Меркулов Юрий Константинович: другие произведения.

Волшебство. Инквизиция Креста Ч3.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:

 

"СВЯТОЙ" ТЕРРОР

ИНКВИЗИЦИЯ КРЕСТА

 

Ч3. Чем была ересь и кем были еретики?

 

     Ересь определялась церковниками как проповедь новых вероучений и отстаивание ошибочных, ложных религиозных взглядов.

 

   Еретик, с церковной точки зрения, был "слугой дьявола" и действовал по его наущению.

 

   Как учил епископ св.Киприян еще в III в., дьявол является "созидателем" любого церковного раскола и любой ереси.

 

   В отличие от колдуна и ведьмы еретик, утверждали церковные идеологи, преследовал более грандиозные и опасные цели.

   Еретик стремился ниспровергнуть господствующий порядок, господствующую церковь, заменить ее своей собственной - сатанинской - организацией, в то время как колдуны и ведьмы таких задач перед собой не ставили, они занимались, если можно так выразиться, мелким вредительством, - отсутствовал важнейший элемент, без которого церковь считала немыслимой ересь, - тайная, заговорщицкая организация. Ее не было, но ее создали, вернее, выдумали инквизиторы. Умудренные опытом, они знали, что еретиков без организации не бывает.

   Ведьмы и колдуны, утверждала церковь - воины сатаны, значит, ведьмы и колдуны принадлежат к "сатанинскому воинству", к "синагоге сатаны". Доказательством же существования "синагоги сатаны" для извращенного ума инквизиторов являлись мифические "шабаши ведьм". Раз была выработана эта "гениальная" схема, то подтвердить ее не представляло особого труда. Любой инквизитор с помощью палача мог заставить любую женщину признаться в принадлежности к "синагоге сатаны" и в участии в шабашах и на этом основании осудить ее за ересь и бросить в костер.

 

   Официального определения ереси и еретика в средние века не существовало, все зависело от произвольного толкования этих понятий инквизиторами, которые, стремясь с корнем вырвать крамолу, преследовали не только "сознательных" еретиков, но и всех тех, кто имел к ним самое отдаленное отношение - "соприкасался" с ними и мог вследствие этого вольно или невольно "заразиться" от них "злонамеренным учением".

 

   Тысячи ни в чем не повинных людей становились жертвами инквизиции в результате наговоров, желания инквизиторов завладеть их имуществом и просто вследствие тупости, фанатизма чиновников "священного" трибунала.

 

   В 1530 г. доносчик сообщил инквизиции Канарских островов, что местная жительница Альдонса де Варгас "загадочно улыбнулась", когда упомянули в ее присутствии имя "непорочной" девы Марии. Эта "загадочная улыбка", отмечал доносчик, свидетельствует о кощунственном отношении Альдонсы к богоматери...

 

   Создание инквизиции развеяло культивировавшуюся столетиями богословами легенду о христианской религии как религии всеобщей любви, милосердия и всепрощения.

 

   Правда, и подвергая свои жертвы чудовищным пыткам, сжигая их на костре, приписывая им, часто без всякого основания, нелепые преступления и пороки, церковь утверждала, что она это делает во имя все того же христианского милосердия, что она спасает таким образом самое ценное в человеке - его душу и обеспечивает ей вечное, хотя и потустороннее, блаженство.

 

   Собственно говоря, это утверждение было весьма созвучно христианскому учению о достижении царства небесного путем принятия мук и страданий на земле.

 

   Но как бы ни изощрялись богословы, оправдывая террор инквизиции, они были не в состоянии скрыть существенной разницы между библейской легендой о мученической смерти Христа и мученической смертью еретика, сжигаемого верными сынами христианской церкви, которая в период своего зарождения и становления обещала добиться всеобщего счастья путем непротивления злу и любви к ближнему. Теперь же она следовала доктрине, согласно которой цель оправдывает средства. И какие средства! Все, что есть в человеке низменного, подлого, гадкого, уродливого, - ложь, лицемерие, алчность, похоть, обман, предательство - все использовалось церковью во имя борьбы со своими действительными или мнимыми противниками.

 

   В первой половине XIII в., когда инквизиция начала свою террористическую деятельность, поиск еретиков не представлял большого труда, так как катары, вальденсы и прочие еретики не только не скрывали своих взглядов, но и открыто выступали против официальной церкви.

 

   Однако после массовых казней альбигойцев и таких же кровавых расправ над последователями еретических учений на севере Франции и Италии и на землях Священной Римской империи еретики вынуждены были скрывать свои подлинные убеждения и даже соблюдать католические обряды. Выражаясь современным языком, еретики перешли к конспирации, ушли в подполье. Это усложнило работу инквизиторов, которым теперь стало не так-то просто обнаружить врагов церкви под личиной правоверных, а иногда даже и ревностных католиков, но с течением времени инквизиторы и их сотрудники приобрели сыскные навыки и сноровку, накопили необходимый опыт по раскрытию врагов церкви, изучили их повадки и способы, с помощью которых они укрывали свою деятельность от бдительного ока церковных преследователей.

