Меро Михаил: другие произведения.

Сладчайший Лес Несознания

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.15*24  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Психоделико-мистический роман. Полную версию можно купить на ОЗОНЕ
Обложка [Меро]

СЛАДЧАЙШИЙ ЛЕС НЕСОЗНАНИЯ

Тане Бри, моему непостижимому Лесу.

Белая глава

   В белом лесу
   Никто
   Никого
   Не нашел.

Егор Летов

1

   Это всего лишь вода бежит по проржавевшим, гнилым насквозь трубам, кипя и бурля, журча и шелестя на все лады, а мой мозг наполняет эти звуки сокровенным смыслом, выстраивая из них слоги, слова, фразы, сказанные никем и нигде, но задумчивым потусторонним шепотом. Это не более чем вода, я же вообразил себе зловещий заговор в межстенке, невидимых соглядатаев по углам и тысячи, тысячи свидетельств существования непоименованных созданий, не похожих ни на что виденное, которых потому и представить себе невозможно. И даже если я говорю "нет!" этим неуемным фантазиям, почти неотличимым от болезненного бреда, такое твердое и уверенное в своей правоте "нет!", оно растворяется в концентрате запредельных звуков, смывается потоком несказанных, притом услышанных и понятых слов, исчезает, так и не выполнив функции отрицания. Отрицания чего? Слышимого или осознаваемого? Реальности, не выдерживающей ни малейшей критики, или блеклого ее отпечатка, измусоленного, пережеванного в горькую кашицу - продукта собственного сознания? Отрицания очевидности, называющей меня по забытому всеми, да еще уменьшительно-ласкательному имени, отвечающей на незаданные, но такие садняще-болезненные вопросы - отвечающей искренне, немногословно, исчерпывающе, - дающей убедительные советы, порой настойчивые советы, временами абсурдные советы... Лишь бы слушал, лишь бы внимал, лишь бы верил в волновую природу слова...
   В десятитысячный раз убеждаю себя, что вода мертва: ей не свойственны корысть или алчность, ей не присущ ни один из выдуманных мною для нее пороков, наконец, ей глубоко и бессовестно безразличен я, равно как и весь остальной мир. Это всего лишь вода, но почему так упрямо она втолковывает мне свои бесформенные мысли, текучие и безвкусные мысли, проталкивает в меня бесцветные идеи, просит и советует, порой настаи-вает, а чаще требует и приказывает... Безголосо кричит, угрожая, раскаивается в своем гневе, течет и струится. Течет.
   И струится меж сознанием и реальностью, в ущелье между верой в кристальную ясность восприятия и тревожным звоночком, медно поющим: "Мы прекрасно знаем, в каких заведениях граждане прислушиваются к советам субстанций, всеобщим тайным голосованием признанных неодушевленными". Вера та от рождения слаба, вполне обоснованно застенчива и до бабьего визга не любит, когда ее испытывают. А звоночку уже вторят завывания сирен за скалами височных костей - значит все, приехали, ждем санитаров...
   Мой надрывный кашель звучит в комнате с голыми стенами как рычание мотоциклетного мотора. Пустой стакан на столе, попав в резонанс, выдает затухающее "дзееннннь". Недолеченный бронхит в очередной раз грязноногой белкой пробежался по скользким трубочкам-бронхам, и я благодарен ему за допущенный произвол, позволивший мне на несколько блаженных минут забыть об этом исступленном вынужденном самоистязании. В который раз принимаю решение передвинуть диван к другой стене - подальше от труб с мудро шепчущей водой. Но, думаю, толку от этого не будет: она все равно найдет меня.
   В углу сейчас должна гореть настольная лампа, но что-то в ней умерло после падения. От всей нехитрой мебели из молочного сумрака проступают одни углы и края, отчего сам себе кажешься близоруким. Многократно расспрашивал, как все видит близорукий, внимательно выслушивал ответы, но вскоре неизменно забывал. Поэтому во-все не уверен, что, будучи близоруким, видел бы все именно так. Но, тем не менее: сам себе кажешься близоруким.
   И желание встать и включить хоть какое-нибудь освещение с грохотом сталкивается с глобальными вопросами бытия (да что может глобального найтись в твоей черепной коробочке?). "Зачем?", - спрашиваешь себя, и напрягшиеся было для совершения работы мышцы счастливо расслабляются. "Зачем?", именно такое, голое, без шелухи уточнений, своей святой наивностью подвергает сомнению ВСЕ.
   Хорошая тема для тихого осеннего вечера. Почему непременно тихого? Так сам же и виноват... Впрочем, о чем это я? Категория вины здесь не приложима, просто я-сам (лично, уникально и единственно я) допустил-устроил такое дурацкое положение вещей. С чем спешу себя поздравить, расцеловать во все наличествующие щечки... ладно, унялся.

