"Ты хочешь знать, что делал я
            На воле? - жил."
            Лермонтов


Сто с лишним лет тому назад
В заливе, где теперь мычат,
Как стадо зубров на бизона,
Суда Ист-Ривер и Гудзона,
Встал монумент. Ему резонно
Поет с тех пор благодаренья
Волна, вздымая испаренья
Под гребень бронзовых лучей
Свободы - той, что, ненароком,
Воспел когда-то колизей
В краю забытом и далеком.

Наветам древности внимает
Турист, пришедший ныне в Рим.
Ночами дождик омывает
Ступени, помнящие дым
Нетленной славы их, кто жил
В года свободы; тел сожженья,
Интриги, распри, униженья,
Кровь, восстающую из жил,
И жест, гласивший повсеместно,
Что скорбный раб не заслужил
Восторгов римлянки прелестной.

На дно гоубокого колодца
Упал в иные времена
Девичий перстень. Ох, неймется!
И, хоть алтын всего цена,
Такой же после торговали
Ребята за пятьсот рублей
В одной из старых галерей,
Да хитрецы не уступали,
Желая покрасней цены -
И правнукам передавали
Узор далекой старины.

А правнук... В руки только дай!
Блескучих нажил побрякушек,
Набрался пуху, шалопай,
С чужих перин, чужих подушек...
Ему одно: ушко лобзает
Подруге голубых кровей.
Уж он и в Ниццу едет с ней,
Покуда перстень прозябает,
Снесен по случаю в ломбард.
Почем? - того никто не знает:
Толь за мильон, толь за мильярд.

Банкротство! Крах! В аукцион
Не ломится ломбардник сытый -
Делами ныне занят он:
В музее "Новой Афродиты"
Гранитный зал огнями залит
Лазурными. Грядет прием.
Достойный муж достойным сном,
Чтоб выглядеть достойно, занят,
Хотя ему не до перстней,
Хоть печень гриф ему терзает,
А он ужо не Прометей.

Тот добрый гриф зовется "дадди".
Он дочке дарит сувенир.
Чего не пожалеешь ради
Такого ангела? Кумир!
Базальтам африк и америк
Он предпочел высокий дух,
Который девочке... что пух.
Забывши снять, бежит на берег,
Где океанская волна,
И... ой!.. - Невелика потеря.
Алтын, алтын ему цена!

Навек умчались годы детства.
Забыт дареный перстенек.
Нам с Пат квартиры по-соседству
Снимать сошлось короткий срок.
Заря ее суровой нитью
На плечи детские легла:
Мать в трудных родах умерла
Через неделю по-прибытьи
В Америку, страну забав,
Законов, дерзостных открытий,
Свободы и гражданских прав.

Отец, сквозь рой перетурбаций,
Дочурку баловал, как мот.
Ведь ей без матери подняться
Пришлось, а мелочи не в счет.
Он вкалывал не трех работах,
Не спал, скопил и капитал -
И воспитанье дочке дал,
Не покладая сил и пота.
И снилась яблоня в цвету.
И голос плакал: "От заботы
Избавь, как можешь, сироту. "

Дальнейшее случилось вскоре
После рождественских торжеств,
Когда гирлянды, с ночью споря,
Вздымают искры до небес;
В такси колпак алеет яркий;
В Рокфеллер-центре - чудо-ель...
Проходит несколько недель -
И все раздарены подарки.
"Щелкунчик" больше не звучит,
Пуст ресторан в центральном парке.
Закат сезона. Ночь молчит.

И час был, в общем-то, не поздним,
Да день короткий в феврале.
Крутая темь чинила козни,
Крутясь поземкой по земле,
В раструбах фар передвигая
Заиндевелые тела...
В проулках алчных люди зла
Случайных жертв, подстерегая,
Нещадно грабили. И вот,
Под сводами земного рая
Настал Патришии черед.

На самом севере Гарлема
Родился к свету прежний раб.
Он, каб не злая эта тема, 
Свободным стать бы мог. Когда б 
Не заклейменный и позорный,
Но не изжитый шовинизм,
Нацизм иль антисемитизм...
Короче: он родился черным.
Отца не знал. Не помнил мать.
Но рос - задиристым и вздорным -
Что Вам еще о нем сказать?

Когда в ознобшей подворотне,
Готовый к встрече, ждешь гостей,
Оно, обычно, беззаботней -
Освободиться от страстей.
Следишь расчетливо и ясно
За снегопадом, и луна
В мельканье белом не видна.
Но вот, идет. В ночи бесстрастно
Сверкает ствол: "Отдайте мне
Все Ваши деньги". Так, прекрасно:
Без ахов и легко вполне.