 

   Допустим, в определенную область, где, по имевшимся сведениям, еретики пользовались большим влиянием, посылался инквизитор.

 

   Он извещал местного епископа о дне своего прибытия с тем, чтобы ему была оказана соответствующая торжественная встреча, обеспечена достойная его ранга резиденция, а также подобран обслуживающий персонал.

 

   В том же извещении инквизитор просил назначить по случаю своего прибытия торжественное богослужение, на которое собрать всех прихожан, обещая им за присутствие индульгенции.

 

   На этом богослужении местный епископ представлял населению инквизитора, а последний обращался к верующим с проповедью, в которой объяснял цель своей миссии и требовал, чтобы в течение 6 или 10 дней все, кому было что-либо известно о еретиках, донесли бы ему об этом.

 

   3а утайку сведений о еретиках, за нежелание сотрудничать с инквизицией верующий автоматически отлучался от церкви: снять же такое отлучение имел право только инквизитор, которому, естественно, виновный должен был оказать за это немало услуг.

 

   Наоборот, тот, кто откликался в установленный срок на призыв инквизитора и сообщал ему сведения о еретиках, получал награду в виде индульгенции сроком на три года.

 

   В той же проповеди инквизитор объяснял верующим отличительные черты различных ересей, признаки, по которым можно обнаружить еретиков, хитрости, на которые последние пускались, чтобы усыпить бдительность преследователей, наконец, способ или форму доноса.

 

   Доносительство всемерно поощрялось церковью в проповедях и в исповедальне.

 

   Церковь упорно внушала верующим, что доносительство - богоугодное дело, что доносы - это своего рода пропуск в райскую обитель. Особенно ценились доносы на родственников и друзей, слуг - на хозяев, подчиненных - на начальников. Инквизиция сохраняла имена доносчиков в тайне, щедро награждала их из средств, конфискованных у еретиков.

 

   Инквизиторы предпочитали лично получать от доносчиков информацию, обещая держать в тайне его имя, что имело свое значение, ибо, в особенности в периоды большой активности инквизиции, доносчику часто грозила смерть со стороны родственников или друзей загубленных им жертв.

 

   Печальная слава, сопутствовавшая инквизиции, создавала среди населения атмосферу страха, террора и неуверенности, порождавшую волну доносов, подавляющее большинство которых было основано на вымыслах или нелепых и смехотворных подозрениях.

 

   Люди спешили "исповедаться" перед инквизитором в надежде в первую очередь оградить самих себя от обвинений в ереси.

 

   Многие использовали эту оказию для мести, сведения счетов со своими противниками, конкурентами, соперниками.

 

   Особенно старались доносчики, действовавшие из корыстных побуждений, в надежде получить за выдачу еретиков часть их состояния.

 

   Немало поступало и анонимных доносов, которые также учитывались инквизитором.

 

   В тех местах, где инквизиция пускала корни, превращалась в постоянно действующий трибунал, отпущение грехов верующим сопровождалось требованием разоблачения врагов церкви.

 

   В Испании доносы никогда не сыпались так часто, как во время пасхальных причастий, к которым допускались только исповедовавшиеся, получившие отпущение грехов после выдачи еретиков или подозреваемых в ереси.

 

   "Эта эпидемия доносов, - пишет X.А.Льоренте, - являлась следствием чтения предписаний, производившегося в течение двух воскресений великого поста в церквах. Одно предписание обязывало доносить в шестидневный срок под страхом смертного греха и верховного отлучения на лиц, замеченных в проступках против веры или инквизиции. Другое объявляло анафемы на тех, кто пропускает этот срок, не являясь в трибунал для подачи заявлений, и все ослушники обрекались на страшные канонические кары..." Льоренте X.А. "Критическая история испанской инквизиции".

 

   Приходские священники и монахи в свою очередь были обязаны доносить инквизиции о всех подозреваемых в ереси.

 

   Исповедальня служила неисчерпаемым источником для такого рода доносов.

 

   Подобного же рода рвение должны были проявлять и светские власти.

 

   Инквизиция делила доносчиков на две категории: на тех, кто выдвигал конкретные обвинения в ереси, и тех, кто указывал на подозреваемых в ереси.

 

   Разница между этими двумя видами доноса заключалась в том, что первые были обязаны доказать обвинение, в противном случае им угрожало как лжесвидетелям наказание; вторым это не угрожало, ибо они, выполняя свой долг правоверных сынов церкви, сообщали всего лишь свои подозрения, не вдаваясь в их оценку.

 

   О последнем заботилась инквизиция, решая, заводить ли дело на основе таких подозрений или оставить их временно без последствий.

 

   Отказ доносчиков в пользу обвиняемого от своих показаний не принимался во внимание, учитывалось только предыдущее показание, враждебное обвиняемому.