2

   Только попробуй сказать, что день прошел отвратительно! Только попробуй! Разумеется, ты станешь утверждать, что все случившееся с тобой сегодня - не настоящие события, а суетливые вампиры, сосавшие из тебя жизненные соки, минута за минутой пожиравшие твое бесценное (никому, кроме тебя, ненужное) время; что бессмысленные хлопоты и нелепые стычки лишь озлобляют тебя и ты начинаешь ненавидеть людей, в чем себя регулярно упрекаешь; что забываешь в себе все Человеческое под натиском мелочного и злого. Ты даже скажешь, что больше было бы пользы от тупого и пассивного лежания на диване и плевания в потолок... Только попробуй сказать что-нибудь подобное!
   Ну, положим, на самом деле все прошло не так гладко, как хотелось. В Течении Дней (далеко не всегда хочется называть это громким словом "Жизнь" - и сегодня именно тот случай) почти ВСЕГДА все проходит вовсе не так гладко, реже - вовсе даже не гладко, а иногда (постучи по дереву, если чересчур суеверен) ВСЕ вообще никуда и никак не проходит - с этим, по утверждению моих многочисленных высококвалифицированных советчиков, надо смириться и принять как должное, как рыбий жир, зажмуриться и выпить, долго содрогаться потом разными внутренностями, в конце концов усвоить и успокоиться.
   Я мог бы превратить этот день во что-нибудь вкусное, но с самого утра упорно добавлял в него только несъедобные ингредиенты. Мог бы отказаться от главного блюда, поскольку уже к полудню был не в состоянии смотреть ни на людей, ни на свои отражения в зеркалах и витринах. Мог бы... но поток событий влек меня прочь от надежды спасти день, и плавкие предохранители таяли как шоколад.
   Поэтому в начале третьего я нашел в переулке с непотребным названием недавно отреставрированное дореволюционное здание в безвкусном макияже из синего тонированного стекла и стали. Поднялся на отделанное мрамором крыльцо и, миновав дверь, оказался в узком тамбуре с пронзительно резким освещением. Охранник в окошечке бронированной кабинки осклабился в дурашливой улыбке, когда я сообщил, к кому мне нужно. Минуту спустя, после разговора по телефону, выражение его лица сменилось на более уважительное. Он сделал мне знак проходить и нажал на кнопку, открывающую внутреннюю массивную дверь. За нею начинался холл с пальмами и журчащим фонтанчиком и меня ждал другой охранник, взявший на себя функции лифтера. Зеркальная кабина лифта так резко рванула вверх, что на меня накатил приступ тошноты.
   Выйдя на последнем этаже, мы оказались в приемной, украшенной парой аквариумов, по несколько кубометров воды каждый, с анемонами, кораллами и яркими тропическими рыбками. Здесь я увидел самого Банкира, по-дружески болтавшего с очаровательной (а какая еще может быть у такой большой шишки?) секретаршей.
   Это был подтянутый мужчина сорока с небольшим в очень дорогом костюме, придававшим ему шик Джеймса Бонда. Собственно, я видел его второй раз в жизни; первый - был, когда на приеме в честь чьего-то юбилея мною развлекали группу отвратительно важных персон, ухитрявшихся быть одновременно вежливо-заинтересованными и привычно-скучающими.
   Банкир отпустил охранника, деловито пожал мне руку и пропустил вперед в свой кабинет.
   Просторный, неправдоподобно просторный кабинет, занимавший, должно быть, весь этаж, был отделан в стиле hi-tech, с обилием металла, пластика, с проекционным экраном в полстены, изящным и местами прозрачным рабочим столом, из которого вырастали два плоских монитора того же неопределенно-дымчатого цвета; и, как оазисы в пустыне, разбросанные тут и там яркие пятна кресел и диванчиков, губившие общее впечатление ледяного пространства.
   - Уютно, не правда ли? - Хозяин кабинета закрыл за собою створки двери, улыбнулся тому, как я завертел головой, стараясь охватить взглядом сразу весь кабинет. - Хотите чего-нибудь выпить? - предложил совсем в западном стиле, указывая на мягко освещенный стеклянный бар в стене.
   - Спасибо, не стоит.
   Я утонул в неприлично удобном кресле.
   - Приступим? - произнес Банкир.
   - Прежде всего давайте договоримся: мне нужна от вас абсолютная честность и открытость, - начал я с традиционного предупреждения. - В противном случае моя работа будет лишь отражением вашей маски.
   - О, вы сразу заготовили себе пути отступления в случае неудачи! - рассмеялся Банкир. - Ладно, шучу... Не желаете ли заодно оговорить размер вознаграждения?
   - На ваше усмотрение. Уверен, вы не позволите себе заплатить меньше, чем те, кто меня ре-комендовал.
   Он одобрительно хмыкнул и ответил жестом "как вам будет угодно".
   - Сколько моего времени вы планируете занять? И сколько будет сеансов?
   - Как правило, мне достаточно одного сеанса. А вот продолжительность нашей единственной встречи будет зависеть как раз от вашей открытости. Так что давайте не будем тратить время на преодоление вашей защиты.
   - Хорошо. С чего мы начнем?
   - Я попрошу вас минут двадцать заниматься своими делами и не обращать на меня внимания. А я тем временем сделаю несколько набросков.
   Банкир еще раз ответил жестом "как вам будет угодно", который получался у него очень естественно, без оттенка покорности, но полный великодушного соизволения.
   Он смотрел в мониторы, хмурился, жонглировал бровями, отвечал на телефонные звонки, щелкал клавиатурой, и, казалось, полностью погрузился в свой денежный мир. Я же отмечал каждое его движение моментальными карандашными набросками, тесно ложившимися на альбомных листах, переплетавшимися кое-где линиями и штрихами графитовой паутинной сетью. Банкир постоянно менял позу, но мне это было только кстати: то, что просочится сквозь трещины в памяти, можно будет восстановить по наброскам во всех возможных ракурсах. Ничтожная деталь здесь столь же важна, как и общие черты его лица.
   Банкир, видимо, справившись со всеми текущими делами, заскучал. Он подошел ко мне и за-глянул в альбом.
   - Любопытно. Что из этого вы возьмете за основу?
   - Все и ничего. Это только визуальные элементы общего психо-эмоционального портрета, - проговорил я, решительно закрывая альбом. - Мне важно отразить ваше текущее внутреннее состояние. И, конечно, внешнее сходство отходит на второй план.
   Обычно подобное объяснение срабатывало.
   - Значит, на портрете я на себя не буду похож?
   - Обязательно будете, - успокоил я Банкира, - но не хотелось бы сейчас заострять на этом внимание. Обратимся лучше к вашей персоне.
   Банкир расположился в кресле напротив меня.
   - Вы будете задавать мне всякие вопросы, как на приеме у психоаналитика?
   - Если вы к этому готовы, мы немного поиграем в психоаналитика и пациента. Итак, какой ваш любимый цвет?
   Задавая вопрос, словно бросал ему мячик и с обстоятельностью детектора лжи регистрировал время реакции, движения глаз. Я собирался поймать его взгляд, пока он думал. Но ответ последовал мгновенно.
   - Белый.
   - Понятно. Много ли у вас предметов одежды белого цвета?
   Секундная пауза - и четкий готовый ответ, без сомнений, мычания или кряхтения.
   - Совсем нет. Ненавижу белую одежду... Да и все прочее...
   - Но ведь только что вы сказали...
   - То, что мы видим вокруг - это не чистые цвета. Тем более не может быть чистым Белый. В него постоянно вторгается какой-нибудь оттенок... Ведь и снег никогда не бывает белым, вы замечали? Всегда получается фальшивка...
   - Какой же белый - настоящий?
   - О, это просто объяснить... Это слепящий свет, такой, который причиняет боль глазам, который выжигает сетчатку...
   Он так углубился в эту тему, что на дне показалась вода. И, надо сказать, его убедительность имела столь большую силу, что, пока он говорил, я вместе с ним ненавидел тщетные попытки материального воплощения белого цвета.
   "Вот так банкир! - подумал я. - Поэт, максималист". Кто бы мог предположить, что в финансовом воротиле обнаружится юношеская бескомпромиссность. Еще больше меня заинтересовал стиль его речи, хронологическая выверенность пауз и звучаний, также очевидная многоуровневость, будто каждая фраза имела несколько подтекстов.
   Из этих открытий я смастерил косолапый комплимент. Сказал, что ожидал увидеть этакого "нового русского" с полублатным лексиконом.
   - Увы, с новыми русскими имею мало общего. "Увы" - потому что со многими из них мне приходится общаться ежедневно. У меня три высших образования: физическое, экономическое и психологическое, - засмеялся он. - Вот так! Вижу, что удивил...
   Да, удивил. И удивление росло с каждой его фразой. Особенно меня настораживало психологическое образование Банкира. Складывалось впечатление, что мы изначально неправильно распределили роли в нашем общении. Слишком велик будет для него соблазн применить свои знания, чтобы манипулировать моим мнением о его персоне.
   У меня никогда не было сколько-нибудь упорядоченных знаний по психологии, и я это считал своим тайным оружием. В мире людей, следящих за тем, куда смотрит собеседник во время диалога, какие принимает позы и какие использует жесты, кажешься себе беззащитно прозрачным... Пока не приходит понимание большей ценности цельного, интуитивного восприятия человека, когда не нужно раскладывать его поведение на драйвы, комплексы и инсайты.
   Человек своим существом продавливает мир, оставляя глубокий отпечаток, как след на мокром песке. След, хранящий в своих складках настоящее, тени прошлого и дрожащие вектора будущего - единственно ценное, что можно вынести и из мимолетного обмена взглядами и из диалога длиной в десятилетия.
   Но мы отвлеклись. Следовало попробовать копнуть с другого конца. В этой гранитной глыбе надлежало найти уязвимое место, чтобы проникнуть внутрь и... приступить к созданию настоящего портрета, а не тех муляжей, которыми он усерд-но меня потчевал, возможно, из-за выработанной годами привычки держать оборону, вводить противника в заблуждение и истощать его силы.
   С крепнущим предчувствием неудачи, я спрашивал его обо всем подряд. В этом блице были кошечки и собачки, канарейки и гурами, горные лыжи, блондинки, стриптизерши, футбол и бильярд, "Ленком" и "Современник", омары и манты, политические пристрастия и любимые вина. На все вопросы он отвечал быстро, порой кратко, порой развернуто, но всегда с изрядной долей юмора. Однако при всей кажущейся его откровенности, меня не оставляло ощущение, что игра, этот словесно-образный теннис, ведется не по моим правилам.
   Встречалось и кое-что особенно забавное:
   - Вы женаты?
   - Пять лет. Чтобы вам сразу стало ясно: же-на - меркантильная дура.
   - Когда вы это поняли? - закинул я лот в его циничность. - До свадьбы или после?
   - Конечно, до! Потому и женился. Она красива, в меру страстна и абсолютно предсказуема. Учитывая специфику моей работы - идеальный вариант.
   - В каком смысле?
   - Во всех. Для постели, для приемов, для Сейшел... Большего от нее не требую, да, в общем-то, на большее она и не способна. То есть, как я говорил, идеальный для меня вариант.
   Я снова соскользнул со шлифованных поверхностей его брони, не оставив ни царапины, ни вмятины.
   - По-видимому, вы выдохлись, - заметил Банкир мое состояние. Он вспомнил по этому поводу пошлый анекдот и сам над ним посмеялся. По интеркому заказал две чашки кофе и зефир. Повернулся ко мне и с неожиданной чуткостью поинтересовался:
   - Вы любите зефир?
   Когда длинноногая куколка-секретарша принесла нам на маленьком подносике кофе и горку рифленых капель зефира в хрустальной розетке, а Банкир встал, чтобы принять подносик у нее из рук, тактика моих дальнейших действий окончательно вызрела. Следовало только выбрать верный момент.
   Он посмотрел на улицу сквозь полуприкрытые жалюзи, отпил кофе из сахарно выглядящей чашечки и вернулся к столику за очередной зефириной. Я решил, что сейчас самое время.
   - Вы мне очень поможете...
   - Да-да... - Банкир подался вперед.
   - ...если сами укажете свое уязвимое место, - продолжал я со всей открытостью, на какую был способен. Это должно было его подкупить. - Все время нашей беседы я пытался наугад найти его... и, как вы догадываетесь, безуспешно. Мне очень важно знать, какая тема может выбить вас из колеи.
   Он снова расположился в кресле напротив, как бы взвешивая в пальцах чашечку кофе, лукаво посмотрел на меня.
   - Зачем вам это нужно?
   - Сильные ваши стороны выпуклы, они заметны сразу, с первых ваших слов. Слабые же тщательно замаскированы. Согласитесь, портрет не может состоять из одного света, должны быть и тени.
   Банкир не стал колебаться. Стандартных трех секунд на приготовление такого важного ответа ему вполне хватило.
   - Уязвимое место... О, это совсем просто, поверьте. Смерть! Видите, всего одно слово - "смерть", - он выжидательно посмотрел на меня. - Сейчас вы наверняка спросите: "Своя или чужая?".
   - Спрошу...
   - А я не придумаю, что ответить... Любая, вынужденная ли, добровольная или насильственная. Важно одно - человеческая!
   - Слишком все это...
   - Слишком тривиально, чтобы быть правдой? Мой психоаналитик немало бился над этим, но, похоже, нам удалось раскопать нечто в моем без-облачном детстве.
   Расправившись с зефиром и опустошив чашку, он довольно откинулся в кресле.
   - Вы ходили в детский сад? О, конечно, кого из нас миновала чаша сия! В детсадовском расписании есть такое очаровательное и ненавистное время - тихий час, что-то вроде сиесты: кроватки рядами, сопящие носики... или битвы подушками и визгливые выкрики воспитательницы. Время для переваривания обеда и утренних впечатлений.
   У нас в общей спальне кровати стояли парами. И существовало негласное правило: класть вместе детей одного пола. Не знаю, с чего воспитатели были так щепетильны. Что плохого может сделать шестилетний мальчик с шестилетней девочкой?
   Получилось так, что вопреки правилу я - единственный в группе проводил сиесту в соседней кровати с девочкой. У нас сложились странные отношения. Вне спальни мы не замечали друг друга, но, попав в соседние кровати, становились закадычными друзьями. Сразу находилось, о чем пошептаться, куча общих дел - таких, как проверить общий тайник с карамельками... Не правда ли, такое иной раз встречается и у взрослых?
   Банкир замолчал, провел рукой по лбу, словно снимая прилипшую паутину. Кое-кто из моих знакомых-театралов назвал бы это "выдержать драматическую паузу".
   - Однажды я проснулся от резкого запаха кала и подумал, что моя пай-девочка попросту обделалась во сне. Позорный поступок для шестилетнего, как вы догадываетесь. Но оказалось, что она умерла. Так мне сказала нянечка, когда в ожидании врача спешно будили и выводили всех детей из спальни.
   - Отчего она умерла?
   - Я думаю, порок сердца. Она всегда была такая тихая, так осторожно двигалась, словно несла в груди стеклянное яйцо... Совершенно не помню, как она выглядела мертвой; остался только запах. В общем, с того момента, когда я слышал о чьей-нибудь смерти, то чувствовал запах кала. Со временем эпизод с девочкой затерся, но эта ассоциативная сцепка "смерть - дерьмо" у меня сохранилась до сих пор. - Банкир выжидательно посмотрел на меня. - Не слишком сентиментальная история?
   - В самый раз, - отозвался я. - Значит, вы считаете это своей слабой стороной... Это сильно мешает вам по жизни?
   - Иначе бы это не было моей слабостью, - улыбнулся он. - Приходится тратить много сил, чтобы это не всплывало наружу, уловки, глупые самоограничения... все атрибуты классической фобии. Мне большого труда стоит посещать могилы даже близких людей, я принципиально не смотрю всякие боевики, даже новости, кроме биржевых сводок, да и маршруты свои по Москве рассчитываю так, чтобы, не дай Бог, не пролегали мимо кладбищ. Именно, классическая фобия.
   Это откровение не принесло мне чувства взятой вершины. Так бывает, когда до желанного пика добираешься не своими руками и ногами, а высаживаешься с вертолета.
   Что я об этом думал? Целлулоидная искусственность и резиновая надувная фальшивка. "Фальшивка", - повторил я про себя. Только это слово, давеча произнесенное Банкиром с таким презрением, в полной мере отражало то, что мне здесь пытались всучить. Я не мог определить источник этого недоверия, но оно было здесь, во мне, - навязчивое чувство свершившегося обмана.
   Я заметил, что кончики его волос над левым ухом испачканы чем-то красным, и сказал ему об этом. Он вылетел в приемную, к секретарше, потом вернулся, уже слегка покрасневший лицом.
   - Черт! И никто ничего не сказал! За задницы свои боятся?
   И стал передо мною как бы оправдываться.
   - У нас вчера был командный бой в пейнтбол-клубе. Вот, под каску затекло. Прямое попадание в голову... - потер висок. - Вылетел за две минуты до того, как наши взяли флаг.
   После экскурса в тактические хитрости пейнт-бола он очень занятно рассказывал о Риме и Флоренции, где бывал регулярно, но не дольше чем на уик-энд (ведь он такой занятой), о любимых итальянских ресторанах, о недозрелой зависти к какому-то небедному знакомому, у которого была вилла где-то на Кипре. И, естественно, ключевым в этой зависти был не сам факт владения виллой (эка невидаль!), а возможность проживать в ней постоянно.
   - С моим рабочим графиком в придачу к вилле нужно покупать сверхзвуковой самолет, - натурально загрустил он.
   Умный, самоуверенный, циничный. Таким и должен быть президент банка... или кто он там... Я понял, что он не уступит мне ни миллиметра. Он так решил, а у меня нет инструмента, чтобы вскрыть его бронированную оболочку.
   - Думаю, я отнял у вас достаточно времени, - произнес я, вставая.
   - Надо ли понимать, что вы меня полностью постигли? - Это было бестактно с его стороны.
   - Настолько, насколько вы мне это позволили, - не преминул кольнуть в отместку: комариная игла против его металлической брони. Мы оба это поняли.
   Он проводил меня до лифта, выразил надежду, что я вскоре порадую его своей работой.
   - Передавайте привет Ван Ванычу!
   Я сказал, что да, непременно, точно зная, что завтра они будут играть в русскую пирамиду, а я увижу Ван Ваныча еще нескоро. Он не слишком баловал меня, в том числе - и своим вниманием.
   Со щелчком замка, отпиравшего дверь на улицу, пришла утешительная мысль, что с делами на сегодня покончено.

