - нерегиль. Мятежник. Он не может смириться с поражением - и будет сопротивляться року до последнего. А вокруг него будут гибнуть его близкие. Под Нишапуром уже есть одно кладбище. Если ты решишься следовать за ним до конца, вы с сыном тоже окажетесь на кладбище - тебя утешит, что это будет царская усыпальница?
  - Я не верю!..
  - Возможно, он думает, что гибель Аш-Шарийа - его путь к свободе. Но он ошибается. Как он не может умереть, так и государство не может сгинуть, пока он жив.
  - Я поговорю с ним!
  - Поздно.
  Это слово упало с такой могильной тяжестью, что Айша отшатнулась:
  - П-почему?
  - Тарег получил эликсир. Теперь, когда до исполнения его мечты рукой подать, он не отступится.
  Она поникла головой - шейх говорил сущую правду. Не отступится. Тарег не из тех, кто отступается.
  - Госпожа, - Джунайд умоляюще сложил ладони перед грудью. - Прошу вас. Если вам не жалко себя - пожалейте хотя бы собственного сына. Если правда о вашей любви раскроется, дни Фахра будут сочтены - он ведь совсем ребенок, а тогда у его противников будет в руках такое знамя, что перед ним не устоят никакие стены...
  - Довольно, - мрачно прервала его Айша.
  Сухим краем простыни она наконец-то вытерла себе лицо. И серьезно спросила:
  - Что же ты предлагаешь делать, о аль-Джунайд?
  И тот не менее серьезно ответил:
  - Остановить его. Тарег - оружие, моя госпожа. Настало время вложить его в ножны. У нас есть план.
  - Какой?
  Он лишь покачал головой - не могу, мол, сказать.
  - Кто еще знает?
  - Исхак ибн Хальдун. Яхья ибн Саид. Теперь и вы, моя госпожа.
  - Я...
  - Вы не должны беспокоиться, - выставил вперед ладонь аль-Джунайд. - Мы все сделаем сами.
  - Но...
  - В государстве наконец-то настал мир, - усмехнулся шейх суфиев. - Тарег исполнил свое предназначение и умиротворил аш-Шарийа, установив в стране прочную власть халифа. В землях верующих больше нет ни одной силы, способной бросить вызов престолу. И навряд ли такая сила поднимется в ближайшее время. Если будет на то воля Всевышнего, ваш сын, Фахр ад-Даула, будет править долго и в мире.
  Айша надолго замолчала. А потом тихо проговорила:
  - Я хотела бы увидеть его еще раз.
  - Это невозможно, моя госпожа, - отрезал аль-Джунайд. - Вы не сумеете от него ничего скрыть, и все наши усилия пойдут прахом. А с ними - и ваши с сыном жизни.
  Она молча отвернулась.
  - Я прошу лишь об одном, - мягко сказал суфий. - Напишите ему письмо. С просьбой не приходить к вам до вечера. Напишите, что хотите его видеть, когда окончательно стемнеет, не раньше. И попросите Фахра назначить на полдень заседание государственного совета.
  - Вы хотите, чтобы я своими руками заманила его в ловушку? - мертвым голосом спросила Айша.
  - Мы хотим, чтобы вы спасли сына и государство, моя госпожа, - твердо отозвался аль-Джунайд.
  - Я сделаю, как вы хотите, - наконец проговорила Айша. - Зайди ко мне чуть позже, о Джунайд. Я передам тебе... другое послание для него. Настоящее.
  И жестом отпустила шейха.
  А когда шаги затихли в дальних комнатах, Айша прижала ко рту скомканные простыни и закричала. Зажимая себе рот и лицо, чтобы заглушить рвущиеся из груди вопли. А потом подняла к небу заплаканное лицо и прошептала:
  - О Всевышний, прости меня... Прости меня, подлую и грешную. И сжалься над ним, прошу Тебя. Ты милостивый, прощающий, - сжалься...
  
  
Баб-аз-Захаб,
  полдень того же дня
  
  Они ждали в Посольском зале.
  Резьба потолка представляла семь небес по учению ибн Сины - позолоченные звезды мерцали в бирюзовой высоте громадного покоя. Его освещали лишь пять полукруглых окошек высоко под потолком и три большие двойные арки выхода в Старый дворец - сквозь частую резьбу решеток не проникало даже полуденное солнце. Скудный тусклый свет переливался на вызолоченной, покрытой головокружительным орнаментом западной стене, и в зале царила мягкая прохлада. У стен стояли и сидели люди в парадной белой придворной одежде, суетились невольники в нарядных каба и вышитых халатах.
  Аль-Джунайд прислонился к стене у выхода в боковой зал Линдарахи - оттуда двери в галереи, ведующие в Миртовый двор, просматривались лучше всего.