 

   Наряду с этими источниками был еще один, питавший "делами" ненасытное чрево "священного" трибунала, а именно: художественные, философские, политические и другие произведения, в которых высказывались "крамольные" мысли и идеи.

 

   Несоответствие этих произведений принципам католической ортодоксальности служило более чем достаточным основанием для привлечения их авторов к судебной ответственности. Таких авторов преследовали, допрашивали, пытали, осуждали и весьма часто сжигали, как об этом свидетельствует судьба Джордано Бруно.

 

   "Дайте мне две строчки любого автора, и я докажу, что он еретик, и сожгу его", - не без основания похвалялся один средневековый инквизитор...

 

   ...Самым ценным, самым желанным способом заполучить еретика считалось не обнаружить его с помощью третьих лиц, а заставить его самого добровольно явиться в инквизицию и покаяться, отречься от своих заблуждений, осудить их и в доказательство своей искренности выдать всех ему известных единоверцев, сторонников и друзей.

 

   Но как добиться такого чуда?

 

   При помощи тех же испытанных средств: страха, запугивания, угроз, террора.

 

   Инквизитор в своем обращении - проповеди, призывая верующих посылать ему доносы на вероотступников, одновременно объявлял для последних "срок милосердия", который длился от 15 до 30 дней. Если в течение этого "льготного" периода еретик сам добровольно являлся в инквизицию, отрекался от ереси в пользу католической церкви и выдавал своих сообщников, то он мог спасти свою жизнь, а может быть, даже состояние. Правда, если он обладал очень большим состоянием, то инквизиция под предлогом, что он раскаивался не по велению совести, а по "низменным" соображениям - из-за страха быть разоблаченным или из желания обмануть церковь неискренним признанием с целью сохранить свое имущество, - обирала его до нитки. И все же инквизиция всегда находила слабых и трусов, готовых добровольно каяться не только в своих собственных грехах, но и возводить напраслину на своих родственников, друзей и знакомых, лишь бы самим выйти сухими из воды и спасти свою собственную жизнь и состояние.

 

   Григорий IX с гордостью вспоминал, что в подобных случаях родители выдавали своих детей, дети - своих родителей, мужья - жен, жены - мужей.

 

   Инквизитор на основе одного из таких доносов начинал предварительное следствие, вызывая на допрос свидетелей, могущих подтвердить обвинение, собирал дополнительные сведения о преступной деятельности подозреваемого и его высказываниях, направлял запросы в другие инквизиционные трибуналы на предмет выявления дополнительных улик. Затем собранный материал передавался квалификаторам, которые решали, следует ли предъявить подозреваемому обвинение в ереси. Получив положительное мнение квалификатора, инквизитор отдавал приказ об аресте подозреваемого.

 

   В Испании на арест "влиятельных лиц" требовалось предварительное согласие Верховного совета инквизиции.

 

   Арестованного помещали в секретную тюрьму инквизиции, где он содержался в полной изоляции от внешнего мира, в сыром и темном, как правило, каземате, часто закованный в кандалы или посаженный, подобно собаке, на цепь.

 

   Смерть обвиняемого не приостанавливала следствия, так же как и его умопомешательство.

 

   Подозрение, то есть не доказанное ничем обвинение в ереси, основанное на догадках, предположениях, косвенных уликах (например, случайное общение с еретиком, проживание с ним в одном доме и т. п.), служило достаточным основанием для ареста.

 

   Лица, против которых выдвигались пустячные подозрения, арестовывались и иногда содержались в тюрьме годами.

 

   Церковь рассматривала каждого верующего как потенциального еретика, ведь дьявол, как утверждали богословы, пытается совратить всех верующих с истинного пути.

 

   Донос считался чуть ли не мистическим актом провидения.

 

   Доносчик выступал в роли оракула, глаголящего истину.

 

   Поэтому целью следствия было не проверка доноса, а добыча признания обвиняемого в инкриминируемом ему преступлении, его раскаяние и примирение с церковью.

 

   И все же хотя инквизиция и считала каждого попадавшего в ее коварные сети виновным, она была вынуждена обосновывать свое обвинение, опять-таки не для выявления объективной истины, а с совершенно иной целью.

 

   Во-первых, для того, чтобы убедить обвиняемого признать себя виновным и раскаяться.

   Во-вторых, улики были нужны для того, чтобы хотя бы внешне, чисто формально соблюсти декорум и лишить обвиняемого всяческой надежды на спасение другим путем, кроме как через чистосердечное раскаяние и примирение с церковью.

 

   Улики в виде свидетельских показаний, ложных или соответствовавших действительности, должны были сломить заключенного, лишить его воли к сопротивлению, заставить его сдаться на милость своего истязателя - инквизитора.

 

   Откуда брались такого рода улики?

 

   Их поставляли, кроме доносчиков, лжесвидетели - тайные осведомители на службе инквизиции, всякого рода уголовники - убийцы, воры и т.п. элементы, показания которых не имели юридической силы в светских судах даже средневекового периода.