3

   Сошел с крыльца прямо под струйку дождевой воды, срывавшейся с жестяного козырька. Пока соображал, в чем дело, за шиворот налилось изрядно; сделав шаг в сторону, попал ногой в лужу, и ботинок черпнул бортом уличной жидкой грязи. В дверях подъезда напротив, кутаясь в кофточку, курила тонкую сигарету анемичная молодая особа. Она так старалась не засмеяться, что, по-моему, откусила сигаретный фильтр. Bon appetit, крошка!
   Для усиления эффекта я нехорошо выругался сквозь зубы и побрел прочь. Тротуар по москов-скому обыкновению был заставлен машинами, и я пошел прямо по дороге, обгоняя иномарки, еле ползущие, сигналящие и беспардонно выпускающие зловонные газы.
   На одном из крохотных, как бы комнатных, перекрестков, перманентно страдающих автомобильным запором, меня догнали, закрутили, схватили за руки и прокричали прямо в ухо: "Салют, Художник!". Я десяток секунд наводил порядок во взбаламученных эмоциях, потом улыбнулся, вспомнил, что мы не виделись почти полгода. Меня спросили, хочу ли я пива, не дождались ответа, потащили куда-то во двор, в подвал, оказавшийся неплохим и уютным баром.
   Здесь было тепло и сухо, не очень людно, и пахло не перегаром и табачным дымом, как это обыкновенно в подобных заведениях, а дубом и дегтем. Втроем мы заняли столик, и пока спутник жизни делал заказ, меня украдкой погладили по щеке и назвали каким-то маленьким зверьком. Раньше мы были близкими друзьями, а теперь просто старые знакомые. Я вспомнил ее голую спину с едва заметным пунктиром позвонков, ее тонкие лодыжки... Словно она состояла только из спины и лодыжек; но больше ничего не вспоминалось; защитная реакция памяти, потому что так лучше и спокойнее. И к ее спутнику жизни я отношусь с большой симпатией, а значит, тем более ТАК лучше. Поэтому я начал расспрашивать ее - об общих наших знакомых, коих за несчетное множество лет набралось непростительно много, его - о трудовых свершениях (о, я так внимательно и серьезно его слушал), и это позволило оторваться мыслями от всех живущих и не рожденных еще банкиров, финансистов и прыщавых охранников. Четвертой за наш столик неслышно подсела Благодать и улыбалась нам.
   Когда ее спутник жизни отошел к стойке, старая знакомая загадочно улыбнулась и наклонилась ко мне.
   - Я хочу тебе кое-что сказать.
   Ребус этот я тут же разгадал; это было настолько просто! Она произнесла первую фразу из той миленькой игры, которая не может не вызвать кислотных слез наигранного умиления, скажем, у ее подружки. Здесь уже расписаны все слова, междометия, мысли... Только до боли не хочется играть вовсе не оригинальную подружкину роль - грохот пустых консервных банок памяти где-то за спиной никак не способствует проникновенному и ИСКРЕННЕМУ исполнению этой партии.
   - Знаешь, - произнесет она со своей фирменной улыбкой, - ты можешь нас поздравить.
   Мне совсем не придется гадать: все будет написано красными буквами на ее сияющем лице. "О, нет, девочка. Нет, - подумаю сентиментально. - Я напрочь забыл, что ты очень повзрослела, на мой взгляд, даже слишком. А ведь совсем незаметно..." И, стараясь не выдать себя ничем, ни сбившимся дыханием, ни вдруг появившимся желанием откашляться, я спрошу:
   - Сколько уже?
   - Четыре месяца, - ответит она и стыдливо опустит глаза. Тут, очень кстати, вернется ее муж.
   Но (хвала всем так называемым Святым!) он вернулся гораздо раньше, так что игра умерла в самом начале.
   - Потом! - многозначительно подмигнула мне она и тонкими ручонками потянулась к своему законному и единственному.
   Этот человек (да, законный и единственный) для меня представлял загадку в ее чистом воплощении. За фасадом его непотопляемого прагматизма происходили таинственные скрытые процессы, никак не выдававшие себя до поры, а потом вдруг выплескивавшиеся неожиданными и шокирующими философскими выкладками, мракобесными афоризмами и неизлечимо прелестными сентенциями, от которых все окружающие переходили на животный вой, захлебывались пеной восторга, находили хороший повод налить еще по одной. Ибо это было как цветущая роза посреди ледяного щита Антарктики - прекрасно и невозможно. Пробирало до мозжечка, освежало как удар током. За это его любили почти все. А кто не любил, тот расписывался в своей имбецильности.
   За второй кружкой пива с соленым арахисом и крекерами нас накрыла шумная и шальная волна, которая, отхлынув, оставила за нашим столиком уникальное явление природы, в народе называемое Вием.
   Вий (тусовочное имя, образованное то ли от Виталий, то ли от Валерий - я постоянно путаю) галантно поприветствовал даму и ее мужа и подмигнул мне, дескать, есть разговор. Непродолжительные беседы с ним некоторое время назад были для меня единственным источником финансов, что в памяти условнорефлекторно закрепило их как крайне полезные. Я с немой мольбой в глазах посмотрел на обладательницу умопомрачительной спины и божественных лодыжек и был великодушно отпущен.
   - Ты что здесь делаешь? - удивился я, когда мы стартовали в другой конец бара.
   - Мне крупно повезло, что я тебя встретил, - затараторил Вий. - Ты будешь моим оружием массового поражения... Да, я тебя сейчас запущу в вольеру к светским львицам, будь милым и приятным.
   От такого заявления я напрягся как штангист перед толчком.
   - Девушки, позвольте представить вам Художника (заметьте, с большой буквы!), того самого, про которого московская интеллигенция сложила поговорку "Нарисовал жопу - и пошел в гору".
   Девушки, рыженькая и натуральная блондинка, восторженно заохали, а я запылал лицом и ушами, подумал, какой же Вий по сути скот - выставлять меня заморской диковиной. Заодно и пропустил представление девушек.
   - Моего личного менеджера, а по совместительству - личного вампира вы уже знаете, - кивнул я в сторону Вия.
   Девушки захихикали и доверчиво придвинулись ко мне. Симпатичные мордашки со щедро подведенными глазками, сочные губки и замечательные грудки, обтянутые свитерками явно не с вьетнамского рынка. Также определенная искушенность (во всех позволительных и непозволительных смыслах этого слова) и порожние пятидесятитонные цистерны любопытства. Их-то и надлежало заполнить. И, судя по всему, Вий уже достиг в этом деле определенных результатов. Он острил и хохмил, становился серьезным на доли секунды и блистал эрудицией, и отчего-то каждая его фраза замыкалась на моей персоне.
   - Между прочим, - прервал Вий свой рассказ о каком-то отечественном патриархе изобразительного искусства, - приглашаю вас на персональную выставку Художника.
   - Брось трепаться! - проговорил я раздраженно. - Ничего ведь еще не решено...
   - Скромничает, - развел он руками.
   Девушки уже практически дышали мне в щеки. Думаю, запусти я руки им под юбки, они не проявили бы ни малейшего неудовольствия. Вий всегда потрясал меня уникальной способностью притягивать людей - да не только к себе, а к персоне, им же выбранной.
   Но с этого пиршества девичьего внимания и ему доставались жирные куски. Я почти видел, как часть лучистых снопов благосклонного внимания, предназначенных мне, делая петли, невозможные с точки зрения оптики, попадала на него.
   Они были актрисами на вырост, студентками, снимавшимися даже в каком-то телесериале. Пили и парились в бане с театральными и кинозвездами, пробовали себя в порнофильмах на экспорт. Синхронно огорчились моей нелюбви к телевидению вообще и отечественным сериалам - в частности. Утешал их как мог, интересовался, нельзя ли найти кассетки с теми, экспортными...
   - Да вы его не слушайте! У него и телевизора-то нет... Подарил какому-то чудаку из Зеленограда, - не очень кстати подал голос Вий.
   Биографические подробности выливались на нас декалитрами, и какой из симпатичных мордашек принадлежит тот или иной эпизод, для меня разобрать представлялось совершенно невозможным. Вий, к удивлению, непринужденно ориентировался в коктейле жизнеописаний, что прибавляло ему очков внимания и восторгов.
   - Ты помнишь "Соленые крылья глаз"? - теребил меня Вий. - О, что за дурацкий вопрос, - конечно же помнишь. Так мне за нее один голландец целую кучу баксов предлагал...
   Мне даже удалось не поморщиться, хотя за-тронутая тема стоила гримас гораздо более выразительных. Еще бы я не помнил "Соленые крылья глаз"! Вий когда-то бессовестно заграбастал ее в счет доисторического долга. Я считал ее одной из лучших своих работ - по крайней мере у меня никогда не возникало желания выплеснуть на нее баночку-другую скипидара.
   - И что же? Продал?
   - Нет! - гордо возвестил он. - Конечно, не потому что искусство выше коммерции. После твоей выставки цена на эту работу поднимется по меньшей мере втрое. И... она мне еще не надоела, а это что-нибудь да значит.
   Лишь после этого диалога до меня дошло, что Вий изрядно набрался еще до того, как обнаружил меня. Этим объяснялись проявления черт, которых я в нем терпеть не мог. Неправдоподобный блеск девичьих глаз и излишняя влажность губ имели ту же банальную причину. Но догонять эту славную компанию не хотелось.
   - Сегодня сложно быть оригинальным, - продолжал я развивать ранее затронутую тему.
   Выдыхая дым, они подумали: "Для тебя - во-все нет".
   - Сейчас, когда картины пишут детородными органами и женскими грудями, когда больше ценятся работы, написанные шимпанзе или слонихой, как ее там по имени, в самом деле сложно быть оригинальным и не скатиться к пошлости.
   - Он не любитель эпатажа, - вставил свои две копейки Вий, сопровождая это заявление правдоподобной имитацией широкого жеста эксгиби-циониста.
   - Совершенно верно, - подтвердил я.
   Постарался также прояснить свою позицию, растирая в щепотке пальцев сюрреализм, поминая Магритта и Миро, психоанализ и американский империализм. Из нагромождаемых слов получалось что-то недоступное для понимания, но всем присутствующим мои рассуждения нравились. Выпивка вносила в процесс восприятия чуши, излагаемой (изрыгаемой?) мною, свои коррективы.
   Блондиночка, услышав в моих тирадах знакомые слова, прореагировала мгновенно:
   - Я в восторге от Дали!
   Вий достаточно резко заметил, что восторги устарели на полстолетия. Через весь стол протянул свою длань и царственным жестом утвердил ее на моем плече.
   - Если этот человек не сопьется и не сколется, то в ближайшие десять лет его работы затмят всяких дали, а заодно и так модных ныне концептуалистов и минималистов. Его портреты напоминают ботанический сад вместе с зоопарком, а пейзажи... это... это...
   - Это то, что никто кроме тебя не называет пейзажами, - оборвал я его нелепые экзальтации и вернул ему руку, стекавшую в тарелку с закуской.
   Наши диалоги становились все сумбурнее и нев-нятнее, и я все реже порывался что-либо сказать. Куда занимательней было чертить пикантные иероглифы на ладошах у рыженькой, восторгаться изысканностью ее запястий и, пожимая ей лапки, искать эрогенные зоны между пальцами.
   - Специально для тебя, я, может быть, решилась бы попозировать... - тихо, с придыханием говорила рыженькая.
   - Я был бы безумно счастлив, - в тех же тональностях отвечал я.
   - Но боюсь, рыбка, - встрял Вий в нашу, становившуюся все более интимной, беседу, - из всей твоей божественной фигуры он изобразит на холсте лишь пару ягодиц. Зато как изобразит!
   Я вяло протестовал, но рыхлый ком беседы уже катился в трепетно охраняемую мною область.
   - С чего же такое предпочтение?
   - По старой памяти - со времен "Одинокой жопы".
   - Что же это за, простите, жопа? - Рыженькая уже почти возлегала на мне.
   - Точно никто не знает. По легенде, это выдающаяся работа Художника, ознаменовавшая новый и, не побоюсь этого слова, решающий этап в его творческой жизни. Своеобразный портрет одного дряхлого нувориша.
   - И что же, ее никто не видел?
   - Ну почему же - никто? Означенный нувориш любуется ею ежедневно. Созерцают сей порнографический шедевр также его немногочисленные, но очень значительные гости. А Художник...
   - А я не имею права написать что-нибудь подобное, - пояснил я.
   - Больше всего в этой истории меня возмущает, что я не имею ни малейшего шанса взглянуть на эту выдающуюся жопу, - и в самом деле возмутился Вий.
   - Просто ты ездишь не на тех машинах и появляешься не в тех ресторанах, чтобы ее увидеть.
   - Тоже верно, - согласился Вий. - Для этого надо вращаться в VIP-сферах.
   - С тебя станется и туда втиснуться, - пробормотал я, думая о совсем других материях, а именно: о рыженькой прелестнице и моих шансах. Волноваться особо не стоило, ибо без измерительных приборов было ясно, что Вия интересовала вовсе не рыженькая, а натуральная блондиночка, которая, казалось, была загипнотизирована нашим богемным трепом и почти дошла до нужной кондиции.
   Когда девушки ненадолго оставили нас, Вий подозрительно посмотрел на меня и покрутил пальцем у виска.
   - Художник, так себя не ведут с девушками! - произнес он проникновенно. - Ты рискуешь нынче ночью остаться без трепетной жаркой плоти.
   - Разве я делаю что-то не так?
   Вий хрустнул костяшками пальцев и продолжал мне выговаривать:
   - На сорок процентов меньше занудства - и у тебя все получится.
   Мой вздох сдерживаемого раздражения по поводу его грошовых советов Вий понял по-своему.
   - Захотелось чего-то необычного? Только слово скажи - познакомлю с мальчиком...
   Я сделал быстрое движение зажженной сигаретой в сторону его глаз. Вий, наконец, врубился, что продолжать не стоит. Весьма кстати вернулись девушки.
   Долгому вечеру взаимных взглядов, выкуренных сигарет, выпитых кружек пива и съеденных соленых орешков противостоят несколько секунд, всего несколько секунд, когда она, взглянув на тебя шокирующе-пронзительным взглядом, пользуясь вовсе не эллинской логикой и совсем не пользуясь корой головного мозга, решает вечное уравнение применительно к сегодняшней ночи. В эти-то несколько секунд точно рассчитанный жест, взгляд, слово, даже частота пульса могут привести вас к единому знаменателю, к единому дыханию, сниманию одежды под музыку... Короче, всего за несколько секунд решается, затащишь ли ты ее в постель или будешь утешаться любимым порнофильмом.
   Глядя на рыженькое чудо, пересказывающее последний фильм Джармуша, я никак не мог понять, упустил ли я бестолково этот заветный миг или не все еще потеряно и надо пристальнее следить за локальной электризацией атмосферы.
   Она потребовала с меня обещание вместе посмотреть этот фильм. И я охотно пообещал, заранее зная, что фильм мне не понравится. Ее волновал вид крови и приводили в экстаз хладнокровные убийства, меня же от всего этого тошнило. Но именно этого-то ей говорить и не следовало; не лгать, не пускать пыль в глаза, просто соглашаться и ждать. Радикальное несоответствие наших этических принципов ни в коей мере, на мой взгляд, не могло быть препятствием к получению взаимного удовольствия от общения.
   Под конец я принялся рассказывать о нашем общем с Вием приятеле, который на каждый свой день рождения, совпадающий с Днем защиты детей, устраивает самораспятие со вбиванием в ладони двадцатисантиметровых гвоздей, девочками для отважных (и отвязных) ассистентов и обильным угощением для всех присутствующих. Внимательные мои слушательницы попеременно то бледнели, то краснели, слишком близко к сердцу принимая услышанное, а Вий молча скалил зубки. Во время последнего распятия его хватило только на то, чтобы капитально упиться.
   Об этом я тактично промолчал. Вий, лапочка, в приступе немой благодарности расплатился за всех. Мы вышли на вечернюю улицу, где уже разгорались фонари.
   Не первой свежести "Фольксваген" Вия пискнул сигнализацией и щелкнул всеми дверными замками одновременно. Вий сел за руль и принялся рассуждать вслух, достаточно ли он выпил, чтобы ехать по нужной стороне дороги. Его хмельная шутка никем не была оценена по достоинству. Блондиночка села рядом, выжидательно посмотрела на меня и Рыженькую.
   Рыженькая посмотрела на меня и Вия... Это жонглирование взглядами должно было окончательно прояснить диспозицию - кто с кем, где и как. Сложившееся у меня в голове видение этого вопроса навевало скуку. Без вариантов, это будет похожая на бордель квартирка Вия, что-нибудь из импортной выпивки, убойная трава от тувинских друзей, джакузи на троих (если выдохнуть, то и на четверых), которое рано или поздно провалится к соседям этажом ниже, и кровать - семь с половиной квадратных метров, где все закончится усталой групповухой. Это если благополучно доедем до места.
   Рыженькая как-то особенно нефотогенично оперлась бедром о машину, отчего мне вдруг не-обратимо расхотелось ее и совсем в духе пубертатной меланхолии захотелось "побыть одному". Теперь все смотрели на меня, частым усталым морганием отсчитывая секунды, а желание мое скукожилось, подобно члену в проруби.
   - Езжай с ними, - только и сказал Рыженькой.
   Рыженькая была удивлена. Наверное, даже немного расстроена. Но оказалась не из тех, кто берет инициативу в свои руки. Она загрузилась на заднее сиденье и скупо помахала мне на прощание ручкой. Вий от неожиданного подарка (уверен, он сумел им распорядиться по-хозяйски), отъезжая, продолжительно засигналил мне мелодией из "Крестного отца".
   Как и следовало ожидать, я почувствовал сожаление, едва машина повернула на перекрестке. В конце концов мог бы отказаться от косяка и запереться в кладовке с бутылкой мартини, если так внезапно расхандрилось... Но, очевидно, мне захотелось немного пожалеть себя, а перед этим желанием я был бессилен. Как результат - короткое замыкание в мозгах и гарантированное одиночество на сегодняшний вечер.