Иные врут, а те - подавно.
Что ж до газет - да к бесу их!
Один фрейдист в кафе недавно,
В подпитьи, нес из книг своих
Про казусы сего покроя,
Описанные, и не раз...
В ту ночь Патришии рассказ
Я и припомнил. И покоя
Мне не дает он. Здесь, в стихах,
Добавлю авторской рукою:
Она была в его руках.

"Иди!" - но вихрем сквозь мороз,
Нелепым вывертом метели:
"...Задать позвольте Вам вопрос?..
Вы что, меня убить хотели?.."
Вопрос был задан напрямик,
И в тот же миг она осела.
Он отшатнулся, ошалелый...
Метнулся, к девушке приник,
Ладонь подставя... и другую...
Она откинулась на них,
Как будто прячась поцелуя.

А где-то в сумрак ресторана
В обнимку парочка зашла;
Мавр торговал марихуаной
В ложбинке черного угла;
В окне высоком бился свет,
Бессильный пред насильем света.
То маг чудил или, отпетый,
Бесился, буйствовал поэт...
Визг! Полицейская жужжалка:
"Эй, не бежал тут кто?" - "Нет. Н-нет!" -
И укатила. Холод жаркий.

На опаленном небосклоне
Еще метался круг теней.
Она висела на ладонях -
И он не знал, что делать с ней,
Невольно спасшей от полиций
Закон презревшего раба.
Она была - его судьба! -
Окрепла, стала шевелиться,
Упругий взор вперя а него:
"Вы кто?!." - "Злодей..." - "А я - царица..."
И больше, будто б, ничего.

Они заметили едва ли,
Что тени стали ускользать.
Оттенки губ не совпадали,
Но вдруг совпали их глаза! -
И свет, очнувшись в отдаленьи,
Пролился на ребристый шар;
И шар качнулся, как душа,
Постигнувшая просветленье,
Преображая снег и темь
В надежд и ласк переплетенье...
Дыханье ночи... утро... день.

Сотлел в камине отблеск страха.
В янтарной вазе луч блуждал.
Глен Гульд "инвенциями" Баха
Слух распаленный услаждал.
В примятых складках покрывала
Еще ютилась нега сна.
Зачем не ведая, она
Ему про деда рассказала,
Про Бабий Яр, про стон могил,
Про мать, которой не познала...
А после он ей говорил:

"Я материнской нежной ласки,
Должно быть, больше знал, чем ты.
Но жизнь твоя, как в дивной сказке,
Сменила дикие черты
На светлый гимн благополучью.
Но, гнев и холод затая, 
В закат ушла звезда моя,
Не предвещая доли лучшей
С тех самых первых, детских лет.
И если был счастливый случай,
Его назавтра стыл и след.

Я начал жизнь без документов -
Кому такая и нужна? -
Оно не стоит монументов,
Чтобы поставила страна.
Мне впору звать себя плэй-боем.
Уж наигралась, и сполна
Судьба со мной в те времена.
Я помню небо голубое,
Скупую паперть, приста перст
И крест его над головою...
Всю жизнь несу я этот крест.

Он сытым был, а я - голодным,
И речь его понять не мог.
Он был в пальто в тот день холодный,
А я до косточек продрог.
Баском радушным и красивым
Он пел Всевышнему хвалу,
Молил не противляться злу
Моим беспомощным насильем,
Сулил, что я душой в раю
Пребуду, благостью осиян -
И кисть ощупывал мою.

К твоим ладоням прикасаясь,
Мне впору петь иную грусть
И, в омут счастья окунаясь,
В нем утопить все, чем казнюсь,
Глаза омыв... Но этой ночью
Мне стало ясно, что, любя,
Я должен пред тобой себя
Раскрыть, о ангел беспорочный!
Мы стали за ночь столь близки,
Что все, что видится воочью,
Померкло в мареве тоски.

В те дни я мало света видел.
Судьбину узника кляня,
Я приста злобно ненавидел,
А он насиловал меня.
Порою, ублажить пытался,
Гостинцем сладеньким купить,
Чтобы его я возлюбить,
Как самое себя, старался;
Твердил, что, мол, Господь терпел...
Я отбивался, вырывался,
А он насиловал и пел.

Позор и корчи вспоминая,
Ценя свободу и любя,
Я ближних так же презираю,
Как презираю сам себя,
Когда желанье подчиниться
В моем отчаянном мозгу
Взорвется криком: "Не могу
С насильем ближних я мириться!" -
Хотя в их сторону гляжу,
Желаю счастья всем добиться,
Но храмы их я обхожу.