  Наконец показались помощники распорядителя церемоний - двое рослых тюрок в белых халатах с золотым шитьем, кривоногие и безбородые, придерживали у пояса длинные кривые мечи в красных кожаных ножнах. Топая и бесцеремонно раздвигая руками толпу придворных, они прокладывали дорогу нерегилю. Тот шел быстро, не глядя по сторонам, погруженный в какие-то свои мысли. На перекинутой через грудь перевязи висел толайтольский меч в черных ножнах.
  Когда белая мубаттана Тарега появилась в нескольких шагах от него, аль-Джунайд прикрыл глаза и отдал мысленный приказ. У противоположной стены поднялись на ноги двое юношей в красно-белых курайшитских куфиях и простых серых халатах. Их можно было принять за кого-то из сопровождавших дородного торговца маслом из квартала аль-Мухаррим, - тот сидел у стены на молитвенном коврике и перебирал четки в ожидании вызова к вазиру дворцового дивана. Юноши отделились от толпы купцовых слуг и быстро пошли наперерез нерегилю, ловко лавируя в толпе.
  Когда один оказался за спиной Тарега, а другой - чуть впереди, аль-Джунайд приказал снова.
  Не изменившись в лице и не медля ни мгновения, молодые люди подняли до локтей рукава, обнажив острые клыки катаров. Нерегиль вскинулся, как кобра, - но было уже слишком поздно. Зашедший сзади всадил кинжал в спину - страшным, идущим снизу вверх ударом, вспарывающим легкие и рассекающим ребра. А второй подскочил к заваливающемуся назад Тарегу - и перерезал горло. Алая яркая кровь хлынула неостановимым потоком, заливая белую одежду и мрамор под ногами. Осевший наземь нерегиль с мгновение попытался упереться руками и поднять голову, что-то сказать, - но пошатнулся, рука подвернулась, и он плашмя обвалился на пол.
  Крик стоял такой, что никто никого не слышал. Со стороны Миртового двора уже грохотала сапогами стража, люди метались, пытаясь протиснуться в боковые залы и наружу, тюрки хлопотали над лежавшим на боку Тарегом - размотав чалмы, они пытались залепить тканью текущие алым раны. Нерегиль еще пытался шевелиться, шаря по скользкому от крови полу ладонями, кашляя и сплевывая кровь.
  В голосящей кутерьме серые халаты и красно-белые куфии молодых людей затерялись и пропали, и когда в зал наконец-то вбежали стражники, убийц простыл и след.
  Потерянно озираясь и бестолково топчась вокруг скорчившегося в луже крови тела, солдаты явно ждали указаний хаджиба и не понимали, что нужно делать с еще живым нерегилем.
  - Пропустите! Дорогу лекарю! Дорогу Яхье ибн Саиду!
  Гулямы внутренних дворов нещадно колотили палками, распихивая ошалевших людей, постепенно стягивавшихся в кольцо вокруг растекающегося красным озера.
  Пробившись к Тарегу, старый астроном опустился на колени прямо в кровь и тихо приказал:
  - Известите эмира верующих. Боюсь, мы не сможем обойтись здесь без его присутствия.
  Подхватив нерегиля под руку, Яхья опрокинул того на спину, положив мокрую голову Тарега себе на колени. Кивнув ученикам - давайте, мол, заматывайте ему горло и спину, - он быстро оглянулся на Джунайда.
  Против всех ожиданий, Тарег оставался в сознании. Он пытался что-то сказать - из залитых красным губ выплескивалась свежая кровь, скрючившиеся пальцы когтили воздух, пытаясь отбиваться от хлопочущих над перевязками рук учеников Яхьи.
  Джунайд встал и подошел ближе. Теперь люди стояли тихо, в ужасе глядя на агонию самийа. Слышались лишь его хрипы и перешептывание учеников астронома. Со стороны Старого дворца послышался топот:
  - Дорогу! Дорогу повелителю верующих!
  Деревянные двери со стуком распахнулись, и в зал вбежал мальчик в халате ярко-голубого шелка:
  - Тарег! Тарег, я здесь!
  Топоча туфлями, юный халиф с ходу врезался в толпу:
  - Пропустите, да пустите же меня! Тарег! Тарег!
  Люди шарахались в стороны, в зал вбежали вооруженные топориками-табарзинами гулямы, и Фахру не пришлось долго работать локтями.
  Увидев мокнущее в крови тело, мальчик потерял голос и осекся:
  - Тарег...
  Смигивая помутневшими, заволоченными болью глазами, нерегиль уже не дергался и лежал неподвижно. Он попытался поднять руку - сил не хватило.
  - Мой повелитель... - мягко сказал Яхья ибн Саид и поймал набухающий слезами взгляд мальчика. - Нам нужно принять решение немедленно. Ты помнишь, что я рассказывал тебе о печати, о мой халиф?