 

   Против обвиняемого принимались свидетельства его жены, детей, братьев, сестер, отца, матери и прочих родственников, а также слуг.

 

   Однако их показания в пользу обвиняемого не учитывались, ибо считалось, что благожелательные показания могли быть порождены родственными узами или зависимостью свидетеля от обвиняемого.

 

   Показания разоблаченных еретиков, отлученных, сообщников обвиняемого учитывались только в том случае, если они подтверждали обвинение.

 

   "Ибо, - как объяснял Николас Эймерик, - показания еретика в пользу обвиняемого могут быть вызваны ненавистью к церкви, и желанием помешать наказанию преступлений, совершенных против веры. Подобные предположения не могут возникнуть, если еретик дает показания против обвиняемого".

 

   Имена доносчиков и свидетелей держались в тайне не только от квалификаторов, но и от подсудимых и их защитников, если таковые имелись.

 

   Если им и сообщались данные обвинения, то в измененной форме, не позволявшей установить подлинного имени свидетеля или доносчика.

 

   Например, если свидетель показал, что ему обвиняемый высказывал еретические взгляды, то последнему это сообщалось так: имеются показания одного лица, которое слышало, как обвиняемый высказывал еретические взгляды третьему лицу, и так далее.

 

   Очные ставки свидетелей обвинения с арестованными запрещались.

 

   Единственной причиной для отвода свидетелей считалась личная вражда.

 

   Для этого перед началом следствия обвиняемому предлагали составить список его личных врагов, которые могли бы из соображений мести дать против него ложные показания. Если среди названных имен значилось имя доносчика или свидетеля, то их показания теряли силу.

 

   Однако арестованному инквизиторы не сообщали, утеряли ли в результате его отвода силу показания доносчиков и свидетелей.

 

   Инквизиторы продолжали настаивать на обвинениях даже в тех случаях, когда выяснялось, что они являются клеветой или вымыслом доносчиков. К тому же со временем право отвода было обставлено столькими рогатками, что воспользоваться им обвиняемому практически не представлялось возможности.

 

   Обвиняемый должен был доказать, что доносчик действительно находился с ним в отношениях смертельной вражды.

 

   А в роли судей, решавших, была ли между ними такого рода вражда, выступали те же инквизиторы, рассматривавшие все попытки обвиняемого отвести свидетелей обвинения как коварные увертки и хитроумные трюки, должные запутать следствие и скрыть правду.

 

   Все свидетели были по существу свидетелями обвинения.

 

   Обвиняемый не мог выставить свидетелей в свою защиту потому, что инквизиция могла бы обвинить их в потворстве и сочувствии ереси.

 

   Правда, случалось, что свидетель менял свои показания, но инквизиция, как и в случае с доносчиками, принимала во внимание только такие изменения в показаниях, которые отягощали вину обвиняемого, а не такие, которые ее облегчали или снимали с него незаслуженное обвинение, причем заключенному сообщались только первые, а не вторые.

 

   Необходимо отметить и то обстоятельство, что строптивый свидетель, действовавший вопреки интересам инквизиции, сам мог стать жертвой обвинения в ереси.

 

   Свидетель находился всецело во власти инквизиции, он давал клятвенное обещание, что будет хранить свои отношения с инквизицией в строгой тайне. Ему не у кого было искать помощи и защиты, инквизиторы при желании могли - под предлогом, что он нарушил обет молчания или пытался ввести следствие в заблуждение, - подвергнуть его пытке, чтобы добиться "правдивых", то есть угодных им, свидетельских показаний. Строптивого свидетеля инквизиция могла обвинить в лжесвидетельстве и осудить на тюремное, и даже пожизненное заключение или на ношение на одежде позорящих знаков в виде длинных кусков красного сукна в форме языков, нашивавшихся на спину и грудь.

 

   Никаких ограничительных сроков для проведения следствия не существовало.

 

   Инквизиция была властна держать свои жертвы в предварительном заключении неограниченное время.

 

   Инквизиторы могли при желании держать обвиняемого в тюрьме до вынесения приговора и год, и два, и десять лет, и всю его жизнь.

 

   Это облегчалось еще и тем, что арестованный сам оплачивал свое пребывание в тюрьме из своих средств, секвестр на которые накладывался инквизицией при его аресте.

 

   Разумеется, если арестованный не представлял особого интереса для инквизиторов или у него не было состояния, позволяющего длительное время содержать его в тюрьме, то судьба его решалась без особых проволочек.

 

   Следующим этапом в инквизиционной процедуре являлся допрос обвиняемого, основная цель которого заключалась в том, чтобы добиться от него признания, а следовательно, и отречения от еретических воззрений и примирения с церковью.

 

   Вымогательство признания являлось основным звеном инквизиционной судебной процедуры.

 

   Инквизитор тщательно готовился к допросу арестованного.