Однажды прист ключи оставил.
Судьбой воспользовавшись, я
Сбежал. Я жил не против правил:
Плясал чечетку средь рванья,
Просил законных подаяний.
И если квотер кто кидал,
Его хозяин отбирал,
А мне - лишь никели да даймы.
Я жить хотел! И мне, порой,
Дарила ночь видений тайны,
Как мать, склоняясь надо мной.

Мне иногда, бывает, снится
Худая, смуглая рука,
Лицо, улыбка... А в ресницах -
Два белоснежных лепестка
Цветов неведомых, далеких.
Нектара свежие струи
На губы просятся мои -
Я б отдал жизнь свою за сок их!
Тянусь... но нету, нету их.
Лишь горечь грез да чувств жестоких
Средь будней призрачных моих.

Одиннадцать - барьер неясный,
А для кого-то - роковой.
В моем отрочестве ненастном
Жизнь насмехалась надо мной
Еще досаднее и злее,
Чем в злые детские года.
С фонтанов брызгала вода,
Не становясь ничуть теплее
От ярких солнечных лучей.
...Я повстречал ее в сабвее.
Она ничья и я ничей.

Ее лицо бледнее мела;
Мое - черней покатых шпал.
В подземках спать - гнилое дело,
Но я там угол отыскал.
Ее знобило, лихорадка
Не отпускала до утра,
А городом плыла жара...
Я прижимал к груди украдкой
Сестренку слабую свою -
И локон золотистой прядки
Ложился на ладонь мою.

К утру ей стало легче. Силы
Вернулись, но, открыв глаза,
"Ты кто?!" - она меня спросила...
Не зная, что в ответ сказать,
И в пол уставясь виновато,
Я ослабел внезапно сам.
И виделся моим глазам
Престранный сон: в зеленоватом
Тумане с бронзовой горы
Катились плавно вниз куда-то
Большие белые шары.

Тут в сон ворвался ад кромешный!
Гул коридоров! топот! вонь!
Но ласково и безмятежно
На грудь мою легла ладонь.
В тот миг я благость ощутил
Душой моей заледенелой -
Сестренки грусть меня согрела,
Но миг чудесный вдаль уплыл 
И стерлись в памяти напрасной
Слова, что я ей говорил,
Ее слова и лик прекрасный.

Я помню после полдень душный,
И через город, поперек,
Ленивым облаком воздушным
Едва катился ветерок.
А мы рекламы раздавали.
И нам платили: доллар в час!
И в мире счастливее нас
Сыскался кто б еще едва ли!
Вдоль парка шел открытый торг,
И мы купили на развале
Две тенниски: "I love NewYork".

Мы ночевали в Южном Бронксе,
В одном из брошеных домов -
Приют наивный и неброский -
Нашли тюфяк, внесли под кров,
Сестренки грудь к моей прижалась
И детское ее тепло
Пронзило и обволокло.
Я испытал и грусть, и жалость,
И что-то кроме, отчего
Ее дыханье учащалось
В накатах пульса моего.

Как необычно вспоминать
Словами, что в потемках тонет
Души... В ту ночь мне снилась мать:
Я ощущал тепло ладоней;
Два белоснежных лепестка
Мне в первый раз тогда сверкнули,
Заворожив. Не потому ли
Я все тянусь издалека
К ним, к ним - потерянным и милым...
Но вздыбившаяся доска
Пожаром сон перекроила.

В пружину сжав и жуть и нежность,
Подпрыгнув, словно жук-скакун,
Сестренке кинул я одежду
И сам, за несколько секунд
Напялил майку и рванье:
"- Бежим! " - " Нет, надо помолиться!"
"- Скорей! " - не успевая злиться,
Я дернул за руку ее
И поволок - в дым, в смрад, в испуг...
Друг в друга глянувшие лица...
И пламя между нами. Вдруг.

Мне прежде прочила гадалка
В костре полуночи сгореть,
Но криво рухнувшая балка
Другую отыскала смерть.
Она из дома убежала,
Чтоб, воспаряя и любя,
Перенаправить на себя
Тысячегривый гнев пожара,
Навеки разлучивший нас.
То был мой звездный час, пожалуй.
Мой самый горький, скорбный час.

В тот час я проклял мрак химеры,
Сулящей радости в раю.
Коварный культ жестокой веры,
Сгубивший девочку мою
В уюте брошеном и диком,
Отбитом у ночи глухой
Всевластной бронзовой рукой - 
Ее, в огне многоязыком
Благословишую дома
Последним вырвавшимся криком,
Отчаянным и звонким: "Ма!.."