4

   - Ты чего?
   С порога комнаты на меня пялился Дядя, сосед по коммуналке.
   - С головой вот не все в порядке, - нехотя отвечал я, зарываясь лицом в подушку.
   - Болит что ли? - сочувственно загундосил он.
   - Хуже. С ума схожу.
   Он вошел в комнату, и его армейские ботинки загрохотали по полу.
   - Ааа! - отозвался Дядя с пониманием. - Ты это повторяешь каждый месяц. Значит, свихнулся еще не окончательно.
   - Выходит, что так, - вынужден был согласиться я.
   - Я чего зашел-то...
   - Денег? - попробовал я догадаться.
   Дядя в досаде отмахнулся.
   - Да нет же... У тебя бухло есть?
   Я напряг размякшие извилины. Спиртное нужно, а деньги - нет: в чем здесь неправильность? Извилины, напрягшись, вовсе отказались работать.
   - За бутылкой бежать еще надо, а у меня там девушка... - разрешил все мои сомнения Дядя.
   "Девушкой" он называл любое человеческое существо женского пола, способное пробудить в нем влечение, вне зависимости от внешности, возраста и прочих малосущественных для него деталей. А поскольку влечение его пробуждалось по самому ничтожному поводу, не было ничего странного в том, что к "девушкам" он не причислял разве что свою пожилую мать и ее ровесниц. По этому поводу Зина, наша начитанная соседка по коммуналке, называла его персонажем Генри Миллера. Дядя принимал это сравнение как комплимент.
   "Нашелся-таки повод встать", - с некоторой досадой подумал я и сполз с дивана.
   - Кристалловское пойдет?
   Дядя мелко закивал китайским болванчиком и захмыкал, "спрашиваешь!", мол.
   Я принялся рыться в куче условно полезного хлама в углу, вспоминая всех перебывавших у Дяди "девушек". Он не ограничивался устройством шумных ночных оргий на две персоны, после которых все обитатели квартиры просыпались с больной головой и чувством собственной неполноценности. Время от времени очередная его страсть поселялась с ним. На кухне утром и вечером сразу становилось тесно, совмещенный сан-узел оказывался занят в самое неподходящее время, а после полуночи в коридоре запросто можно было налететь на голую девицу. Полуночные аборигены в подобных случаях чертыхались или матерились, девицы же хихикали и упоминали святые имена, не оставляя попыток протиснуться мимо, и от этого начинало казаться (помилуйте! да не только мне), что они выбегают в коридор специально, чтобы потереться разгоряченным телом о кого-нибудь, помимо Дяди.
   Искомого отчего-то не находилось. Я начал прикидывать, что скажу полному надежды Дяде.
   Все его романтические знакомства заканчивались однотипно. Крики, визги, истерики, хлопанье дверьми... С каждым таким финалом у Дяди появлялось особенное выражение лица "как я в ней ошибался!". Иногда он об этом спрашивал меня. Я отвечал ему, что волей-неволей ошибешься в человеке, если смотришь на него сквозь полупустую бутылку. Он возражал, что только алкоголь позволяет заглянуть в суть вещей, в том числе и человека, растворяя в себе пресловутый фрейдовский принцип реальности, являющийся на самом деле ("Все это знают, но обманывают себя и других, скрывая свое знание друг от друга") мутным кривым стеклышком... Споры эти тоже были однотипны. И кончались одинаково - никак.
   Рука нащупала знакомую прохладную выпуклость. Движением заправского фокусника я выудил из самого основания кучи обещанную бутылку. С ее появлением у Дяди из груди вырвалось трепетное: "О-ооо!". Он бережно принял ее и расплылся в улыбке. Как его отражение улыбнулся и я.
   - Не думаешь сменить имидж?
   - Э нет. Нынче девушки без бухла не дают. А если и дают - так, что второго раза не захочешь, потому как по самые уши загружены комплексами или же Камасутрой, что еще хуже. И потом, как иначе узреть ее, настоящую?
   - Ну-ну, - изрек я и клятвенно пообещал себе не начинать снова этот хронический спор. Дядя, в конце концов, на десять лет старше меня. Кто я такой, чтобы лезть к нему со своими мудрыми советами?
   - Вот спасибо, вот выручил. - Приговаривая так, он стал пятиться к двери.
   - Послушай, Дядя, - вскинулся я, - ты вот сейчас шума не слышишь? Будто вода за стенкой течет?
   Правая щека его непроизвольно задергалась; он все пятился к двери.
   - Я думал, может, трубу там прорвало, - попытался я пояснить свой вопрос.
   На Дядином лице появилось такое выражение, словно я спросил его об успехах в занятии онанизмом.
   - Художник, - произнес он, посмурнев, - давай, каждый будет заниматься своим делом: я - совращать девушек, а ты - писать картинки и сходить с ума. Каждый - своим делом, - повторил он и тихо закрыл за собой дверь.
   О, если бы я хоть что-нибудь понял!