 

   Он предварительно знакомился с его биографией, выискивая в ней места, ухватившись за которые он мог бы сломить свою жертву, заставить ее беспрекословно повиноваться своей воле.

 

   Бернар Ги приводит в своем "пособии" для инквизиторов следующий примерный текст клятвенного обещания, которое заставляли произнести раскаявшегося еретика его мучители в рясах:

 

   "Я клянусь и обещаю до тех пор, пока смогу это делать, преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке инквизиторам еретиков любой осужденной секты, в частности такой-то, их "верующих", сочувствующих, пособников и защитников, а также всех тех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь, их тайных посланцев, в любое время и всякий раз, когда обнаружу их".

 

   Допрос начинался с того, что обвиняемого заставляли под присягой дать обязательство повиноваться церкви и правдиво отвечать на вопросы инквизиторов, выдать все, что знает о еретиках и ереси, и выполнить любое наложенное на него наказание.

 

   После такой присяги любой ответ обвиняемого, не удовлетворявший инквизитора, давал повод последнему обвинить свою жертву в лжесвидетельстве, в отступничестве, в ереси и, следовательно, угрожать ей костром.

 

   При допросе инквизитор избегал выдвигать конкретные обвинения, ибо не без основания опасался, что его жертва будет готова дать любые требуемые от нее показания, чтобы поскорей избавиться от своего мучителя.

 

   Инквизитор задавал десятки самых разнообразных и часто не имеющих к делу никакого отношения вопросов с целью сбить с толку допрашиваемого, заставить его впасть в противоречия, наговорить с перепугу нелепостей, признать за собой мелкие грехи и пороки.

 

   Достаточно было инквизитору добиться признания в богохульстве, несоблюдении того или другого церковного обряда или нарушении супружеской верности, как, раздувая эти не столь тяжелые проступки, он вынуждал свою жертву признать и другие, уже более опасные и чреватые для нее серьезными последствиями "прегрешения".

 

   Умение вести допрос, то есть добиться признания у обвиняемого, считалось главным достоинством инквизитора.

 

   Со временем возникла необходимость в детальных инструкциях или руководствах для инквизиторов, в которых, так сказать, суммировался инквизиционный опыт и приводились варианты допросов, предназначенных для последователей различных сект.

 

   Составители этих инквизиционных "вадемекумов" исходили из предпосылки, что их жертвы являются бессовестными лжецами, хитрейшими лицемерами, "слугами дьявола", которых следовало разоблачить и заставить сознаться в своих "отвратительных преступлениях" любыми средствами и во что бы то ни стало.

 

   Автор одного из таких "пособий", инквизитор Бернар Ги, отмечал, что невозможно составить раз навсегда данную схему допроса.

 

   В таком случае, писал Ги, сыны преисподней быстро привыкнут к единой методе и без труда научатся избегать расставляемые им инквизиторами капканы.

 

   Вот примерный образец допроса, которым рекомендовал руководствоваться инквизитор Бернар Ги:

 

   "Когда приводят еретика на суд, то он принимает самонадеянный вид, как будто он уверен в том, что невинен.

   Я его спрашиваю, зачем привели его ко мне.

   С вежливой улыбкой он отвечает, что он ожидает от меня объяснения этого.

   Я: "Вас обвиняют в том, что вы еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой церкви".

   Обвиняемый (поднимая глаза к небу с выражением энергичного протеста): "Сударь, вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал другой веры, кроме истинной христианской".

   Я: "Вы называете вашу веру христианской потому, что считаете нашу ложной и еретической, но я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда - либо других верований, кроме тех, которые считает истинными римская церковь?"

   Обвиняемый: "Я верую в то, во что верует римская церковь, и чему вы публично поучаете нас".

   Я: "Быть может, в Риме есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к вашей секте, которую вы считаете римской церковью. Когда я проповедую, я говорю многое, что у нас общее с вами, например, что есть бог, и вы веруете в часть того, что я проповедую; но в то же время вы можете быть еретиком, отказываясь верить в другие вещи, которым следует веровать".

   Обвиняемый: "Я верую во все то, во что должен веровать христианин".

   Я: "Эти хитрости я знаю. Вы думаете, что христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Но мы теряем время в подобных разговорах. Скажите прямо: веруете ли вы в бога-отца, бога-сына и бога-духа святого?"

   Обвиняемый: "Верую".

   Я: "Веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса?"

   Обвиняемый (быстро): "Верую".

   Я: "Веруете ли вы, что за обедней, совершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?"

   Обвиняемый: "Да разве я не должен веровать в это?"

   Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать, а веруете ли?"

   Обвиняемый: "Я верую во все, чему приказываете веровать вы и хорошие ученые люди".

   Я: "Эти хорошие ученые принадлежат к вашей секте; если я согласен с ними, то вы верите мне, если же нет, то не верите".

   Обвиняемый: "Я охотно верую, как вы, если вы поучаете меня тому, что хорошо для меня".