  Нерегиль вдруг замотал головой, пытаясь дернуть стягивавшую горло повязку, губы искривились, изо рта снова потекло. Ему вцепились в запястья, в щиколотки, пригвоздив руки и ноги к полу, а Яхья крепко обхватил голову:
  - Тихо! Тихо! - морщась от усилий, он снова взглянул на попятившегося Фахра: - Его сможет спасти лишь сон в городе джиннов, о мой халиф! Да что ж такое!.. держите его!..
  - Но он не хочет! - в ужасе глядя на рвущегося из цепких рук Тарега, воскликнул мальчик.
  - Потеря крови может превратить его в калеку - с каждым мгновением мы рискуем все больше! - почти выкрикнул Яхья, еле удерживая за уши и подбородок мотающуюся у него на коленях голову.
  - Он говорит, что это не так! - переводя взгляд с хрипящего нерегиля на скривившегося от напряжения Яхью, крикнул Фахр.
  - Мы теряем... да держите же его крепче, о сыны греха!.. мы теряем драгоценное время, о мой повелитель! Поверь мне, о халиф, его и нас сейчас может спасти лишь печать Дауда - клянусь Всевышним! Держите, держите это чудовище, о сыны праха, он же истечет кровью!..
  Джунайд раздвинул толпу и встал рядом с дрожащим мальчиком в царственном шелке. Тот в ужасе наблюдал за происходившим у его ног и старался зажать ладонями уши - Тарег орал в его разуме, пытаясь избежать уготованной ему участи.
  - У меня послание от Великой госпожи, о повелитель.
  На мгновение все стихло - нерегиль замер и задышал часто-часто. Фахр разлепил ладони на ушах и впился в Джунайда заплаканными глазами.
  - Она согласна с Яхьей ибн Саидом.
  "Лжешь! Лжешь! ЛЖЕШЬ!!!".
  Тарег колотился как проклятый, вереща мысленной речью - "ЛЖЕШЬ!".
  - Клянусь Всевышним, я говорю истинную правду.
  По обе стороны солнца неожиданно воцарилась полная тишина. Нерегиль затих и уставился на Джунайда широко, как у покойника, раскрытыми глазами.
  - Хорошо, - решился Фахр. - Давайте печать.
  И заплакал.
  Тарег уронил голову, прикрыл глаза и больше не сопротивлялся. В жуткой тишине слышалось лишь его хриплое дыхание и всхлипывания Фахра. Джунайд встал на колени у правого плеча нерегиля - тот не удостоил его даже взглядом.
  Яхье подали деревянный полированный ларец. Он бережно приоткрыл крышку и извлек печать. Один из учеников принялся быстро наносить на нее кисточкой чернила хибр, славящиеся своей стойкостью.
  - Протрите ему лоб, - тихо приказал Яхья, держа на отлете руку с печатью.
  Тарег все также тяжело дышал, не открывая глаз.
  Джунайд вытащил из рукава платок и сдвинул нерегилю со лба налипшие мокрые волосы.
  И сказал: Она велела передать, что просит прощения. И что будет ждать тебя на небесах и молить за тебя Всевышнего.
  Если самийа и слышал его мысленную речь, то не подал виду. Джунайд обтер платком покрытую испариной белую кожу - и кивнул Яхье.
  - Прощай, Тарег, - сказал Фахр и разрыдался в голос.
  Старый астроном вздохнул. И вдруг прислушался к чему-то внятному одному ему, медленно кивнул и горько прошептал - видно, отвечая на мысленную речь нерегиля:
  - Ты прав, Тарег. Воистину, я заслужил твое проклятие. Второй раз я отбираю у тебя все, что у тебя есть. Прости меня - и да рассудит нас Всевышний.
  И прижал нерегилю ко лбу круглый черный камень. Тело Тарега скорчилось в судороге, лицо исказилось и оскалилось, губы посинели. Яхья крепко держал нерегиля за волосы и не отнимал сигилу ото лба.
  Рывки становились все менее сильными и наконец прекратились совсем, с лица ушла гримаса боли, а скрючившиеся пальцы разжались. Свившееся в муке тело ослабло и бессильно свесило голову. Старый астроном осторожно отнял печать и, подхватив Тарега под затылок, уложил тяжелую голову на окровавленные плиты пола. Она тут же завалилась щекой в лужу. Черный круглый оттиск сигилы жутко чернел над переносицей, губы продолжали горько кривиться.
  Над распростертым бессильным телом рыдал мальчик.
  Джунайд вздохнул и закрыл лицо руками - его терзало отвращение к самому себе.
  - Вразуми нас, о Подающий, - прошептал он.
  Ему вдруг захотелось узнать, почему спасение всегда оплачивается такой дорогой ценой - и оставляет после себя отвратительный привкус поражения.
  
  Конец второй книги. Продолжение следует в романе "Золотая богиня аль-Лат".
  
Оценка: 8.32*42  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"