Храни, Господь, того, кто верит.
Меня спасли глаза и страх.
Смиренный прах моей потери
Развеян на ночных ветрах.
Летели фары, колбася
Вдоль Гарлем-ривер, вдоль Ист-ривер,
В Даунтаун, где проулки кривы...
Бежали ноги, вес неся
И сердца контур обгорелый,
Озлобленный на все и вся
За тщету. Но не в этом дело.

Обидой злой и боязливой
Себе я боль лишь причинил.
Я видел факел над заливом,
Он боль мою воспламенил.
Огни высот не замечали
В рассветном зареве реки
Воздетой, маленькой руки.
Я видел цепи на причале,
Где, мачты в небеса задрав,
Хмельные огоньки качались
И пел кастрат: "Good bye, my love".

Когда стоят у пирса яхты,
Им грусть земная нипочем:
Куда их разбросает завтра
Свобода сумрачным лучом?
Пусть волны счастья ржою гложут
Моторы яхте, кораблю...
Но если я тебя люблю,
Твоей вины в том быть не может!..
А если выдумки, тогда
Пускай поэт про парус сложит
Куплет мятежный чрез года.

Я не хочу, чтоб ты грустила,
И потому я не грущу.
Я не хочу, чтоб ты простила:
Простишь - и мертвый не прощу!
Победа хуже пораженья.
Когда стремлений больше нет,
В глазах, постылый, меркнет свет,
А после - жалость, униженье...
Утратившие жар крови
Заслуживают всепрощенье:
Они бессильны для любви.

Мне встретился потом убогий
Один старик, что прежде был
Учителем искусства йоги,
Но в каталажку угодил,
И там, от скуки ли, со зла ли,
А может, просто, без причин,
Не столь и нужных для мужчин,
Уж так его разрисовали,
Что по количеству уродств
Стоять ему б на пьедестале,
Да как подняться в полный рост?

Он говорил про совершенство
Души, про свет и шамбалу,
Покой и вечное блаженство...
Он сдох, как пес, в сыром углу.
Лил жуткий ливень, и гроза
В зрачках расплывшихся блистала.
Неслись потоки, как попало.
И, старика сомкнув глаза,
Я понял, чтоб искусство жизни
В том состоит, чтоб выгрызать
Свое: вцепись и зубы стисни.

Ты книжки добрые читала,
Дитя юлаженой суеты.
А мне родней мои кварталы,
Где люди грубы и просты.
Мне радостно, когда папаши
Стучат под пиво в домино -
Ведь так у нас заведено! -
Приятны взору и мамаши
В косичках тоненьких своих.
Мне нравятся подростки наши,
За то, что вы боитесь их.

Я жил, дерзил, грузил "орешки",
Бузил за деньги у ООН,
Был сутенером, спал в ночлежке;
Безвестной матерью рожден,
Я научился воровать -
Меня бездомные учили;
Меня дубинками лечили -
Я научился выживать.
Но мало миру горя было:
Я научился убивать,
Вступив под флаг военной силы.

Прощай, Нью-йорк! Не ждите писем!
Нет документов? - вот он: здесь!
Ведь армиям закон не писан -
Здесь честен всяк, кто отдал честь!
В тот год вся нация сдурела,
Скандал метался над страной.
Кто? - соотечественник мой!
Убил! Из ревности! Двух белых!.. 
Визжала пресса, суд гремел,
Но современного Отелло
Признать виновным не посмел.

Покуда шел процесс позорный,
Сыны свободы где-то там
Бомбили злостных непокорных
Ее неистовым лучам.
Казалось, хватит? - нет же, мало!
Разгул огня, страстей накал...
Я был в том месиве: я знал,
Что их там тысячами пало -
Младенцев, старых, молодых...
Молчали все. Страна читала
Фарс об убийстве тех двоих.

Я вырвался из рук пожара.
Кто не был в нем, будь трижды прав.
Нет слов позорнее, чем "жалость",
"Смирение" и "добрый нрав".
Мне пламя видится ночами,
И я тогда включаю свет,
Враз урезонив страх и бред -
И, одинокий и печальный,
Ступаю в сумрачную тьму
На промысел лихой, отчаянный,
Не нужный в мире никому. 

Я перенес бесчестья бремя -
Снимаю угол и кровать;
Я перерос обиды время -
Мне больше нечего терять.
Мне было тяжело в ученье.
Легко лишь умирать в бою,
Приняв штыки на грудь свою
За карьериста назначенье.
Не верю в правду государств,
Ни демократий, ни учений,
Не верю в свет небесных царств.