   Я: "Вы считаете в моем учении хорошим для себя то, что в нем согласно с учением ваших ученых. Ну, хорошо, скажите, верите ли вы, что на престоле в алтаре находится тело господа нашего Иисуса Христа?"

   Обвиняемый (резко): "Верую этому".

   Я: "Вы знаете, что там есть тело и что все тела суть тела нашего господа. Я вас спрашиваю: находящееся там тело есть истинное тело господа, родившегося от девы, распятого, воскресшего, восшедшего на небеса и так далее?"

   Обвиняемый: "А вы сами верите этому?"

   Я: "Вполне".

   Обвиняемый: "Я тоже верую этому".

   Я: "Вы верите, что я верю, но я вас спрашиваю не об этом, а о том, верите ли вы сами этому?"

   Обвиняемый: "Если вы хотите перетолковывать все мои слова по-своему, а не понимать их просто и ясно, то я не знаю, как еще говорить. Я человек простой и темный и убедительно прошу вас не придираться к словам".

   Я: "Если вы человек простой, то и отвечайте просто, не виляя в стороны".

   Обвиняемый: "Я готов".

   Я: "Тогда не угодно ли вам поклясться, что вы никогда не учили ничему несогласному с верою, признаваемой нами истинной?"

   Обвиняемый (бледнея): "Если я должен дать присягу, то я готов поклясться".

   Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы дать присягу, а о том, хотите ли вы дать ее".

   Обвиняемый: "Если вы приказываете мне дать присягу, то я присягну".

   Я: "Я не принуждаю вас давать присягу, ибо вы, веря, что клясться запрещено, свалите грех на меня, который принудил бы вас к нему; но если вы желаете присягнуть, то я приму вашу присягу".

   Обвиняемый: "Для чего же я буду присягать, раз вы не приказываете этого?"

   Я: "Для того, чтобы снять с себя подозрение в ереси".

   Обвиняемый: "Без вашей помощи я не знаю, как приступить к этому".

   Я: "Если бы мне пришлось приносить присягу, то я поднял бы руку, сложил бы пальцы и сказал: бог мне свидетель, что я никогда не следовал ереси, никогда не верил тому, что несогласно с истинной верой".

   Тогда он бормочет, как будто не может повторить слов, и делает вид, что говорит от имени другого лица так, что не принося настоящей присяги, он в то же время хочет показать, что дает ее. В других случаях он обращает присягу в своего рода молитву, например: "Да будет мне свидетелем бог, что я не еретик". И если его после этого спрашивают: "Поклялись ли вы?", то он отвечает: "Разве вы не слушали?". Прижатый к стене, обвиняемый обращается к милосердию судьи и говорит ему: "Если я согрешил, то я согласен покаяться; помогите мне смыть с себя несправедливое и недобросовестное обвинение". Но энергичный инквизитор не должен позволять останавливать себя подобным образом, он должен неуклонно идти вперед, пока не добьется от обвиняемого сознания в заблуждениях, или, по меньшей мере, открытого отречения под присягой, так что если позднее обнаружится, что он дал ложную клятву, то его можно будет, не подвергая новому допросу, передать в руки светской власти. Если обвиняемый соглашается клятвенно подтвердить, что он не еретик, то я говорю ему следующее: "Если вы собираетесь дать присягу для того, чтобы избежать костра, то ваша присяга меня не удовлетворит ни десять, ни сто, ни тысячи раз, ибо вы взаимно разрешаете друг другу известное число клятв, данных в силу необходимости. Кроме того, если я имею против вас, как думаю, свидетельства, расходящиеся с вашими словами, ваши клятвы не спасут вас от костра. Вы только оскверните вашу совесть и не избавитесь от смерти. Но если вы просто сознаетесь в ваших заблуждениях, то к вам можно будет отнестись со снисхождением".

 

   Естественно, что такая или подобная схема допроса могла сбить с толку и запутать как виновного в ереси, так и совершенно невиновного человека, попавшего в инквизиторские тенета.

 

   Но все же добиться признаний только путем хитроумно и коварно построенного допроса инквизиторам далеко не всегда удавалось.

 

   Тогда пускались в ход другие, не менее действенные средства - ложь, обман, запугивание, рассчитанные на то, чтобы подавить личность обвиняемого, психологически загнать его в тупик, вызвать у него чувство обреченности.

 

   Чтобы добиться желаемого эффекта, инквизитор не останавливался перед прямой фальсификацией фактов.

 

   Не имея на то никаких оснований, он утверждал, что преступление обвиняемого доказано и подтверждено многочисленными свидетельскими показаниями, в том числе его сослуживцев, соседей, родных и знакомых, что обвиняемый может избежать костра и спасти от такой же участи своих родственников и друзей только путем полного и искреннего признания своей вины.