5

   Около часа читал какую-то легкомысленную книжицу, потом сунул в магнитофон жеванную-пережеванную кассетку "The Doors", чтобы не слышать скрипов и стонов из Дядиной комнаты, а более для того, чтобы заглушить наконец это проклятое шелестение и хлюпанье в межстенке. Да, Дядя честно занимался "своим делом", тогда как я не мог даже по-простенькому сойти с ума: начать разговаривать с неодушевленными предметами (оп! что-то похожее было...), заиметь некую навязчивую идею, вообразить себя забытым апостолом...
   Я прикинул, какой разговор может состояться с не очень приятными людьми, которые придут всего через неделю и будут требовать предъявить им две обещанные работы. Одну, возможно, я им покажу, но даже ОЧЕНЬ хорошо загрунтованный холст вместо второй работы однозначно не покатит. Объяснять им, что творческий процесс зависит от меня лишь опосредованно - совершенно гиблое и неперспективное занятие.
   Двадцать тысяч хвостозадых чертей! Нельзя сегодня не думать об этом... О чем угодно: о девочках, мальчиках, зверушках, но только не о...
   Сегодняшний Банкир (это было сегодня? как странно!) стоял у меня как кость в горле - ни выплюнуть, ни проглотить. Тогда, глядя ему в глаза, я порой начинал ему верить, совсем чуть-чуть, но все же верить. Сейчас приходило в голову, что эта честность была того же рода, что и моя. Инструментальная, использованная для того, чтобы взломать защиту.
   Зачем ему надо было играть со мною, вводить в заблуждение? Сверкающий металлическими латами Титан с уязвимым левым плечом, за которым маячит дурно пахнущая смерть - вот тот романтический образ, который он пробовал навязать мне. Я не буду сопротивляться, сделаю все, как он подсказал. И все будут довольны - и заказчики, и исполнители. Тот случай, когда принципиальность финансово неоправданна.
   Неплохо было бы немного поработать, решил я. Включенная одинокая лампа накаливания под потолком едва-едва разгоняла сумерки. Я посмотрел на себя в зеркало, отметил, что при таком освещении весьма похож на индуса. В комнате воспылали четыре люминесцентные лампы, и сразу стало гораздо веселее. То есть захотелось истерически рассмеяться убогости обстановки. Но это не оригинально, и соседи давно привыкли.
   Работа закономерно откладывалась по причине импровизированного ужина на кухне. Впрочем, совмещая приятное с полезным, я одной рукой с вилкой охотился за остатками жареной картошки на выжженных просторах сковородки, другой - смешивал краски на палитре. Смотрел же большей частью на сидевшего напротив мальчугана трех лет, раскладывавшего в прихотливом узоре по столу капусту, выловленную из тарелки с борщом.
   Коридор загудел и застонал под грузными шагами матери юного аппликатора.
   - О, Художник выполз. Здрасте! - поприветствовала меня Зина, тридцатилетняя стокило-граммовая учительница географии, окончившая ни много ни мало - Географический факультет МГУ.
   История ее трудоустройства в заурядную среднюю школу была достаточно трагична и патетична, чтобы стать основой для душещипательного женского романа или же постмодернист-ской драмы на производственную тему. Я же ограничился тем, что написал с нее ни на что не претендующий портрет, настоящий портрет, очень ей понравившийся (ну, не удержался, написал не то, что видел, а то, что мог бы увидеть, не будь у нее трех беременностей - из них двух неудачных, - не будь всех этих лет после университета), висевший в ее комнате прямо над супружеским ложем.
   - Чаю будешь?
   Я ответил, что буду.
   - Дядя все развлекается, - понимающе усмехнулась Зина, кивнув в сторону его комнаты, где не смолкали звуки любовной баталии.
   - Цыпленок! - всплеснула она руками.
   Цыпленок решительно отодвинул от себя полупустую тарелку и начал сползать с табуретки. Я тоже посчитал, что так много борща в девять часов вечера - неоправданная нагрузка для дет-ского организма. Но Зина думала иначе.
   - Ешь! - стальным голосом приказала она, и дитя передумало уходить. Ложка в его руке сделала несколько неуверенных гребков.
   - Живее, Цыпленок, иначе капуста будет твоим единственным десертом на сегодня.
   На мой взгляд, фраза была чересчур сложна для восприятия трехлетнего ребенка, но оказалось, что он очень хорошо все понял и с энтузиазмом принялся за дело. Смышленый такой мальчуган - определенно, не в папу.
   - Спасибо. - Я принял от Зины чашку крепкого чаю. - Не присоединишься?
   - Смотри, сейчас поставишь в свои красочки, - очень вовремя предупредила она. - Вот только это горе доест ужин.
   Горе-цыпленок быстро справился с остатками борща, за что получил огромный банан и был отправлен в комнату.
   - Это для очередной картины?
   Я угукнул. Этот вопрос я слышал не реже трех раз в неделю. Следующей фразой будет... да, да!
   - Не разживешься, поди, на этих картинах.
   Тут она была не права. Я - в который раз - вместе с поднимавшимся к горлу раздражением подавил в себе желание заявить, что на учитель-скую ставку тоже особо не погуляешь. К чему повторять банальности?
   Зина стала абсолютно банальна, с циничной горечью подумал я. Конспекты школьных занятий, классы и уроки по кругу из года в год, банальный борщ по понедельникам и четвергам, банальное спаривание с банальным мудаком-мужем в течение пяти минут в двух метрах от сына, лишь притворяющегося спящим. И я начинаю банально отражать ее банальность.
   Как ты банален, Художник, думает сейчас Зина, смотря на меня поверх чашки. Со своими красочками, просроченными заказами, обдолбанными друзьями, блюющими в коридоре, недолюбленными самками и отвергнутыми гомиками. И Зина отражает мою банальность, чтобы мне не было так банально одиноко пить чай.
   Псевдологический круг как-то нелепо замкнулся, а чашка еще наполовину полна (о, да я оптимист - если только это не касается политики, экологии, личных финансов, девушек, здоровья, гениальности, генитальности и перпендикулярности собственного маразма). Значит, время для диалогов с ускользающим смыслом. По ощущению пульсации за глазницами понимаю, что сегодня из этого может выйти нечто забавное.
   Впрочем, так мы забавлялись достаточно регулярно - все одним и тем же способом. Зина пыталась раскрутить меня на интимные откровения, я же мастерил на скорую руку и подсовывал ей ради развлечения лирические миниатюры a la "Playboy". И, упаси Высшие Силы, никогда не врал, но вглядывался в обыденные события с мифической их стороны, столь радовавшей Зину и будоражащей ее неискушенную фантазию. Честно признавался себе, что меня восхищает и умиляет ее трогательное внимание к мельчайшим деталям и нюансам. Направляя мои якобы откровения и компонуя по своему усмотрению в бразильские сериалы, Зина заполняла ими амбары своей памяти, чтобы потом ночью под одеялом тихонько упиваться не своей жизнью.
   Началась эта многосерийная игра одним очень похожим вечером, когда приглашенный и напоенный по поводу моих сердечных переживаний приятель по-свински уснул, оставив меня один на один с черепками разбитого сердца. Подвернувшаяся кстати Зина от вечерней скуки подвергла всю коллекцию черепков инвентаризации, выудила из меня подробности недосексуальных забав в пионерском лагере, что-то еще весьма пикантное, чего я более никогда уже не смог припомнить, несколько литров кислой воды, как из утопленника, и, отсушив таким образом пиявку самокопания, отправила меня спать. Нечаянная эта психоаналитическая припарка чудесным образом воскресила меня из невротической грязи, попутно снабдила Зинины сны пищей на две недели - так первым опытом все остались очень довольны.
   Посему Зина, памятуя о былых удачах, рвалась излечить меня от всех возможных душевных дисторсий по методу доктора Фрейда (сугубо в ее личном понимании), заодно и добыть из моих извилин новые порции возбуждающего ментального субстрата. Похоже, все дееспособные граждане нашей квартиры начитались этого австрийца; кидались наукоподобными терминами налево и направо, чаще не к месту, отчего у меня к нему выработалась стойкая непереносимость.
   За чаем Зина вернулась к излюбленной теме - начала мне разъяснять сексуальную природу вдох-новения художника. У нее по сему поводу была собственная теория. Я не рисковал говорить ей, что нечто похожее уже где-то слышал.
   Не соглашаясь, не оппонируя, просто стал рассказывать ей об одном своем романтическом знакомстве с настоящей и даже потомственной худож-ницей. Чаще взбалмошная и маниакально-активная, она иногда превращалась в унылый кусок желе, в этом состоянии мало ела, много курила и спала. И в обеих своих ипостасях была совершенно невыносима - для тех, кто ей был бесполезен. Но она могла быть и милой, очень милой, чертовски милой, сексуальной и страстной. Если то нужно было ей для работы.
   Она не делала из этого секрета. И мужчину, будь он сколь угодно выдающийся, богатый, стильный, гениальный, могла терпеть в своей студии и жизни не дольше чем закончит очередную работу. Она выжимала их до последней капли и выбрасывала как пустые тюбики из-под краски. Если кого-то это положение дел не устраивало, она превращалась в концентрированную стерву, вблизи которой дохли даже тараканы, так что зарвавшийся самец удирал со всех ног, проклиная "бешеную суку". Сама она свои работы полупрезрительно называла "картинками" и стремилась избавиться от них, едва высыхала краска, мало заботясь о том, насколько ей это материально выгодно. Притом в кругах знатоков ее "картинки" весьма ценили, а две работы из трех улетали за границу.
   Таков был цикл ее жизни. Еще один самец - еще один шедевр - еще пара месяцев сумасшедшей и расточительной жизни. Потом снова полтинники в долг и как аркан бросаемые в толпу цепкие взгляды. Я был для нее использованным материалом, меня уже превратили в нечто экспрессивное и нервное, висящее на стене анонимного ценителя fine arts, а потому интересен только как ненавязчивый друг, у которого можно было стрельнуть немного деньжат в трудные времена.
   Она с диким хохотом каталась по полу от моих глубокомысленных замечаний по поводу ее работ. Я не обижался. Слушал и внимал, задавал вопросы и учился. Она с готовностью отвечала и объясняла, если было настроение.
   Последние полгода она жила во Франции. Составляла новые коллекции парижских самцов. Что говорить, мне было без нее скучно!
   Сказочка эта понравилась Зине. Мог бы поспорить, в мечтах она уже воображала себя известной художницей-охотницей на мужчин. Возможно, даже намеревалась начать охоту прямо сейчас - с меня.
   Бледное создание в черном трико, мешком висящем на кривых ногах, материализовалось в сумрачном коридоре и прошлепало тапочками к кухонному столу. То был муж Зины.
   - Треплемся? - он положил руку с грязными обломанными ногтями на пухлое плечико Зины, и она тут же сникла, явственно уменьшилась в размерах.
   - Иди ребенка укладывай! - сказал муж, пробуя посверлить меня водянистым взглядом. Я брезгливо сбросил с себя эту соплю.
   Поджав губки, Зина молча встала и направилась мимо мужа в их комнату.

6

   После трапезы мне пришлось пережить кратковременное раздвоение личности: одна часть исступленно рвалась поработать, другая же с вожделением посматривала на диван. Титаническим усилием, к счастью, еще единой воли я направил тело к сооружению в стиле авангард, служившему мне мольбертом.
   Шаг. Еще шаг. Не столь уж трудно взять в руки кисть. Гораздо труднее вспомнить, зачем я это сделал; была ли у меня новая идея? Вряд ли. Простое человеческое желание сделать что-нибудь полезное - не в счет.
   А в общем, тяжелый случай. Тяжелый и тривиальный. Этот прямоугольник имел уже свою атмосферу, в которой рождались смерчи диких ассоциаций - столь же далеко идущих, как спровоцированные пятнами из теста Рошаха, - и был скользким от слизи как свежепойманная рыба - глазу уцепиться просто не за что. Изображения как факта не существовало.
   Закрывая глаза, я видел, как все это должно быть. Три прекрасных и безмятежных лика, как пот лихорадки выступающих на коже измученной больной земли. Я узнавал эти лица, но не помнил их имен. Подозревал, что имен тех просто не существует. И уже зная, что должно быть сделано, снова вглядывался в холст. И медлил, оттягивал нестерпимый момент, когда чистую прекрасную в своей аморфности идею нужно будет замешать на минеральной грязи и замуровать в неизменную твердь формы. Это слишком походило на казнь.
   Лишние, неформатные, не подходящие по вкусу или настроению ассоциации обречены быть вырублены - безжалостно, одна за другой. Как патологический садист выбираешь из них самые светлые и невинные: несколько движений кистью - и им нет места на холсте, они подыхают в страшных муках, в муках же рожденные. Ассоциации становятся не цветом, а болью, ничем кроме тупой изнуряющей боли где-то между самолюбием и трапециевидной мышцей. Это напоминало бы аборт на шестом месяце, если бы не было столь привычно; это сошло бы за убийство, не делай это все подряд - прилюдно или за закрытыми дверьми, но с полным осознанием святой необходимости этого кровавого процесса.
   Битый час я терзал себя, вымучивал ответ, что же хочу получить в результате. К слову сказать, это не имело ни малейшего отношения к процессу. Мне лишь требовалось отвлечь беспокойное сознание от наблюдения за рукой, которая клала мазки, подчиняясь одной ей известному плану и целесообразности. Автоматизм этот порой несказанно раздражал меня, неспособного внятно объяснить ни себе, ни окружающим, почему это сделано именно так, а не иначе. Согласно или вопреки очевидным правилам, в стиле той школы или другой - как бы ни менялась техника моей самодостаточной руки, единственно верен был ответ: "Так должно быть!".