Поняв душой, какое зверство
Мы благодетелью зовем,
Я начал строить королевство,
В котором я был королем.
Мои владения открыты!
Я исповедую грабеж!
В моей руке бандитский нож
И сентименты позабыты!
Себя, как ближнего, любя,
Я говорю с усмешкой сытым:
"Ты у меня; я - у тебя."

Но есть законы королевства -
Его верховная печать -
Есть электрическое кресло,
Которого не избежать.
Оно представится ужасным
Вдали от роковой черты,
Но я со смертью был на "ты",
Ее лицо я видел ясно
И ясно слышал: "Подержись,
Еще не час сгорать напрасно,
Познай сперва, чем пахнет жизнь".

Сегодня пятница. Я слышал,
Что по субботам твой народ
Обильно молится; что дышит
Над вами Тот, кто создает
Наш каждый шаг из тьмы безликой.
Но мне по этому пути,
Увы, не суждено пройти
С моей любовью безъязыкой;
И твой не приукрасит век
Убийца злобный с кровью дикой,
Отпетый, грубый человек.

Забудь презренные ладони
И нежность рабскую навек.
Пусть память уст и сном не тронет
Твоих блаженствующих век.
Да будет чистым и красивым
Твой путь в сиянии лучей;
Да будут речи горячей;
Светлей - душевные порывы!
Случившееся прокляни.
Живи свободной и счастливой,
Но если трудно, позвони."

Он записал своей рукою
На самоклеющем клочке
Десяток цифр - у нас такое
Теперь не в новость: вдалеке
От времени, когда папирус
Дороже жизни был раба,
Нам не понять их, чья судьба
Меж битв, кровавая, кропилась,
Когда ночами не спалось
И не дышалось, не любилось...
Ведь нам и елось, и пилось.

Квадрат захлопнувшейся двери
Сверкнул улыбкой детских глаз.
И тут, в угоду ли поверий,
В янтарной вазе луч погас.
Над сеткой треснув, из камина
Метнулась искра на карпет,
Оставя чуть заметный след:
На белом - черный штрих невинный.
Пустая искра, и всего...
Закончив и вздохнув картинно,
Пат покосилась на него.

Уняв нападки грез и страха,
Легла на полку, близ тахты,
Кассета выцветшая Баха -
Приют добра и простоты.
А рядом, как в других домах -
Компактные, колонной, диски
И самоклейкие записки
На белокрашеных стенах.
Из них одним - в камин свалиться;
Другим - гореть в чужих строках
Или достойно удалиться.

В кварталах скорби и пожаров,
Разбитых окон и лачуг
Цвет яблони росою Яра
Вспоил сон падшего... Но вдруг...
Кошмар? Провидение? Бред?
Иль крик, не поднимаясь с койки:
"Кто там?" - "Полиция, откройте!".
Рука схватила пистолет,
Но выстрел... выстрел не раздался.
Он встал, зажег в квартире свет
И дверь открыл. И молча сдался.

Наутро, тихая погода
Встречала утлых горожан.
Вдоль зыбкой глади небосвода,
Посланники далеких стран,
Резвясь и тая, то и дело
Поплескивали облачка...
Там бесконечная река
Струями светлыми блестела
Над миром слез и суеты,
Огородив его пределы
И утопив его мечты.

В короткой сводке диктор местный
Средь прочей звучной болтовни
Порассказал и об аресте
Опасного маньяка, и, 
Припомня к слову термин нужный -
В угоду следственных светил -
Всецело доверять просил
Работникам опасной службы.
На адрес тех, кто рисковал,
Отсыпал пару слов радушных
И, детективам - рой похвал.

В заливе, где всю ночь мычат
Суда Ист-ривер и Гудзона,
Сто с лишним лет тому назад,
Из вод далеких занесенный,
Встал монумент. О нем статей
Немало пишут ежегодно,
Но блекнет в Лете полноводной
Корона бронзовых лучей
И стынет в сердце безразличном
Святая память светлых дней,
Что знал, быть может, мир античный.

Событьям не удивлена,
Бледна на бледном небосклоне,
Люминисцентная луна
Слезу полцентную уронит
Спустя полгода - за жестоко
Прошедший суд, за приговор,
Вполне законный, за позор...
И, в сонный мир уставя око,
Перелистнет, блеснув на миг
Зарницей влажною Востока,
Одну страницу книги книг.

           1995 - 2000. Нью-йорк.