 

   Для убеждения обвиняемого дать требуемые от него показания к нему в камеру подсаживались специально натренированные для этого провокаторы, которые, прикидываясь единомышленниками и доброжелателями обвиняемого, стремились или заполучить против него новые улики, или убедить его сознаться. Если это не давало результатов, то с этой же целью использовали жену и детей, слезы и убеждения которых могли сделать жертву более сговорчивой.

 

   "После угроз, - пишет Г.Ч.Ли, - прибегали к ласкам. Заключенного выводили из его смрадной тюрьмы и помещали в удобной комнате, где его хорошо кормили и где с ним обращались с видимой добротой в расчете, что его решимость ослабнет, колеблясь между надеждой и отчаянием". Ли Г.Ч. "История инквизиции в средние века".

 

   У инквизиторов было множество и других "гуманных" средств для того, чтобы сломить волю своей жертвы.

 

   Они могли держать узника годами в тюрьме без следствия и суда, создавая у него впечатление, что он заживо погребен.

 

   Инквизиторы не дорожили временем, они могли ждать.

 

   Были случаи, когда узники томились в застенках инквизиции десятки лет до вынесения им приговора. Священник Хосе Бунон де Вертис был арестован в 1649 г. и умер в заключении в 1656 г. По его делу так и не было вынесено никакого решения. Доминиканский монах Габриэль Эскобар 15 лет (с 1607 по 1622 г.) томился в заключении, где умер, так и не дождавшись приговора инквизиции.

 

   Инквизиторы могли симулировать суд в надежде, что после вынесения ложного смертного приговора жертва в порыве отчаяния "заговорит".

 

   Они могли поместить свою жертву, как это делали в Венеции, в камеру с подвижными стенами, которые ежедневно сближались на вершок, угрожая неминуемо раздавить узника, или в камеру, которую постепенно заливала вода.

 

   Они могли морить узника голодом, мучить его жаждой, держать в сыром, темном и зловонном подземелье, где крысы и насекомые превращали жизнь его в сущий ад.

 

   Тюрьмы инквизиции, указывает Г.Ч.Ли, "были вообще невероятные конуры, но всегда была возможность, если это было в интересах инквизиции, сделать их еще более ужасными". Ли Г.Ч. "История инквизиции в средние века".

 

   Все эти многочисленные средства "гуманного" воздействия приносили свой результат, и многие узники инквизиции кончали тем, что признавали не только действительные, но и вымышленные преступления против веры.

 

   Многие, но не все: причем, как правило, чем серьезнее было обвинение, тем труднее было инквизиторам добиться признания.

 

   Но инквизиторам требовались, кроме признания, еще и выдача соучастников и, наконец, отречение от "греховных заблуждений" и примирение с церковью. А все это давалось с еще большим трудом, чем признание.

 

   В инструкции "священного" трибунала от 1552 г. говорится, что только тот раскаявшийся еретик считается хорошим, который помогает раскрыть своих сообщников и выдает особенно дорогих ему близких родственников и друзей...

 

   Инквизиторы, представлявшие церковь ("матерь всех страждущих!"), утверждали, что они действуют в интересах обвиняемых, в интересах спасения их душ. Именно исходя из этих благочестивых побуждений, они-де были вынуждены карать еретиков решительно, безжалостно, беспощадно. Но эти кары - не зло, а "спасительное лекарство", елей на душевные язвы - еретические воззрения обвиняемых.

 

   Инквизиция, утверждали богословы, не мстила, а спасала; не наказывала, а отвоевывала у нечистого человеческую душу; не преследовала, а врачевала души заблудших овечек церкви.

 

   Инквизиция в описаниях теологов - не мрачный застенок с палачами и палаческим инструментом, а некое подобие благотворительного института, церковной скорой помощи, спешившей спасти любого грешника, бросившего вызов единственно верному вероучению.

 

   "Сопротивлявшиеся ее благодетельным усилиям, - отмечает Г.Ч.Ли, - становились виновными в неблагодарности и непослушании, темного пятна которого ничто не могло изгладить. Это были отцеубийцы, недостойные снисхождения, и если их бичевали, то им же еще оказывали этим особую милость". Ли Г.Ч. "История инквизиции в средние века".

 

   Чтобы спастись, подсудимый должен был сперва признать себя виновным в предъявляемом ему обвинении, затем выдать подлинных или воображаемых сообщников, и только тогда ему разрешали отречься от ереси и примириться с церковью. Если все это он проделывал охотно и со рвением, то мог отделаться сравнительно легким наказанием; если же инквизиторам удавалось его сломить только после длительной "обработки", то его ждала более суровая кара.

 

   Несколько смягчали участь жертвы инквизиции умопомешательство или опьянение, но и в том и в другом случае обвиняемый был обязан согласиться с выдвинутым против него обвинением, иначе говоря, признать себя виновным, если хотел избежать костра.

 

   От обвинительного приговора жертва инквизиции не могла избавиться, даже покончив жизнь самоубийством; последнее считалось признанием вины.

 

   Еще меньше шансов было на оправдательный приговор у тех, кто судился инквизицией заочно или посмертно.