7

   За стеной, в комнате Дяди, началось оживленное движение, послышались возбужденные голоса и хорошо узнаваемый грохот Дядиных ботинок по полу. Возбуждение вместе с голосами вывалилось в коридор, потом истерический женский голос сорвался на визг и оборвался с хлопаньем тяжелой входной двери. В упавшей тишине раздались смачные Дядины матюги. Ботинки его за-грохотали в сторону кухни. Типичный Дядин финал, определил я, только на редкость быстрый.
   Я прошествовал на кухню с заготовленным немым вопросом на физиономии.
   - Ушла! - с обидой и удивлением сказал Дя-дя. - Ешкин дребодан! Ушла же... - задумчиво выругался он и сел на табурет.
   - Обидел девушку? - спросил я.
   - Да какое там... - отмахнулся он.
   Дядя принялся скрести пятерней в затылке, на глазах дозревая для полнейшего отчета о произошедшем.
   - Вроде, все замечательно прошло. Слышал, поди? Заснули...
   Он подозрительно посмотрел вначале на меня, потом на свои руки.
   - Она заснула первая - я это помню. Ну, когда человек весь вздрагивает, потом как бы обмякает - значит, уснул... Минут через десять вдруг вскакивает как укушенная, бросается к своим вещам, секунд за десять одевается... - он для пущей выразительности показал это время на пальцах, - за десять секунд, а? Каково?! Я тоже вскакиваю, начинаю успокаивать ее: "Не бойся, я с тобой" и все в том же духе. А она кричит, отбивается...
   - Что кричала, не разобрал?
   - Лепетала что-то о кошмарах, о том, что ей никогда не было так страшно... Натуральный бред. В коридор вылетела, крикнула: "Не прикасайся ко мне!" и дверью хлопнула.
   - Эту часть драмы сложно было не услышать, - заметил я.
   Дядя закончил пристальнейшее изучение своих рук. Следующим объектом внимания стали его собственные ботинки. На меня он старался не глядеть.
   - Художник, я не знаю, что случилось. Стопроцентно нормальная девчонка оказывается какой-то психопаткой. Это травмирует, это заставляет о многом задуматься...
   - Ну а если ей вправду что-то приснилось? Комната-то у тебя, Дядя, нездоровая - с историей.
   Дядя фыркнул, но историей заинтересовался.
   - Да будет тебе известно, - с чувством начал я свое повествование, - что в незапамятные времена, три года назад, в твоей комнате проживали две старушки-близняшки. Кто-то мне говорил, может, и Зиночка (будет желание - расспроси ее поподробнее), что в молодости своей они имели одного мужа на двоих, но сил его не рассчитали и преждевременно свели в могилу. От него-то им и осталась эта комната - и больше ничего. Детьми они решили себя не обременять (или не могли понять радости материнства), мужики тоже им стали не нужны: что-то вроде филиала острова Лесбос.
   - А нездоровость комнаты - от сексуальных извращений? - невесело хмыкнул Дядя.
   - Ты постой, это только присказка... Аккурат на прошлую годовщину Ильича одна из близняшек тихо и быстро скончалась. Вторая то ли этого не поняла, то ли умом тронулась от смерти столь близкого ей человека, но об этом событии никому не поведала и неделю или около того спала в одной постели с покойницей. Потом умерла сама. Обнаружили это дня через три, взломали дверь - а там два трупа рядышком на кровати. Амбре дичайшее, как ты понимаешь... Само собой, милицию вызвали, "скорую"... Они покойниц увезли, комнату опечатали, и в таком виде она досталась тебе - с завалами всяческого хлама и рухляди.
   Дядя многозначительно хмыкнул.
   - Да, забавно. Я же на этой самой кровати и сплю.
   Неожиданно я почувствовал себя весьма погано. Вспомнилось, что Зина настойчиво убеждала меня не рассказывать сие предание Дяде. И еще страшилка Банкира: тихий час в одной кровати с мертвой девочкой. Вот почему тогда она показалась мне столь неправдоподобной. Раз за разом повторяющийся сюжет: живой и мертвый рядом. Как фишка, повторяющаяся в каждом новом фильме культового режиссера, которая надоедает и начинает раздражать.
   - Зря я тебе это все рассказал. Не заснешь теперь на этой кровати.
   - Брось, Художник, меня такие вещи не прошибают. Порой просто по приколу вообразить себя в постели с двумя мертвыми старушками.
   Я лишний раз позавидовал непробиваемости его психики. Только вот вода камень точит - и у такого человека есть свой предел прочности.
   - Мадмуазели твоей эти приколы не пришлись по вкусу.
   Развеселившийся было Дядя снова помрачнел.
   - У меня там осталось немного от твоей бутылки, - неожиданно робко начал он. - Прикончим, что ли?
   В бутылке оказалась целая треть. Разлили.
   - За упокой душ близняшек, - с бесовской улыбкой провозгласил Дядя.
   Водочка пошла хорошо, и вместе с сервелатом, употребленным в качестве закуски, уютно устроилась в наших желудках.
   Грустные и задумчивые глаза Дяди напомнили мне о национальной традиции задушевных бесед после спиртного, я ждал этого как неизбежности. Все-таки Дядя, по его собственным словам, был типичным калужским мужиком, пускай и с плесневым налетом образования, с душком интеллигентности. Но Дядя молчал. Будь водки побольше, мне следовало бы обидеться на такую скрытность.
   - Пора бы уже на боковую, да не хочется, - вдруг произнес Дядя. И снова замолчал. - Да и что толку - все равно не высыпаешься. - Следующая минутная пауза.
   Слушать это было невероятно мучительно, словно по капле вливали в ухо кипящую смолу. А спросить было нечего, ибо ничего я не понимал в его сумрачных фразах, а если и догадывался, сам себе в том не признавался.
   - Успокоительное надо попробовать, - выдавил я из себя.
   Он щелкнул пальцем по пустому стакану. Тот упаднически звякнул.
   - Чем не успокоительное?
   - Тебе снится что-то нехорошее, - утвердительно произнес я и тут же пожалел об этом.
   - Нет, сном это не назовешь... - Дядя осекся и подозрительно посмотрел на меня. - Догадливый, бля!
   А ни хрена-то он не расскажет, понял я. И это правильно.
   - Спокойной тебе... - начал я, а Дядя послал меня в задницу.

8

   Дядя ушел, и я остался на кухне один. С отвращением подумал, что уделил работе раза в три меньше времени, чем следовало. Но работать с алкоголем в крови не стоило и пробовать. Дядины сны... С какой стати они должны меня интересовать? Да и что я знаю о них? Тем больше я желел о том, что не разговорил Дядю. Хотя бы намек, деталь... Намеков было предостаточно, но сделанные в типичной Дядиной манере, они были для меня бесполезны.
   Внезапно я почувствовал неодолимое желание оказаться ТАМ...
   Оно всегда приходило ко мне неожиданно, как голод, обрубая злой секирой все выстраиваемые ассоциативные ряды, кастрируя все прочие желания. И когда такое случалось, это могло закончиться только одним: в ближайшие несколько минут я окажусь ТАМ.
   Я ждал этого и боялся. Ждал - потому что находил строгую закономерность между странными трипами и желанием-потребностью писать, появлявшимся вдруг СВЕРХчувством цвета, когда я начинал думать полутонами и оттенками. И боялся.
   Боялся потерять ту ничтожнейшую связь с реаль-ностью, позволявшую мне все-таки вернуться обратно, не остаться ТАМ навечно тенью среди других теней.
   Но теперь это не зависит от меня. Снята блокировка, и я начинаю скольжение внутрь.
   Сознание из полноводной реки превращается в едва ощутимую шелковую нить, на которую нанизываются больше ничего не значащие слова из не воспроизводимой никогда и нигде мантры. А освободившееся место победоносно занимает что-то настолько же высокое, как птичий крик ужаса, наползает и обволакивает шелковую нить, бережно несет с собой, собой, собой и...
   ...когда эпилептически смыкаются вокруг сумерки отведя глаза от безупречного и вечного этого мира можно заглянуть мимоходом в себя уже не страшась возможной грязи вероятной пустоты или непроходимых дебрей или просто нелепого нагромождения небрежных обрывков чужих якобы личностей в коробке своей так называемой индивидуальности чтобы изумиться филигранной точности выверенности взвешенности этих машинок-принципов этих плюшевых комплексов этого по-девичьи мокрого либидо с безгубой голокостной ухмылкой пошуровать там сучковатой палочкой взмутить хлопья первого второго стопятнадцатого удачного или насильственно прерванного некими судьбоносными обстоятельствами сексуального опыта дать осесть успокоиться и опять шуровать шуровать и шуровать чтобы неповадно было чтобы и думать не смел о чем-то ином кроме настоящего сущего объективно-материального порой же этого не хочется до боли а только жить дышать и дышать цвести ронять семена и листья как безголосый представитель флоры дуб и никто не скажет что ты туп и сер и черств и бесполезен для окружающих если ты все больше дерево в диком лесу если ты растешь ни от кого не завися и никого не ставя в зависимость не принуждая и не подчиняясь ничьей какой-нибудь там похотливо-смиренной, мудрой или кремне-твердой воле если ты все больше дикое дерево в своем собственном из черно-белых снов слепленном лесу...
   Тягучим потоком со спорадическими турбулент-ностями в теле своем движется, протягивается раскаленной проволокой сквозь щель здравого смысла клейкая и падкая на бесполезную трату своей мощи моя одинокая растущая как морская водоросль извивающаяся мысль...
   ...в порочной сущности своей, которой снова я оскверняю грязными отпечатками осознания нелегкую усладу СозерцаниЯ! И снова приходится начинать долгий путь к его сияющим вершинам с самого подножия, вовсе не надеясь на успех, ни даже на скорое поражение. Будет изнуряющая, - как ковыряние обрубком пальца в сифилитическом носу, - борьба с тенями и призраками, в каждом из которых узнаешь если не себя, то близкого друга. Будет унизительная ложь самому себе и еще более унизительная доверчивость. Будет стон боли и скрип зубов от отчаяния. Высшая Сила! И спрашиваешь: "За что?" Никто не отвечает; это только кажется, что кто-то шепчет нечто гнусное, лишающее последней надежды.
   ...о как же это плохо я понимаю где нахожусь о как же это плохо... что кристаллизует мое "я"? что мешает моему растворению? Посторонность, избыточность, чужеродность где-то рядом.
   И вдруг я нахожу сам себя. Вот он! Я! Я?!
   Я... Как это непривычно - здесь... Я вижу над собою серое небо дымчатого стекла, вижу свои руки, к нему привычно воздетые. Мои руки, многолистные, покрытые наивно-тонкой молодой корой. Вижу всю дюжину моих ветвистых рук.
   Могу видеть сразу во все стороны. Странно... Обозреваю всю полусферу неба, разорванного радиусами моих рук, разделенного веточками моих рук на дышащие многоугольнички. Дышащие - потому что ветви мои колышутся, содрогаются. Не подчиняясь какому-нибудь тупому ветру, а просто потому, что по сосудам моих ветвей течет густая и тягучая жизнь.
   Но одиноко. Я даже вспоминаю, что когда-то, когда я только начинаЛО свой рост вверх, меня окружали, защищали и ласкали листья других. Я быЛО среди них почти своим. Мы были одним целым, наши корни сплетались в жадную сеть. Мы были Лесом.
   Мы были едины...
   Да, непривычное чувство для моего ветвистого, укорененного НЕсознания - грусть. Они и теперь рядом со мной, разве что отступили на пару десятков шагов. Разве что отдернули свои корни, как от гниющего трупа собрата. Разве что отвернули от меня ветви. И стали вокруг меня холодные, равнодушные, безучастные. Я даже могу почувствовать их упрек - как кислоту, разъедающую мои корни, как голод пира на чужих столах.
   Мы были...
   Даже осознание этого факта все больше отдаляет меня от сладостного НЕсознания. Осознание - от НЕсознания. Я играю в завораживающие отсутствием смысла игрушки слов. Строю из них, как из кубиков осознание Себя-Здесь. Созвучием определяю смысл, а числом слогов - добротность слова-игрушки. Так вот что внушает им такое отвращение ко мне!
   - Вот он! - это не обо мне. Резкие звуки, вспарывающие ткань прозрачной тишины.
   Легкомысленный присвист.
   - Ты посмотри!
   - И правда!
   Стон влажной плоти, пронзаемой ножом. Как это, должно быть, больно, когда ты прорываешься сквозь толщу серого суглинка - Наверх! - не к безразличному свету, но к пьянящему ветру, пряной свободе... пусть не весь, а только малой своей частью... А тебя - Жжах! - ох! как, должно быть, это БОЛЬно!
   Я не верил своему слуху. Люди? Как ЗДЕСЬ могли оказаться люди?!
   Но они приближались, не ведая, что кто-то в этом Лесу не верит в их существование, не ведая, что сам Лес создан для того, чтобы их здесь не было.
   И вот они вышли. Просто три силуэта отделились от темноты Леса и стали тремя людьми с корзинами в руках. Я хотел, чтобы они прошли мимо, чтобы оставили меня разбираться с самим собой и с Лесом. Но они приближались и смотрели на меня.
   Мне показалось, я понял, в чем дело, почему они идут сюда. Трое. Две девушки и парень. Незнакомые лица. Напоминающие что-то лица. Намекающие на что-то лица. Но это ничего не значит. Они первыми заговорят со мной - вот тогда-то мы все и выясним.
   - Добрый день, - просто сказала черноокая дева и присела рядом.
   - Вы правы, - поддакнул я, - злым его никак не назовешь.
   Она мелодично и очень симпатично хихикнула.
   - Мы не думали здесь кого-то встретить.
   - Но вот меня встретили.
   - Да, - отозвалась девушка.
   Мы немного помолчали. Те, что стояли сзади - белобрысые и болезненно-худые, - шептались и держались за руки.
   - Много ли насобирали? - наконец догадался спросить я, взглядом скользя по корзинке.
   Она подвинула корзинку ко мне со словами: "Да посмотри сам... почти ничего". И верно, там было негусто. Причем две трети добычи лишь с большой натяжкой можно было назвать съедобной. Я так ей и сказал.
   Она пощипала нижнюю губку и с уверенно-стью произнесла:
   - Все же мне кажется, мы не уйдем отсюда с пустыми руками. - И на миг обернулась к своим спутникам. Могу поклясться, при этом она заговорщицки подмигнула им.
   - Это такое место, где все можно найти. Стоит только по-настоящему захотеть, - обнадежил я черноокую деву.
   - Мы знаем, - ответила она, отвлеченно улыбаясь чему-то.
   - Вы были здесь раньше?
   - Нет, мы просто знаем. - В ее глазах быстро угасали искорки интереса к беседе.
   Она допустила серьезную ошибку, решил я и поздравил себя с блестящей победой над собственным подсознанием. Против моей воли удовольствие от победы выразилось тихим, почти неслышным смешком.
   - Ты сомневаешься в моих словах? - с легким оттенком раздражения спросила она.
   - Нет, как можно! Просто это радость оттого, что полностью подтвердились мои предположения.
   - Позволь узнать, какие же? - еще более резко спросила она.
   Ага! - возликовал я. - Иллюзия силилась воспрепятствовать своему разрушению. Будучи, по моему глубокому убеждению, устойчивой конструкцией подсознания, она противодействовала усилиям ее разрушить - все сильнее и сильнее, по мере того, как я увеличивал свои усилия. Приходилось быть готовым к тому, что в кульминационный момент разоблачения она может стать агрессивной.
   - Прошу извинить за прямоту, но я считаю вас продуктом моего воображения, - выпалил я, с трепетом ожидая ответной реакции. Мимоходом отметил свое "прошу извинить" как совсем не нужное, даже в чем-то унижающее меня самого.
   Реакция пришельцев никак не укладывалась в мою теорию. Черноокая дева боролась с собой долгие пять секунд, потом прыснула в ладошку и, не скрываясь более, рассмеялась, демонстрируя острые жемчужные зубки.
   - Солипсист? - одними губами спросила парня белобрысая особа.
   Тот поднял брови и пожал плечами - одновременно, словно они приводились в движение одной мышцей, и ответил, так же - одними губами:
   - Скорее, параноик. Впрочем, одно другому не мешает.
   Я их прекрасно расслышал.
   Колючая боль, до странности похожая на раскаяние, прокатилась по моим нервам. Только сейчас я усомнился в своих поспешных выводах.
   Черноокая дева быстро взяла себя в руки. Вытирая выступившие на глазах слезы, она рассматривала меня как редкую диковину: склонив головку набок и трепля бархатную мочку прелестного ушка.
   - Спорить не буду, - заявила она. - Солипсисты и параноики относятся к категории наиболее убежденных в своей правоте людей.
   - А я, по-твоему, совмещаю в себе черты обеих категорий?
   Вместо ответа она посмотрела на меня взглядом "ты и сам все понимаешь".
   - Хорошо, положим, вы не порождение моего сознания. - Черноокая дева при этом театрально поклонилась со словами: "О, спасибо, спасибо". - Но тогда вы - часть Леса.
   - Да будет вам известно, ВСЕ в каком-то смысле - часть Леса. Лес - это единая и единственная субстанция.
   Я долго думал над этими словами. Все во мне противилось такой концепции Леса. Словно мне становилось страшно.
   - Я понимаю, это неприятная для тебя мысль, - мягко произнесла она.
   - Но кто виноват в этом чудовищном самообмане? - гораздо резче вмешался белобрысый парень. - Фатальном самообмане.
   - Помолчи! - прервала его дева. - Не надо пошлить.
   Уйдут ли они, если я их попрошу? Они полны латентной агрессией, иссушающей мои ветви. О, нет, они должны уйти!
   - Конечно, мы уйдем, - ласково произнесла черноокая. - Хочешь с нами?
   Я посмеялся вместе с ними. Забавно, в самом деле.
   - Обидно. Очень обидно, но ты сам противопоставил себя Лесу, - неожиданно изменился тон черноокой. - И, как мы поняли, крепко держишься за свое заблуждение.
   О чем это она? Мне стало втройне не по себе, когда они вместе сделали шаг ко мне.
   - Нам пора. Лес не любит ждать.
   Неужели они сейчас уйдут?
   - Приятно было познакомиться. - Легкий поклон чернявой головкой.
   - Признаюсь, обоюдно.
   Она вздохнула и полоснула меня ножом.
   Жжах!
   Одна из моих ветвей, нежная неокрепшая кисть, легла в плетеную ивовую корзину поверх опят и подберезовиков. Жжах! Предплечье целиком не вместилось, а потому было разрезано на две части.
   - Перестаньте, - устало попросил я.
   Черноокая опустила нож, но лишь потому, что ее корзина наполнилась доверху. Рядом присели ее белобрысые спутники с кривыми грибницкими ножами.
   Жжах! Жжах!
   Они трудились молча. Обрубали мои ветви-руки и складывали их в корзинки. Сидеть на корточках им быстро надоело, и они встали передо мною на колени, все так же размеренно размахивая ножами, и с каждым взмахом меня становилось все меньше.
   - Перестаньте же, наконец! - рыдая, вскричал я, на что девушка, вытирая рукавом пот со лба, капризно заметила:
   - Ты думаешь, мы тебя слышим? - и вновь (Жжах! Жжах!) принялась за кровавую жатву.
   - Зачем я вам? - стонал я. - Ну зачем я вам? Зачем?
   Черноокая достала из кармана ветровки пачку "Пегаса".
   - Честно-то говоря, ты нам совсем не нужен. - Она закурила с выражением полного блаженства. - Ну сам посуди, на кой ты нам хрен сдался?
   - Так зачем же?..
   - Но посмотрим на вопрос шире: нужен ли ты Лесу? - рассудительно спросила она, распространяя вокруг клубы вонючего дыма.
   - Какое вам дело до моих отношений с Лесом?
   - Видишь, у нас не получается диалога. Вопрос на вопрос - это не путь к взаимопониманию. Итак, зачем ты Лесу?
   - Я его часть, - неуверенно отвечал я.
   - И ты в это веришь?
   - Я его чужеродная часть... Я хочу стать его частью. Не знаю, понимаешь ли ты меня...
   - Вполне. Ты хочешь стать его плотью, не веря в него! - Она развела руками. - Абсурдно, не правда ли?
   - Если ты меня понимаешь - останови этих. Мне больно.
   - И ты должен нас понять. Лес устал. Он не хочет чужаков, хищников, растаскивающих его плоть.
   - Я не причинял ему зла!
   - Ты слишком ничтожен, чтобы причинить ему зло! Паразит на теле не причиняет зла, но оскорб-ляет и унижает Лес. Он долго терпел, но, знаешь сам, терпение небезгранично.
   - Да... да. И что же дальше?
   - Ты это чувствуешь: мы тебя выпалываем. Элиминируем.
   - Навсегда?
   Она рассмеялась чудовищной наивности вопроса.
   - Стоило ли начинать, если бы Лес не был уверен, что это НАВСЕГДА?
   Потом она сказала еще что-то бескрайне мудрое, потом еще что-то... Жгучая боль так изглодала меня, что я перестал воспринимать ее долгий монолог. Те двое тоже сидели рядом и тоже что-то говорили. Или пели. Или просто открывали и закрывали рты - мне уже было все равно.
   Они затушили сигареты о мои культи и разом встали.
   - Выкорчевывать тебя - слишком грязная работа. - Эту фразу я понял.
   - Ты будешь подыхать так долго и так мучительно, что начнешь звать нас, чтобы мы вернулись и прикончили тебя. Это я тебе торжественно обещаю.

9

   Лес торжествующе и глумливо хрустел под их ногами, провожая прочь отсюда, скрывая от их взглядов мое растерзанное тело, выталкивая из их памяти само воспоминание о том, что они со мной сделали. Их лукошки и корзинки... Что найдут они там? Обрубки моих беднейших конечностей, окровавленные пальчики, искромсанные предплечья? О, нет! И даже моей теплой пахнущей сталью крови они тоже не заметят, не учуют. Лес щедр на свои дары: они принесут в трехкомнатные норы и пещеры с раздельными санузлами и отапливаемыми выгребными ямами изысканно-живописные корешки, перемешанные с жирными фаллоподобными подберезовиками, загадочно изломанными копытниками (на кой черт мы его тащили?), и просто сиротливые тополиные веточки (а это что за дрянь?), истекающие клейким пахучим соком.
   Потом один из них вскинется:
   - Ах, да, помните? Ведь мы там встретили...
   Другие не вспомнят. Они дружелюбно покрутят пальцем у виска, хмыкая и цокая языками, посоветуют не кушать больше "грибочков".
   Одну коряжку, поразительно похожую на человеческую руку, приспособят под пепельницу (- Смотрите, Сонечка, если затушить в ней сигарету, то в этой борозде, - видите? - похожей на линию жизни, скапливается красная смола. Видите, цвет как у крови? Видите?).
   О чем я?! Никогда они не выйдут из Леса, ведь они сами - Лес!
   Как зло он сыграл эту маленькую пьеску, эту безобразную шутку! И если бы сыграл. Затянувшееся действие продолжается, и снова я - в главной роли.
   Пеньки моих конечностей? Пеньки обрубков моих искалеченных конечностей! - какая приманка для стервятников Леса, любителей мертвечины. Бывают ли навозные мухи размером с мышь? В них приходится уверовать, когда они мохнатыми ножками начинают щекотать сочащиеся прозрачной клейкой жидкостью раны, целовать назойливыми губками анатомически иссеченные нервы и артерии, взлетать, наконец, отяжелевшие от миллилитров все той же прозрачной и клейкой жидкости, поспешно проглоченной и упрятанной за хитиновую броню в нежный желудок.
   Они возникают прямо из крошащегося серыми искрами воздуха, складывают прозрачные крылышки еще в полете, чтобы вонзиться жадными губками во влагу моих ран в свободном падении, как можно быстрее, как можно крепче ухватиться лапками за мои рыдающие ветви.
   Их так много, аппетиты их так велики, что потоки алкаемой влаги сходят на нет, заставляя наиболее терпеливых и неудачливых ждать, перебирая резвыми лапками, ждать, когда выступит, высочится очередная манящая капля.
   Лес как опытный палач отступил на шаг, и приговоренный к мукам снова остался жив. Он оказался настолько милосерден (или жесток), что оставил мне зрение, чтобы мог я смотреть на Его бесцветное небо, на меня самого, растерзанного, с постовыми-мухами на каждой культе, с которых кап... кап... кааап...