 

   Вообще инквизиция никогда не оправдывала свои жертвы.

 

   В лучшем случае приговор гласил, что "обвинение не доказано".

 

   Это означало, что оно может быть доказано в будущем.

 

   Оправдательный же приговор не мог служить помехой для нового процесса против той же жертвы.

 

   Иногда таких "оправданных" выпускали под большой залог на свободу, обязуя ежедневно являться к дверям трибунала инквизиции и стоять там "от завтрака до обеда и от обеда до ужина" на случай, если инквизицией будут обнаружены новые улики и потребуется "оправданных" вновь водворить за решетку.

 

   Приговоры инквизиции, как правило, отличались суровостью и жестокостью.

 

   Как отмечает Г.Ч.Ли, "ересь была столь тяжелым преступлением, что ее нельзя было загладить ни сердечным сокрушением, ни возвратом к добру.

   Хотя церковь объявляла, что она с радостью принимает в свои материнские объятия заблудших и раскаявшихся, но, тем не менее, обратный путь к ней был труден для виновного, и грех его мог быть смыт только ценою епитимий, достаточно суровых, чтобы свидетельствовать об искренности его обращения".

 

   При отсутствии "серьезных" дел инквизиторы не гнушались сочинять обвинения, буквально высасывая их из пальца, против ни в чем не повинных людей.

   Вот что пришлось испытать не в меру болтливому французу Франсуа Моиену, путешествовавшему по своим делам с попутным караваном мулов из Буэнос-Айреса в Чили в 1750 г.

   Погонщик мулов, с которым не поладил француз, донес инквизиции, что тот в пути вел "подозрительные" разговоры: называл мула "божьим созданием", говорил, смотря на ночное небо, что "такое обилие звезд - сплошная бессмыслица", критиковал духовенство за вольготный образ жизни. По приказу инквизиции француза арестовали и доставили в Лиму. Там инквизиторы принялись сочинять ему дело.

   Ты обозвал мула "божьим созданием", значит принадлежишь к еретической секте манихеев.

   Говорил, что обилие звезд - бессмыслица. А их создал бог, значит, обвинял бога в нерадивости и поэтому повинен в еретическом богохульстве.

   Критиковал вольготную жизнь духовенства? Признавайся, что ты член "заразной" секты Уиклифа. А уж заодно ему приписали принадлежность к сектам Кальвина, Янсения, Магомета и, мало того, - иудейство.

   Напрасно убеждал бедняга француз инквизиторов, что инкриминируемые ему высказывания были бездумной болтовней, что он правоверный католик и понятия не имеет о каких-либо сектах. Чем упорнее он отрицал свою вину, тем беспощаднее его пытали. Следствие по его делу длилось 13 лет!

   В конце концов палачи добились своего: француз покаялся в своих грехах и был присужден к 10 годам каторжных работ и 200 ударам плетью...

 

   Считала ли инквизиция себя безгрешной, не способной осудить невиновного, бросить в костер ни в чем не повинного человека?

 

   Вовсе нет.

 

   Но "если невиновный несправедливо осужден, он не должен жаловаться на решение церкви, которая выносила свой приговор, опираясь на достаточные доказательства, и которая не может заглядывать в сердца, и если лжесвидетели способствовали его осуждению, то он обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что ему выпала возможность умереть за правду".

 

   Возникает вопрос, - продолжает рассуждать на ту же тему Николас Эймерик, - вправе ли оговоренный лжесвидетелем верующий, пытаясь спастись от смертного приговора, признаться в несовершенном преступлении, то есть в ереси, и покрыть себя в результате такого признания позором.

 

   Во-первых, объясняет инквизитор, репутация человека - внешнее благо, и каждый свободен пожертвовать ею с тем, чтобы избежать пыток, приносящих страдания, или спасти свою жизнь, являющуюся самым драгоценным из всех благ;

   во-вторых, потерей репутации не наносится никому вреда.

 

   Если же, заключает Эймерик, такой осужденный откажется "пожертвовать своей репутацией" и признать себя виновным, то исповедник обязан его призвать встретить пытки и смерть со смирением, за что ему будет уготовлена на том свете "бессмертная корона мученика".

 

   Эти рассуждения Эймерика наглядно свидетельствуют о преступной морали инквизиторов и их покровителей.

 

   В конце концов, рассуждали адвокаты инквизиции, "священный" трибунал действовал с попущения божьего и за его поступки конечную ответственность нес сам бог.

 


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Адьяр "Страсть Волка"(Боевая фантастика) С.Елена "Первая ночь для дракона"(Любовное фэнтези) Д.Деев "Я – другой"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Дисгардиум 5. Священная война"(Боевое фэнтези) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) М.Зайцева "Трое"(Постапокалипсис) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) В.Соколов "Прокачаться до сотки 3"(Боевое фэнтези) Р.Ехидна, "Жена проклятого некроманта"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"