10

   Что? ГДЕ я?
   В меня со всех сторон нагло пялятся плоскости и углы. Бесстыдные углы и похабные плоскости. Стол, шкаф, снова стол, плита, стена, холодильник, раковина, шкаф... Стоваттная лампа под призраком абажура. И я... За столом, на стуле, в двух метрах от плиты, за стеной воюет со своим подсознанием Дядя, а у мужа учительницы географии второй день запор, отчего лично мне он становится неприятен.
   Я вскочил на ноги, опрокинув стул. Лживый фантом! Не могу верить в эти плоскости и углы - они отвратительны своей евклидовостью, они смердят снопами перспектив. Они не имеют право существовать!
   Сквозь стены все просвечивает Лес, мой Лес, и я замечаю, что крашеный дощатый пол покрыт блестящим ковром из толстых мух в лужицах моей липкой прозрачной сладкой... моей крови? И боль в отсеченных руках.
   Что же такое эти две руки? Снова иллюзия? Те трое в Лесу подсказали мне единственно правильный метод установления истины. Через боль.
   Нож вошел в ладонь как-то очень легко и безболезненно. Холодом его стали белесая рана удлинялась до тех пор, пока я не сказал себе: "Довольно". Разрез, освободившийся от породившего его лезвия, раскрылся бледным приветливым ротиком, немедленно наполнился темной густой жидкостью.
   Минуту я смотрел, как она заполняет, переполняет ладонь, переливается, скапливается на столе неправильной формы лужицей... О, да, я поверил, что ЭТО, именно ЭТО, а не ТО прозрачное липкое сладкое - Есть моя кровь. И как можно было сомневаться? Как вообще я мог подвергнуть сомнению столь очевидный факт? Да что я, спятил, в конце концов - сомневаться в этом?!
   А в стенах снова навязчивый шорох, подговаривающий шепот. Да, слышу. Да, знаю. Нет, господа хорошие, личными делами у нас занимается другой департамент. Проходите. Проходите...

11

   - Ой, мама! - сказала конусовидная тень и растаяла.
   Далекие ритмичные удары грома. Ритм постоянно меняется, и рядом сгущаются уже две тени. Потом три. Они гудят между собой и щелкают и колышутся. Дышат. Растут и начинают по-утреннему пахнуть.
   - Скорую вызвать?
   Тени обволакивают меня. Одна из них обтекает мою левую руку, разжимает ее и уносит нож с собой. Пятипалая тень машет у меня перед глазами и тихо матерится.
   Я поднимаю глаза на эти тени, и они замолкают.
   - Нобомнель, - говорю я и не понимаю, почему тени продолжают молчать. - Нобомнель!
   Тяжесть ложится мне на плечи. Я с ужасом пытаюсь ее стряхнуть.
   - Мне больно! - хочу вырваться.
   - Тише, - успокаивающе шепчет мне тень, и тяжесть становится невыносимой, так что я не могу пошевелиться. Но я пытаюсь.
   - Художник, сиди тихо, иначе сломаю ключицу.
   Я успокаиваюсь, потому что иначе больно. За-крываю глаза, потому что больно смотреть. Задерживаю дыхание, потому что больно дышать. Когда внутри начинает жечь, разом делаю вдох и открываю глаза.
   Черно-белый фильм тридцатых годов. Кухня коммунальной квартиры на четвертом этаже пятиэтажного кирпичного дома. Сквозь неплотно закрытую форточку, смешиваясь с тонкой струйкой холодного воздуха, пробивается звон колоколов Донского монастыря. В обнимку с холодильником стоит полная женщина в халате. Плачет. Рядом с ней стоит мужчина в трусах и майке. Просто смотрит. В пол-оборота к столу сидит молодой мужчина в джинсах и свитере. Правая рука лежит в луже запекшейся крови, левая как бы зажата в причудливом кукише. Просто смотрит. На его плечах лежат ладони мужчины в трусах и пиджаке. Мужчина нервничает и кусает нижнюю губу. Светает.
   - Убери руки, педрилка картонная, - говорю я и встаю.
   Руки мужчины в трусах и пиджаке по-прежнему подняты, словно он собирается сыграть что-то на фортепьяно. Зовут его Дядя, а что написано в паспорте, никто уже и не помнит.
   - Извините, что напугал. Больше такого не повторится.
   Полная женщина прекращает плакать и обнимать холодильник. Это Зина. Ей далеко ехать, и она уже опаздывает на работу. Мужчина в трусах и майке почесывает органы промежности и идет в туалет. Редкая скотина, но я в их семейную жизнь не вмешиваюсь. Светает.
   - Крышу напрочь сорвало, да? - спрашивает Дядя. Я замечаю в его словах упрек и говорю ему об этом. Он предупреждает, что может мне дать по зубам. Зина ставит чайник на огонь и просит:
   - Не надо с ним так.
   Мягким взглядом усаживает меня обратно на стул и забинтовывает окровавленную руку, ломая бинтом кровавую корочку на ладони. Дядя обзывает ее безмозглой бабой и разбинтовывает руку. Ведет к раковине и подставляет мою руку под струю холодной воды. Вытирает грязным полотенцем, забинтовывает чистым бинтом. Ведет в мою комнату и роняет на диван. В моей комнате раньше трех дня никогда не светает.
   - Спи, - приказывает Дядя и уходит. Закрывает за собой дверь.
   - Я за ним присмотрю, - говорит он Зине. И потом гневно: - Не смей звонить в "скорую"! Отлежится. Оклемается. Вот дура-баба!
   Я лежу, как мне и приказывали. Перебинтованная рука покоится на груди. Вторая где-то потерялась; я ее не чувствую. Оказывается, она упала на пол. Я кладу ее рядом с собой и продолжаю лежать. Здесь не светает раньше трех.
   Титры. Конец фильма.

12

   Очень хочется пить. Не раскрывая глаз, по памяти, иду в ванную, включаю холодную воду и целую струю сбоку, так что она изгибается в экстазе, течет по моей щеке и срывается с мочки уха. Так же на автопилоте иду обратно, по пути в коридоре встречаю, судя по тяжелому запаху одеколона, Дядю, обхожу его по большой дуге.
   - Художник, ты как? - слышу у себя за спиной. Заставляю себя раскрыть глаза, ожидая немедленной боли. Боли нет. Поворачиваюсь к нему, ожидая... нет...
   - Ты как себя чувствуешь? - это не он, это я его спрашиваю. Он выглядит ужасно, будто его собственная черно-белая фотография. И я говорю ему: - Ты выглядишь как твоя собственная черно-белая фотография.
   Он внимательно смотрит на меня и ведет под руку на кухню. Я слабо сопротивляюсь: что-то в этом кажется противоестественным. Дядя наливает чашку горячего кофе и сует мне под нос. От этого запаха хочется по-быстрому сблевать.
   Я обращаю внимание на свою забинтованную руку.
   - Дядя, ты не в курсе, откуда это у меня?
   Он тихо рычит.
   - Наверное, ты что-то хотел у себя в руке починить. Сходи в больницу, пусть тебе швы наложат.
   Хорошо, в больницу - так в больницу. Выпиваю кофе, пробую даже пожевать кофейную гущу. Наверное, я чем-то вчера отравился. Собственной кристалловской водкой?
   - Включи свет, а? Какое противное утро!
   - Пять часов вечера, Художник.
   - В самом деле? Ну, пожалуйста, включи свет!
   С горящей лампой накаливания ничего не меняется. Все вокруг до отвращения неживое. Включая Дядю. Я гляжу на свою здоровую руку, она неестественно бледна. Ногти словно из пластмассы.
   - Все равно здесь слишком темно.
   Дядя молчит, а до меня начинает что-то доходить. Я обшариваю взглядом всю кухню, задерживаюсь на рисунке на фарфоровой чашке. Смотрю на свои джинсы, скоблю их ногтем. Наконец, решаюсь подойти к окну. Жаль, что во дворе почти нет деревьев. Неубедительно получается.
   Иду в свою комнату, хватаю первый попавшийся альбом. Это оказывается Дега. Тем лучше. Страница сорок восемь, "Танцовщицы в голубом". Возвращаюсь на кухню, тычу Дяде пальцем в альбом.
   - Видишь?
   - Ну, вижу. Что дальше?
   - Вот ЭТО какого цвета?
   Он смотрит на меня как на помешанного.
   - Здесь же написано: "...в голубом". - Не выдерживает моего взгляда. - Ну чего привязался? Синий!
   - Тааааак! Дальше! - переворачиваю страницу, тыкаю пальцем, еще одну, еще...
   - Художник, - наконец говорит Дядя, отбирая у меня альбом, - если хочешь найти для своих заумных опытов дальтоника - это не ко мне.
   - Ты не понял! - я снова подхожу к окну и смотрю, как на единственном тополе безвольно болтаются пучки листьев. Бесцветных, как бы обсыпанных цементной пылью, листьев. Очень кстати и луковица на подоконнике - как задравшая мордочку вверх дохлая домовая мышь.
   - Я не вижу цветов! - говорю, как мне кажется, спокойно; пробую на вкус эти слова, катаю их языком за щеками.
   - Вот прямо сейчас пойду к метро за цветами для тебя! - острит Дядя. - Ты что предпочитаешь: розочки или хризантемки?
   Я размышляю: куда лучше ему врезать? И плевать, что после этого он сделает из меня отбивную. Плевать. От инстинкта самосохранения стало попахивать. Значит - в помойное ведро!
   А Дядя не так глуп, как мне казалось две секунды назад. Он подходит ко мне, берет за свитер.
   - Повтори, что сказал!
   - Я не вижу цветов, - почти смакуя, повторяю я. - Все только черное и белое.
   Всплеск и скольжение, какая в этом музыка: черное и белое. ЧЧЧерноеее и бееееллллооооееее.
   - Черное и белое, - произношу я нараспев.
   - Перестань кричать! - кричит на меня Дядя. Странно, а я и не подозревал, что кричу. Хорошо, больше не буду.
   - Дерьмо! - говорит Дядя, и я громко с ним соглашаюсь. Но не кричу. Хотя отчетливо понимаю, что конечно же это не дерьмо, а полный и безоговорочный Пиздец.
  

Красная глава

   Enter again the sweet forest
   Enter the hot dream, come with us!

Jim Morrison

   Войди вновь в добрый Лес
   Войди в жаркие сны, иди с нами!

Следующие главы пришлось удалить из этого файла. Книгу целиком вы можете купить во многих интернет-магазинах, например на ОЗОНе
Оценка: 8.15*24  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Л.Астахова, Я.Горшкова "НЧЧК-2. Командировка" С.Панарин "Очарованный дембель. Сила басурманская" А.Погудин "Русский маг" В.Филоненко "Гонка на выживание" В.Горъ (В.Гозалишвили) "Понять пророка" Ю.Набокова "VIP значит вампир" Вер.Иванова "Узкие улочки жизни" Т.Устименко "Лицо для Сумасшедшей принцессы" Л.Федорова "Путешествие на север" Э.Катлас "Экзо" П.Миротворцев "Возвышение Хиспа" А.Просвирнов "Доброе имя"(историч.) В.Зыков "Конклав Бессмертных. Проба сил" Е.Белякова "Приключения Гринера и Тео" С.Малицкий "Оправа для бездны" М.Высоцкий "Восточный путь, или книга паладина" А.Сухов "Техномаг" О.Верещагин "Воля павших" Беркем аль Атоми "Другой Урал" И.Эльтеррус "Мы - будем! Выбор" Е.Красницкий "Отрок. Бешеный лис" А.Лекс "Третий глаз дракона" Р.Витич "Кандагарский излом" М.Митлина "Кем быть"(детск.)

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"